/
Author: Пелевин В.О.
Tags: русская литература художественная литература рассказы повести собрание сочинений
ISBN: 978-5-389-10815-8
Year: 2016
Text
Виктор Олегович
ПЕЛЕВИН
1962
Виктор
ПЕЛЕВИН
Ананасная вода
для прекрасной дамы
Войн@гшр
А
АЗБУКА
Санкт-Петербург
УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос-Рус)6-44
П24
Серийное оформление Вадима Пожидаева
Оформление обложки Валерия Гореликова
© В. О. Пелевин, 2011
© Оформление. ООО «Издательская
ISBN 978-5-389-10815-8
Группа „Азбука-Аттикус*4», 2016
Издательство АЗБУКА®
Часть I
Боги и механизмы
Автор не обязательно разделяет религиозные,
метафизические, политические, эстетические,
национальные, фармакологические и прочие
оценки и мнения, высказываемые персонажами
книги, ее лирическими героями и фигурами
рассказчиков.
ОПЕРАЦИЯ «BURNING BUSH»1
I’m the little Jew who wrote the Bible1 2.
Leonard Cohen
Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.
Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции
Большого Фонтана. Мы жили совсем рядом с мо-
рем, в сталинской квартире конца тридцатых годов,
доставшейся моей семье из-за минутной и не впол-
не искренней близости к режиму. Это было простор-
ное и светлое жилище, но в его просторе и свете
отчетливо присутствовал невыразимый советский
ужас, пропитавший все постройки той поры.
Однако мое детство было счастливым. Вода в мо-
ре была чистой (хотя тогда ее называли грязной),
трамваи ходили без перерывов, и никто в городе не
знал, что вместо английского языка детям надо учить
украинский, — поэтому отдали меня в английскую
спецшколу. По странному совпадению, в ее вести-
бюле висела репродукция картины «Над вечным
покоем» кисти одного из моих великих однофамиль-
цев — Исаака Левитана.
Я не имею отношения к этому художнику. Зато,
если верить родителям, я отдаленный родственник
знаменитого советского радиодиктора Юрия Леви-
тана, который в сороковые годы озвучивал по радио
1 Операция «Горящий куст».
2 Я маленький еврей, написавший Библию. Леонард Коэн.
7
сводки информбюро. Очень может быть, что имен-
но гены подарили мне сильный и красивый голос
«таинственного серебристо-ночного тембра», как вы-
разилась школьная учительница музыки, безуспеш-
но учившая меня петь.
Документальных свидетельств родства я не ви-
дел — никаких архивов у нас не сохранилось. Но се-
мейное предание заставило маму купить целый ящик
записей Левитана на гибких пластинках, сделанных
из старых рентгенограмм. Подозреваю, что эта же
сень отраженного величия заразила папу-преферан-
систа поговоркой «я таки не играю, а счет веду».
Слушая размеренный, как бы неторопливо ли-
кующий голос Левитана, я с детства изумлялся его
силе и учился подражать ей. Я запоминал наизусть
целые военные сводки и получал странное, почти
демоническое удовольствие оттого, что становился
на несколько минут рупором сражающейся импе-
рии. Постепенно я овладел интонационными ухищ-
рениями советского диктора, и иногда мне начина-
ло казаться, что я настоящий ученик чародея — мой
неокрепший голос вдруг взрывался раскатом гро-
моподобных слов, словно бы подкрепленных всей
танковой мощью Центральной Азии.
Родителей весьма впечатлял мой имитационный
талант. С другими людьми обстояло чуть сложнее.
Дело в том, что моим родным языком был не
столько русский, сколько одесский. И мама, и отец
говорили на уже практически вымершем русифи-
цированном идише, который так бездарно изобра-
жают все рассказчики еврейских анекдотов. Я, мож-
но сказать, и вырос внутри бородатого и не слишком
смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта
рыба» звучала как «скильки коштуе цей фиш».
8
Этот специфический одесский parlance впитал-
ся в мои голосовые связки настолько глубоко, что
все позднейшие попытки преодолеть его оказались
безуспешными (забегая вперед, скажу, что густая
тень идиша легла не только на мой русский, но и
на мой английский). Поэтому, хоть изображаемый
мной Левитан звучал совершенно естественно для
моих родителей, приезжих из Ма-а-асквы он сме-
шил до колик. Мне же их тягучий, как сгущенка,
северный выговор казался до невозможности де-
ревенским.
Летом меня отправляли в странный пионерла-
герь, расположенный совсем рядом с домом, — он по-
мещался в здании интерната для глухонемых, кото-
рых на лето, надо думать, вывозили на север. В пала-
те пионерлагеря я развлекал более сильных и наглых
ребят своим небольшим даром.
Надо сказать, что я был слабосильным маль-
чиком. Сперва родители надеялись, что мой рост и
сила лишь временно зависли на какой-то небесной
таможне и я еще наверстаю свое. Но к шестому при-
мерно классу стало окончательно ясно, что папа соз-
дал не Голиафа, а очередного Давида.
Мудрый Фрейд не зря говорил, что анатомия —
это судьба. Мой имитационный талант оказался
единственным противовесом жестокому пригово-
ру природы. Но все-таки противовес существовал,
и гопники с гегемонами били меня не слишком час-
то — я умел их развлечь.
Сперва я просто читал заученные наизусть воен-
ные сводки, пестрящие дикими географизмами, —
в темной палате они звучали непобедимыми азиат-
скими заклинаниями. Но постепенно это наскучи-
ло моим слушателям, и я начал импровизировать.
9
И вот здесь выяснились удивительные особенности
моей магической речи.
Любая из страшных историй, которые дети рас-
сказывают друг другу в темноте, приобретала в мо-
ем исполнении иное качество — и пугала даже тех,
кто обычно смеялся над страшилками. Мало того,
самые простые слова, обращенные к моим товари-
щам по палате в темный час после отбоя, вдруг на-
полнялись жутким многозначительным смыслом,
стоило мне произнести их голосом Левитана.
Любой этнограф, знакомый с особенностями
евразийского детства, знает, что в подростковой сре-
де соблюдаются строгие социальные протоколы, на-
рушение которых чревато такими же последствия-
ми, как неуважение к тюремным табу. Но моя вол-
шебная сила ставила меня выше подобных правил.
В минуты имперсонаций я мог, как тогда выража-
лись, «бакланить» без всяких последствий, говоря
что угодно кому угодно, — и с этим смирялись, как
бы почитая сошедшего на меня духа. Разумеется, я
не ставил подобных экспериментов в своем обыч-
ном худосочном качестве, когда в палате станови-
лось светло.
Была, впрочем, одна досадная проблема — о ней
я уже упоминал. Некоторые ребята обладали им-
мунитетом к моей магии. Мало того, я их смешил.
Обычно это были москвичи, занесенные к нам по-
токами арктического воздуха.
Причина была в моем одесском выговоре — он
казался им смешным и несовместимым с грозным
смыслом произносимых слов. В такие минуты я
ощущал нечто похожее на трагедию поэта, которо-
му легкая картавость мешает обольстить свет чара-
ми вполне гениальных строк. Но москвичей среди
10
моих слушателей было мало, и некоторые из них
таки падали под ударами темных крыл моего де-
мона, так что по этому вопросу я переживал не
особо.
С одним из москвичей я даже подружился. Его
звали Влад Шмыга. Это был толстый мрачный па-
рень с очень внимательными глазами и вечно пот-
ным ежиком. Мне льстило, что он был одним из тех
северян, кто не смеялся над моим выговором, а его,
несомненно, впечатлял мой талант.
В нем было что-то военно-детдомовское — толь-
ко его хотелось назвать не сыном полка, а сыном
заградотряда. Его любимым эпитетом было слово
«убогий», применявшееся ко всему, от погоды до
кинематографа. Кроме того, у него было необычное
хобби.
Он вел досье на каждого мальчика из нашей па-
латы — в общей тетради, которую хранил в меш-
ке с грязным бельем под защитой нескольких осо-
бо пахучих носков. Мне он ее доверительно пока-
зал, когда мы курили сырые ростовские сигареты
в кустах возле столовой. Про меня там было напи-
сано следующее:
Семен Левитан.
Обладает умением говорить голосом загробного
мира, отчего ночью делается страшно. Может не
только напугать до усрачки, но и утешить и вдох-
новить. Таким образом, имеет уникальную способ-
ность, близкую к гипнозу. Способен выражаться кра-
сиво и заумно, так что кажешься себе некультурным
дураком, но, когда забывается, начинает говорить
быстро и с сильным еврейским акцентом. Тогда гип-
ноз пропадает.
11
Я, конечно, и сам про себя все это знал — толь-
ко формулировал чуть иначе. Однако я был знаком
с собой вот уже двенадцать лет, а Владик выделил
из меня эту смысловую суть всего за несколько дней.
Мало того, за этот короткий срок он успел проделать
то же самое и с остальными соседями по палате, и
это, конечно, впечатляло. Наверное, именно тогда
я впервые понял, что, кроме меня, в мире есть мно-
го других специфически одаренных людей и гор-
диться своим даром следует очень осторожно.
Мы с Владиком переписывались пару месяцев
после лагеря, потом он хотел опять приехать в Одес-
су, но не смог — и постепенно наша дружба сошла
на нет. Думаю, последнее письмо написал все-таки
я, но не уверен.
После школы меня отправили учиться в Мос-
ковский институт иностранных языков. Мама долго
не хотела отпускать меня, ссылаясь на корни, без
которых я увяну, но папа, как опытный преферан-
сист, обыграл ее, хитро передернув козырную цита-
ту из Бродского (тот был для мамы высшим автори-
тетом). Он сказал так:
— Если выпало в империи родиться, надо жить
в глухой провинции у моря. Ну а если выпало ро-
диться в глухой провинции у моря? Значит, Семе-
ну таки надо жить в империи!
Но империя в это время уже дышала на ладан,
а пока я учился в инязе, и вовсе перестала это де-
лать, после чего римские циклы Бродского потеря-
ли одну из главных эстетических проекций, а мои
карьерно-выездные надежды — так и вообще всякий
смысл.
Об ужасе девяностых я умолчу. Скажу только,
что за российский паспорт с меня содрали непоря-
дочно много денег — это была явная несправедли-
12
вость даже по тем беспредельным временам. Правда,
английскому в Москве я научился весьма сносно.
В один прекрасный день на заре нового милле-
ниума я увидел в зеркале некрасиво лысеющего ху-
дого мужчину, которого уже довольно трудно было
назвать «молодым человеком». Этот потасканный
низкооплачиваемый субъект жил в съемной хрущо-
бе у метро «Авиамоторная» и преподавал англий-
ский на расположенных у Павелецкого вокзала кур-
сах «Intermediate Advanced», куда ходили техниче-
ские абитуриенты и размечтавшиеся проститутки.
Рядом со мной работало несколько преподава-
телей, в которых я без особого труда мог опознать
себя через десять, двадцать и тридцать лет — и это
зрелище было настолько унылым, что я начинал по-
думывать, не уйти ли мне из жизни куда-нибудь еще.
Подходящим способом казалось уснуть навсегда.
Я, собственно говоря, и пытался сделать это каждый
вечер, но, поскольку мне страшно было глотать таб-
летки или резать вены, я каждый раз просыпался
опять, и с этим ничего нельзя было поделать.
По вечерам я читал французские экзистенциаль-
ные романы шестидесятых годов — целый их шкаф
достался мне по наследству от командовавшего атом-
ным ледоколом капитана, затонувшего в моей ха-
лупе в годы приватизации. От этого чтения в моей
депрессии ненадолго появлялся благородный евро-
пейский налет — но достаточно было одной поездки
в переполненном трамвае, чтобы мыслящий трост-
ник снова превратился в лысого еврейского лузера.
Мое отчаяние делалось все безысходней — и в
высшей его точке, когда я на полном серьезе готов
был выпить настоящего яду или даже вернуться
в Одессу, судьба без всякого предупреждения пе-
ресадила меня на очень крутой маршрут.
13
Как-то в августовское воскресенье 2002 года я
шел по Новому Арбату в районе Дома книги. На
улице было необычно мало машин, и воздух был по-
лон той нежнейшей московской тоски по незаметно
прошедшему лету, которая одновременно щемит серд-
це и примиряет с жизнью. Мне было почти хорошо.
Вдруг слева от меня скрипнули тормоза, и рядом
остановилась приземистая черная машина с тони-
рованными стеклами — в кино на таких ездят гла-
мурные спецагенты, которым мировое правительст-
во доверило рекламу ноутбуков «vaio». Заднее стек-
ло чуть опустилось, и темнота за ним позвала:
— Семен!
У меня екнуло в груди.
Голос темноты был мне незнаком, но интона-
ции — а я таки знаю вещь или две об интонациях —
были такими, словно она давно и хорошо меня знает,
как и положено темноте. Отчетливо помню: в пер-
вую секунду мне показалось, будто за окном прита-
ился какой-то забытый древний ужас — то, что мы
до сих пор боимся встретить во мраке, хотя его там
нет уже миллионы лет.
Видимо, испуг отразился на моем лице. Тем-
нота довольно засмеялась, окно опустилось ниже,
и я увидел человека, которого тут же узнал.
Это был Влад Шмыга, мой друг из пионерлаге-
ря. Его внимательные глаза совсем не изменились,
хоть годы и накачали хмурым жиром складки кожи
вокруг них.
— Садись в машину, — сказал он. — Поедем по-
едим.
Я сел в прохладный темный салон.
Кроме Шмыги, в машине были водитель и чело-
век на переднем сиденье. Шмыга ободряюще улыб-
14
нулся, и я уже начал подыскивать подходящий к слу-
чаю сентиментальный трюизм, когда человек с пе-
реднего сиденья обернулся и щелкнул чем-то возле
моего плеча, уколов меня в шею.
Машина с ее обитателями сразу поплыла вверх
и вправо, превратившись в подобие странной коло-
дезной крышки, внимательно глядящей на меня тре-
мя парами глаз. Я же занялся тем, что стал падать
в колодец.
1
За ресторанным столиком обедали трое. Двое
были сумрачными полными людьми с невырази-
тельными лицами. Одеты они были скучно — в де-
шевый спортивно-летний ширпотреб. Третий, си-
дящий между ними, был, напротив, весьма ярок —
бакенбарды делали его похожим на развратную
итальянскую обезьяну, а клетчатый пиджак так и
вообще превращал в какого-то наглого Пушкина,
который вместо стихов посвятил себя мелкоопто-
вой торговле.
Звука не было, поэтому о разговоре приходилось
судить по мимике. Говорил в основном Пушкин, и
сначала мне казалось, что я вижу встречу школьных
друзей, один из которых пролез в президиум жизни
и судьбы, а двое так и остались коллежскими ассе-
низаторами, и теперь добившийся успеха учит их
разуму. Ассенизаторы говорили коротко и однослож-
но, глядя в тарелки, а Пушкин витийствовал вовсю
и одним особо раздольным жестом даже опрокинул
на стол бокал с вином.
Но постепенно разговор приобретал странный
оборот. Ассенизаторы все чаще поднимали от таре-
15
лок тусклые злые глаза, а Пушкин все дольше дер-
жал ладонь прижатой к сердцу И скоро мне стало
понятно — он смертельно напуган и не учит друзей
жизни, а оправдывается, но ему не верят. А потом
выяснилось, что никакие это не друзья, поскольку
друзья себя так не ведут.
В какой-то момент Пушкин совсем потерял
апломб, а двое ассенизаторов сделались окончатель-
но похожи на гангстеров, и я вдруг догадался, что
их простецкий прикид — это просто дешевая рабо-
чая одежда, которую им не жалко испачкать. Види-
мо, одновременно со мной это понял и Пушкин на
экране: он попытался встать с места, но ассенизато-
ры оказались на ногах чуть быстрее, и его рот рас-
пахнулся в неслышном крике.
Один из ассенизаторов швырнул Пушкина ли-
цом прямо на тарелки с едой. Второй достал отку-
да-то молоток и гвозди, и они за несколько секунд
кощунственно прибили руки недавнего члена пре-
зидиума к столу — хоть я не слышал его крика, он
почти физически давил мне на уши.
Все дальнейшее заняло от силы полминуты.
Оказалось, что стол стоит на колесиках — двое
легко двинули его вперед. Камера переехала им за
спины, двустворчатая дверь впереди раскрылась,
и они быстро повлекли стол по коридору, словно
санитары — каталку с больным.
Конец коридора выглядел чрезвычайно неряш-
ливо — казалось, в его тупике шел ремонт и стены
залепили рваными лоскутами полиэтиленовой плен-
ки. Там что-то подрагивало и блестело, и, когда стол
доехал до середины коридора, я с содроганием по-
нял, что это вращающийся диск циркулярной пилы.
Когда до нее осталось несколько метров, один из
ассенизаторов потянул Пушкина за волосы, чтобы
16
тот поднял лицо и увидел будущее. Затем стол про-
шел над рамой пилы (видимо, ее высота была отре-
гулирована заранее) и наехал на диск. Последовав-
шее было страшно и омерзительно. Особенно меня
напугала та столярная сноровка, с которой держав-
ший Пушкина за волосы отдернул руку в последний
момент.
Очумело глядя на экран, я думал, что моя догад-
ка насчет дешевой рабочей одежды оказалась вер-
на — убийцы, несомненно, не будут ее отстирывать,
а просто выкинут. Я еще в детстве заметил, что наш
ум, стараясь защитить себя от сцен запредельной
жестокости, норовит вцепиться в какую-нибудь мел-
кую деталь и вдумчиво анализирует ее, пока все не
кончится.
К этому времени я уже пришел в себя и пони-
мал, что сижу в темном зале и смотрю фильм, кото-
рый показывают через проектор. И вот экран погас.
Попытавшись встать, я понял, что не могу это-
го сделать — на мне была сковывающая движения
упряжь, подобие смирительной рубахи, пристегну-
той к креслу на колесиках, в котором я сидел. Когда
зажегся свет, я увидел, что это кресло стоит в про-
ходе между пустыми рядами. Но я наслаждался оди-
ночеством недолго. На плечо мне легла легкая ла-
донь. Я вздрогнул и попытался обернуться, насколь-
ко позволяло кресло. Но человек, положивший мне
руку на плечо, стоял у меня точно за спиной и был
невидим.
— Вот так бывает, — сказал назидательный жен-
ский голос, — когда много говорят не по делу. Вы
поняли, Семен Исакович?
— Да, — ответил я, — я все понял. Я еще в дет-
стве все понял.
— Тогда распишитесь.
17
Мне на колени упал планшет с пристегнутым
к нему листом бумаги. Бумагу покрывал разбитый
на множество пронумерованных параграфов текст.
Шрифт был очень мелким, и я разобрал только за-
головок:
ПОДПИСКА О НЕРАЗГЛАШЕНИИ
Я даже не стал спрашивать, о неразглашении
чего.
— Как же я распишусь, — сказал я, — когда у ме-
ня руки связаны.
— Можете поставить крестик, — отозвался жен-
ский голос, и тонкие пальцы поднесли к моему рту
авторучку.
Я послушно сжал ее зубами, женщина подняла
планшет, и я кое-как поставил нелепую кривую за-
гогулину напротив слова «Подпись» — она не по-
местилась в графе, где были мои имя и фамилия,
и залезла на печатный текст. Кажется, женщину
это не смутило.
Она убрала планшет, и я почувствовал мягкое
прикосновение к голове. Мои глаза закрыла плот-
ная черная повязка. Затем кресло тронулось с места.
Судя по косвенным признакам, мы выехали из
зала, довольно долго катили по коридору, потом опус-
тились на лифте, где, кроме нас, ехали другие лю-
ди (я услышал негромкий разговор о футболе). По-
том был еще коридор и еще лифт. Наконец, переехав
через порог, мы остановились, и с моих глаз сняли
повязку.
Я увидел зубоврачебный кабинет.
Но такой, в котором не стыдно было бы вставить
ампулу с цианистым калием в зуб самому Генриху
Гиммлеру. В его атмосфере было что-то невырази-
18
мо мрачное — словно долгие годы тут занимались
пыточным промыслом, а затем, чтобы рационально
объяснить пропитавшую стены ауру страдания, уста-
новили вместо дыбы зубоврачебное кресло. Такое
излучение, кстати, часто пронизывает дорогую мос-
ковскую и особенно питерскую недвижимость — но,
к счастью для риелторов, то, что туда въезжает, бы-
вает еще страшнее, чем то, что когда-то выехало.
Стоит ли говорить, что зубной доктор и его ас-
систент показались мне как две капли воды похо-
жими на убийц из ролика.
Мне на нос нацепили резиновую прищепку с от-
ходящим от нее шлангом, и я провалился в смутное
пространство газовой анестезии, где сначала вспо-
минаешь великую тайну, о которой все люди дого-
ворились молчать, а затем так же неизбежно забы-
ваешь ее, когда сеанс подходит к концу. Уйдя в со-
зерцание, я даже не заметил, как меня пересадили
из передвижного кресла в зубоврачебное.
Врачи ни минуты не сомневались, что им делать.
Они залезли мне в рот и стали брутально сверлить
верхний шестой зуб с левой стороны. Край моего
сознания бодрствовал, и я подумал, что задачей не-
давнего кинопросмотра могла быть просто подго-
товка к этой процедуре: перед лицом мучительной
смерти как-то перестаешь бояться зубной боли. Это
было очень тонко, и я даже начал мычать, стараясь
объяснить докторам, что я понял их план и в вос-
торге от него, но один из них погрозил мне пальцем,
и я замолчал. Мне показалось, что после этого ане-
стезиолог сильно увеличил процент закиси азота во
вдыхаемой мной смеси.
Когда наркоз отпустил, я был уже снова пристег-
нут к своему креслу-каталке. Я осторожно ощупал
19
языком зубы. Верхний шестой стал другим. В нем
появилась большая свежая пломба, которую, если
сказать честно, мне давно надо было поставить са-
мому, — раньше на этом месте была дырка, и она
уже начинала ныть.
— Кушать можно будет через час, — сказал в
пространство один из врачей.
Подошедшая сзади женщина завязала мне гла-
за и покатила мое кресло прочь.
Мы опять долго путешествовали по лабиринту
коридоров, а затем поднялись вверх — уже на более
современном и быстром лифте, который совсем не
лязгал. Меня вкатили в какую-то комнату, и кресло
остановилось.
Легкие женские пальцы развязали узлы прижи-
мавшей меня к креслу упряжи и сняли ее. Мне по-
могли встать и надеть мой собственный пиджак, ко-
торый я узнал по цапнувшему меня за ладонь знач-
ку на лацкане (это были скрещенные американский
и российский флаги — простительная вольность для
учителя английского языка).
Затем меня пересадили на стул, и ассистировав-
шая мне женщина вышла из комнаты, укатив крес-
ло за собой. После того как скрип колесиков стих,
я довольно долго сидел с завязанными глазами в ти-
шине, и мне уже стал надоедать этот глупый спек-
такль, когда в комнату кто-то вошел.
— А вот приехал друг детства Семен! — пропел
рядом голос Шмыги, и он снял повязку с моих глаз.
Только после этого я понял, что уже давно мог по-
ступить так и сам — но отчего-то не решился.
Комната, где я находился, напоминала кабинет
путешественника — причем не только в простран-
стве, но и во времени.
20
Первым бросался в глаза размытый импрессио-
нистский портрет Дзержинского с теннисной ракет-
кой в руках, висящий над рабочим столом. Вокруг
него размещалось азиатское оружие — мечи, але-
барды и какие-то цепы. В углу чернел похожий на
останки сгоревшего летчика манекен для винчуна
с короткими огрызками рук.
Боковые стены украшало несколько застеклен-
ных фотографий Шмыги. На одной он, в генераль-
ской форме, стоял рядом с известным банкиром,
который чуть смущенно улыбался, на другой — дер-
жал руку на плече не менее известного бандита, уже
покойного. Бандит, что меня поразило, был аккурат-
но обведен траурной рамкой с зазором, оставленным
специально для того, чтобы Шмыга мог просунуть
руку в потусторонний мир.
На полу кабинета лежал персидский ковер —
настоящий и, наверно, весьма дорогой.
— Товарищ гене...
— Владик, — перебил Шмыга. — Для тебя все-
гда просто Владик. И на «ты».
— Хорошо, — сказал я, — Владик. Ужасно рад
встрече с другом детства. А особенно тому что твои
опричники оставили меня в живых.
— А в чем дело? — округлил Шмыга глаза.
Я коротко рассказал о только что пережитом,
и Шмыга недоверчиво покачал головой.
— Вот сволочи, — сказал он хмуро. — Паразиты.
Я им велел взять с тебя подписку о неразглашении.
А перед ней у нас всегда такой ролик показывают.
Чтобы человек не просто бумагу подмахивал, а от-
четливо понимал, что будет при разглашении. А они
тебе ничего не объяснили? И ты, значит, на спец-
процедуру так втемную и поехал? Козлы убогие...
21
Ну ничего, разберемся и накажем виновных. Будет
им, блять, тринадцатая зарплата в твердой валюте...
Он поднял со стола блокнот с профилем Данте
Алигьери на обложке и некоторое время сосредо-
точенно водил по бумаге ручкой, причем я сразу
догадался, что он рисует внутри такие же профили
Данте, только маленькие. Почему-то эти люди ду-
мают, что за долгий двадцатый век мы не изучили
их методов работы.
Положив блокнот, он шагнул ко мне, словно со-
бираясь своим запоздавшим объятием исцелить все
мои душевные раны, но тут на его столе зазвонил
телефон. Шмыга чертыхнулся и поднял трубку. Не-
сколько секунд он слушал, а потом его лицо стало
хмурым и внимательным.
— Так точно, — сказал он и положил трубку.
Подняв на меня глаза, он виновато развел ру-
ками:
— Видишь, что творится. Сегодня не смогу —
боевая тревога. Давай встретимся через день, и я все
тебе объясню. Умоляю, чуть потерпи и не бери в
голову. Сейчас тебя отвезут домой. Не волнуйся,
найду тебя сам...
2
Может быть, на меня все еще действовал наркоз,
но дома я почти не думал о случившемся. Отмыв с
рукава пиджака маленькое пятнышко крови (я так
и не понял, откуда оно взялось), я без аппетита поел
и лег спать.
Ужас начался в середине ночи.
— Семен, — сказал вдруг в моем мозгу замо-
гильный голос, — ты готов к расплате, Семен?
22
Я отбросил одеяло и приподнялся на локтях.
В окне светила мистическая луна, ветер раска-
чивал занавески — все было как в немецкой роман-
тической трагедии. Эта минута очень подходила для
того, чтобы сойти с ума — или хотя бы до смерти
испугаться. Я именно так и поступил: испугался до
такой степени, что на голове зашевелились остатки
волос.
Дело в том, что слова раздавались не где-то ря-
дом, а приходили из самого центра моего существа.
Но это был не так называемый внутренний голос,
который мы на самом деле просто воображаем, а на-
стоящая речь. Только она доносилась из сокровен-
нейшего внутреннего измерения, откуда раньше со
мной не говорил никто. И это было непередаваемо
жутко.
— Кто ты? — спросил я, оглядываясь.
— Ты оскорбил мой дух, — сказал голос. — И те-
перь я буду тебе мстить, у-у-у-у...
«У-у-у-у» смешно выглядит на письме, но, ко-
гда голос завыл в моей голове, это было... Даже не
знаю, как передать. Как будто бригада зэков, кото-
рая строила мою одесскую квартиру, вдруг воскрес-
ла, проложила инфернальный дымоход между моим
носом и ухом — и в нем загудел страдальческий ветер
ада.
Я ущипнул себя, но не проснулся.
— Кто ты? — спросил я с трепетом.
— Я дух диктора Левитана, — ответил голос.
В первый момент я купился, как камбала на
Привозе.
— Я... я очень рад, — сказал я растерянно. — Для
меня это большая честь. Я много времени посвя-
тил изучению вашего наследия, Юрий Борисович.
23
А в детстве даже отрабатывал дикцию, стоя на го-
лове, — прочел, что так делали вы...
— Ты издевался над моей светлой памятью с са-
мого детства, ебаная свинья.
Тут я понял, что это какой-то подвох — интелли-
гентный еврей, который всю жизнь работал на ра-
дио, не скажет такого даже выпивши. А уж тем бо-
лее с того света.
— Я не издевался, — сказал я, стараясь, чтобы
в моем голосе звучало собственное достоинство,
и совершенно неожиданно для себя перешел на
интонации Левитана. — Я подражал. И делал это
с большим уважением. А вы, извиняюсь, никакой
не Левитан.
— Почему ты так считаешь, ничтожный червь? —
спросил голос и опять завыл.
Вой снова вышел очень убедительно, но слова
впечатляли меня все меньше и меньше.
— Потому, что Левитан никогда не сказал бы
«ебаная свинья», — ответил я. — Он был воспитан-
ный человек с хорошими генами и никогда не упо-
требил бы подобных слов, даже если бы действи-
тельно так про меня думал.
— Что ты можешь знать о великом Левитане,
убогий, — провыл голос.
Тут наконец я понял, кто со мной говорит.
— Про самого Левитана я знаю мало, — отве-
тил я спокойно. — Но я хорошо знаю, как он гово-
рил. И я уверен, что даже с того света он не стал бы
акать, как московский таксист. А уж этой присказ-
ки «убогий» я бы точно от него не услышал. Из всех
моих знакомых она была только у некоего Владика
Шмыги.
— Расколол, а? Надо же, — сказал Шмыга рас-
строенно и произнес сложное матерное ругательст-
24
во — настолько грязное, что я вдруг вспомнил, как
беззащитен человек перед лицом природы и как
страшна его биологическая судьба.
Это совершенно лишило меня способности к
дальнейшему препирательству, и в ответ я только
всхлипнул. Шмыга захохотал.
Его хохот, надо сказать, был гораздо ужасней его
воя. Мое только что отвоеванное психическое рав-
новесие снова нарушилось, ибо я понял — даже если
со мной действительно говорит Шмыга, ничто не
мешает его голосу быть по совместительству и го-
лосом ада. Забегая вперед, скажу, что это подозрение
так и не покидало меня с тех самых пор.
Не знаю, понимал ли Шмыга, какие вихри про-
носятся сквозь мою траченную французским экзис-
тенциализмом душу. Думаю, подобные ему мучите-
ли, будь они из физического или духовного мира,
не особо представляют, как именно их жертвы пе-
реживают низводимое на них страдание, — они зна-
ют только, что те испытывают боль, и примерно чув-
ствуют ее интенсивность.
— Ладно, — сказал он, отсмеявшись, — моло-
дец. Я думал, дольше продержусь. Ты хоть понял,
откуда я с тобой говорю?
И только тут до меня наконец дошло.
— Зуб? — спросил я.
— Именно. Я решил провести вводную беседу
по секретному спецканалу. И уже ее провожу. Мо-
тай на пейс и не вздумай жрать во время инструк-
тажа... Готов?
Я лег на кровать и сказал:
— Готов.
Шмыга говорил примерно час.
К концу этого срока мне стало казаться, что в мо-
ей голове закипает чайник и его крышку вот-вот
25
сорвет паром. Но смысл доходил до меня хорошо,
хоть я и не понимал многих технических подробно-
стей, которыми была уснащена его речь. Подозре-
ваю, Шмыга не понимал их и сам — по паузам в его
рассказе чувствовалось, что он зачитывает научные
термины и цифры по бумажке. Все это я опущу, тем
более что толком и не запомнил.
Суть же была в следующем.
В эпоху заката СССР московские психиатры
стали получать от некоторых граждан жалобы на
раздающиеся в их голове голоса. Голоса сообщали
о происходящем в мире, иногда пели, иногда поно-
сили историю Отечества, а иногда, причмокивая,
рассказывали о чудесах животворящего рынка.
Наиболее распространенным диагнозом в таких
случаях была «вялотекущая шизофрения на фоне
острой информационной интоксикации», или «пе-
рефрения», как новую болезнь окрестили по анало-
гии с перитонитом и перестройкой.
Первоначально больным назначалась лоботомия,
но иссечение лобных долей мозга показало низкую
эффективность. Некоторых пациентов удалось вы-
лечить с помощью других сильнодействующих про-
цедур старой советской школы, но такие случаи бы-
ли редки, и к полноценной трудовой деятельности
после этого они уже не вернулись.
В попытке лучше понять происходящее врачи
принялись анализировать, что именно говорят го-
лоса. И тогда было сделано удивительное откры-
тие — оказалось, они полностью повторяли програм-
мы московских радиостанций. Другими словами,
больные стали таинственным образом ловить радио
без приемника.
Доктора начали выяснять, было ли что-то общее
в биографиях пациентов. Оказалось, незадолго до
26
появления голосов все они обращались в одну и ту
же экспериментальную зубную клинику, где им по-
ставили пломбы из нового биметаллического сплава.
Так было сделано открытие, что зубная пломба
определенной формы, изготовленная из биметал-
лической пластинки, способна работать как радио-
приемник, используя крохотные разности потен-
циалов, накапливающиеся в полости зуба. Этим
феноменом заинтересовались спецслужбы, и инфор-
мация была убрана из открытого доступа — или
заменена дезинформацией. Больных перефренией
вылечили стоматологи, и дальнейшей разработкой
говорящих пломб стало заниматься совсем другое
ведомство.
Работа шла все девяностые годы, временами оста-
навливаясь из-за недостатка финансирования. По-
степенно удалось создать пломбу, которая не толь-
ко принимала сигнал и преобразовывала его в зву-
ковую волну, поступающую в височную кость, но
способна была на обратную трансформацию — пре-
вращала речь в электромагнитный импульс, излучае-
мый затем в пространство. Предполагалось, что такие
пломбы можно будет ставить, например, разведчи-
кам и диверсантам, чтобы вооружить их ультраком-
пактной системой связи.
Вскоре выяснились достоинства и недостатки
нового метода. Меняя состав и конструкцию плом-
бы, можно было с высокой точностью настроить ее
на прием определенной радиочастоты, исключив все
остальные сигналы. Пломба могла принимать пе-
редачу, ведущуюся с большого расстояния. Но вот
обратный сигнал из-за недостаточной мощности мог
быть пойман только на расстоянии в несколько сот
метров, и даже для этого требовалась громоздкая
аппаратура.
27
В итоге военного применения новый тип связи
не нашел. Служба внешней разведки тоже не про-
явила к нему интереса — это было время интернет -
бума, и передача информации по радио казалась
вчерашним днем.
Но недавно разведка вновь заинтересовалась
советским открытием, только уже совсем в других
видах.
— Дальнейшая информация, — пророкотал Шмы-
га в моем расплавленном мозгу, — является настоль-
ко секретной, что я смогу сообщить ее тебе только
на ухо при личной встрече. И не удивляйся, Семен,
если я это ухо потом откушу и съем.
Я, кстати, не понимал тогда, что все эти его «мо-
тай на пейс» и «откушу ухо» были не рычанием зве-
ря, то и дело напоминающего, как он страшен, а, на-
оборот, эдакой телячьей лаской, угловатым приве-
том нашему детству. В сущности, Шмыга был очень
одиноким человеком, и репрессированная нежность,
которой не нашлось применения в его жизни, не-
произвольно выходила из него болезненными урод-
ливыми комками — словно сперма из монаха, уснув-
шего перед алтарем.
3
— Нас ждет полковник Добросвет, — сказал
Шмыга, когда меня доставили в хорошо известное
каждому москвичу здание. — Он все объяснит. Лич-
ность это выдающаяся, так что постарайся ему по-
нравиться. Он будет с нами работать.
Буду ли с ними работать я, кажется, даже не под-
лежало обсуждению. Такая наглость обескуражи-
вала.
28
По дороге Шмыга немного рассказал об этом че-
ловеке. Раньше у него было другое имя, но теперь
его называли именно так — полковник Добросвет,
причем одно слово заменяло ему имя и фамилию.
Он заведовал отделом спецвеществ и измененных
состояний сознания — но был, как я понял из вскользь
брошенной фразы, не просто драгдилером ФСБ,
а чем-то вроде главного консультанта по духовно-
эзотерическим вопросам.
Шмыга относился к Добросвету с чрезвычай-
ным уважением — это было видно хотя бы из того,
что он, генерал, вел меня на встречу к полковнику.
По словам Шмыги, в те годы, когда Гайдар спасал
страну от голода, а Чубайс от холода, Добросвет не-
сколько раз сберег Россию от вторжений из кета-
минового космоса, причем зону конфликта чудо-
вищным усилием удалось удержать в границах его
собственной психики, которая в результате сильно
пострадала.
Он получил за свой подвиг «Золотую Звезду»
героя. После этого травматического опыта он при-
нял язычество, но по-прежнему оставался человеком
свободного образа мыслей и готов был предоставить
в наше распоряжение всю свою огромную эрудицию
и опыт.
Добросвет ждал нас в пустом актовом зале.
Это был молодой еще человек — невысокий, пол-
ный, с рыжей бородкой и светлыми волосами. Он
был весьма странно одет: его рубаха была густо рас-
шита славянским орнаментом, а за плечами болта-
лась соломенная шляпа пасечника. В руке он держал
резной посох, увенчанный потрескавшимся боро-
датым божком. Весь его вид излучал спокойное бла-
годушие и даже какую-то летнюю лень.
29
— Садитесь, друзья мои, — сказал он.
Мы со Шмыгой уселись в первом ряду, а пасеч-
ник забрался на эстраду, прислонил свой посох к
стене и стал прогуливаться перед нами, задумчиво
почесывая бородку. Я увидел, что он обут в лыко-
вые сандалеты сложного античного плетения. Это
его хождение уже начало мне надоедать, но Шмы-
га сохранял спокойствие.
— Скажите, Семен Исакович, вы верующий
человек? — спросил вдруг Добросвет. — Только
честно.
Шмыга повернулся и очень внимательно на ме-
ня посмотрел.
Я пожал плечами:
— Даже не знаю, как сказать. Верю, что-то такое
есть. Какая-то сила, которая... Наводит порядок. Но
в церковь не хожу. И в синагогу, если вы намекаете,
тоже.
— И от религиозной схоластики с метафизикой
вы тоже далеки?
Я развел руки в стороны, чтобы показать, как
далек.
Добросвет кивнул, будто именно такого ответа
и ожидал. Походив по сцене еще немного, он спро-
сил:
— А как вы относитесь к уверенности некото-
рых граждан, что евреи правят миром? Не разде-
ляете ли вы эту точку зрения глубоко в душе?
— Познакомьте меня с кем-нибудь из таких ев-
реев, — ответил я. — Или хотя бы дайте телефон.
Мне кажется, что они совсем про меня забыли.
Добросвет опять кивнул и еще немного походил
по сцене.
— Возможно, — сказал он с загадочной улыб-
кой, — мы именно это и проделаем. Причем вселен-
30
ский правитель может обнаружиться даже ближе,
чем вы думаете.
— Во-во, — подтвердил Шмыга.
— Что вы имеете в виду? — спросил я напря-
женно.
— Не будем торопить события, — сказал Добро-
свет. — Я хотел бы, mon cher Семен, чтобы между
нами сперва установились доверительные отноше-
ния. Для этого есть все необходимые условия. Хочу
сразу сказать, что мы в нашей организации давно
избавились от пещерного антисемитизма, которым
страдали многие должностные лица Российской им-
перии и Советского Союза.
— Неофициально могу добавить, — бросил Шмы-
га, — что мы считаем распятие Иисуса Христа внут-
ренним делом еврейского народа.
Добросвет внимательно уставился на меня, слов-
но ожидая благодарной реакции на такой щедрый
аванс.
— Спасибо за понимание, — сказал я кротко.
— Так вот, — продолжал Добросвет, — насчет то-
го, кто правит миром. Конечно, mon ami Семен, это
не евреи. Но это и не какой-то другой народ или
формально организованная компания людей, хотя
некоторые члены Бильдербергской группы и тешат
себя такими мыслями, начитавшись антиглобалист-
ских листовок. Скорее мировая власть является чем-
то вроде блуждающего пятна света, куда попадают
то одни, то другие — некоторые надолго, а некоторые
всего на несколько секунд. Подробный анализ это-
го пятна занял бы у нас много времени, но для наших
целей достаточно сказать, что в нем часто появля-
ются люди, которых обобщенно называют «амери-
канские религиозные правые». Вы ведь про них слы-
шали, Семен?
31
Я сделал неопределенный жест, способный озна-
чать все, что угодно, в диапазоне от «слышал много
раз» до «расскажите, пожалуйста».
— Тогда, — продолжал Добросвет, — я коротко
обрисую вам духовно-политические взгляды этой
публики. Итак, американские религиозные правые —
это люди, полагающие, что видимый нами мир был
создан за шесть дней Богом, который сперва избрал
в качестве любимого народа кочевое племя синай-
ских скотоводов, но после своей трагической гибели
на кресте изменил завет таким образом, что в конеч-
ном счете избранным племенем оказались Соеди-
ненные Штаты Америки. Пока ясно?
— Не очень, — сказал я честно.
— Неудивительно, — улыбнулся Добросвет. —
Метафизика религиозных правых крайне сложна
для восприятия. Дух синайской пустыни, беседую-
щий с вождями кочевников, является для них Пер-
вопричиной, Альфой и Омегой, Богом с большой
буквы «G». Причем Богом не в том смысле, в каком,
по мнению суфиев или сикхов, им является абсо-
лютно все, а в узкоэксклюзивном. Духи остальных
пустынь уже не есть Бог, а все остальные страны —
не богоизбранны. Догмат о богоизбранности Аме-
рики, который религиозные правые постоянно пы-
таются сделать фундаментом реальной политики,
мало чем отличается от догмата о непогрешимости
папы. Из него следует — все, что делает Америка,
правильно, морально и справедливо по той простой
причине, что это делает Америка. В той или иной
степени так думает значительное число американ-
цев...
Слушая этот бред степной кобылицы, я почему-
то вспомнил тетю Люсю, жившую в Одессе через
32
две улицы от нас. Ее племянник Алик был старше
меня на десять лет — когда я только начинал ходить
в школу, у него уже росли заметные бакенбарды. Он
был единственный одесский еврей на моей памяти,
который верил в Бога как положено, и Бог ему по-
мог — Алик уехал в Америку и открыл на Брайтоне
колбасный магазин, настолько кошерный, что кол-
баску там заворачивали только в журнал «Нью-Йор-
кер», отлежавший две недели, чтобы из бумаги испа-
рились все ароматы.
И люди, которым жалко было покупать журнал,
каждый день покупали у него колбасу, поскольку
думали, что таким образом бесплатно поддержива-
ют свою культурную эрудицию на мировом уровне.
Хотя Алик, конечно, был не дурак и учитывал сто-
имость журнала в цене конечного продукта, да еще
и добавлял приличную накрутку.
Но рассказывать Добросвету со Шмыгой об этом
премилом курьезе я, повинуясь смутному инстинк-
ту, не стал.
Добросвет тем временем уносился в ковыли все
дальше и дальше:
— Если вдуматься, по сравнению с такой кар-
тиной мира мировоззрение германских нацистов
покажется образцом научного позитивизма. Ибо
нацисты провозглашали себя избранной расой на
основе набора наукообразных тезисов — например,
претензий на совершенную форму черепа. Теорети-
чески можно было измерить циркулем много разных
черепов и научно доказать Гитлеру, что он не прав.
Религиозным правым доказать ничего нельзя, по-
скольку в их случае нет ничего такого, что можно
было бы измерить циркулем. Они полагают себя бо-
гоизбранными исключительно на основании своей
33
веры в то, что они избраны Богом. Кроме того, они
опираются на смутные пророчества сомнительных
древних книг, заложником которых в результате ста-
новится весь мировой исторический процесс. Стоит
подумать, что такие люди время от времени полу-
чают контроль над американской ядерной кнопкой,
и становится попросту жутко...
У Шмыги забибикал телефон. Он посмотрел на
экранчик и не стал отвечать. Однако его лицо не-
сколько помрачнело.
— Ярким представителем религиозных правых
является нынешний президент США Джордж Буш, —
продолжал Добросвет. — И здесь я хочу сделать од-
но важное замечание. Либеральные СМИ Запада
тщательно внедряют в массовое сознание мысль о
том, что сорок третий президент США — совершен-
ный идиот. Английские карикатуристы изображают
его в виде обезьяны с волосатыми ушами и вытя-
нутым трубочкой ртом. Нью-йоркские комики срав-
нивают Буша даже не с Гитлером, а с тупым лопо-
ухим имбецилом, который мог бы стать Гитлером,
будь у него побольше мозгов. Но выпускник Йеля
Буш, разумеется, вовсе не вульгарный простец, чу-
дом затесавшийся во власть. Его только позицио-
нируют таким образом. Причем, что самое интерес-
ное, занята этим в первую очередь его собственная
пиар-служба.
— Но зачем? — спросил я.
Добросвет мудро улыбнулся.
— Семен, — сказал он, — такой подход нам дей-
ствительно трудно понять. Россия — последний
оплот древней евразийской культуры. Ее традиции
требуют, чтобы медийный образ высших должност-
ных лиц отражал в первую очередь то уважение, ко-
34
торое испытывает к ним народ, вверивший им свою
судьбу. А в Америке ценится не блеск безупречного
стиля, а способность достучаться до сердца тупого
красномордого избирателя, для чего рафинирован-
ных выпускников элитарных университетов пре-
вращают в простых парней из народа, от которых
вздрогнет и Бирюлево...
Шмыга поглядел на часы и спросил:
— А что ты думаешь, Семен... Бирюлево вздрог-
нет от Буша?
— Это смотря с какой скоростью Буш в него
врежется, — ответил я дипломатично.
Шмыга удовлетворенно кивнул.
— Такой пиар-стратегией, — продолжал Добро-
свет, — и объясняется преследующая Джорджа Буша
еще с губернаторских времен слава косноязычного
придурка. Каждый раз, когда либеральные СМИ на-
чинают издеваться над манерами президента или
смаковать очередной его «бушизм», кулаки потен-
циального избирателя где-нибудь на Среднем За-
паде сжимаются от гнева к оборзевшим мультикуль-
турным элитистам, и в копилку республиканцев
падает очередной голос. «Бушизмы», по нашим све-
дениям, выдумывает специальная креативная груп-
па при команде президентских спичрайтеров, ко-
торая называется «Dubya squad». Однако было бы
упрощением считать, что медийный образ Джорджа
Буша фальшив на все сто процентов. Его истовая
религиозность, привлекающая к нему консерватив-
ный электорат, является на сто процентов искрен-
ней — хотя и немного необычной для такого блес-
тяще образованного человека, как сорок третий аме-
риканский президент.
Шмыга еще раз поглядел на часы.
35
— Это странное на первый взгляд противоречие
между университетским образованием и верой в на-
бор дичайших суеверий, — продолжал Добросвет с
воодушевлением, — было разрешено больше тыся-
чи лет назад христианским богословом Тертуллиа-
ном. Credo quia absurdum est, возглашет тот. Верую,
ибо абсурдно...
— Сворачивай, Добросвет, — перебил Шмы-
га. — А то уже латынь пошла. Еще будет время. Ты
о главном скажи, пока я здесь.
Добросвет откашлялся, потом оглянулся по сто-
ронам, словно проверяя, одни ли мы по-прежнему
в зале.
— Короче, Семен, чтобы долго тебя не мучить, —
сказал он негромко. — У Буша в зубе такая же плом-
ба, как у тебя. А знают про это три человека. Теперь
уже четыре. Четвертый, чтоб ты понимал, зубной
врач.
— Так, — сказал я, быстро соображая, — так... Это
ведь очень опасно — знать такие вещи. Ну, зубной
врач понятно, он ваш агент. Вы двое — тоже понят-
но. А зачем про это знаю я?
— А затем, — прошептал Шмыга, наклоняясь
прямо к моему лицу, — что ты теперь будешь рабо-
тать Богом. Богом, который будет говорить с Бу-
шем и давать ему правильные советы.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы до
меня дошел смысл этих слов. Потом я поглядел
Шмыге в глаза. С таким же успехом можно было
глядеть на две безумные оловянные пуговицы.
— Владик, — попытался я достучаться до его рас-
судка, — ты же еще в детстве написал в моем личном
деле, что я говорю со смешным еврейским акцентом.
И это чистая правда. Как, по-твоему, я смогу выдать
себя за Бога?
36
— Это твое дополнительное достоинство, Се-
мен, — вмешался Добросвет. — А вовсе не недоста-
ток. Credibile est, quia ineptum est! Правдоподобно,
ибо нелепо! Если Бог может избрать своим наро-
дом кочевое племя скотоводов, почему бы такому
Богу не говорить с еврейским акцентом? Для аме-
риканских религиозных правых это будет вдвойне
убедительно.
— Но я ведь темный в вопросах веры человек.
Буш это быстро поймет.
— Не волнуйся, Семен, — сказал Шмыга. — Мы
тебя подготовим. Добросвет разработал специаль-
ный экспресс-курс. Завтра ты переезжаешь на нашу
базу за городом. И следующие два месяца у тебя
будут довольно напряженными.
— Но почему я?
— Исполнителя мы искали долго, — сказал
Шмыга. — Как ты понимаешь, нужен хороший ан-
глийский. Но главное... Нужен совершенно особый
талант. Бог не может говорить так, как все люди.
Будешь смеяться, но я тут же вспомнил о твоих ноч-
ных представлениях. Чисто для галочки подняли
информацию. Оказалось, ты в Москве. Мало того,
преподаешь английский. Сходили к тебе на курсы,
послушали. И поняли, что второго такого кандида-
та у нас нет.
— А если я откажусь? — спросил я.
— Скорей всего, попадешь в автокатастрофу, —
сказал Шмыга. — И я буду плакать, честное слово.
А сделаешь все как надо, дадим тебе миллион аме-
риканских долларов и отпустим. Не бойся, не об-
манем. Для нас это смешные деньги. Не надо даже
по ведомости проводить.
— Операция называется «Burning Bush», — ска-
зал Добросвет. — Мы дали ей английское название,
37
потому что в нем два смысла, которые ты сразу пой-
мешь. Горящий куст — это одно из библейских лиц
Бога. Ну а паленый Буш есть паленый Буш...
4
Я догадывался, что занятия вряд ли будут про-
ходить в школьном классе. Но я не ожидал, что
они будут проходить в ванне.
Правда, выглядела она как серая цистерна с лю-
ком на торце. Цистерна стояла в небольшой желтой
комнате, похожей на торпедный отсек субмарины.
Это было опытное и, как водится, секретное изделие
ВПК, так называемая камера сенсорной деприва-
ции, в которой Добросвет и совершил когда-то свои
невидимые миру подвиги. Теперь ее перевезли на
специально оборудованную базу войск связи, о ко-
торой я расскажу чуть позже.
Устроена камера оказалась более чем просто —
в сделанную из композита цистерну был налит сверх-
концентрированный соляной раствор плотностью
примерно как вода в Мертвом море, подогретый до
температуры тела. Еще там имелись вентиляцион-
ные окошки и кнопки «свет» и «тревога». Называ-
лась ванна «изделие „Самашки-1“».
Забегая вперед, скажу, что через несколько лет
на рынке появилась коммерческая версия этой ка-
меры под названием «Самадхи-1», но от хайтеков-
ского военного шика в ней не осталось и следа —
она стала тесным пластмассовым пеналом самого
бюджетного вида.
— Если мы начнем учить теорию, Семен, — ска-
зал Добросвет при нашей следующей встрече, —
у нас уйдет на это много лет. Причем вовсе не факт,
38
что будет польза, поскольку теорий в этом вопросе
много и никто не знает, какая из них правильная.
Мало того. Все религии и духовные учения спорят
между собой по множеству поводов, но сходятся в
одном — объяснить человеку, что такое Бог, невоз-
можно. Вернее, можно объяснить человеку концеп-
цию Бога, и она станет частью его умственного бага-
жа. Но это не значит, что человек познает Бога. Это
значит, что на его горбу появится еще один чемодан
барахла, который он понесет с собой на кладбище.
Бога можно только непосредственно пережить.
— У вас был такой опыт? — спросил я как мож-
но невинней.
— Дело не в том, — ответил с безмятежной
улыбкой Добросвет, — был ли он у меня. Дело в том,
что он должен появиться у тебя, причем в постав-
ленные руководством сроки.
— А зачем нам это?
— Семен, — сказал Добросвет, — ты должен убе-
дить Буша в том, что ты Бог. А Буш ведь совсем не
дурак. Как ты собираешься это сделать, если не смо-
жешь войти в образ?
— В какой образ?
— Вот это нам и предстоит выяснить.
И он положил ладонь на серый бок цистерны.
Занятия проходили, как выразился Добросвет,
«по классической схеме», хотя я не очень понимал,
какой смысл он вкладывает в эти слова.
Сначала он лично давал мне выпить стаканчик
кваса с растворенными в нем «усилителями осознан-
ности», как он их называл. Надо сказать, что я тер-
петь не мог кваса и все время просил заменить его
каким-нибудь сладким софт-дринком, но Добросвет
отказывался, говоря, что квас дает самый лучший
39
метаболический эффект. Я не верил ему, предпола-
гая, что дело здесь в языческом суеверии, но поде-
лать ничего не мог. Насколько я понимал, у его квас-
ной психоделии не было постоянной рецептуры, и
он все время экспериментировал, но одним из ра-
бочих ингредиентов было вещество ЛСД-25, кото-
рое, по его словам, почти не оказывало на меня эф-
фекта.
Сразу хочу сделать замечание для любителей
психотропов — не пробуйте повторить ни один из
этих опытов! У вас ничего не выйдет, потому что за-
нимавшиеся мной специалисты имели доступ к сек-
ретным веществам, доступным только фармакологам
спецслужб, и вам никогда не удастся воссоздать
ту формулу, которая приводила к описанным ниже
результатам. Вы только нанесете невосполнимый
ущерб своей психике и здоровью — как это и про-
изошло в конце концов со мной.
С отвращением проглотив квас, я затыкал уши
резиновыми пробками, залезал в цистерну, закрывал
за собой люк, поворачивался спиной вперед и осто-
рожно ложился в нагретую до температуры тела во-
ду. Вода была так густо напитана солью, что я пла-
вал в ней как поплавок — и через несколько минут
совсем переставал ее замечать.
В темной и чуть душной камере не было никакой
разницы, закрыты глаза или открыты, потому что
видели они одно и то же — густопсовую черноту.
Вскоре я совсем переставал чувствовать свое тело
и вспоминал о нем только тогда, когда оно, медлен-
но дрейфуя, натыкалось на один из бортов. Но по-
степенно прекращались и эти редкие толчки, и во-
круг не оставалось ничего, кроме предвечной тьмы.
В общем, все становилось точь-в-точь как до сотво-
40
рения Земли — вот только Дух Божий не носился
над водою.
Именно это Добросвет и собирался поправить.
Я привыкал к происходящему постепенно, и не
стану утомлять читателя подробным описанием сво-
их переживаний. Бывали у меня и кошмары, когда
мне приходилось жать на кнопку «тревога» (после
этого меня быстро вытаскивали наружу и давали
пить крепкий чай), были периоды, когда я попрос-
ту засыпал, и тогда меня будили легким стуком по
цистерне.
Случались и такие сеансы, когда не происходи-
ло вообще ничего — словно я был не психонавтом,
лежащим в камере сенсорной депривации, а киль-
кой в томате, достигшей абсолютного единства с ми-
розданием и не думающей теперь ни о чем.
Но к концу третьей недели мои ежедневные сес-
сии (каждая из которых длилась около трех часов)
стали весьма походить друг на друга.
Сначала я проваливался в свои обычные мыс-
ли — причем так глубоко, что совершенно забывал,
где нахожусь и зачем. Я мог вспоминать об Одессе
моего детства, сводить мысленные счеты с какой-
нибудь гадиной с курсов «Intermediate Advanced»
или тоскливо прикидывать, что меня, наверно, в кон-
це концов убьют — ведь не могут же эти гниды от-
пустить человека, которому они столько успели рас-
сказать.
Но примерно через полчаса (или час — точное
время зависело от состава) начинал действовать
квасок Добросвета и картина менялась.
Давление мыслей слабело, словно им становилось
все труднее догонять меня на своих кривых черных
ножках. Потом они пропадали совсем, и выяснялось,
41
что я не Семен Левитан, про которого я знаю все, а
некое безымянное присутствие, пронизанное вспыш-
ками редких и очень красивых огоньков. И про это
безымянное присутствие я не знал ничего, потому
что про него нечего было знать в принципе. В нем
можно было только пребывать, а стоило начать о нем
думать, и его полностью заслоняли мысли. Тогда там,
где оно мерцало миг назад, вновь возникал посты-
лый думатель и знатель.
Но времени на анализ этих переживаний у меня
не оставалось — как только квасок входил в пол-
ную силу, оживал мой радиозуб.
Когда вмонтированный в меня голос Родины
заговорил в первый раз, я чуть не захлебнулся от
испуга. Зуб молчал все время после первой беседы
со Шмыгой, и никто не предупредил меня, что его
собираются использовать.
И вдруг моя сокровеннейшая глубина загово-
рила звучным женским голосом:
— Согласно Бердяеву, к Богу неприменима низ-
менная человеческая категория господства. Бог не
господин и не господствует. Богу не присуща ника-
кая власть, Ему несвойственна воля к могуществу,
Он не требует рабского поклонения невольника. Бог
есть свобода, Он есть освободитель, а не господин.
Бог дает чувство свободы, а не подчиненности...
И так далее.
Видящий эти слова на бумаге вряд ли поймет,
что происходило в темной камере, где они действо-
вали совсем иначе, чем обычная человеческая речь.
Они как бы прорезали мое сознание насквозь, пол-
ностью заполняя его своим значением, и станови-
лись единственной и окончательной реальностью на
то время, пока звучали.
42
Все дело было в квасе Добросвета. Он посто-
янно экспериментировал с составом, и эффект был
то слабее, то сильнее — но каждый раз мне при-
ходилось осознавать взрывающиеся в моем моз-
гу смыслы с какой-то загробной необратимостью.
Я проваливался в прочерченную ими борозду, что-
бы мучительно умереть в ней зерном, которому еще
предстояло взойти. Всякий раз это была агония, по-
тому что спрятаться от звучащих в моем черепе го-
лосов во влажной черноте было совершенно неку-
да — и я становился добычей любого настигавшего
меня шепота.
Добросвет со Шмыгой организовали мой тре-
нинг со свойственным их ведомству цинизмом. Они
приглашали в центр подготовки самых разных лю-
дей, сажали их перед микрофоном, якобы для учас-
тия в радиопередаче, и просили поделиться сокро-
венным — сказать что-нибудь о Боге. Обычно от
каждого ждали пятнадцати-двадцати минут эфира.
Если перед микрофоном оказывался священ-
ник, чаще всего он читал священные тексты своей
конфессии. Артист декламировал какой-нибудь по-
священный Всевышнему художественный отрывок,
обычно стихи. Философ уходил в малопонятные
мне метафизические дебри.
Видимо, все эти люди полагали, что служат хо-
рошему делу, а сказанное ими дойдет до зевающих
оперативников по какой-нибудь внутренней фээс-
бэшной радиосети и сделает их чуть человечнее и
добрее. Они и представить не могли, что их слова
принудительно трансформируются в психическую
реальность в мозгу подвешенного в черной вечности
человека, полностью лишенного обычного иммуни-
тета к чужой речи.
43
Как ни странно это прозвучит, чаще всего меня
радовала исламская духовная образность — хотя
транслировавшие ее голоса, судя по разбойной хри-
поте, принадлежали временно вписанным в верти-
каль чеченским бандитам, которые наверняка заре-
зали бы меня, не моргнув и глазом.
— Истинно, Всемогущий Господь имеет вино для
своих друзей; и оно таково, что, когда они пьют его,
оно пьянит их; опьяненные, они радуются; возрадо-
вавшись, они расслабляются; расслабившись, они
смягчаются; смягчившись, они очищаются; очистив-
шись, они достигают; достигнув, они воссоединяют-
ся с Божественным; воссоединившись, они теряют
различия...
Я не понимал, о чем эти слова, но душа понима-
ла, и успокаивалась, и радовалась чему-то.
За два с лишним месяца подготовки сквозь мой
распластанный в темноте ум прошли рассудитель-
ные хасиды Мартина Бубера, прекрасный голый
мальчик Мейстера Экхарта (тот был католиком),
Кришна из Бхагават-гиты, Парабрахман и Атман,
Логос Даниила Андреева, сокрытый человек Яко-
ва Бёме и многие другие формы, сквозь которые
человек прозревал Сущего.
Но самое удивительное было в том, что слуша-
телем в этом странном опыте был не совсем я. Голо-
са обращались не к Семену Левитану, а к какому-то
его аспекту, загадочному и таинственному для меня
самого.
Получалось прямо как в одесском анекдоте про
даму с собачкой, которая садится в такси. Таксист
поворачивается и спрашивает: «Куда сучку везешь?»
Дама, натурально, говорит: «Это не сучка, а кобель».
А таксист ей: «Я не с вами говорю, мадам». Вот так
44
же и в моем случае. Высокие и великие умы гово-
рили не со мной, а с какой-то сидевшей на заднем
сиденье моего ума собачкой, которая единственно
представляла для них смысл и ценность — а в мою
сторону даже не смотрели.
Было немного обидно, и порой я начинал раз-
мышлять, кто же такой настоящий я? Семен Леви-
тан или эта неведомая собачка? Но ответа не было.
В общем, в великом «Я и Ты» Мартина Бубера в
наличии пока имелся только элемент «Я», да и то
становилось все непонятней, в каком углу цистерны
с соленой водой его искать.
Не буду пересказывать услышанное в те дни. Сек-
рета здесь нет — священные книги человечества
открыты для всех, мировая философия и поэзия то-
же. Я, конечно, узнал много нового — но нельзя ска-
зать, что я лучше стал понимать Бога. Наоборот, про
Него было ясно все меньше и меньше. И скоро я
превратился в дрожащий под каждым смысловым
дуновением лист — моя беззащитная душа устра-
шалась всякий раз, когда звучавшие в ней строки
были грозно-темными, и радовалась, когда они ока-
зывались добрыми, светлыми и простыми.
А порой мне читали такие стихи, что эти чувст-
ва настигали одновременно:
— Путают путь им лукавые черти.
Даль просыпается в россыпях солнца.
Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти.
Мук не приявший вовек не спасется...
И постепенно мне стало понятно, чего от меня
ждут: вот так же прогреметь полными непостижи-
мой простоты словами в чужом сознании, оглушить
его и угнать, как угоняют машину или самолет.
45
5
Сеанс сенсорной депривации, когда произошло
самое главное событие моей жизни, я запомнил в
мельчайших подробностях.
Все началось как обычно. Минут через сорок по-
сле того, как я погрузился в соленую воду, квасок
Добросвета начал действовать и я полностью слил-
ся с темной влажной тишиной. Редкие мысли, воз-
никавшие в моей голове, казались сами себе настоль-
ко громоздкими и неуклюжими, что, словно усты-
дившись своего уродства, исчезали сразу после того,
как отражались в зеркале моего неподвижного ума.
И вдруг это ровное зеркало разбила кувалда за-
гремевшего в моем мозгу баса:
— О ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах божества!
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто всё собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем: Бог!
Своими жирными интонациями чтец напоми-
нал типичного диктора какой-нибудь московской
FM-радиостанции. В уме сразу возникал образ эда-
кого в меру наглого, скользко-оборотистого и хит-
рожопо-нахрапистого субъекта рыночных отноше-
ний, вооруженного смартфоном последней модели.
Видимо, помощники Шмыги решили сэкономить
на артистах и наняли по дешевке одного из тех мо-
лодцев, которые смердят в эфире своими руладами
46
о дешевых кредитах и мгновенной продаже жил-
площади.
Я все-таки отвлекся — и стал думать о том, что
московский радиобизнес достоин всяческого ува-
жения за свою способность паразитировать на за-
падной попсе, которая сама насквозь паразитична:
надо все-таки уметь не просто ежедневно сосать
кровь у вампиров, но еще и серьезно отравлять при
этом воздух над огромной территорией...
Впрочем, думал я, одно дело вести такой бизнес
самому, а совсем другое — слушать радио. Этого не
надо делать никогда, особенно за рулем.
Человек сидит за баранкой, глядит в ветровое
стекло, за которым творится сами знаете что, и со-
вершенно не замечает, какие изощренные смысло-
вые гарпуны вонзаются в его сосредоточенный на
дороге мозг. Это, извиняюсь, как если бы он под гип-
нозом стоял раком без штанов и даже не видел, кто
и в каком порядке пристраивается к его заду — а мес-
тами в очереди торговал бы коммерческий отдел
радиостанции.
А ведь, кроме рекламы, там есть еще и песни. Их
вообще надо анализировать вместе с психиатром куп-
лет за куплетом. Вот так поездил денек по Москве —
и встал из-за баранки лет на десять старше и мудрее,
с особым блеском в глазах и твердым намерением
завтра же взять кредит под смешные проценты... Ой-
вей, и ведь все, что окружает человека в современ-
ном городе, имеет практически ту же природу. Какое
уж тут задуматься о Боге.
Тут я понял, что слишком глубоко провалился
в размышления о радиобизнесе — а все потому, что
читать подобные стихи должен человек, у которо-
го есть хотя бы зачаток бессмертной души. Вместе
47
с тем, я не пропустил ни одной стихотворной строч-
ки, потому что мой освобожденный от тела ум раз-
вивал удивительную скорость: вся эта цепь мыслей
заняла лишь крохотную долю секунды.
— Не могут духи просвещении,
От света твоего рожденны,
Исследовать судеб твоих:
Лишь мысль к тебе взнестись дерзает,
В твоем величьи исчезает,
Как в вечности прошедший миг!
Неожиданно моя мысль вознеслась к чему-то
бесконечно высокому и прекрасному и тут же, как
и было обещано, исчезла. Но перед тем как она ис-
чезла, я все же успел понять, что такой невообрази-
мый взлет возможен и это прекрасное на самом де-
ле существует в его высшей точке...
— Себя собою составляя,
Собою из себя сияя,
Ты свет, откуда свет истек...
Когда ослепительная вспышка света, в которую
превратили меня эти строки, опять сменилась сырой
тьмой, я понял, что Добросвет сегодня дал мне ка-
кой-то особенно мощный коктейль — и перевел мой
подвешенный в невесомости ум в режим форсажа.
Мне приходилось переживать смысл каждого
слова с небывалой силой и ясностью. Я не просто
пропитывался чужим мистическим опытом — он
делался моим. Мне стало страшно, потому что я по-
нял: стоит мне расслабиться, и эти гэбэшные сволочи
действительно заставят меня познать Предвечного.
— Как искры сыплются, стремятся,
Так солнцы от тебя родятся...
48
Я увидел эти искры — или, точнее, опять заме-
тил. После кваса они начинали роиться в темноте
примерно на сороковой минуте каждого сеанса —
но можно было перестать обращать на них внима-
ние, и тогда они исчезали.
— А я перед тобой — ничто.
Ничто! — Но ты во мне сияешь
Величеством твоих доброт;
Во мне себя изображаешь,
Как солнце в малой капле вод...
Мне показалось, что я стал огромной каплей, в ко-
торую влилась вся сверхсоленая вода из ванны, где
я парил. И что-то неизмеримое и ослепительное уже
готово было отразиться во мне, но помешал прокля-
тый чтец, — кажется, он перепутал строчки, сбился
с ритма и сразу загнусавил чуть быстрее:
— Но, будучи я столь чудесен,
Отколе происшел? — безвестен;
А сам собой я быть не мог.
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я Бог!
Дальше я постараюсь точно описать посетив-
шие меня переживания в порядке их появления —
вслед за вызвавшими их словами.
Сначала мое тело истлело во прахе. Оно разла-
галось очень долго, наверное сотни лет. Потом раз-
дался оглушительный удар грома, прах рассеялся
легким облаком, и я понял, что теперь я свободный
ум, который может стать чем угодно.
И я стал царем. Это было неприятно и тревожно,
потому что я знал: скоро меня с семьей расстреляют
в подвале романтические красные часовщики.
49
Потом я сделался рабом. Это было как прийти
лишний раз на курсы «Intermediate Advanced» в во-
семь тридцать утра.
Наконец я стал червем. Это был особо унылый
момент — мне показалось, что время остановилось
и я теперь вечно буду рассказывать о мобильном та-
рифе «любимый» в бесконечной эфирной пропасти
между последним гэгом Сидора Задорного и шан-
соном «Брателла сам отнес матрас на петушатник».
А потом я вдруг стал Богом.
Как передать тот миг.
Знаете, все эти приторные индийские метафоры
насчет того, что Бог и его искатель подобны паре
возлюбленных, — это таки самая настоящая правда.
Здесь, конечно, не такая любовь, после которой оста-
ются детки или хотя бы песня «The Show Must Go
on». И все же из человеческого опыта этот миг срав-
нить больше не с чем.
Так же замирает сердце перед сказочной невоз-
можностью того, что сейчас произойдет, так же по-
беждаешь смущение и стыд, перед тем как полностью
открыться, — но только в убогой земной любви че-
рез десять минут уже понимаешь, что тебя просто
использовала в своих целях равнодушная природа,
а здесь... Здесь обещание чуда действительно кон-
чается чудом. И описать это чудо, как оно есть, нель-
зя. То есть можно, но слова не позволят даже отда-
ленно представить описываемое.
И все-таки самое важное я попытаюсь сказать.
Знаете, часто в нашем мире ругают Бога. Мол, бензин
дорогой, зарплата маленькая и вообще мир исходит
гноем под пятою Сатаны. И когда люди такое гово-
рят, они в глубине души думают, что чем больше
они так гундосят, тем больше процентов Бог им дол-
жен по кредиту доверия — ведь все теперь ушлые,
50
хитрые и понимают, как выгодно иметь за душой
свой маленький международно признанный голо-
домор. И я тоже, в общем, примерно так рассуждал.
И вдруг я понял, что Бог — это единственная
душа в мире, а все прочие создания есть лишь тан-
цующие в ней механизмы, и Он лично наполняет
Собой каждый из этих механизмов, и в каждый из
них Он входит весь, ибо Ему ничто не мелко.
Я понял, что Бог принял форму тысячи разных
сил, которые столкнулись друг с другом и сотвори-
ли меня — и я, Семен Левитан, со своей лысиной и
очками, весь создан из Бога, и, кроме Бога, во мне
ничего нет, и если это не высшая любовь, какая толь-
ко может быть, то что же тогда любовь? И как я мо-
гу на нее ответить? Чем? Ибо, понял я, нет никако-
го Семена Левитана, а только неизмеримое, и в нем
самая моя суть и стержень — то, на что наматыва-
ется весь остальной скучный мир. И вся эта дикая
кутерьма, на которую мы всю жизнь жалуемся себе
и друг другу, существует только для того, чтобы мог-
ла воплотиться непостижимая, прекрасная, удиви-
тельная, ни на что не похожая любовь — про которую
нельзя даже сказать, кто ее субъект и объект, потому
что, если попытаешься проследить ее конец и нача-
ло, поймешь, что ничего, кроме нее, на самом деле
нет и сам ты и она — одно и то же. И вот это, неопи-
суемое, превосходящее любую попытку даже связ-
но думать, — и есть Бог, и когда Он хочет, Он берет
тебя на эту высоту из заколдованного мира, и ты
видишь все ясно и без сомнений, и ты и Он — одно.
Как будто я летел за вихрем искр, и был одной
из искр и всем вихрем, и смеялся, и пел на разные
голоса... Продолжалось это совсем недолго, не боль-
ше секунды, но за эту секунду я познал так много
сокровенного, что странные и непостижимые виде-
51
ния преследовали меня потом не один год. Словно
я зашел в небесный дворец по другому делу — хотя
довольно непонятно, какие вообще могли быть дела
у Сени Левитана в небесном дворце, — и случайно
заглянул в ковчег великой тайны...
Я увидел ангелов в дарованной им силе и славе.
Я ощутил их просто как сгустки силы, могучие за-
коны и принципы, на которых покоится мир. Если
я скажу, например, что закон всемирного тяготе-
ния — это один из ангелов Божьих, так вы просто
засмеетесь. А между тем так оно и есть. Мыслящий
человеческий ум, который подвергает все сомне-
нию, — тоже один из ангелов, и таковы же простран-
ство и время, рождение и смерть.
Некоторые из ангелов поистине страшны, осо-
бенно Смерть и Ум, и если понять, что они делают
с человеком и как это выглядит на самом деле, так
можно сойти с ума от страха. Но Бог всегда в чело-
веке, и не надо бояться ангелов, потому что имен-
но из человека Бог на них смотрит, и поражается,
и смеется, и плачет, как дитя... И много других тайн
увидел я в тот момент, записать их все не хватило
бы длинного свитка. А думать, что такие вещи мож-
но писать карандашом по бумаге, мне даже как-то
смешно.
Потом я лежал в соленой воде, и слезы двумя
ручьями текли из моих глаз, и я уже знал, что одна
эта секунда искупила и все мои беды, и все страда-
ния мира.
— Господи, — прошептал я, — ты поразил меня
в самое сердце...
— Тысяча семьсот восемьдесят четвертый год, —
отозвался в моем черепе сальный бас радиодикто-
ра. — Гавриил Романович Державин. Ода «Бог».
52
6
Я ничего не сказал о случившемся ни Шмыге,
ни Добросвету — это казалось мне предательством
самого чудесного переживания, которое было у ме-
ня в жизни.
Внешне все продолжалось по-прежнему: я про-
глатывал стаканчик психотропного кваса и нырял
в свою цистерну, после чего в моем мозгу начинали
звучать голоса, рассказывающие о Боге. Но теперь
все было по-другому. Теперь я знал, о чем они гово-
рят, и мог отличить правду от вымысла или урод-
ливых спекуляций мертвого интеллекта.
Мне не надо было для этого даже слишком заду-
мываться. Когда я слышал неправду, она оставалась
просто словами. А когда я слышал правду, я сразу же
переживал ее, и передо мной открывалось еще одно
лицо Бога, которых у Него оказалось бесконечное
число. Чудесное происходило опять и опять.
Но ужас был в том, что я не мог пережить слия-
ние с Абсолютом без депривационной камеры и ква-
са, которым поил меня Добросвет. Когда я снова
обретал свое человеческое тело, мои духовные очи
зарастали коростой тревог, обид и желаний, облеп-
лявших мой ум, как только я вылезал из соленой
воды. Я пытался бороться, но каждый раз непод-
контрольные мне психические силы перехватывали
власть над моим рассудком, и я превращался в такой
же неодушевленный механизм, как те, что ходили
вокруг.
Вернее, дух во мне был, и это был дух Божий,
равно пронизывающий всех и вся, но он и не думал
прикасаться к рычагам управления, как ребенок
не трогает заводную машинку, которую пустил по
53
полу. И все мы были такими машинками и, как ни
смешно это звучит, воистину должны были славить
играющего в нас ребенка — ибо он был всеми нами
и вне его нас просто не существовало. Но рассудку
этого никогда не понять, ибо у этого ангела совсем
другая служба.
Одним словом, я попался на крючок. Пока меня
пускали в депривационную камеру, где меня раз за
разом встречал Бог, я не ушел бы от Шмыги с Доб-
росветом по своей воле — и дело было уже не в мил-
лионе долларов.
Однажды после сеанса меня привели в комнату
мониторинга, где сидели они оба.
— Ну как, Семен? — спросил Шмыга.
Переживания последних недель сделали меня
застенчивым и пугливым — не зная, что ответить,
я, должно быть, косился на них, словно выпавший
из гнезда птенец.
— Чего не бреешься?
Птенец уже давно не брился, это была правда.
— Там вода очень едкая, — пришел мне на по-
мощь Добросвет. — Если бриться, щеки режет.
— Помнишь еще, значит, — усмехнулся ему
Шмыга и опять повернулся ко мне. — Как проходит
подготовка?
Я уклончиво пожал плечами.
— Достиг? — спросил он.
— Чего именно?
Шмыга положил на стол маленький диктофон
и нажал на кнопку. Я вдруг услышал свое собствен-
ное тихое бормотание.
— Нет, ты таки не понимаешь, Мартин... Вот ко-
гда ты говоришь про диалог еврея с Богом. Ну о чем
Богу говорить с евреем? Такой диалог... — и тут мой
голос налился размеренной левитановской силой
54
и стал ликующе-победоносным, а все произносимые
им слова сразу сделались увесистыми и серьезными,
как названия большой кровью отбитых у врага го-
родов, — такой диалог, Мартин, делается возможным
только после того, как Бог поднимет еврея до себя.
А когда такое случается, Мартин, еврей в силу самой
этой высоты становится Богом, ибо на высоте Бога
есть только Бог. И говорить там, Мартин, уже особо
не о чем, потому что все ясно и так... Но мы... — и тут
вместо Левитана-диктора я снова услышал Леви-
тана-лузера, — но мы один раз уже так обожглись
на этом вопросе, что давать своих советов я не ста-
ну и лучше тихо промолчу...
Шмыга выключил магнитофон.
— С кем это ты беседуешь? — спросил он подо-
зрительно.
— Я... я не знаю, — ответил я. — Я вообще не
помню, чтобы когда-нибудь такое говорил.
— Не помнишь, — сказал Шмыга, — потому что
говорил во сне. А пленочка все помнит... Зубик-то
у тебя, Сеня, работает не только на прием, но и на
передачу.
— Это он с Мартином Бубером дискутирует, —
вмешался Добросвет. — Мы ему в ванне эту тему
пару раз прокачивали, так Сеня, видно, запомнил
и теперь во сне с ним спорит.
— А что за Бубер?
— Агент мирового сионизма, — сказал Добро-
свет. — Даже не агент, а самый, можно сказать, мах-
ровый мировой сионист.
— Чего ж ты ему таких соловьев-то ставишь? —
нахмурился Шмыга.
— А иначе нельзя, товарищ генерал, — ответил
Добросвет. — Мы ведь его не к концерту во Дворце
съездов готовим. А сами знаете к чему.
55
— Вообще-то, да, — согласился Шмыга и сделал
серьезное, озабоченное лицо — какое крепкие задним
умом бюрократы вроде Ельцина делают, когда хотят
показать государственную важность своей думы.
Посидев так с минуту — но так и не поделив-
шись с нами своей высокой мыслью, — Шмыга
поднял на меня взгляд и спросил:
— Так о чем ты с ним спорил? Что-то я суть во-
проса не до конца ухватил.
— А вы спецквасу попейте, — сказал я, дерзко
глядя ему в глаза, — а потом ложитесь в ванну на
недельку. Тогда, глядишь, и ухватите.
Но Шмыга не обиделся. Он вдруг улыбнулся
с неожиданной теплотой и сказал:
— Сколько тебе раз повторять, Сеня. Мы с то-
бой на «ты». На «ты», понял? Больше никогда меня
так не обижай.
Нет, все-таки Шмыга был не такой простой чело-
век, каким хотел казаться в служебном кругу, и я по-
степенно начинал это понимать. Некоторое время
я выдерживал оловянное давление его глаз, а потом
подумал, что могу случайно вспомнить их в депри-
вационной камере, и отвел взгляд.
— Думаю, он готов, — нарушил тишину Добро-
свет.
— Я тоже так думаю, — сказал Шмыга. — Будем
понемногу начинать. Как там дела с ангелами?
— Ангелы в полной боевой готовности, товарищ
генерал, — ответил Добросвет. — Две эскадрильи.
7
Как оказалось, я был не единственным участни-
ком операции — кроме меня, в ней действовали еще
и «ангелы». Разумеется, это были не настоящие ан-
56
гелы, о природе которых я говорил выше. Так Шмы-
га с Добросветом называли голоса, которым пред-
стояло зазвучать в черепной коробке американско-
го президента вместе с моим.
Мне в операции отводилась роль тарана. Вещая
из своей депривационной камеры, я должен был при-
вести Буша в состояние религиозного транса. А вот
конкретные указания относительно того, что ему
делать, чтобы выполнить волю Божью, должны бы-
ли давать ангелы. Моя задача была, конечно, слож-
нее, поскольку мне предстояло вступить с Бушем в
живое общение. А веления ангелов предполагалось
прокручивать в записи, чтобы не допустить никаких
ляпов.
В качестве ангелов были задействованы вырос-
шие на Западе дети дипломатов, говорившие на анг-
лийском с младенчества: с ангельским произноше-
нием не должно было быть никаких промахов, ибо
неподсуден человеческому разумению один лишь
Господь.
Ангелам, разумеется, не объясняли, в чем имен-
но они участвуют, — им говорили что-то смутное об
озвучке секретных фильмов и убедительно просили
держать язык за зубами, чтобы у родителей не было
проблем по службе. Семьи дипломатов, как объяс-
нил Добросвет, живут на таком градусе паранойи,
что полная секретность после такой просьбы была
гарантирована.
Записывали деток по отдельности — примерно
как людей, чьи голоса я слышал в депривационной
камере. На одного ангелочка приходилось всего по
нескольку фраз в каждом из ангельских посланий,
и разбивать текст старались таким образом, чтобы
никто из детей не мог понять, о чем на самом деле
речь.
57
Когда выяснилось, что о содержании ангельских
посланий не буду знать даже я сам, во мне впервые
затеплилась надежда все-таки выпутаться из этой
истории живым. Кстати сказать, через несколько
месяцев я случайно увидел на базе одного из анге-
лов, девочку лет одиннадцати с теннисной ракеткой
под мышкой, — и умилился, и тихо позавидовал чу-
жому светлому детству.
У Шмыги на базе был собственный маленький
кабинет — он был не так гламурен, как московский,
но его тоже украшали фотографии знаменитостей
и сувениры: снимок бледного Бадри Патркацишви-
ли, которому молодой Шмыга что-то назидательно
говорил на ухо, кубок «Лучшему биатлонисту час-
ти» и сушеная морская звезда бледно-красного цве-
та с либерально подогнутыми лучами.
Туда он и вызвал меня для последней беседы пе-
ред началом операции. То ли для простоты, то ли
для задушевности он старался говорить со мной на
языке моего детства — и, видимо, употребил все сло-
вечки, которые запомнил с тех времен.
— Слушай сюда, Семен. Твоя задача промыть
Бушу мозги на эмоциональном уровне. Но о делах
с ним говорить ни в коем случае не надо. Потому что
тут ты можешь облажаться. Когда он придет в кон-
дицию, ты должен сказать что-то типа «остальное
тебе поведают мои ангелы» и сразу отключиться.
И если этот Склифосовский задаст тебе конкретный
вопрос, тоже говори — «тебя вразумят мои ангелы».
Сам даже не пробуй. Тогда гарантированно не будет
никаких проколов. Понял схему?
— Схему я понял, — ответил я. — Я не понял,
что мне ему говорить.
Сидевший напротив Шмыги Добросвет засме-
ялся.
58
— А этого, Семен, тебе никто не скажет. Мы те-
бя два месяца каждый день удивляли. Теперь твоя
очередь удивить нас. Всю информацию, какую мог-
ли, тебе предоставили. Религиозные переживания
у тебя были, это мы научно засекли. Ты по всем по-
казателям должен быть другим человеком.
— Что за показатели? — спросил я.
— Добросвет вон целый отчет написал, — сказал
Шмыга и протянул мне серый скоросшиватель, из
которого торчало несколько закладок. — Хочешь,
почитай.
Я перевернул обложку из казенного серого кар-
тона и прочел:
«Проведенные на Западе электроэнцефалогра-
фические исследования проходящих переподготов-
ку лондонских таксистов и медитирующих на без-
брежном сострадании тибетских лам убедительно
доказывают, что повторяющийся опыт глубоко из-
меняет структуру нейронных связей головного моз-
га даже за относительно короткое время экспери-
мента...»
Дальше читать мне не захотелось, и я положил
отчет на стол.
— Я тоже ничего не понял, — сказал Шмыга, под-
нимая отчет и открывая его на одной из закладок. —
Но главная идея такая... Где тут... Вот. Добросвет
пишет, он научился приводить тебя в состояние «ди-
намического богочеловека», хуй его знает, что это
такое. Но ты с Бушем должен говорить строго из это-
го состояния, причем не просто так, а голосом Леви-
тана. И все у нас получится. Поговори минут пять,
чтобы он размяк, а потом съезжай с базара. Только
запомни, как грамотно съехать, — мол, об остальном
расскажут ангелы, и все. Запомнил?
— Запомнил, — сказал я и мрачно вздохнул.
59
— Боишься? — спросил Шмыга. — Не бойся,
Семен. Я в тебя верю. Добросвет тоже. Он тебе ка-
пель храбрости в квасок подольет, гы-гы-гы...
Чем ближе подходил момент истины, тем безум-
нее и легче делалось у меня на душе. Мне снились
студенческие сны — я вытаскивал билет, которого
совсем не знал, и на меня доброжелательно смотрел
трибунал преподавателей, но было ясно: стоит от-
крыть рот, и это благодушие сменится гримасами
презрения. Просыпаясь, я вспоминал, что ждет впе-
реди, и сразу ощущал тошноту, как пассажир упав-
шего в воздушную яму самолета.
Я, конечно, уже долго готовился к экзамену, но
вот была ли моя подготовка правильной?
Еще в самом начале занятий, скорее от страха и
растерянности, нежели с практической целью, я за-
учил наизусть тираду из «Криминального чтива» —
якобы фразу из книги Иезекииля, которую черный
гангстер произносил перед тем, как нажать на курок.
Там были красивые обороты, но особенно впечат-
лял, конечно, конец:
«And you will know my name is the Lord when I
lay my vengeance upon you...»1
Голосу Левитана здесь было где развернуться. Но
потом я понял, что Буш, скорей всего, смотрел «Pulp
Fiction», и повторять ему этот пассаж — самоубий-
ство. Зато я научился с проникновенной интонацией
произносить: «For I am the Lord your God!»1 2
Я провел над англоязычной Библией много вре-
мени, отыскивая схожие цитаты. Я заучивал не столь-
ко готовые куски текста, которые религиозный Буш
1 И ты узнаешь, что мое имя Господь, когда я обрушу на тебя
мое отмщение.
2 Ибо я Господь твой Бог!
60
мог помнить, сколько характерные библейские обо-
роты на английском, всякие «valley of darkness» и
«the path of the righteous»1. Страх сделал мою память
цепкой.
Но я так и не заготовил вступительной речи. Де-
ло в том, что в депривационной камере, особенно
после спецкваса, все казалось совсем иным. И у ме-
ня было достаточно опыта, чтобы понять — в реши-
тельный момент я, скорей всего, забуду все домаш-
ние заготовки.
Точной даты моего первого выхода в эфир зара-
нее не назначали. Передать голос, который Буш
услышит у себя в голове, можно было когда угодно,
но вот поймать обратный сигнал, необходимый для
диалога, было гораздо сложнее — здесь на успех
могла повлиять даже погода.
В эти дни я узнал много нового о предыстории
операции. Как объяснил Шмыга, у Буша была не
пломба, а имплант, из-за чего биметаллический ра-
диопередатчик в верхнем левом шестом (там же, где
у меня) зубе американского президента оказался
значительно мощнее стандартного.
Зубной врач Буша был старым советским аген-
том, спящим кротом глубокого внедрения, который
был завербован задолго до того, как в числе его кли-
ентов появился будущий президент США. Этой опе-
рацией Шмыга явно гордился. Биметаллический
имплант в верхней челюсти Буша был одним из по-
следних чудес отечественного ВПК, и второй такой
сейчас уже вряд ли смогли бы изготовить. Но даже
его мощности хватало только на несколько кило-
метров передачи.
1 Долина тьмы и путь праведных.
61
Первоначально о Боге никто не думал — пред-
полагалось просто подслушивать таким образом
разговоры Буша. Но оказалось, что это невозможно:
практически все помещения, где проводил свои со-
вещания и встречи американский президент, были
надежно защищены от любой прослушки. К тому
же трудно было постоянно возить вслед за Бушем
необходимый ретранслятор. И тогда полковнику
Добросвету пришла в голову безумно смелая мысль
о гласе Божьем.
Для разговора Буша с Богом идеально подходи-
ло семейное ранчо Бушей в Кроуфорде. Ретрансля-
ционная аппаратура была уже там — я даже знал, что
она спрятана в разъезжающем по городку и окрест-
ностям мебельном фургоне, возившем для конспи-
рации и настоящую мебель. Теперь ждали, когда Буш
приедет на ранчо.
Моя депривационная камера претерпела кое-ка-
кие изменения. Микрофон в нее ставить не стали —
звук решено было снимать прямо с моего зуба, по-
тому что так было меньше искажений при передаче.
Зато появились два светодиода, зеленый и оранже-
вый, которые на несколько секунд зажигались в чер-
ноте надо мной — и гасли, чтобы не нарушать моего
сосредоточения. Оранжевый означал «готовность»,
зеленый означал «эфир».
Еще добавилась кнопка экстренного отключения
связи на случай приступа кашля или чего-нибудь
похожего — по инструкции я должен был постоян-
но держать ее в руке во время эфира. Я говорю «дер-
жать в руке», потому что это, собственно, была не
кнопка в обычном смысле, а водонепроницаемый
резиновый поплавок, от которого отходил провод.
Чтобы отключиться, надо было просто сжать его.
62
Дни текли непередаваемо медленно. По утрам я
перечитывал Библию, репетировал англоязычно-
го Левитана, отрабатывая всякие архаичные «thee»
и «thou», и томился духом. И только погружаясь в
темную соленую воду, над которой теперь воистину
носился Дух Божий, я испытывал радость — ибо
знал, что какое-то из услышанных сегодня слов обя-
зательно поднимет меня на недосягаемую для че-
ловеков высоту.
Все случилось очень буднично, безо всякой ро-
мантики.
Меня подняли ночью. Сердце екнуло — я понял,
что сейчас произойдет. Но я постарался не показать
своего испуга. Возле камеры меня ждал Добросвет
со своим спецквасом. Вид у него был заспанный.
— Ныряй, — сказал он, когда я выпил стаканчик
привычной дряни. — Буш на ранчо. Шмыга скоро
подойдет. Начинаем через час. Не ввязывайся в дол-
гий разговор, просто обозначь себя и слушай, что
он скажет. Минуты через три мы тебя отключим.
Первый, так сказать, блин. Ну, Перун в помощь...
Когда примерно через час загорелся оранжевый
светодиод, мой омытый квасом ум был чист и пуст.
Я все еще не знал, что скажу через несколько се-
кунд. Потом зажегся зеленый.
И вдруг, без всякого усилия с моей стороны, го-
лос Левитана произнес:
— Джорджайя! Джорджайя! Джорджайя! Сын
мой, смелое сердце и чистая душа! К тебе обраща-
юсь Я, друг мой...
Это идиотское и совершенно неожиданное для
меня самого «Джорджайя», похожее на «Исайя»,
прозвучало вполне органично — в конце концов,
уместно ли Богу называть Буша Джорджем? Мои
63
слова немного смахивали на радиообращение това-
рища Сталина к Гулагу по поводу немецко-фашист-
ского кидка, но с этой речью Буш, скорей всего, зна-
ком не был.
— Внимай мне в вере и любви, ибо я Господь
твой Бог и пришел к тебе, чтобы облегчить твою
ношу...
Мне показалось, что я слышу хриплое дыхание,
а потом раздался звонкий удар и лязганье зубов.
И я услышал тихое:
— Oh fuck...
Потом был сдавленный стон, треск и шум. И тот
же запыхавшийся голос быстро добавил:
— Forgive me father for I have sinned...1
Я не успел ничего сказать — надо мной зажглась
оранжевая лампочка. Сеанс был закончен.
Когда я принял душ и вышел из депривационно-
го отсека, меня встретили Шмыга с Добросветом.
Выглядели они хмуро.
— Чего так рано отключили? — спросил я.
— Нештатная реакция, — сказал Добросвет. —
Но ты все нормально сделал, к тебе претензий нет.
Вечером на всякий случай посмотрим новости.
В ожидании новостей я сбрил двухнедельную
щетину, постриг ногти и с небольшим интервалом
съел в столовой два обеда — не столько от голода,
сколько от нервов.
В девять вечера мы уже сидели у телевизора в ка-
бинете Шмыги. Ждать пришлось всего пять минут.
— Сегодня на своем ранчо в Кроуфорде, — со
сдержанной улыбкой сказала девушка-диктор, — ка-
таясь на велосипеде, президент Буш упал и получил
1 Прости, отче, ибо я согрешил.
64
легкие ушибы. Бушу оказана медицинская помощь.
Предполагается, что на графике работы американ-
ского президента это происшествие не скажется ни-
как...
Шмыга посмотрел на меня, потом на Добросвета,
и я увидел в его глазах огонь холодного торжества.
Так, наверно, выглядели глаза звероящера, почуяв-
шего, что добыче не уйти.
— Скажется на графике, — сказал он. — Еще как
скажется. С завтрашнего дня работаем по объекту.
8
Как порядочный человек, я не должен, наверное,
пересказывать здесь свои разговоры с Бушем. Да и
гэбэшной подписки никто не отменял. Поэтому хо-
рошо, что рассказать мне при всем желании почти
нечего, и горячим сердцам из известного ведомства
не надо будет снаряжать в дорогу сотрудника со
смазанной полонием циркулярной пилой.
Обычно я не готовился к беседе. Я представлял,
как начать разговор, и всегда знал, как закончить —
ангелами. Остальное время мое внимание и энер-
гия расходовались на то, чтобы выдерживать вели-
чественную интонацию советского радиодиктора
(«говори диафрагмой», напоминал я себе).
А все прочее... Не подумайте, что я увиливаю
от ответственности, но мое сознательное участие
в происходящем было весьма ограниченным.
Я, если привести сравнение, был машинистом,
следившим за скоростью паровоза и его гудком. Па-
ровоз перемещался по рельсам, тысячелетия назад
проложенным в синайской пустыне тем маленьким
евреем, о котором поет гениальный Леонард Коэн
65
в песне «The Future». А конкретные слова были чем-
то вроде шпал, принимавших на себя вес паровоза
и рельсов. Без шпал, понятно, не было бы никакого
железнодорожного движения — но разве машинист
думает, откуда они берутся и из какого дерева сде-
ланы?
Шпалы держали вес и поступали без перебоев,
ибо в то время я цепко держал Бога за мизинец сво-
ей дрожащей от страха рукой. Требуемые слова воз-
никали в моей душе без всякого усилия, да и вообще
без моего участия — иначе я провалил бы все дело.
Вероятно, именно так и говорили древние пророки,
земное ничтожество которых не мешало величию
передаваемого через них откровения.
Когда я слушал себя в записи, я не всегда даже
понимал, о чем говорю, — но каждый раз дивился
таинственному могуществу своей речи. Она была
бессвязной и туманной, а иногда и неверной грам-
матически. Но это только придавало ей силы — ибо
Всевышнему пристало изъясняться знаками, зна-
мениями и смутными пророчествами. Ему идет быть
загадочным, и у меня это выходило неплохо.
У наших бесед были примерные темы — вернее,
не темы, а как бы смысловые центры, вокруг кото-
рых строились мои вдохновенные бормотания. Мы
с Добросветом обычно находили их в американских
методистских брошюрах и дайджестах американской
поп-культуры, поступавших из Службы внешней
разведки: «The Three Men I Admire Most», «My Mi-
nistry of Reconciliation» и тому подобное1.
Иногда, повинуясь внезапному импульсу, я от-
ходил от методистских лекал и начинал набрасывать
1 С. Левитан приводит типичные темы проповедей в средней
американской церкви. — Примеч. ред.
66
что-нибудь, скажем, из Мейстера Экхарта. Экхарт
и сам был большой путаник, а в моем вольном пере-
сказе получалось и вовсе божественно. Порой я осто-
рожно вставлял и красочную суфийскую метафору,
предварительно отжав из нее все исламские рефе-
ренции. Но финал был всегда одинаков: «а об осталь-
ном, сын мой, тебе поведают мои ангелы — слушай
их, ибо они мудры не своей мудростью, но моею...»
Сам Буш говорил мало, что очень облегчало мою
миссию. На мои смутные величественные зовы он
откликался молитвенными бормотаниями, всхли-
пами или ритуальными восклицаниями, принятыми
у американских евангелистов. Иногда он плакал —
особенно от исламской мистической образности.
Часто он начинал петь «аллилуйя», словно бы под
какой-то джазок, игравший у него в душе. Тогда у
меня было время передохнуть. Бывало, он начинал
славить меня со слезами в голосе, отчего мне дела-
лось неудобно — как, наверное, было товарищу Ста-
лину на пике культа личности.
Но в целом за годы общения у меня сложилось
чувство, что Буш скорее хороший человек, чем дур-
ной. Он никогда не просил ничего для себя лично.
Завтрашние курсы валют и акций его тоже не ин-
тересовали. Кроме того, его часто мучила совесть —
и это облегчало мою работу, потому что успокаивать
человека всегда легче, чем отвечать на досужие во-
просы.
Чаще всего я облегчал его терзания каким-ни-
будь «Ликуй, Джорджайя, ибо ты праведен в глазах
моих» — а потом передавал эстафету ангелам и от-
ключался. А когда он все-таки успевал задать мне
конкретный вопрос, я использовал темные цитаты
из древних гадательных книг, английские переводы
67
которых мне поставлял Добросвет. С десяток таких
ответов на основе «Книги Перемен», вряд ли из-
вестной Бушу, я помнил наизусть.
Буш никогда не бывал навязчив — как настоя-
щий джентльмен, он умел держать дистанцию. Ино-
гда увлекался я сам, но мои кураторы не давали мне
слишком глубоко увязнуть в разговоре — после то-
го как зеленый светодиод надо мной начинал мигать
(сигнал «тикаем, пацаны», как выражался Шмыга),
я взывал к ангелам. Что говорили Бушу ангелы, я не
знал и не хотел знать — мне хватало нервов на соб-
ственной вахте.
В целом это была тяжелая работа и очень вред-
ная — квасок Добросвета день за днем подтачивал
мое и без того хрупкое здоровье.
Расписание сеансов связи зависело от того, уда-
лось ли разведчикам подтащить обратный ретранс-
лятор на дальность приема. Поэтому Бог чаще все-
го говорил с Бушем, когда тот бывал в Кроуфорде
и за границей. Но чтобы поддерживать меня в по-
стоянной форме, со мной регулярно проводили тре-
нировочные сессии, как во время начальной подго-
товки. Я начинал понимать, как живут футболисты,
которыми торгуют международные клубы. И мне по-
рой приходило в голову, что миллион долларов за
такие муки — это какое-то советское крохоборство.
Моих кураторов, однако, волновали совсем дру-
гие проблемы.
— Нельзя успокаиваться, — говорил мне Шмы-
га. — Ты должен постоянно повышать свою метафи-
зическую боеготовность, Семен, потому что никто
не знает, какие задачи поставит перед нами завт-
рашний день...
К несчастью, он оказался прав.
68
Проблемы начались перед самой иракской вой-
ной. Дело в том, что в это время Буш стал молить-
ся вместе с Тони Блэром. А Блэр, в отличие от Бу-
ша, был человеком со всегда спокойной совестью.
И, как у всех подобных людей, у него были самые
серьезные вопросы к Господу. К счастью, он не мог
задать их мне. Но он начал задавать их Бушу — по-
сле того, как тот признался в своей богоизбранно-
сти, несмотря на мой строгий запрет.
Мы впервые столкнулись с таким серьезным рис-
ком. Но сворачивать операцию было нельзя — у ан-
гелов оставалось много работы. Я не мог просто
устраниться, поскольку без моего прикрытия де-
ло могло встать. Поэтому на совещании у Шмыги
было решено, что я на неделю покину Буша, как бы
в наказание, — и все это время ангелы тоже будут
молчать.
Эти дни дались мне нелегко. Буш сидел в Кроу-
форде, где я обычно нисходил на него после каж-
дой молитвы. И каждый день он рыдал в моем че-
репе, повторяя раз за разом: «Зачем Ты меня оста-
вил?»
Порой я даже чувствовал ненависть к чекистской
своре, подвергающей неплохого, в общем, человека
таким изощренным мучениям. И совсем забывал,
что я сам — просто служебный соловей этой сво-
ры, боец НКВД, посаженный партией на высотный
аэростат, с которого он увидел так много, что вряд
ли проживет теперь слишком долгую жизнь.
Когда Буш совсем отчаялся и затих, я сошел к не-
му в утреннем откровении, мягко укорил за непослу-
шание и велел никогда и никому больше не говорить
о моем гласе. А потом, словно в утешение, предло-
жил ответить на любой из вопросов Блэра.
69
Это было с моей стороны чистой авантюрой, и
надо мной несколько раз тревожно мигнул зеленый
светодиод, но ставка была уже сделана.
— Тони интересовался, — слабым голосом ска-
зал Буш, — как согласуются, и согласуются ли во-
обще, Божественное всемогущество и Божествен-
ная всеблагость.
В первый момент я даже не понял, что он имеет
в виду.
— И как ты ответил ему, о Джорджайя? — во-
просил я.
— Я ответил... я ответил, Господи, что из слож-
ных словес ткут свою сеть фарисеи, а истина Духа
обитает лишь в простоте. И в таком вопросе ее нет.
— Истинно так, сын мой, — подтвердил я, чув-
ствуя, как на моем лбу набухают огромные, как ви-
ноградины, капли пота.
— Тогда Тони подумал немного, — продолжал
Буш, — и сказал, что может поставить вопрос совсем
просто. Если Бог добр и всемогущ, почему в мире
есть страдание и зло? Почему были Аушвиц и ГУ-
ЛАГ? И я, Господи, не нашелся что ответить. Не знаю
я этого и сейчас...
Буш замолчал, и я понял — он ждет ответа.
В первый момент я подумал, что это провал —
сказать мне было нечего. Но владевший мной дух,
подобно священному гироскопу, не дал потерять
ориентацию в нахлынувшей на меня тьме. Я вовре-
мя вспомнил, что говорить должен не я, а голос Ле-
витана. И я как бы самоустранился, перестав стоять
у него на пути. А голос изрек:
— То, о чем ты спрашиваешь, Джорджайя, есть
тайна, слишком тяжкая для хрупких земных плеч.
Ответы даются каждому в меру его разумения. Но
70
тебе, возлюбленный сын мой, я скажу все как есть.
В духе и истине никого из вас не существует, а есмь
только Я, и все это сон, который снится тем, кого
на самом деле нет, ибо в каждом сущ лишь Я един.
Ваши жизни подобны искрам вокруг огня, и только
этот огонь реален, вечен и неизменен, а все вы —
просто его отблески во мраке. Воистину, я не знаю
про ваши гулаги и шмулаги, и не о всяком из ваших
веков дойдет до меня весть...
— Но зачем нам такой Бог? — спросил Буш по-
трясенно.
— Зачем вам такой Бог? Конечно, он вам не ну-
жен. Но другого Бога у меня для вас нет...
Надо мной одновременно замигали зеленый и
оранжевый огоньки, и я понял, что самое время
собраться.
— Во тьме небытия, о Джорджайя, горит огнем
бесконечной любви мое сердце. И каждый волен
пойти к нему и может найти путь, ибо я забочусь о
том, чтобы он всегда был виден. Но есть такие, кто
не спрашивает, как им прийти к моему огню. Они
спрашивают — а почему существуют тьма и холод?
— Прости меня, Господи...
— Ты спросил, и я поведаю, — неостановимо гре-
мел я. — То, что временами тебе холодно и темно,
сын мой, лишь доказывает, что тепло и огонь есть,
ибо как ты узнал бы их иначе? Постигни же, о Джор-
джайя, великую тайну. Главное доказательство мо-
его бытия — это зло. Ибо в мире без Бога зло было
бы не злом, а корпоративным этикетом.
— Ох, — прошептал Буш. — Истинно так...
— И еще выше возьму тебя, о Джорджайя. По-
знай, что зло существует только для смотрящего на
него человека, который сам является просто моим
71
зрелищем и жив лишь тем, что я смотрю на него.
Участник во всем этом — я один, и если кому-то и
причиняется зло, то только мне. А мне воистину ни-
что не может причинить зла. И почему, о Джорджайя?
Потому, что никакого зла нет. Есть только страшные
сны, которые искупаются пробуждением. Но эта
истина превыше ваших священных книг и должна
быть сохранена в тайне. Блэру не говори всего ска-
занного мной. Когда он подступит к тебе с этим во-
прошанием снова, ответствуй так — йоу, Блэр, если
в кинотеатре идет фильм ужасов, это не значит, что
киномеханик попускает зло, хотя при большом фило-
софском уме можно сказать и так. Тогда он устыдит-
ся своего многоумия и отступит. Ответил ли я тебе,
о Джорджайя?
— Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!
— Не искушай же более, о Джорджайя, Господа
Бога своего.
Буш плакал, потом смеялся, потом снова плакал.
А потом я переключил его на ангелов, у которых за
эту неделю накопилось к нему много дел.
Когда я вылез'из ванны, бледный Шмыга ждал
меня прямо у душевой кабинки.
— Слушай сюда очень серьезно, Семен, — ска-
зал он. — В этот раз пронесло. Но другого такого
раза у нас быть не должно никогда. Если просрешь
операцию, лично расстреляю к ебеням прямо в боч-
ке с рассолом. Понял, нет?
9
Сейчас уже трудно понять, как я мог прожить на
этой базе шесть лет и не сойти с ума. Я даже ни разу
не пытался убежать. Дело, конечно, было не в обе-
72
щанном мне миллионе, потому что по московским
меркам это не слишком серьезные деньги даже для
лузера. Просто трансформация, поднимавшая меня
ввысь, делала все остальное малоинтересным.
Я понимал теперь, почему монахи-отшельники
и пещерные созерцатели проявляют так мало энту-
зиазма, когда им предлагают вернуться в мир. Что
в нем делать? Мастурбировать на скачанный из
торрента порнофильм, запрещенный в Австралии
из-за маленьких молочных желез актрисы? Жевать
попкорн, наблюдая за битвами сортирных гладиа-
торов блогосферы? Стоять в угарной пробке на яр-
ко-красном «порше»?
А я ведь перечисляю только то, что дается людям
в качестве награды за их ежедневный унизитель-
но-бессмысленный труд. Уже после первых опытов
в депривационной камере все это стало мне неин-
тересно — хотя я не пытаюсь ставить себя на одну
доску с настоящими святыми.
Цена, которую я платил, была высока. Мои еже-
недельные, а иногда и ежедневные трипы были так
утомительны, что очень много времени я проводил
в кровати, отсыпаясь. Химия дурно действовала на
мое здоровье — у меня все быстрее выпадали воло-
сы, и к середине второго бушевского срока я сделал-
ся так же лыс, как мой покойный папа.
Правда, меня хорошо кормили и давали много
витаминов. И даже заставляли заниматься спор-
том — я часами играл в бадминтон с румяными лей-
тенантами из охраны, менявшимися раз в три ме-
сяца.
База, где я жил, состояла из двух соприкасаю-
щихся периметров, у каждого из которых была своя
проходная.
73
В одном размещалась техническая часть — целый
лес антенн, генераторы и одинаковые военные фур-
гончики, соединенные друг с другом черными ка-
белями. Там постоянно сновали офицеры с эмбле-
мой войск связи. Рядом стояли бетонные бараки со
студийными помещениями, куда свозили дикторов,
работавших со мной, и ангелов тоже. Возле них я
и увидел девчушку с теннисной ракеткой, о которой
говорил. Но я бывал на этой территории всего не-
сколько раз, по бытовой необходимости — например,
когда у нас отключали горячую воду, а у них она
была. Каждый раз мне выписывали пропуск.
На нашей половине единственным техническим
помещением была контрольная комната, располо-
женная по соседству с депривационным блоком. Там
были мониторы и наушники, чтобы можно было сле-
дить за проходящим сеансом связи. Во время важных
сеансов там сидели Добросвет со Шмыгой и военный
синхронист-переводчик. Одну из стен полностью
закрывала стойка с черными электронными короб-
ками — кажется, промежуточный ретранслятор. Все
ключевое оборудование было продублировано, как
на ракетной базе.
С другой стороны к депривационной камере при-
мыкала фармакологическая лаборатория, которая
одновременно служила кабинетом Добросвета — но
он туда никого не пускал, даже Шмыгу. Про кабинет
Шмыги я уже говорил.
Моя собственная комната, выходившая окнами
во двор со спортплощадкой, напоминала капитан-
скую каюту на советском корабле. Она была боль-
шой, имела все удобства, которые были довольно
неудобными, и утомляла нелепыми претензиями на
роскошь — наподобие хрустальной люстры из мут-
74
новатой пластмассы. Возможно, думалось мне, я
слишком долго жил на квартире покойного капи-
тана ледокола и в результате унаследовал его кар-
му: ежедневное погружение в соленую воду и это
скорбное жилье.
Зато у нас была отличная сауна с бассейном. Еще
имелась просторная комната отдыха — с бильярдом,
огромной плазменной панелью на стене и уютными
мягкими креслами. На полках там можно было най-
ти книгу или компакт-диск с музыкой. Большая
коллекция фильмов постоянно обновлялась. Для
желающих здесь был даже бар с охлажденными на-
питками, но я практически никогда не пил.
Проблема с женским полом решалась, скажу по
секрету, гораздо лучше, чем в моей гражданской жиз-
ни, — девочек можно было выбирать по интернету.
Их доставляли за казенный счет, как только возни-
кала необходимость. Эту сторону человеческой жиз-
ни начальство, видимо, понимало и любило.
Мне возили в основном двух, блондинку и брю-
нетку. Им, если верйть анкетам, было по двадцать
два года, и за шесть лет этот параметр официально
не изменился, хотя по моим ощущениям обе пере-
секли тридцатник где-то в середине нашего знаком-
ства.
Я так и не выяснил их настоящих имен и знал
лишь сценические псевдонимы — Снежана и Фо-
тошопа. Снежана, как и обещало имя, была пышная
пергидролевая блондинка, а Фотошопу я бы назвал
космическим архетипом буфетчицы. Это не сарказм,
меня всегда волновали буфетчицы, редко отвечав-
шие мне взаимным интересом.
Когда я спросил Фотошопу, откуда у нее это имя,
она сказала, что так ее назвал один из клиентов
75
и слово ей очень нравится — в нем есть что-то ноч-
ное и бразильское, словно шелестит и шепчет в тем-
ной роще горячий ветер любви.
Словом, бытовых забот у меня не было. Но если
в городе все же возникали дела, я с сопровождаю-
щим офицером мог выехать на свою квартиру — ее
ведомство Шмыги продолжало снимать для меня
за свой счет. Делал я это редко, потому что на базе
мне жилось намного номенклатурнее.
Мы с Добросветом часто играли на бильярде, об-
суждая детали моего очередного трипа, — так разго-
вор выходил лучше, потому что под стук шаров мне
проще было описывать свои тонкие переживания.
Шмыгу они совсем не интересовали — ему был ва-
жен только конечный результат. Добросвет же вни-
кал во все детали и, как мне казалось, относился ко
мне с большим уважением из-за достигнутых мной
духовных высот.
Этих двух людей я видел регулярно на протя-
жении многих лет. Шмыга появлялся на базе не-
сколько раз в неделю, а с Добросветом я говорил
почти каждый день. Думаю, что за это время я
изучил их неплохо и могу коротко сказать про них
самое важное.
Добросвет из-за своих славяноязыческих при-
мочек сперва показался мне опасным национали-
стом, но потом я понял, что это просто модный пост-
модернистский налет, а сам он человек порядочный
и культурный.
Не скажу, чтобы у него не было недостатков. Он
любил иногда устно пройтись по еврейской час-
ти. Он мог сказать «жидоремонт» вместо «евроре-
монт» — или, наоборот, «подъевреивать» вместо
«поджидать». А когда я спросил его о каком-то пи-
76
сателе, он коротко охарактеризовал его так: «уже
нежидорукоподаваемый, но еще путиноприглашае-
мый».
И при всем этом он не был антисемитом. Ибо
типичный антисемит — это, я вам скажу, не такой
человек, который не следит за своим языком, а та-
кой, который за ним тщательно следит. И если вы
слышите от кого-нибудь заискивающую фразу — «да
у меня все друзья евреи», можете быть уверены, что
в своем сердце этот фрукт глядит на вас как на та-
рантула или сколопендру и при случае обязательно
постарается прищемить дверью — особенно если
будет уверен, что прищемит окончательно.
А вот Шмыга действительно был антисемитом.
Причем таким, который вдобавок еще и не следит за
своим языком. Вернее, если говорить точно, он был
антисемитом в том смысле, в каком им является лю-
бой мизантроп. Но если мы интересуемся исключи-
тельно тем узким вопросом, как он относился к ев-
реям, так я честно скажу — очень-очень плохо.
Он мог сказать что-то на первый взгляд невин-
ное, а на самом деле ядовитое, с двойным дном:
— Мы понимаем, Семен, эту вечную дилемму,
которая стоит перед любым культурным и образо-
ванным евреем, где бы он ни жил — в Москве или
Нью-Йорке. Это двойная идентичность, когда че-
ловек даже самому себе не может однозначно отве-
тить на вопрос, кто он в первую очередь — патриот
Израиля или патриот США... Но мы, блять, поста-
раемся поставить тебя в такие условия работы, что-
бы эта проблема тебя не мучила...
И все с улыбочкой, с хохотком, как будто это та-
кой легкий светский разговор. Еще он любил рас-
сказать какой-нибудь гадкий еврейский анекдот —
77
«для настроения», как он говорил. Причем по чекист-
скому инстинкту старался выбирать такие моменты,
когда рядом никого не было.
— Слышь, Семен... Ты, это... Знаешь, чем отли-
чается Сохнут от Аушвица? Сохнут — это место, где
богатые евреи платят за бедных. А Аушвиц — это
место, где бедные евреи платят за богатых, гы-гы-гы...
Ну ладно, посмеялись, и хватит. Давай за работу...
Русских, впрочем, он тоже презирал. Один раз
он высказался вообще очень интересно:
— Если брать в массе, русский народ сегодня
полное говно и быдло. Зато русские чекисты доказа-
ли, что эволюционно они стоят даже выше евреев...
Вот какая каша была у человека в голове. И он
ведь действительно в глубине души так думал. Что
чекисты эволюционируют отдельно от своего наро-
да. Ну что ж, в добрый, как говорится, путь. Дворя-
не тоже так думали в девятнадцатом веке. И бала-
кали между собой по-французски, пока кухаркины
дети не поставили их к стенке. А виноваты в резуль-
тате оказались, как вы думаете, кто? Правильно.
В общем, заглянуть в темную душу генерала
Шмыги я даже не пытался — хотя подозреваю, что
там меня встретило бы близкое жестяное дно, по-
крытое военным камуфляжем «под бездну».
Зато с Добросветом можно было общаться часа-
ми. Довольно скоро он перестал изъясняться тем
слащаво-неискренним языком, которым читал свою
вступительную лекцию, и стал говорить то, что дей-
ствительно думал, не стесняясь в выражениях.
Иные из его изречений я даже записывал.
Вот что он сказал, например, об информацион-
ном обществе — если, конечно, это было об инфор-
мационном обществе:
78
— Монархия, Семен, оставила нам собор Васи-
лия Блаженного. А нынешний уклад оставит в луч-
шем случае бложок Василия Заборного. И то не
факт, потому что сервер, на котором он рассупонил-
ся, могут в любой момент увезти в прокуратуру на
простом мотоцикле с коляской.
А вот что — о российской филологической ин-
теллигенции:
— Любое место, где эти говноеды проведут боль-
ше десяти минут, превращается в помойку истории.
У этих властелинов слова не хватает яиц даже на
то, чтобы честно описать наблюдаемую действитель-
ность, куда уж там осмыслить. Все, что они могут, —
это копипастить чужой протухший умняк, на кото-
рый давно забили даже те французские пидара, ко-
торые когда-то его выдумали... Нет, вру. Еще они
могут сосчитать, сколько раз в предложении встре-
чается слово «который»...
Слово «умняк» было у него одним из любимых,
и вообще он любил необычные слова.
Но хоть он постоянно критиковал интеллиген-
цию, многие ее заблуждения он вполне разделял. Он,
например, думал, что мы, евреи, обкроили русских
во время перестройки и приватизации, потому что
работали слаженной дружной стаей, пока все осталь-
ные только оглушенно разводили руками. Я, конеч-
но, не вступал с ним в спор на эту тему. Если он не
видел перед собой живого опровержения этой тео-
рии, зачем бы я стал что-то такое объяснять.
Но сейчас, будь он жив, я бы все-таки кое-что
ему сказал.
Мы, евреи, ко всем людям относимся хорошо. Но
друг к другу мы относимся чуть лучше, чем к дру-
гим, — а учитывая, что эти другие много раз пытались
79
сжить нас со свету, это вполне объяснимо и прости-
тельно. Некоторые называют это круговой порукой.
Мама, я не могу. Получается, круговая порука — это
когда у вас нет национальной традиции собираться
толпой вокруг любого талантливого соплеменника
и бить его колами, пока он не сдохнет в пыли под
забором, чтобы вокруг снова остались одни пьяные
урядники, лопухи и свиньи.
Некоторые представители других народов как
бы говорят — раз мы так поступаем со своими луч-
шими сынами, вы тоже должны так делать со сво-
ими, иначе это нечестно и дает вам односторонние
конкурентные преимущества. Что я могу сказать?
Если б мы слушали таких советов, мы вряд ли дожи-
ли бы до сочинской Олимпиады.
И Добросвет вот не дожил. Потому что был та-
лантлив, честен и умен. А вот Шмыга... Но не буду
забегать вперед.
Кстати, на тот маловероятный случай, если у
Щмыги когда-нибудь будут делать обыск. Я хорошо
знаю, где надо искать его главные тайны, банковские
пароли и номера счетов. В мешке с грязным бельем,
среди липких носков. В главном такие люди не ме-
няются никогда.
10
Меня всегда интересовало, как возникают на зем-
ле эти огромные трещины, в которые проваливают-
ся целые городские кварталы при землетрясениях.
Ведь такая пропасть не может появиться за одну
секунду — она должна с чего-то начаться. Сперва,
наверно, возникает совсем тонкая трещинка — но
она проходит сразу по всему: по асфальту, бетонным
80
бордюрам тротуара, заборам, стенам домов и даже
стеклам.
Я очень хорошо запомнил день, когда в нашем
проекте появилась такая трещинка. Никто еще не
знал, что вскоре она превратится в бездонную про-
пасть, но тонкая, как паутинка, линия уже перечерк-
нула и мою депривационную камеру, и всю заго-
родную базу, где мы ловили души человеков своей
сложной снастью.
Буш вышел на связь в подавленном настроении.
Такое в последнее время бывало с ним все чаще, и
я, как обычно, начал с отповеди саддукеям и фари-
сеям из либеральных СМИ, которая всегда встре-
чала радостный отклик в его душе. Но в этот раз
обычного эмоционального контакта между нами не
возникло, и я понял — его угнетает что-то серьезное.
Я не ошибся. Дослушав меня до конца, он про-
бормотал несколько раз «аллилуйя», а потом вдруг
воззвал ко мне с невиданной прежде решимостью.
— Господи, — зашептал он горячо, — услышь ме-
ня, Господи... Я сделал все, что велели мне Твои анге-
лы. Я начал войну в Ираке, хоть цель Твоего про-
мысла неясна мне до сих пор и мне было очень труд-
но убедить даже нашего друга Тони, не говоря уже
обо всех остальных. Я увяз в Афганской войне, ко-
торой не выиграл пока ни один полководец. И еще
по велению Твоих ангелов я сделал много другого,
что кажется моему ограниченному уму безумным и
гибельным для Америки. Скажи, Господи, не кара
ли это за совершенный моей страной грех?
— Какой грех, Джорджайя?
Буш сбился на пристыженный шепот:
— Я говорю, Господи, о комнате Гагтунгра.
— Что это за комната?
81
— Разве Ты не знаешь, Господи? Неужели Ты
не всеведущ?
Я опять почувствовал капли пота на лбу.
— Джорджайя, — ответил я мягко, — я знаю об
этой комнате постольку, поскольку о ней знаешь ты,
мой возлюбленный сын, ибо ты и я — одно. Твои
глаза — это мои глаза. Именно в этом мое всемогу-
щество, ибо я сам ограничил свою волю волей сынов
моих, и мое знание кончается там, где начинается
знание тех, кого я возлюбил. Ибо сколь велика твоя
вера в меня, столь же велика моя вера в тебя, о Джор-
джайя. Поведай же мне о том, что терзает твое серд-
це, и я облегчу твою печаль.
Ответом было молчание.
Оно длилось очень долго, и я уже начал всерьез
опасаться, что вот-вот откроется люк и в луче све-
та появится рука Шмыги с никелированным «Ма-
каровым». И тут до меня долетело долгожданное:
— Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!
А потом Буш принялся говорить.
То, что он рассказал, пришлось выуживать из не-
го по частям, и это заняло не один сеанс и не два. Он
и сам знал не все — ему пришлось затребовать особо
секретные материалы из спецархива ЦРУ. Поэтому
я сразу перейду к окончательной картине, сложив-
шейся, когда мы соединили кусочки его исповедаль-
ной головоломки с фактами советского прошлого.
Дело в том, что Буш совершенно не знал культурной
предыстории той тайны, которую поведал мне в ис-
поведи, и вскоре мы представляли себе ситуацию
даже лучше, чем он сам.
Я уже говорил, что во время моей первоначаль-
ной подготовки мне зачитывали длинные куски из
духовидца Даниила Андреева, сына известного пи-
сателя начала века.
82
Как и положено всякому русскому духовидцу,
Андреев-младший провел лучшую часть жизни в
тюрьме. В ней он создал грандиозную духовную эпо-
пею «Роза Мира», где переписал историю творения
и грехопадения в терминах, более понятных совре-
менникам Штейнера и Троцкого. Кое-какие сентен-
ции Андреева о Боге я помнил. Но все дело было, как
оказалось, в том, что он писал о Сатане, которого
называл Гагтунгр.
Описывая восстание Сатаны, он создал поисти-
не величественный миф — им, очень может быть,
начнут кормиться сценарные мафии западных ки-
ностудий, когда дососут последнюю кровь из вам-
пиров. Андреев изобразил обитателей демонических
миров с такой прозрачной ясностью, как будто сам
долгое время жил с ними в одном доме на набереж-
ной. Но самое важное было в том, что он указал на
связь главного демона нашего измерения, Гагтунгра,
с товарищем Сталиным.
По словам Андреева, во время контактов с ин-
фрамиром Сталин впадал в особый мистический
транс, так называемую хохху, позволявшую ему по-
лучать инструкции лично от Сатаны. Вот как рас-
сказывает об этом сам Андреев:
«Не знаю, видел ли его когда бы то ни было кто-нибудь
в этом состоянии. В 30-х и 40-х годах он владел хоххой на-
столько, что зачастую ему удавалось вызвать ее по своему
желанию. Обычно это происходило к концу ночи, причем
зимою чаще, чем летом: тогда мешал слишком ранний рас-
свет. Все думали, что он отдыхает, спит, и уж конечно никто
не дерзнул бы нарушить его покой ни при каких обстоя-
тельствах. Впрочем, войти никто не смог бы, даже если бы
захотел, так как дверь он запирал изнутри. Свет в комнате
оставался затенен, но не погашен. И если бы кто-нибудь
83
невидимый проник туда в этот час, он застал бы вождя не
спящим, а сидящим в глубоком, покойном кресле. Выра-
жение лица, какого не видел у него никто никогда, произ-
вело бы воистину потрясающее впечатление. Колоссально
расширившиеся черные глаза смотрели в пространство
немигающим взором. Странный матовый румянец просту-
пал на коже щек, совершенно утративших свою обычную
маслянистость. Морщины казались исчезнувшими, все ли-
цо неузнаваемо помолодевшим. Кожа лба натягивалась
так, что лоб казался больше обычного. Дыхание было ред-
ким и очень глубоким. Руки покоились на подлокотниках,
пальцы временами слабо перебирали по их краям».
«Роза Мира» была хорошо известна нам (во
всяком случае, Добросвету) и без Буша. Но вот что
мы узнали от Буша.
Прочитав в 1949 году доставленные из Влади-
мирской тюрьмы наброски «Розы Мира», Сталин
несколько раз подчеркнул красным карандашом то
место, где говорилось о его телепатическом общении
с Гагтунгром и другими демонами темных иерархий,
и распорядился оборудовать в Кремле специальное
помещение, где он действительно мог бы впадать
в описанный великим духовидцем транс.
Это была небольшая, тщательно спрятанная сре-
ди кремлевских покоев комната без окон (чтобы не
помешал ранний рассвет), отделанная красным гра-
нитом (из чего видно, что первоначальная редакция
«Розы Мира» отличалась от окончательной, где этот
камень не упомянут).
Из красного гранита там было сделано все —
стены, пол с потолком и даже туалет. В ее центре
возвышался массивный гранитный артефакт —
«трон Гагтунгра», как бы вертикально поставлен-
ный саркофаг с вмонтированным в него креслом.
84
Трон был собран из отдельных каменных блоков,
незаметно доставленных в Кремль.
Всем этим занимались люди, специально подо-
бранные Берией, который, натурально, решил из-
влечь для себя выгоду из очередного хобби вождя —
и проложил в стенах и камнях саркофага хитро-
умно замаскированную систему пустых полостей,
передававших и даже усиливавших голос человека,
находившегося в соседней комнате, где в те годы
было помещение спецсвязи.
Сначала предполагалось, что Сатана будет гово-
рить оттуда. Но это оказалось слишком хлопотно,
и в конце концов Берия замуровал в стене обычную
телефонную мембрану. Ее звуковые вибрации дохо-
дили по системе пустот до саркофага, представляв-
шего собой тщательно спроектированный акустиче-
ский резонатор, и превращались в таинственный голос
из ниоткуда, слышный сидящему на троне вождю.
Вы, наверно, уже все поняли. Чертом у Сталина
работал специально натренированный МГБ человек,
который промывал генералиссимусу мозги, готовя
переход власти к Берии. Но Хрущев отравил Ста-
лина чуть раньше, чем это планировал сделать Бе-
рия, и вся венецианская интрига рухнула. Берию
расстреляли, и он унес секрет комнаты Гагтунгра на
тот свет, где его уже ждали остальные строители
кремлевского капища.
О комнате Гагтунгра знали только ближайшие
соратники вождя, которым тщеславный грузин по-
казывал ее, стараясь полностью поработить их души.
Они хранили молчание, потому что каждый мечтал
сесть на трон сам.
Но, кроме соратников, тайна была известна еще
одному человеку — майору МГБ Егору Лаптеву, ко-
85
торый по приказу Берии изображал черта: раньше
он был певчим в церковном хоре, и Берия взял его
на полное довольствие из-за могучего шаляпинско-
го баса.
Узнав о смерти Берии, Лаптев сразу сообразил,
что его ждет, и перебежал к американцам. Когда он
рассказал им свою историю, те посмеялись и реши-
ли, что эта информация, как не имеющая практиче-
ской ценности, останется просто одним из мрачных
курьезов, известных ЦРУ о России.
Но потом кто-то из американцев спросил Лап-
тева, каким образом он начитывал Сталину состав-
ленные Берией послания Сатаны. Лаптев ответил,
что делал это по специальному телефону со служеб-
ной квартиры МГБ — проще говоря, одной из бери-
евских малин.
Американцы поинтересовались, как Лаптев узна-
вал, в какое именно время Сталин садится на трон
Гагтунгра. Оказалось, это было элементарно — под
гранитной плитой, на которую усаживался вождь,
имелось реле на пружине, замыкавшееся под его ве-
сом. Увидев, что на телефоне зажглась красная лам-
почка, Лаптев мог начинать.
В бывшей квартире МГБ теперь обитала старею-
щая лолита из числа бериевских нимфеток — она с
удовольствием отдала визитерам из Бюро добрых
услуг сломанный правительственный телефон в об-
мен на то, что те бесплатно заменили ей старую теле-
фонную проводку.
Дальше все было не так уж и сложно. Исполь-
зуя свое техническое превосходство, американцы
наладили связь с комнатой Гагтунгра прямо из по-
сольства: ведущая к мембране линия даже не охра-
нялась, потому что про нее никто не знал.
86
Ведомство Аллена Даллеса точно рассчитало,
что рано или поздно Хрущев захочет посидеть на
троне своего свергнутого бога. И однажды этот
трон заговорил.
Он говорил все шестидесятые, семидесятые, вось-
мидесятые и девяностые. О том, что он нашепты-
вал советским вождям, не знает никто — известно
только, что в конце сеанса у них часто случалось
недержание мочи. Именно по этой причине в капи-
ще и был устроен гранитный туалет.
Страшно сказать, не умолк трон и в новом тыся-
челетии. Когда перебежчик Лаптев скончался (это
произошло в середине восьмидесятых — он так и
дожил свой век в американском посольстве, хоть
и умер долларовым миллионером), американцы ста-
ли монтировать речи Гагтунгра из старых записей
Лаптева, которых у них осталось огромное число.
Компьютерные технологии со временем сделали это
совсем простым.
Разумеется, линия связи с Гранитной комнатой
тоже модернизировалась. С шестидесятых годов аме-
риканцы старательно искали агентов среди кремлев-
ского персонала, особенно среди электриков и свя-
зистов — но не для того, чтобы подслушивать раз-
говоры Брежнева с дочерью, а чтобы обезопасить
связь с троном Гагтунгра от случайностей. В итоге
при ремонте одного из соседних с Гранитной комна-
той помещений удалось спрятать в стенах букваль-
но все концы — теперь система имела автономное
питание и больше не зависела от уходящих в город
проводов, поскольку принимала сигнал по радио.
Интересно, что главный ее элемент, трофейная не-
мецкая телефонная мембрана, спрятанная в стене,
надежно проработала все эти годы без всяких сбоев.
87
Роль, которую сыграла комната Гагтунгра в исто-
рии, понятна без слов, поэтому не буду утомлять
читателя деталями. Карибский кризис, Чехослова-
кия, Афганистан — Советский Союз низвергался
все ниже. Но каждый из красных императоров, уна-
следовав комнату Гагтунгра, без колебаний садился
на дающий мудрые советы трон. Причина была в
том, что вожди компартии хорошо понимали демо-
ническую природу своей власти — и были вполне
готовы встретить на самом верху связного из ада.
Кроме того, все советские лидеры получали и удер-
живали власть путем аппаратных интриг, а в этом
деле помощь Сатаны незаменима.
Поэтому, вероятно, никто из властей предержа-
щих не решился дать команду обследовать комнату
Гагтунгра — все боялись потерять доверие Сатаны
и избегали что-либо менять в установленном рас-
порядке. Только бесстрашный Ельцин в ранний пе-
риод своего правления велел повесить на одной из
стен фальшивые голубые занавески, чтобы казалось,
будто в комнате Гагтунгра есть окна, но выглядело
это аляповато, и к началу второго срока их убрали.
— Советская Россия всегда была нашим вра-
гом, — со слезами в голосе завершил Буш. — Мы
делали все, чтобы сокрушить ее, — но это удалось
нам не из-за мощи нашего оружия. Массы простых
русских в конце концов поверили, что мы хорошие
люди и хотим им добра. Когда кремлевские старцы
называли американцев врагами, им больше никто
не верил. Ты ведь смотрел фильм «The Dreamcatcher»
по Стивену Кингу, Господи? Помнишь, там были
такие пришельцы, состоявшие из одного зубастого
вертикального рта? Когда они хотели, они могли
притвориться зелеными человечками симпатичного
88
вида и махали руками, как дети... Вот так и мы —
помахали зеленой ручкой, спели про ветер перемен,
и им хватило. Эти люди, можно сказать, доброволь-
но сдались нам в плен и стали ждать, что мы отведем
их в счастливое завтра. Народ России хотел свобо-
ды. Всем казалось, эта страна стоит на пороге но-
вой эры, которую она выстрадала всей своей страш-
ной историей. И перед нами встал вопрос — что
делать дальше? Раньше, когда мы побеждали вра-
га — Японию или Германию, — мы шли на все, что-
бы построить там демократию. Но на этих огромных
пространствах строить ее было бы слишком дорого
и сложно. Кроме того, у нас мог появиться новый
серьезный конкурент — Япония и Германия много-
му нас научили. Поэтому в геополитических целях
мы решили... э-э... пойти другим путем. Мы позво-
лили обогатиться небольшой группе негодяев, кото-
рых интересовало только воровство, и дали им ярлык
на княжение, чтобы они опустили эти территории
в разруху и держали их под контролем. Так раньше
делали татары, и Збигнев полагает, что это самый
эффективный метод управления в русском углу вели-
кой шахматной доски. Сначала все работало, но те-
перь хаосом удается управлять все хуже. Сукины
дети, которые там правят, уже не вполне наши суки-
ны дети, и хоть Твои ангелы, Господи, постоянно учат
меня смотреть им в глаза и находить там душу, это
дается мне с огромным трудом. Они не всегда слу-
шают даже своего господина Гагтунгра, вот как они
страшны. Иногда мне кажется, что это второй Тали-
бан, который мы породили на свою голову. Только
у него совсем нет моральных принципов — зато есть
ракетные субмарины. Но дело даже не в этом. Гос-
поди — все те люди, которые мечтали о счастливой
89
жизни и пошли на дно при катастрофе этой нации,
они ведь и на нашей совести тоже? Скажи, Господи,
будешь ли Ты и дальше благословлять Америку?
— Об этом, Джорджайя, — сказал я тихо, — тебе
поведают мои ангелы.
11
Шмыга долго выкладывал на зеленом сукне тре-
угольник из бильярдных шаров. Потом прицелился
и ударил. Треугольник разлетелся с сухим треском —
словно пирамида из высохших черепов. Разбив столь-
ко судеб сразу, Шмыга, похоже, удовлетворил слу-
жебный инстинкт и положил кий на бильярд.
— Может быть, товарищ генерал, известить выс-
шее руководство? — спросил Добросвет.
— На этой стадии? — поднял глаза Шмыга. —
Зачем?
— Сообщить, что князь мира сего — он на са-
мом деле того... С двойным дном.
Шмыга покачал головой, и на его губах появи-
лась снисходительная улыбка — так улыбается взрос-
лый, когда ребенок просит о чем-то трогательном
и несуразном.
— Ты, Добросвет, может, и сечешь в своих по-
рошках, — сказал он, — но логику высшего руковод-
ства не понимаешь ни хера. Вот подумай. Ты первое
лицо. И у тебя два советника. Один — это несокру-
шимый и легендарный князь мира сего, благодаря
заветам которого все твои предшественники по мно-
гу лет оставались у власти. А второй — это какой-то
убогий генералишка, который тебе говорит, чтобы
ты не слушал князя мира сего, потому что он, типа,
двойной князь. А тебе не похуй ли, какой он — двой-
90
ной, тройной или четверной, если ты точно знаешь,
что именно на нем все держится с самого Иосифа
Виссарионовича? И чего ты вообще ждешь от кня-
зя мира сего? Что он будет носить значок «Отлич-
ник боевой и политической подготовки»? Так мы
сами таких давно не носим.
— Но если его синтезируют американские спец-
службы, значит...
— Значит, — перебил Шмыга, — князь мира
просто выбрал такую легенду. Такой... э-э-э... способ
манифестации. А мог явить себя черным козлом.
Или вообще лужей свиной мочи, и пришлось бы с
ней работать. Ведь это черт, понимаешь? У него все
проявления должны быть зловещими, лукавыми и
полными лжи. Поэтому пиндосы тут совершенно
не помеха, а даже наоборот. Неужели не понятно?
Черта сажей не измажешь. Компромата на Сатану
не бывает. Потому он и Сатана.
Мне стала ясна иезуитская логика Шмыги —
и, надо сказать, я был впечатлен подобной глуби-
ной инфернального прозрения. На Добросвета эти
слова тоже подействовали, но он не сдавался.
— А если мы никак не будем от себя комменти-
ровать, — начал он, — а просто сообщим, что нам
стало изве...
— То результат будет один, — перебил Шмыга. —
Руководство решит, что произошла утечка страте-
гической информации. Операцию остановят, а нас...
Шмыга не договорил, но мы поняли.
— Так что же делать? — спросил Добросвет.
— Будем выяснять, как они гонят волну на
Кремль, — сказал Шмыга. — Я имею в виду — в тех-
ническом плане. И перехватывать канал связи. От-
ключим их приемник, поставим свой.
91
— Зачем?
— А затем, что после перехвата я смогу лично
выйти на контакт с первым лицом и сказать — так
и так, хотите верьте, хотите нет, но чертом теперь
командуем мы. Он мне скажет — каким нахуй чер-
том? А я скажу — а тем, что раньше с вами разгова-
ривал. И материалы на стол... Вот тогда он поверит.
И то, кстати, не факт. Поверит, только если сам черт
все подтвердит.
— А как мы перехватим канал?
— Работать будем по трем направлениям, — от-
ветил Шмыга, уставившись вдаль. — Нет, по четырем.
Во-первых, будем прочесывать эфир. Как-то эти сво-
лочи ведь передают. Может, прямо из посольства.
А может, ретранслятор ездит, как у нас. Но здесь на-
дежды мало, сигнал кодировать они умеют. Во-вто-
рых, проверим все места в Кремле, где в пятидеся-
тые и шестидесятые был ремонт. В саму Гранитную
комнату нас, понятно, никто не пустит — да нам и
ни к чему Приемник не в ней, а где-то рядом. На-
до выяснить где. И как они с него на мембрану сиг-
нал подают — небось еще по тому проводу, который
от Лаврентия Павловича остался. В-третьих, через
ангелов постараемся получить от Буша хоть какую-
нибудь запись этого Гагтунгра. Чтобы понятно бы-
ло, какой у черта голос и что он обычно говорит.
А в-четвертых...
Он перевел глаза на меня.
— В-четвертых, — сказал он, — срочно будем го-
товить собственного Люцифера. Чтобы было с чем
выйти в эфир в случае чрезвычайной государствен-
ной необходимости.
— То есть вы хотите...
— Не хочу, — сказал Шмыга. — Ой как не хочу.
Но придется.
92
— И опять я? — спросил я.
— А кто ж еще, — отозвался Шмыга. — Ты у нас
на этой поляне лучший агент. Не бойся, прямой
эфир не нужен. Тут вообще одноразовый случай. От
тебя понадобится... Хм... Как бы сказать... Такая пла-
менная речь с меморандумом о намерениях. Типа
как от главного Вельзевула, который командует все-
ми этими гагтунграми. Самого старшего по званию.
— А зачем?
— Чтобы по твоей команде передать эстафету
другому черту. Нашему Дадим тебя в записи. Мо-
жет, и голос обработаем — низких частот прибавим
или там пустим на медленной скорости. Главное,
звучать должно так, чтобы руководство поверило.
А оно, Семен, много всяких голосов слышит. Твоя
задача — обеспечить эмоциональную убедитель-
ность. Сделай, короче, зов со дна ада. А остальное
мы уж как-нибудь сами.
— Но ведь я...
— Не дергайся, — сказал Шмыга. — Дадим тебе
не лимон грин, а целых два.
— Но я же с Бушем занят.
— А Буш все, — махнул рукой Шмыга. — У него
срок кончается, и вообще он уже отработанный пар.
Разведем напоследок на запись Гагтунгра, и хорошо.
Но для этого есть ангелы. А у вас, ребята, теперь
новый фронт работ.
Он повернулся к Добросвету:
— Задача ясна?
Тот кивнул.
— Готовь Семена прямо с завтрашнего дня. Нет,
прямо с сегодняшнего.
— Но как же Буш? — повторил я растерянно. —
Что я его, просто брошу?
Шмыга недобро засмеялся.
93
— А почему нет, — сказал он. — У вас последний
разговор вполне подходящий был. Пусть думает, что
это ему за папу и Беловежскую пущу, гы-гы-гы...
Вечная богооставленность. Ладно, пацаны, времени
у вас мало, максимум десять дней. Потом предъявите
своего черта и постарайтесь, чтобы мне стало страш-
но. А иначе страшно станет вам...
— А почему вы думаете, что нам десяти дней
хватит? — спросил Добросвет.
— Потому, — ответил Шмыга. — Это ведь не ду-
ховное восхождение. Может, подниматься к Богу
и долго. А падение — это всегда быстро. Один осле-
пительный миг. Так что времени я дал с запасом.
Второй раз за сегодня Шмыга удивил.
Когда он вышел из комнаты, я ощутил волну жа-
лости к Бушу. Тот настроил против себя весь мир,
но все-таки имел в жизни одно утешение, одну усла-
ду и радость. Ради нее он готов был терпеть любые
унижения и удары судьбы. И вот ее отнимал этот
равнодушный упырь — и я ничем не мог помочь че-
ловеку, которого успел узнать и полюбить.
Мне захотелось плакать. И еще мне стало ка-
пельку стыдно, потому что моя собственная роль в
этой истории тоже, наверно, выглядела со стороны
не слишком хорошо.
Только потом я подумал о новом задании. Но ко-
гда до меня окончательно дошло, чего хочет Шмыга,
я понял, что жалеть надо не Буша, а себя.
Добросвет тоже выглядел очень мрачным — та-
ким я его никогда раньше не видел.
Встав с места, он подошел к бару и взял с полки
огромный граненый стакан. Бросив в него льда из
барного холодильника, он плеснул туда кваса, как
следует перемешал его со льдом и вылил большую
94
часть жидкости в раковину. Затем он добавил в ста-
кан с квасным льдом джина. Получился его люби-
мый квастини, но я первый раз видел, чтобы он на-
ливал себе столько джина.
— Что, — поглядел он на меня, — волнуешься?
— Волнуюсь, — сказал я честно.
— И я тоже. Ты понимаешь, во что мы влипли?
— Не очень, — так же честно ответил я.
— Ту часть операции, которую Шмыга сейчас
начинает, никто не санкционировал. Это примерно...
Ну как негласное подключение к правительствен-
ной связи. Только не к простой вертушке, а к са-
мой главной, про которую мы даже знать не должны.
И если Шмыгу кто-то схватит за руку...
— Да кто же его схватит? Он сам кого хочешь...
— Это да, — согласился Добросвет, подумал
немного и помрачнел еще больше. — Тут ведь еще
одна возможность есть. Такая, что мне про нее да-
же думать не хочется. А если Шмыга...
Он словно спохватился — и замолчал.
— Что — если Шмыга? — переспросил я тихо.
— Ничего, — сказал он. — У меня уже паранойя
начинается. Забудь этот разговор, Семен. Мы с то-
бой кто? Солдаты невидимого фронта. Вот и давай
думать о своей невидимой работе.
Он внимательно посмотрел на меня — как кон-
структор, прикидывающий, выдержит ли стоящий
перед ним пилот уготованные ему перегрузки.
— Фармакологический аспект мне примерно
ясен, — сказал он. — Поэтому давай думать о распи-
сании. Шмыга правильно говорит, что грехопаде-
ние — акт одноразовый. Чувствуется, знаком с во-
просом не понаслышке. Сделаем так. Первые девять
дней будем накачивать тебя образами ада, чтобы
95
сформировать внутреннее инферно. Чтобы было
куда падать. Думаю, эту часть пройдем на быстрой
скорости под кетчупом. Потом на день вернем фар-
макологию к исходной схеме и введем тебя в едине-
ние с Абсолютом по обычному типу. А как ты с ним
сольешься, дадим тебе кетчупа с усложнителями и
организуем падение в заранее подготовленное про-
странство. Вот тогда будет достигнуто самое дно ада,
как хочет руководство. Потому что с такой-то высо-
ты, да с такой-то скоростью... Но прыжок, Семен, бу-
дет рискованным. И в самом удачном случае пару
дней после него тебе будет нехорошо.
Он оценивающе поглядел на меня еще раз.
— Думаю, сможешь. Ты у нас чемпион.
12
На этот раз подготовка была крайне мучитель-
ной.
Во-первых, Добросвет больше не поил меня ква-
сом. Теперь он делал мне укол в филейную часть,
и у меня оставалось довольно мало времени, чтобы
лечь в воду.
Последовательность действий была такой — я за-
лезал в цистерну, высовывал из люка ягодицы и по-
лучал, так сказать, удар отравленной рапирой. Потом
я сразу разворачивался, садился на корточки, оттал-
кивался ногами и принимал рабочее положение. Мы
не тратили время на дезинфекцию — сверхсоленый
раствор въедался в уколотое место, уничтожая лю-
бых микробов. Щипало довольно неприятно.
Состояние, в которое меня приводил укол, было
неописуемо гнусным. Мне казалось, что я станов-
люсь какой-то компьютерной программой — но не
96
веселой и интересной, как в «Матрице», а самого
что ни на есть бухгалтерского толка.
Мое мышление не то чтобы сильно менялось, нет.
Просто оно вдруг переставало быть моим — и вооб-
ще мышлением. Оно начинало казаться последова-
тельностью операций на арифмометре. И смотреть
на это было невыносимо тоскливо, потому что сле-
дил за всем тоже арифмометр, только чуть по-дру-
гому устроенный. Выходило, ничего, кроме этих кас-
совых аппаратов, управляющих друг другом, во мне
никогда и не было.
Но я чувствовал, что эти арифмометры стоят
в моей душе не просто так. У них был хозяин, и хоть
он временно находился в отъезде, одна мысль о его
возвращении наполняла меня липким страхом.
Впрочем, я не успевал слишком углубиться в эти
переживания, потому что включался мой зуб.
Голос, раздававшийся в моем черепе, был жен-
ским. Смысла я практически не улавливал, потому
что скорость речи была в несколько раз выше обыч-
ной — Добросвет с дикторшей записывали матери-
ал по ночам, а потом впихивали в меня полученный
продукт всего за час или два.
Я знал, что дикторша читает посвященные аду
отрывки из «Розы Мира», к которым Добросвет до-
бавил последние, как он выразился, апдейты. Еще
в программу входили фрагменты памятников миро-
вой культуры — они, как обычно, занимали большую
часть времени.
Иногда по изменившейся интонации я узнавал
стихи — но улавливал только их ритмический ри-
сунок. Однако Добросвет говорил, что ничего не
пропадет даром и мое «бессознание» (он любил это
странное выражение) улавливает каждое слово.
97
Вероятно, он был прав. По вечерам я вдруг заме-
чал, что думаю о троичности Люцифера или о но-
вейшем уицраоре отечества. Оказывается, я откуда-
то знал, что уицраор — это демон воинствующей го-
сударственности. Мне было известно даже его имя:
Жрумулякр Первый — русский уицраор эпохи ин-
формационных войн. Он был, конечно, не так могуч,
как грузинский или эстонский, но обещал со време-
нем вырасти в настоящего монстра, ибо в нынешней
Москве у него было много талантливых человеко-
орудий... Поймав себя на какой-нибудь мысли вро-
де этой, я пугался, что схожу с ума. Но Добросвет
уверял, что все нормально и подготовка идет по гра-
фику.
По ночам мне снились странные миры, которых
я никогда не видел. Особо тяжелое чувство про-
изводило на меня огромное треугольное существо,
возлежащее на сине-черном океане под темным не-
бом, освещенным стрелами метеоров и протуберан-
цами раскаленного газа. Оно появлялось передо мной
постоянно, и я прозвал его про себя «хозяином ариф-
мометров».
Я видел потоки одушевленных магм и похожее
на росянку небо, черным покрывалом обволакиваю-
щее своих жертв. Я видел древние ледяные тундры
и пустыни вечности, словно бы выкованные из ржа-
вой стали.
Передо мной прошли и обитатели всех этих удру-
чающих душу пространств. Я видел черных титанов,
бредущих сквозь снежную бурю к ускользающему
полюсу, видел ангелов мрака, режущих крыльями
сверхплотный воздух чистилищ в неровном полете,
видел врубелевских демонов, целующих друг друга
на Берлинской стене в тревожном ожидании гран-
та, — словом, мне открывались все новые и новые
98
грани инфракосмоса. Но эти картины ужасали меня
только во сне. Дневные сеансы в депривационной
ванне были похожи на мутное забытье в зубовра-
чебном кресле под бубнящий за стенкой радиоголос.
Шмыга ничего не сообщал нам с Добросветом
о ходе операции, но по некоторым косвенным при-
знакам делалось ясно, что дела у него продвига-
ются.
Он, похоже, получил через ангелов запись Гаг-
тунгра и уже представлял, как говорит кремлевский
демон. Однажды он привез с собой трех бородатых
попов — отобранных, как я понял из его коротких
комментариев, за особо могучий бас. Для секретно-
сти он не повел их в студию и устроил прослуши-
вание прямо у нас в бильярдной.
Нас с Добросветом на саму процедуру не пусти-
ли, но даже во дворе было хорошо слышно, как она
проходит. Попы бубнили какой-то долгий речитатив,
интонациями похожий на «Отче наш», а в самом
его конце вдруг срывались на гневный необуздан-
ный крик — как будто яростно орали на оскорбив-
шую их моську. Именно этот последний крик Шмы-
га заставлял их повторять по многу раз. Выходило,
по-моему, очень мощно — даже во дворе мне дела-
лось не по себе. Но Шмыга был недоволен.
— Ты, блять, кто — поп или балерина? — возму-
щался он. — Ты так рявкнуть должен, чтобы я обо-
ссался, понял, нет? Я серьезно говорю.
Со Шмыгой, возможно, такого эффекта добить-
ся было трудно — но я к нему был уже близок.
Мы с Добросветом так и не узнали, подошел ли
Шмыге кто-нибудь из этих трех. Он совсем перестал
делиться с нами информацией о происходящем —
и я не проявлял любопытства, потому что в таких
делах чем меньше знаешь, тем лучше спишь. Но нер-
99
вы у всех были на пределе. Чтобы вы поняли, до ка-
кой степени, приведу один пример.
В Москве есть такой бородатый философ Ду-
пин, очень умный мужчина, кроме всяких шуток.
Как раз в один из этих дней он залез в говноящик
и стал объяснять, что та духовная сущность, кото-
рой Америка поклоняется как Богу, в православной
ихтиологии, или как там он выразился, является
Сатаной.
Я в это время лежал в депривационной камере,
а Добросвет смотрел телевизор вместе со Шмыгой.
Так он потом сказал, что Шмыга аж посинел. А как
пришел в себя, вынул мобильный — таким пример-
но движением, как вынимают пистолет.
Хорошо, Добросвет не дал позвонить. Объяснил,
что российские титаны духа уже много веков начи-
нают гнать этот умняк каждый раз, когда начальст-
во, вкатывая им ума через задние ворота, малость не
доводит вертикаль до голосовых связок и они еще
могут немного говорить. Шмыга вроде понял, что
наш проект тут ни при чем, и успокоился. А иначе
этого Дупина грохнули бы в тот же вечер — не по-
могли бы и чекистские корни.
В общем, это были, пожалуй, самые мрачные дни
в моей жизни. Мне страшно было ложиться в ванну,
потому что после укола я исчезал и вместо меня
появлялся равнодушно щелкающий набор арифмо-
метров. Мне страшно было засыпать, потому что я
знал — впереди меня ждут кошмары. Мне страшно
было глядеть в оловянные глаза Шмыги, потому что
его голова казалась мне дымящейся гранатой, из ко-
торой кто-то выдернул чеку. Но страшнее всего мне
делалось, когда я видел пьяного Добросвета — а он
теперь напивался почти каждый день.
100
Вечером, когда мы оставались в бильярдной од-
ни, он иногда начинал бормотать, как бы обращаясь
сам к себе:
— А чего бы и нет... Будет местом у уха торго-
вать. Он же всех олигархов еще с прошлого века
знает. Будет нашептывать, якобы от самого...
И он тыкал пальцем вниз, делая при этом та-
кое благоговейное лицо, словно указывал пальцем
вверх.
Я догадывался, что Добросвет мучительно хо-
чет с кем-то поговорить, но отваживается только
на такую форму контакта.
— Тут даже подумать страшно, какие деньги.
И какие перспективы. Никто и знать не будет, как
он заказы выполняет. Станут думать — мол, старый
соратник, в большом доверии. Или решат, что он
прямо наверх деньги заносит, а сам сидит на трех
процентах... Да что заказы, он сам теперь кого хо-
чешь заказать сможет...
Но стоило мне хотя бы жестом дать понять, что
я услышал его слова, как он вставал и уходил в сту-
дию, где ждала дикторша, — готовить очередной ко-
тел адского варева, которому на ускоренном вос-
произведении предстояло выплеснуться в мой мозг.
Наконец девять дней прошли. Шмыга теперь вы-
глядел чуть веселее, и я стал надеяться, что все еще
как-то обойдется. Добросвет доложил ему, что под-
готовка закончена и можно прыгать, но опыт будет
очень рискованным, и возможен непредсказуемый
результат.
Шмыга назначил прыжок на следующее утро —
зов со дна ада нужен был ему срочно.
— Лично приду, — сказал он. — Как Королев
на Байконур. Проверьте все системы, если надо —
101
работайте в три смены. На карте, ребята, стоит все.
Осечек быть не должно.
Когда Шмыга ушел, мы с Добросветом остались
в бильярдной. В этот вечер я захотел выпить ста-
канчик вместе с ним, но он запретил, сказав, что на
следующий день может появиться нежелательный
химический фон.
Катать шары было неохота. Мы немного погово-
рили о всякой всячине, избегая упоминаний о завт-
рашней процедуре, а потом уселись в мягкие кресла
возле плазменной панели и стали смотреть зна-
менитую американскую кинокомедию про еврея, ко-
торый изображает из себя казаха и все время попа-
дает впросак. Кино было смешное, но ни я, ни Доб-
росвет ни разу даже не улыбнулись. А когда фильм
кончился, он повернулся ко мне и очень серьезно
сказал:
— Знаешь, Семен. Скоро, наверно, все кончит-
ся. И я уже догадываюсь, что тогда произойдет.
— Что? — спросил я тревожно.
— Мне кажется, — ответил он, — мы вдруг пой-
мем, что с самой первой секунды просто сидели пе-
ред экраном в пустом темном зале...
— Типа как перед подпиской? — спросил я.
По тому, как он наморщился, я понял, что не на-
до было этого говорить. Но я терпеть не могу, когда
философией угощают вместо практической инфор-
мации.
В результате он отправил меня спать на два ча-
са раньше срока. Но дело, думаю, было не в обиде,
а в соблюдении режима подготовки — все-таки этот
человек был прежде всего профессионалом.
Почему-то он остался в моей памяти именно та-
ким, как в тот вечер: хмуровато-небритым, в рас-
102
шитой славянской вязью рубахе-косоворотке, с ру-
ническими кольцами-оберегами на сильных ры-
жеволосых пальцах, сжимающих граненый стакан
с джиноквасом.
13
Шмыга появился в предбаннике депривационной
камеры около девяти утра. Он был чисто выбрит,
благоухал одеколоном — и очень неодобрительно
покосился на мятого похмельного Добросвета. Мне
он тоже сделал замечание, что я небрит.
Я уже подумал, что нам придется приводить се-
бя в порядок, но вместо этого Шмыга распорядил-
ся принести в тесную комнатку еще два стула.
— Ну что, мужики, — сказал он, когда мы се-
ли. — Споем.
И сразу же затянул любимую песню разведчиков:
— С чего-о начинается Ро-о-одина...
— С картинки в твоем букваре... — нестройно
подхватили мы. — С хороших и верных това-а-а-
рищей, живущих в соседнем дворе...
Добросвет пел с закрытыми глазами — и думал,
видимо, о неведомых мне кетаминовых буераках,
где отстоял рубежи Отчизны и получил свою «Золо-
тую Звезду». Шмыга, быть может, вспоминал о своей
детской тетрадке, с которой начал великое дело уче-
та и контроля. А мои мысли были пошлыми и мел-
кими, и я был очень рад, что соратники их не видят.
Картинки в букваре я еще помнил, они главным
образом призывали беречь хлеб, хотя по серой газет-
ной бумаге, на которой они были напечатаны, даже
мне делалось ясно, что рядом кто-то ворует в особо
крупных размерах. А вот вместо хороших и верных
товарищей из соседнего двора мне почему-то вспом-
103
нились два гопника из Кемерова, побившие меня в
одиннадцать лет — у одного был солдатский ремень
с выпрямленной пряжкой, а у другого из латунной
звезды вообще торчали три гвоздя. Гвоздями меня,
хорошо, не били, но синие звезды на теле потом схо-
дили почти месяц.
— А мо-ожет, она начинается... — заливался
Шмыга.
Я хотел подумать о чем-нибудь хорошем, но, как
назло, вспомнил налоговую, в которую меня посы-
лали с курсов «Intermediate Advanced», когда мы
хотели перерегистрироваться в малое предприятие.
До этого меня никогда не унижали так вдумчиво и
нагло, с таким беспечным пониманием полной без-
наказанности, без всякого повода с моей стороны —
причем во всех без исключения окнах, куда я загля-
дывал...
Кстати, тут неожиданно сказалась моя спецпод-
готовка: у меня в голове всплыл термин из «Розы
Мира» — «великие демоны макробрамфатур». Вид-
но, Даниил Андреев после отсидки тоже ходил оформ-
лять документы по всяким российским присутст-
виям.
А Шмыга все пел — зажмурясь, с чувством, и го-
лос у него был красивый.
«А че бы ему не петь, — думал я, подпевая. — Где
для этих загорелых спортивных мужиков начина-
ется Родина, для всех остальных она кончается, по-
тому что за забор никого не пустят. А где она начи-
нается для остальных, там им даже бывать не надо.
Разве что выйти поссать из „мерседеса"...»
Мысли были злые и, вероятно, несправедливые.
Но других мне в голову не пришло.
Допев, Шмыга поднялся и сказал:
104
— Ну давайте, парни, начинайте. Ни пуха. Бу-
ду следить за телеметрией.
Когда мы остались одни, Добросвет открыл люк
в депривационную цистерну. Я увидел в ее верх-
ней части, обычно пустой, какие-то провода.
— Что это?
— Мы сделали тебе над головой бегущую стро-
ку, — сказал Добросвет. — Но включим ее только
в самом конце, когда будешь на излете. Самое
главное запомни. Как поймешь, что уже на дне ада,
сразу начинай говорить...
— А как я пойму?
Добросвет еле заметно ухмыльнулся:
— Поймешь, не переживай. И выступай от всей
души, чтобы настроение создать, иначе никакой ве-
ры нашей информации не будет. А как увидишь, что
строка зажглась, зачитаешь текст. Информации там
совсем немного, но она ключевая. Суть в том, что
с руководством теперь новый черт работать будет.
Все понял?
Я кивнул.
— Тогда раздевайся... Трусы тоже снимай.
Открыв свой акушерский саквояж, Добросвет
вынул покрытую иероглифами черную коробочку
с похожим на присоску отверстием в кольце из крас-
ной резины. От коробочки отходил черный жгут
антенны и ремешки на липучке. Он тщательно при-
ладил ее к моей левой ляжке — так, что присоска
оказалась прямо под ягодицей.
— Что это? — спросил я.
— Шприц с сервоприводом, — ответил Добро-
свет. — Дистанционно управляемый. Чтобы ты мог
дозу получить точно в нужный момент, не вставая.
Больно не будет, игла совсем тонкая.
105
Потом он вынул из саквояжа бутылочку из-под
детского питания, полную мутной коричневой жид-
кости, в которой я немедленно опознал его фир-
менный квас. Пока он откручивал заевшую пробку,
я влез в цистерну
Квасу было больше, чем обычно, и он чуть гор-
чил. Добросвет помахал мне рукой, закрыл за мной
люк, и я поплыл навстречу неведомому.
Оно встретило меня теплой духотой и нирвани-
ческим блаженством. Все было как в прежние дни,
которые уже казались мне невозможно счастливы-
ми — обычный жульнический трюк памяти. Минут
сорок я просто отдыхал, радуясь, что в моей голове
больше не бубнит адская скороговорка, а потом на-
чал действовать квас.
Я тихо вывалился в пустоту и рассыпался в се-
ребристую пыль, пыль рассеялась в бесконечном
пространстве, и время превратилось в вечность — из
которой бог знает через сколько эонов меня выма-
нил зазвучавший в моем черепе женский голос, чи-
тающий «Опьяненного бродягу» Руми.
Голос повторял это стихотворение снова и сно-
ва — или, может быть, после первого, и единственно-
го, прочтения оно само зареверберировало в склад-
ках моей памяти:
Идемте, о возлюбившие!
Прими безумие! Прими безумие!
Как мотылек, лети в Сердце Сердец
Лицом в огонь! Лицом в огонь!
Будь странником,
Разрушь свой дом.
С любителями опасности
Живи вместе, живи вместе.
Стань опьяненным бродягой!
106
Моя мысль за одно мгновение преодолела вет-
хого Семена Левитана и стала необычайно свобод-
ной и сильной, как всегда бывало перед встречей
с Неизъяснимым.
Я вспомнил, что в исламской мистической поэзии
опьянение было метафорой духовного экстаза —
и подумал, что никому в те дни не приходило в го-
лову шить Джалаладдину Руми пропаганду запре-
щенных шариатом веществ или экстремизм, потому
что в традиционных обществах чиновник был поэ-
том и воином, а не российским уклюжим вором, по-
стоянно стремящимся поднять как можно больше
вони, чтобы скрыть свое воровство.
А потом эти удивительные слова — «как моты-
лек, лети в Сердце Сердец» — дошли наконец до
корня моего ума и обрели надо мной полную власть.
И, как и раньше, мне не оставалось ничего, кроме
как стать таким мотыльком самому.
Сначала я не понимал, куда мне лететь. А потом
я то ли услышал, то ли просто вспомнил строчку из
Саади — «Бог — это Лампа Ламп». И тут же Лампа
Ламп послала мне свой луч, и я понял, где она на-
ходится и что собой представляет.
Это было еще одно из открывшихся мне Лиц —
которых, как я уже знал, существовало бессчетное
количество: при каждой новой встрече можно бы-
ло видеть Неизъяснимого иначе, чем прежде, хоть
Он всегда оставался одним и тем же.
Этот новый Лик был особенно, невыразимо пре-
красен — и в то же время грозен. Постараюсь ска-
зать о нем несколько слов.
Когда видишь на бумаге подобные обороты —
«Лампа Ламп», «Сердце Сердец», — кажется, что это
просто механический прием восточной поэзии, одна
107
из тех особенностей, которые делают ее немного при-
торной. Но это совсем не так — в таком повторении
огромный смысл. «Лампа Ламп» означает, во-пер-
вых, множество ламп, слившихся в один источник
света. А во-вторых, это значит, что среди них есть
такая лампа, которая светит всем остальным, как если
бы они были не светом, а тьмой.
А «Сердце Сердец»...
Кажется, я уже говорил, что Бог — это и Один,
и Много, и противоречия здесь нет. Можно увидеть
Его как неизреченную любовь, а можно — как со-
звездие ярко горящих сердец, сжигающих себя, что-
бы осветить холодную тьму небытия и создать види-
мую нами Вселенную — и тогда труд Бога видится
не как игра, а как бесконечной высоты подвиг. И быть
рядом с Ним и видеть Его в этой непостижимой бит-
ве может лишь столь высокое сердце, которое гото-
во гореть рядом с Божьим. Поэтому Руми и говорит:
«лицом в огонь». Ибо миг единения не только сла-
достен, но и страшен, и требует от ищущей души
великой отваги.
И вот, когда, подобно опьяненному мотыльку,
я уже влетал в это пламя, ожидая, что Сердце Сер-
дец вот-вот ударит в моей груди, я почувствовал
укол в ягодицу.
Он был почти безболезненным — словно меня
укусил комар. Но этот укол напомнил мне, что у ме-
ня есть тело, которое обычно убирала депривацион-
ная камера. А носящему кожаные одежды смертного
уже нельзя было войти в тот чертог, на пороге ко-
торого я стоял. Я понял, что не смогу теперь слить-
ся с Сердцем Сердец. Но я по-прежнему отчетливо
видел Лампу Ламп.
108
И вдруг в моем сознании вонючей бомбой взо-
рвался тот самый радиобас, который когда-то прочел
мне стихотворение Державина про Бога. Он был все
так же безмерно жирен, самоуверен и нагл. И этот
бас возгласил:
— Когда я в бурном море плавал
И мой корабль пошел ко дну,
Я так воззвал: «Отец мой, Дьявол,
Спаси, помилуй — я тону.
Не дай погибнуть раньше срока
Душе озлобленной моей, —
Я власти темного порока
Отдам остаток черных дней».
Перед тем как на меня обрушился темный шквал
заключенного в этих словах смысла, я успел задать-
ся вопросом, почему Добросвет опять запустил мне
в черепную коробку этого радиопридурка и что это —
простое совпадение или безжалостный расчет. Но
затем это перестало меня волновать, потому что сло-
ва «спаси, помилуй — я тону» вместе с легким зудом
в уколотой ягодице вдруг отчетливо обрисовали мне
мою действительную ситуацию.
Я плыл в черном море сверхсоленой воды, и мой
корабль действительно шел ко дну, поскольку вся
эта история приближалась к развязке, сулившей ма-
ло хорошего. Воистину, Бог мог разве что согреть
своим огнем мою душу (и то только на те минуты,
когда меня поднимал в его разреженные высоты ква-
сок Добросвета), но спасти мое плавающее в темных
водах тело мог один только дьявол...
И, как мне ни стыдно признаться, когда я понял
это, что-то очень похожее на испуганную молитву
109
Князю Тьмы действительно поднялось в моей ду-
ше — и унеслось в трансфизические пространства.
— И Дьявол взял меня и бросил
В полуистлевшую ладью.
Я там нашел и пару весел,
И серый парус, и скамью.
И вынес я опять на сушу,
В больное, злое житие,
Мою отверженную душу
И тело грешное мое.
В прошлый раз я не заметил у диктора фрика-
тивное «г» — он произносил его как «а-хэ», что де-
лало этот и так омерзительный голос совершенно,
совершенно невыносимым.
— И верен я, отец мой Дьявол,
Обету, данному в злой час,
Когда я в бурном море плавал
И ты меня из бездны спас.
Тебя, ртец мой, я прославлю
В укор неправедному дню,
Хулу над миром я восставлю,
И, соблазняя, соблазню.
Я подумал, что последнее двустишие исключи-
тельно точно передает назначение московских ра-
диостанций FM-диапазона. Эта мысль показалась
мне смешной, и я захотел поделиться ею с Лампой
Ламп, совсем забыв о молитве, только что отправ-
ленной совсем в другую инстанцию. Я как бы под-
нял взгляд и...
И понял, что я прозрачен и ясен обращенному
на меня чистому взору без всяких дополнительных
усилий с моей стороны. Мне не надо было ничего
ио
ему объяснять — этот взор видел все движения мо-
ей души раньше меня самого, ибо именно в нем они
возникали. Дело в том, что моя душа и была этим
взором. Лампа Ламп светила по-прежнему. Но я уви-
дел, как отражается в ней мое сердце.
Оно не могло биться рядом с Сердцем Сердец.
Оно не готово было гореть — о нет, оно просто хо-
тело как можно больше райской халвы на халяву.
Оно желало, чтобы его любили и ласкали в его мер-
зости и бесстыдстве и чтобы на ложе этого наслаж-
дения рядом с ним возлежал сам Господь.
И когда я постиг это про себя, то, вместо того
чтобы отвергнуть свой грех, я отверг показавшее
его зеркало. Я устыдился пронзающего меня Божье-
го взора и бросился в черную бездну, чтобы скрыть
свой позор, хоть и знал, что это невозможно.
Мой стыд был подобен огненной ране. Но тайна
моего беззакония была в том, что чем ниже я падал,
тем сильнее я ощущал свое мрачное величие, ибо от-
вергнуть Всевышнего на такой высоте, где я только
что был, означало неминуемое падение на самое дно
преисподней.
Я чувствовал, что весь одушевленный космос со-
зерцает мое низвержение с Небес и я подобен огром-
ному багровому метеору, стремительно несущемуся
из Абсолютного Зенита в зеркально противополож-
ную ему точку — Абсолютный Надир. И весь кос-
мос был охвачен смятением и тоской, ибо понимал,
какой ужасный смысл заключен в этом багровом
знаке.
Сначала я несся сквозь черную пустоту. Потом
скорость моего полета стала такой, что пустота на-
чала оплотняться и скручиваться вокруг меня, рас-
падаясь на кванты, но не смогла замедлить моего
111
движения, — и, когда она стала мешающей моему
полету преградой, я пронзил ее.
После этого вокруг оказался более плотный ма-
териальный мир, но я не успел рассмотреть его —
помню только озаренное лиловыми всполохами не-
бо, похожее на скрин-сэйвер «Макинтоша». Это
пространство точно так же не смогло удержать ме-
ня — я прорвал его, и так продолжалось много раз
подряд, будто я был фашистской пулей, которую
какое-то наивное детское сопротивление пыталось
остановить множеством растянутых друг за другом
ссаных простынок.
Я мало помню обо всех этих адских мирах, ко-
торые я пронзил при низвержении — они зажига-
лись и гасли вокруг слишком быстро. В основном
это были уже снившиеся мне пустыни, чистилища
и лавы, среди которых мелькнула почему-то при-
вокзальная площадь неизвестного кавказского го-
родка — я угрюмо пробил ее, распугав чебуречников
и усатых таксистов.
Помню нарастающее ощущение мрака и безыс-
ходности и все время увеличивающуюся несвобо-
ду, словно возникавшие вокруг меня пространства
имели все меньше измерений.
Сначала мне казалось, что конечной точкой мо-
его падения будет страшный сине-черный океан, над
которым парит треугольная тень «хозяина арифмо-
метров». Но я летел слишком быстро, и даже этот
невыразимо ужасный мир не смог удержать меня
в себе.
Я пробил его тоже — и тогда измерений осталось
так мало, что я оказался заключен в простой линии.
Я продолжал падать, но мое падение потеряло вся-
кий смысл, потому что любая прямая — это и есть
бесконечно падающая точка.
112
Я оказался как бы растянут по одномерной бес-
конечности. В конце моего маршрута было оконча-
тельное состояние, к которому двигался физический
мир. Ибо материя, познал я, будет в конце концов
сведена к одной неизмеримо малой точке, где ока-
жутся все выбравшие ее души, которые тоже будут
ужаты до единой микроскопической души — и не
по воле Бога, а по своей. Я увидел это сквозь века
и эоны так же ясно, как в обычной жизни вижу за-
усенец на пальце.
А с другой стороны на меня смотрело бесконеч-
но далекое око, и этим оком до сих пор был я сам.
Да, понял я, я по-прежнему был Им, просто те-
перь я стал концом того луча, которым Он прозре-
вал созданную моим падением бездну. И когда я это
постиг, я собрал остатки своей свободной воли и по-
слал высокому оку страшную хулу.
Не могу точно сказать, в каких словах она была
выражена — но это было жутчайшее из проклятий,
какое только можно бросить Богу, а смысл его был
в том, что я сознаю, что являюсь Его частью, наде-
ленной свободой воли, — и использую дар свободы
против Него, так, что Он будет неспособен помочь
мне и спасти меня, свое творение и часть, от страда-
ний. А это, я уже знал, и было для Него самым страш-
ным. И я люто ликовал в своей новообретенной силе,
пока надо мной не зажглись багровым светом слова
моих невидимых друзей, и эти слова я бросил в Его
безмерную высоту тоже.
14
Я смутно помню, как кончился сеанс. Кажется,
меня вытаскивали из цистерны, потому что вылезти
сам я не мог. Помню, Добросвет и Шмыга глядели
ИЗ
на меня с каким-то странным чувством, похожим на
смесь отвращения и страха.
Шмыга, впрочем, был очень доволен — он шеп-
нул мне в ухо, что все получилось как задумали и он
сегодня же подпишет представление к ордену «За
заслуги перед Отечеством» четвертой степени. Как
ни дурно мне было, я все-таки задумался — если за
только что пережитое полагается четвертая степень,
за что тогда в нашей стране дают третью или, страш-
но сказать, вторую?
Потом меня отвели в медчасть, где была малень-
кая комнатка-изолятор, и уложили в хрустящую
свежими простынями постель.
Два дня мои чувства были погружены в болез-
ненный полусон — помню только, что меня поила
бульоном мужеподобная медсестра, от которой пах-
ло каким-то сложным сапожным запахом. Она не да-
вала мне вставать по нужде, подкладывая под меня
утку, — и делала это с таким видом, словно выполня-
ет некое сокровенное священнодействие, ради кото-
рого ее вскормило человечество.
На третий день ее не оказалось рядом, но я чув-
ствовал себя намного лучше и без всяких проблем
дошел до туалета сам — он был в двадцати метрах по
коридору, неподалеку от комнаты с депривационной
камерой. Я не встретил по пути никого, что вполне
меня устраивало, поскольку на мне была уродливая
пижама и войлочные шлепанцы.
Выйдя из туалета, я некоторое время колебался,
куда пойти — назад в медчасть или в собственную
комнату, и решил пойти в медчасть. Вернувшись ту-
да, я лег спать.
Через несколько часов я проснулся.
Была ночь. Вокруг стояла тишина, но мое серд-
це вдруг сжалось от острого чувства опасности.
114
— Сестра! — позвал я.
Никто не откликнулся. Мне показалось, что до
меня долетает еле заметный запах дыма — как буд-
то горит проводка.
Я встал, вышел в коридор и двинулся к депри-
вационной камере.
Дверь с цифровым замком была теперь распах-
нута настежь. За ней горел свет. В моей душе ше-
вельнулось нехорошее предчувствие, но я все-таки
вошел внутрь.
Все там выглядело как обычно — душевая кабин-
ка, цистерна, стулья, анемичные кактусы на пере-
крытом жалюзи окне. Даже моя снятая перед по-
следним сеансом одежда — джинсы, рубашка и крос-
совки — до сих пор была на месте.
Но поддон перед камерой, куда полагалось вста-
вать, вылезая из цистерны, чтобы соленая вода не
натекала на пол, почему-то был перевернут и валял-
ся в стороне. Круглый люк, через который я столь-
ко раз забирался в цистерну, был приоткрыт, что
тоже показалось мне странным — по инструкции его
полагалось плотно закрывать.
Я открыл люк и заглянул внутрь.
В цистерне плавало мертвое тело. То, что это
мертвец, сомнений быть не могло — тело было об-
ращено лицом вниз.
Мне стало невыносимо страшно, поскольку в пер-
вый момент по какой-то жуткой сновидческой ло-
гике — а все происходящее очень напоминало сон —
я решил, что вижу свой собственный труп.
Я закричал, и кричал, кажется, довольно дол-
го — даже после того, как до меня дошло, что это
не я сам, а всего лишь Добросвет, которого я узнал
по льняным завиткам на затылке. Потом в моих
легких кончился воздух, и я замолчал.
115
— Ну-ну, — раздался сзади тихий голос, — а я ду-
мал, тебя уже ничем не пронять. Видно, орден давать
тебе рано.
Я обернулся. Передо мной стоял Шмыга — с пис-
толетом в одной руке и алюминиевым кейсом в дру-
гой.
Как ни страшен был плавающий в соленой воде
труп Добросвета, Шмыга напугал меня еще силь-
нее. Дело было даже не в пистолете с глушителем,
который я раньше видел только в кино. Дело было
в его одежде.
На нем был некрасивый тренировочный костюм
самого дешевого вида, как на хмурых спецах из слу-
жебного ролика, показанного мне перед подпиской, —
ширпотреб, который не жалко выкинуть, если слу-
чится его измазать.
Все было очень серьезно.
— Владик, — спросил я, — что происходит?
Шмыга широко открыл глаза, как бы в шутку
пугая надоедливого ребенка.
— У нас впереди большие проблемы, — ска-
зал он. — Минут примерно через двадцать наша
база подвергнется нападению исламских террори-
стов. Предположительно из Карачаево-Черкесско-
го джамаата. А может, из Дербентского. Хер их зна-
ет, для меня все звери на одно лицо.
— А чего им здесь надо? — спросил я в надежде,
что, если я поддержу его шутливый тон, все еще мо-
жет обойтись. — И откуда они вообще про нас знают?
— Действуют они, скорей всего, по инструкциям
западных спецслужб, опираясь на информацию, по-
лученную в результате предательства. Сам ведь зна-
ешь, каким серьезным делом мы тут занимались. Раз-
ведки, вероятно, что-то пронюхали.
116
— И что мы будем делать дальше?
— Мы? Мы будем тщательно искать в наших
рядах предателя, — сказал Шмыга. — А вот что бу-
дешь делать ты... Этого я даже представить не могу.
Ты, наверное, сам лучше знаешь. Ты всюду уже был.
И вверху, и внизу.
И он улыбнулся — такой хорошей, открытой
улыбкой.
— Ты меня убьешь, Владик? — спросил я.
Он наморщился и недоверчиво покачал голо-
вой.
— Семен... Ты что, серьезно мог так подумать?
Да ты у меня последний из друзей детства. За кого
же ты нас принимаешь, если думаешь, что я могу
тебя...
И он сделал характерный жест — наклонил голо-
ву и щелкнул углом рта, произведя звук, похожий
на «кххх...».
— А что ты со мной сделаешь?
— Я отдам тебе два миллиона долларов, — ска-
зал он обиженно. — Как договорились. Я друзей не
кидаю никогда.
И он протянул мне алюминиевый кейс. Сперва
я даже не решился взять его в руки.
— Ты что, не веришь? — спросил он. — Открой.
Я взял кейс, положил его на стул и открыл.
Он был полон зеленых пачек, запаянных в плас-
тиковые брикеты. Поверх них лежал мой паспорт —
в засаленной обложке из фальшивой крокодиловой
кожи, которую я купил много лет назад в Хургаде.
В паспорт были вложены рубли — несколько тысяч-
ных банкнот. Еще к нему скрепкой были прикрепле-
ны ключи от моей московской квартиры. Трогатель-
ное внимание к мелочам.
117
— Владик, — спросил я, не веря своему счас-
тью, — ты это серьезно?
Шмыга поглядел на часы.
— У тебя пять минут, чтобы переодеться. Потом
выходи через проходную и двигай через лес прямо
к платформе. Переночуешь на лавке, а утром сядешь
на первую электричку до Москвы.
— А ты?
— Я уеду по другому маршруту, — улыбнулся
он. — За меня не переживай. Удачи в новой жизни,
Семен. И помни, что подписка действует вечно.
— Я... Да клянусь здоровьем мамы...
Он перебил меня нетерпеливым жестом, слов-
но запрещая тревожить память покойницы всуе.
— Поспеши. Исламские террористы нас ждать
не будут.
Спрятав пистолет под свою спортивную курточ-
ку, он вышел в коридор. Когда я переоделся и вы-
скочил следом, его там уже не было. В темноте за
окном затрещал отъезжающий мотоцикл. Только то-
гда я окончательно поверил, что Шмыга не шутит.
Через три минуты я был уже возле проходной —
крохотного домика у запертых железных ворот в за-
боре. За простреленным стеклом КПП сидел мерт-
вый часовой в таком же дешевом спортивном кос-
тюме, какой был на Шмыге. Кивнув ему зачем-то,
я протиснулся между стенкой и металлическим тур-
никетом, толкнул дверь и оказался на свободе. Она
встретила меня свежим ночным ветром и таинствен-
ным треском насекомых.
Я пошел к темной стене деревьев — туда, где
от дороги отходила ведущая к железнодорожной
платформе тропинка. В моей голове мелькнула шкод-
ливая мысль, что темная молитва из стиха Сологу-
ба — «спаси, помилуй — я тону» — оказалась самой
118
действенной и дьявол таки бросил меня в свою по-
луистлевшую ладью, добавив к серому парусу впол-
не голливудский чемоданчик с долларами. Я глубо-
ко вдохнул ночной ветер и засмеялся.
И тут же заметил припаркованные у кромки ле-
са машины. В них не горело ни одного огонька, по-
этому издалека они были совершенно невидимы.
А затем раздался тихий, но очень убедительный
голос:
— Иди сюда...
Когда, не чувствуя ног, я подошел, зажегся го-
лубоватый фонарь. Я увидел три одинаковых джи-
па и нескольких бородачей, одетых так, словно они
собрались в ночной клуб. У ближайшего на плече
висел толстый тубус, в котором по характерному
утолщению под прицельной планкой я узнал реак-
тивный огнемет «Глагол М-1» — совсем недавно
такие показывали по телевизору. Потом я увидел
еще несколько таких же тубусов, лежащих в траве
у джипа.
Сильные уверенные руки освободили меня от че-
моданчика. Его положили на капот машины, откры-
ли и тщательно осмотрели содержимое. Потом бо-
родач с огнеметом на плече поднес мобильный к уху
и произнес:
— Воздух подтверждаю. Что? Хорошо, сейчас...
Он кивнул одному из своих спутников. Тот под-
нял ствол автомата и дал короткую очередь в небо.
— С курьером все, — сказал бородач. — Теперь
начинаем.
Сложив телефон, он потрепал меня по щеке и
прошептал:
— Не бойся, мальчик. Мы нашли тебе других па-
пу и маму. Но твоему командиру знать про это ни
к чему.
119
Повернувшись к своим людям, он указал на ма-
шину Те же грубые и сильные руки связали мне кис-
ти за спиной, заклеили рот квадратом скотча и замо-
тали глаза темной тряпкой, воняющей бензином.
Перед тем как запихнуть меня в багажник, мне
шлепнули в шею мокрым холодом из пневматиче-
ского шприца, и я сразу оцепенел, как муха, в кото-
рую паук впрыснул свое жидкое «я».
Я слышал происходящее рядом — близкую паль-
бу и взрывы, потом шум мотора, голоса, — но времен-
ные интервалы потеряли всякий смысл, и я не мог
сказать, как долго длятся эти события и даже в ка-
кой последовательности происходят.
Меня несколько раз перегружали из одной ма-
шины в другую. Временами я слышал кавказскую
и русскую речь. Потом я долго лежал на полу в транс-
портном самолете, и вокруг говорили уже по-анг-
лийски.
Когда с моих глаз наконец сняли тряпку, а со
рта отлепили скотч, на все дальнейшие вопросы мне
пришлось отвечать уже на этом языке.
15
Мне осталось сказать совсем немного.
Я до сих пор не знаю, действительно ли Шмыга
хотел, чтобы меня убили кавказские бандиты, ко-
торым он так элегантно передал гонорар за зачист-
ку объекта, — или он знал, что меня, в лучших тради-
циях «Большой игры», выкупит у них МИ-6. Думаю,
второе вероятнее, потому что Шмыге нет смысла ссо-
риться с западными спецслужбами. Ведь сколько
бы денег ни принесла ему комната Гагтунгра после
приватизации, прятать их все равно где-то надо.
120
Заодно он мог использовать меня в качестве
рекламного буклета, сообщающего потенциальным
партнерам, что размещать заказы теперь надо через
него. И даже серьезным предательством это не на-
зовешь — после того как Буш домотал второй срок,
ценности для ведомства Шмыги во мне никакой.
Зато, как выяснилось, кое-кому я еще интересен.
Скажу честно, я не знаю точно, на кого я сейчас
работаю. Со мной постоянно находятся два амери-
канца — отличные ребята, с которыми мы вместе
ходим на пляж. Кому они подчиняются, я не спра-
шиваю — но думаю, что это ЦРУ.
Территориально мы сидим в Израиловке, на ма-
ленькой базе у берега Мертвого моря, что очень удоб-
но — мы можем наливать свежую воду в мою депри-
вационную ванну хоть каждый день. Но, как я по-
дозреваю, мы находимся здесь по другой причине.
Американцы наверняка думают, что из Святой земли
Божье слово будет звучать аутентичнее — есть у них
этот голливудский пунктик насчет этнографической
достоверности. Подробностей я не знаю и знать не
хочу. Но я догадываюсь, для чего меня берегут.
Нет, вовсе не для того, чтобы вторгаться в тихий
шепот Гагтунгра, льющийся из красного гранитного
трона где-то в кремлевских лабиринтах. Не сомне-
ваюсь, что канал связи у Шмыги под строгим контро-
лем. Американцам Гранитную комнату уже не вер-
нуть, хотя Шмыга вполне может уступить им часть
эфирного времени на тех же условиях, на которых
работает с другими заказчиками. Вот только дого-
вориться акулы смогут и без меня. Я нужен совсем
для другого.
Дело в том, что на Буше религиозные правые
в Америке не кончились. Кто-нибудь из них запро-
121
сто может прийти к власти. И если шпионы ФСБ
не успели вмонтировать ему в зуб радиопередатчик
советских времен, большой беды в этом нет. Сейчас
технология достигла таких высот, что требуемое
устройство можно подсадить при медосмотре прямо
в слуховой нерв или вообще передать при чихании,
чтобы оно само собрало себя из наночастиц в любой
зоне организма. Короче, с техникой никаких проб-
лем. Проблема встает в точности такая же, как с совре-
менной музыкой, — что с помощью всей этой тех-
ники слушать.
А я уже убедительно доказал на мировом уровне,
что могу работать Иеговой Саваофом Адонаи в лю-
бой американской голове. Поэтому, если вы хочете
настоящего профессионала, я и есть ваш надежный
и хорошо зарекомендовавший себя бронепоезд на
запасном пути.
Правда, сперва мои новые наниматели думали,
что без Добросвета мы не сможем восстановить мой
богочеловеческий статус. С этим действительно по-
началу были проблемы. Но потом их фармакологи
вышли на нормальную смесь (я только знаю, что,
кроме ЛСД-25, туда входит МДМА и какие-то воен-
ные психотропы на южноамериканской алкалоидной
базе), и Господь меня простил.
Да, Он простил меня за все, ибо ведает, что я со-
рвался в бездну и согрешил не по своей воле. Но все
же то нелестное и неприглядное, что я понял про се-
бя во время последнего сеанса с Добросветом, нало-
жило на наши отношения определенный отпечаток.
Поэтому, даже обретая единство с Неизъяснимым,
я избегаю приближаться к Сердцу Сердец на слиш-
ком уж интимную proximity — не знаю, как это ска-
зать по-русски, потому что такого понятия в рус-
скоязычной культуре просто нет.
122
Наверно, из-за новой фармакологии (или потому,
что мне теперь начитывают немного другие тексты)
мы столкнулись с эффектами, которых не давал ква-
сок Добросвета. Самый интересный такой: во время
тренировочных сессий я стал превращаться в горя-
щий куст. Разумеется, не на физическом плане —
просто так я ощущаю себя среди мокрой черной пус-
тоты. Бывает, что после такой трансформы я начинаю
видеть прошлое — с некой особой точки, находя-
щейся вне времени и пространства.
Когда такое случается, тренировка продолжает-
ся без всяких срывов. Куст так куст, что делать. Спо-
койно и солидно горю у перекрестка веков. Мимо
меня проходят армии теней — всякие Александры,
Дарии и Тамерланы. Я не вступаю в контакт — просто
горю, и все. Тени прошлого, может, и не понимают,
что они тени прошлого, — но что лучше не соваться,
догадываются и идут себе мимо.
Изредка меня видят люди, которые наелись ка-
кой-нибудь дряни. Особенно много таких зависло
в шестидесятых годах двадцатого века, но есть и в
других слоях. Эти иногда подходят поговорить. Тут
уж я реагирую по обстоятельствам. Бывает, и шу-
гану. А если воспитанный человек, так и я веду себя
воспитанно. Недавно вот симпатичный юноша по-
просил огурца на хорошем иврите. Так я дал — раз-
ве ж мне жалко. В общем, неожиданностями меня
не смутить и к любому заданию я готов.
Напоследок скажу, что, кроме мистического и жи-
тейского опыта, я вынес для себя из всех этих при-
ключений еще одно — понимание того, как мы, лю-
ди, влияем на историю.
Реальность — это пластилин с изюмом. Человек
давит пальцами на возникающую перед ним пла-
стилиновую картинку под названием «мир», чтобы
123
выковырять для себя несколько вкусных крошек,
а на этой картинке рушатся башни, тонут корабли,
гибнут империи и цивилизации. Но это, как прави-
ло, видят уже другие.
И вот что я постиг в своей ванне — человека нель-
зя ни в чем обвинять. Ибо если мы начнем искать
его с помощью самого яркого фонаря, мы поймем,
что никакой отдельной личности нет, а есть просто
элемент на множестве пластилиновых картинок, из-
мятых пальцами других любителей изюма, которых
перед этим так же мяли третьи, и так от начала вре-
мен — и в результате все вокруг стало именно тем,
чем стало. И чем оно сделается потом, зависит от
того, как его будем мять мы с вами. А про свои пла-
ны на этот счет вы знаете намного лучше меня. Вот
именно поэтому я такой пессимист.
А это ведь еще самый розовый взгляд на вещи.
Я не говорю, что, кроме изюма, в этом пластилине
полно, иголок, да и сам он часто бывает похож на
совсем другую субстанцию.
Хотя, чисто теоретически, у России есть шанс.
Ведь кто-то из богатых соотечественников, наню-
хавшись кокаина, вполне может проплатить Шмыге
крутые бабки и ввести в стране разделение властей.
Или устроить, к примеру, чтобы владельцы гранит-
ного трона посадили за коррупцию кого-нибудь из
соседей по даче, а не очередного участкового тера-
певта. Если подать заявку через комнату Гагтунгра,
все эти вопросы можно решить очень быстро.
Но только кто платить-то будет? Ведь деньги
в России есть только у тех, кто... Ну, вы понимаете.
Чего ж они станут — сами себя серпом по яйцам?
Вряд ли. А пиндосы Шмыге платить не станут. Не
потому, что злые, а просто конгресс таких денег не
124
даст. И когда об этом думаешь, становится, конечно,
грустно. Все-таки столько лет носил на груди пас-
порт с двуличным российским орлом.
Есть и другая причина, по которой у меня час-
то бывает депрессия. Дело в том, что американцы
вскрыли мой зуб и самым тщательным образом его
исследовали — но не вынули пломбу, а заново зали-
ли цементом, решив, что эта проверенная годами
технология вполне подойдет и для их целей. Устрой-
ство российского артефакта вызвало в них большой
интерес, я бы даже сказал — энтузиазм. Такого они
давно не видели.
«Ого, да тут подстроечный резистор... Его, на-
верно, надо такой маленькой отверточкой...»
Ну вот и докрутились. То ли случайно сбили на-
стройку, то ли специально так сделали, в отместку
за то, что я глумился над их президентом, — но те-
перь мой зуб иногда начинает ловить радио «Хамас».
Причем на русском языке — у этих бесноватых не-
давно появилась служба для эмигрантов из России.
И, что самое страшное, диктором там работает тот
самый жирный бас, который два раза уже выплес-
кивал мои мозги на помойку.
Конечно, умом я понимаю, что у этого должно
быть рациональное объяснение. Наверно, в Москве
этот человек кормился случайными заработками, а
потом нашел постоянное место через какого-нибудь
посредника в Дубае. Но в таких случаях все равно
возникает чувство, что Бог таки есть.
Мало того, появляется даже нехорошее подозре-
ние, что Мартин Бубер был прав насчет диалога со
Всевышним и это именно Он с самого начала го-
ворил со мной жирным басом с фрикативным «г».
В высшем смысле, понятно, так и обстоит — мне, как
125
никому другому, известно, что и говорит, и слышит
в этом мире только Бог. Да и что мы вообще знаем
о Нем, чтобы понять Его пути? Поэтому я не ропщу
Но когда в самой середине моего огненного
заплыва в черепе вдруг раздается омерзительный
голос, говорящий: «А сейчас хор мальчиков-шахи-
дов исполнит песню „Набивай еврейским мясом пы-
ро’хы“», сеанс, конечно, бывает безнадежно испор-
чен. Я много раз просил американцев сводить меня
к своему цэрэушному зубному, но они говорят, что
на зубе электронная пломба и без приказа начальст-
ва ничего нельзя сделать. Так что бюрократия у них
точно такая же сволочная, только с электронными
пломбами.
Но в целом все не так уж плохо. Раз в месяц мы
с америкосами ездим к дилеру в Тель-Авив. Они
там покупают большую часть веществ для моей ра-
бочей смеси, чтоб не возить из Америки — здесь
субстанции дешевле, а они теперь стали считать каж-
дый доллар. Ну и кое-что, конечно, берут для себя.
Дилер у нас — бывший арт-директор из журнала
«Птюч», по-английски он почти не говорит, и мне
приходится переводить. Поневоле наслушаешься
всякого. Вот недавно он впаривал им комплексный
продукт — «встреча на Эльбе». Это, говорит, когда
ты сам на грибах, а телка на МДМА. Если брать в
комплекте, будет скидка. Так мои цэрэушники взя-
ли полную сумку. Ой-вей, молодежь... Что для меня
тяжелая работа, то для них отдых.
Путешествовать я тоже могу, но не очень хочет-
ся. Недавно меня пустили съездить в Гоа, о кото-
ром я столько слышал. Дали новый паспорт и рус-
скоязычного сопровождающего из Моссада — спе-
циально подобрали похожего на меня. Мы прожили
126
неделю на Палолеме, но мне там не понравилось —
какие-то коровы, цыгане. В Одессе моего детства
было лучше.
Раз пошли в аюрведический публичный дом, где
специально заказали массажисток на утро, чтоб не
наткнуться на бывших соотечественников. Так что
вы думаете? За нами в очереди сразу нарисовался
типичный русский терминатор. И он так мрачно на
нас глядел, что я уже начал думать — а не от гене-
рала ли Шмыги это гонец?
Решили не обострять ситуацию первыми. Но как
только нас пустили на интим-территорию, мой со-
провождающий вынул свой «магнум», снял с предо-
хранителя, и, пока этот урка трахался за занавеской,
мы все время держали его на прицеле. Бледные де-
вушки сидели в углу, а мы стонали на два голоса,
словно ловим безумный кайф, и ждали, чем все кон-
чится. Хорошо, у моссадовца оказались железные нер-
вы. В общем, отдых был испорчен, и, хоть в тот раз
обошлось без стрельбы, больше в Гоа меня не тянет.
Иногда работающие со мной американцы просят
рассказать им о божественном — как надо правиль-
но поклоняться, «worship». Далось им это «покло-
няться». Я обычно отшучиваюсь. А если уж очень
достанут, говорю, что Бог таки не хочет, чтобы мы
ему поклонялись во мраке соборов. Он хочет, чтобы
мы путешествовали во всякие интересные места,
любили друг друга и считали звезды в ночном не-
бе, а потом скорей возвращались к нему — для того
он нас и создал. Не то чтобы я действительно так
думал, но именно это они хотят услышать, а рынок
есть рынок.
Иногда они спрашивают, правда ли, что Бог стал
Иисусом Христом. Я говорю, правда. Но, кроме это-
127
го, Он стал еще и Семеном Левитаном, нравится
кому или нет. Потому что иначе никакого Семена
Левитана просто не было бы — да и Бога тоже.
Вы, может быть, хотите узнать, чем занимаюсь
для отдыха я сам? Будете смеяться, медитацией.
Сначала меня сильно интересовал тибетский буд-
дизм, потому что у него самая громкая реклама. Но
старые мудрые евреи из здешнего медитационного
центра отсоветовали. Семен, говорят, ну ты сам поду-
май. У них каждый лама — какой-нибудь перерож-
денец. А в частных беседах они советуют не отно-
ситься к этому слишком серьезно — это-де такая
культурная традиция, и не более. Но если у них в
культурной традиции, в основе всего, можно сказать,
многовекового уклада заложен кидок на доверии,
как на них тогда полагаться в важных вопросах?
Да я и сам успел получить с этой линией непри-
ятный опыт. У буддистов тибетского обряда есть
такая практика — «тонглен». Они вдыхают вообра-
жаемый дым, символизирующий страдание опре-
деленного класса существ, и растворяют его в сиянии
сердечного центра. А выдыхают при этом состра-
дание и любовь. Так делают, чтобы открыть свое
сердце разнообразным формам жизни, населяющим
Вселенную.
Так вот, я своими глазами видел в интернете, как
продвинутые московские буддисты, делающие тон-
глен на нагов и гьялпо (а к последнему классу отно-
сятся, по некоторым сведениям, и русские право-
славные бесы), безжалостно глумятся на своем фору-
ме над евреями — без всякой понятной мне причины.
Похоже, вдыхают эти ребята хорошо и много, с ды-
мом страдания там перебоев нет — а вот растворя-
ют-таки не до конца. Возникает вопрос, а смогли бы
128
такие буддисты сделать тонглен на евреев? Что-то
я сильно в этом сомневаюсь — и на месте тибетских
лам проверял бы их искренность именно так. Буду
при делах, обязательно сброшу директиву по линии
ЦРУ.
Но к счастью, в мире Дхармы есть не только цве-
тущий этнический бизнес и Стивен Сигал Ринпоче.
Есть там и благородная випассана, высокая дорога
всех будд и архатов, открытая для любого. Вот по
ней я и иду долгими вечерами, когда сторожащие
меня пиндосы вконец удалбываются со снятыми в
Тель-Авиве телками, а в окне мерцает грозным за-
катом Мертвое море. Випассаной я занимаюсь для
души, и на этом пути ни разу не встретил ни Бога,
ни черта. Что, безусловно, радует, поскольку такого
добра мне хватает и на работе.
И хоть я не представляю, что ждет меня впереди
по служебной части, эта новая сторона моей жизни
понятна мне вполне. Если все будет хорошо, скоро
я вступлю в Поток и остановлю возникновение фе-
номенов. Растворятся в пустоте ментальные фор-
мации, и я перестану гадать, что такое Бог — волна
возбуждения, проходящая по нейронным сетям мо-
его мозга, или неизмеримый источник всего, отку-
да вышли и мой мозг, и проносящиеся сквозь него
мысли.
А может быть, еще при жизни я стану архатом,
которому никогда не надо будет возвращаться в эту
скорбную юдоль смыслов и страстей. И если это
случится, всей душой, всем своим пробитым навы-
лет сердцем я верую, что Господь меня простит, —
как я прощаю Его.
ЗЕНИТНЫЕ КОДЕКСЫ АЛЬ-ЭФЕСБИ
I
FREEDOM LIBERATOR
Никто не знает, где могила Савелия Скотенкова.
На его малой родине, в деревеньке Улемы (бывш.
Уломы), что верстах в трех от Орла, стоит среди
кустов сирени устроенный на деньги зажиточного
чеченца-односельчанина памятник — небольшой
и по-деревенски скромный. Его сработал местный
самородок Леха — а изображает он фигурку чело-
века, грозящего кулаком пикирующему на него са-
молету.
Самолет и фигурка составляют одно целое — они
вырезаны из листа толстой оцинкованной жести,
приклепанного к железной раме от тракторного при-
цепа (памятник собран из подручных материалов,
и это делает его особенно трогательным). Человек
выглядит беззащитным перед огромным летающим
зверем, и нет сомнений, что в схватке он обречен.
Но если приглядеться, видно — самолет уже
слишком низко нырнул в пике, чтобы успеть из не-
го выйти. И тогда становится понятна метафора ху-
дожника: стоящий на земле может силой духа по-
бедить грозного небесного врага, даже если ценой
за это окажется жизнь...
Когда поднимается ветер, жестяной лист начи-
нает вибрировать и гудеть, словно включились дви-
130
гатели воздушной машины. В такую минуту мнится,
что из прошлого века долетает грозное эхо войны —
совсем ведь рядом Курская дуга. Но гул затихает, и
мы вспоминаем, что над головой у нас мирное небо.
Надолго ли?
Один раз памятник показали по телевизору —
детвора окучивала сирень и запускала в воздух ра-
диоуправляемые модели самолетов. Веселые лица,
звонкая песня моторов... Вот только не сказал крас-
норечивый корреспондент, что деток для телеви-
зионного шоу две недели собирали по всей округе.
Привыкла за века наша власть широко черпать рус-
ский народ да плескаться им горстями — а вот бу-
дет ли завтра откуда зачерпнуть?
1
О гражданской жизни Савелия Скотенкова оста-
лось мало сведений, и, возможно, правы те, кто счи-
тает, что информацию подчистили из каких-то го-
сударственных соображений. Даже фотографий по-
чти нет — в хорошем качестве дошли до нас лишь
несколько.
На одной Скотенков, в скудном черном пальтиш-
ке и серой кепке с ушами, стоит, зябко улыбаясь, на
зимней улице у витрины магазина (знатоки Москвы
уверяют, что за спиной у него Елисеевский до ре-
конструкции). В нем есть нечто неуловимо провин-
циальное, но и европейское... Сложно объяснить это
чувство. Словно провинция, из которой он приехал, —
какая-то параллельная Россия, счастливая, зажиточ-
ная и с иной историей. Снимок сделан в середине
нулевых и отчего-то вызывает симпатию к запечат-
ленному на нем пареньку.
131
Другую фотографию, сделанную летом в сквере
у Большого театра, можно датировать по трехэтаж-
ному золотому унитазу в бархатной полумаске, ко-
торый достраивают на заднем плане усатые турки, —
его установили для раскрутки романа одного из про-
заиков рублево-успенского направления, но из-за
известных событий простоял он только два дня. На
этом снимке Савелий выглядит много старше и умуд-
ренней, а его борода крашена хной. Возможно, что
фотография сделана во время короткого отпуска.
За целую эпоху, прошедшую между двумя эти-
ми снимками, он сменил много видов деятельно-
сти: писал лирические стихи и критические статьи,
занимался искусствоведением, политологическим
консалтингом, революционной работой и маркето-
логией (талантливые русские мальчики нового ве-
ка традиционно проходят все эти поприща по оче-
реди).
Одно время он даже читал в Дипломатической
академии при МИДе короткий курс под названием
«Основы криптодискурса», провисевший в сетке фа-
культативных дисциплин целых два года. Этот курс
пользовался популярностью у слушателей, но вызы-
вал неприязненное отношение других преподавате-
лей и был в конце концов упразднен.
2
Коротко, насколько позволяют рамки нашего
очерка, коснемся раннего, полного искрометной
эклектики периода в жизни Скотенкова (рассуждать
о «наследии» применительно к нему как-то не пово-
рачивается язык, ибо все, о чем мы сейчас говорим,
было лишь разбегом перед его подлинным взлетом).
132
Созданное им в эти годы интересно прежде все-
го как индикатор его внутреннего роста, который
был противоречивым и непростым.
Неверно изображать Скотенкова простым как
гвоздь ура-патриотом или «охранителем», тем более
«националистом», каковым он совершенно точно не
был. Он знал периоды сомнений, мало того, ему зна-
комы были даже минуты острокритического непри-
ятия своего Отечества, почти ненависти. Но все же
он всегда выходил из этих темных тупиков к свету.
Содержание его искусствоведческих статей ча-
ще всего ясно из их названий.
Например, «„Четыре Синих Квадрата" как вер-
шина русского супрематизма». Речь идет о картине
тогдашнего премьер-министра, известной до реб-
рендинга как «Узор», но статья вовсе не ерническая,
а совсем напротив — она написана совместно с не-
безызвестным Макаром Гетманом для голландско-
го каталога. Считается, что именно Гетман впослед-
ствии завербовал Скотенкова в ФСБ.
Скотенков обнаруживает тягу к грубоватой внят-
ности суждений, порой даже упрощенчеству. Напри-
мер, анализируя фреску «Хазары выдают арлекинов
атаману Путину» (фрагмент первой виртуальной
росписи плафона Общественной палаты), он поль-
зуется формой искусствоведческой статьи для того,
чтобы делать острые и не всегда адекватные поли-
тические выпады. Статью убрали из открытого до-
ступа, но цитаты из нее то и дело всплывают в обще-
ственной полемике — желающие легко обнаружат ее
фрагменты через Google при поиске по параметрам
«общественная палата» (гниды OR стукачи).
В периоды мизантропического отношения к дей-
ствительности Скотенков изобрел несколько мемов,
133
например «гой прайд» (так он окрестил ежегодный
«Русский марш») и «православная экономика» (име-
ется в виду хозяйственная модель, общая для Гре-
ции, России и Украины). Это он придумал выраже-
ние «Мардан-палас духа» (как блоггеры еще долго
называли всякое дорогостоящее начинание властей
в области культуры) и сформулировал эмпириче-
ское «правило Буравчика», по которому любая ли-
беральная экономическая реформа в России имеет
своим предельным конечным результатом появление
нового сверхбогатого еврея в Лондоне (статья «По-
чему китайский путь не для нас»).
Ему же принадлежит формулировка основного
международного противоречия XXI века: «между
углеводородными деспотиями и трубопроводными
демократиями» (в статье «Борис Грызлов и русское
самоедство»). Некоторые западные обозреватели
приняли эту концепцию очень серьезно и подняли
ее на штыки в русофобских целях. Однако никто из
них не заметил, что Россия сама диалектически яв-
ляется трубопроводной демократией — во всяком
случае, по отношению к своим южным соседям.
Впрочем, когда у Скотенкова появлялся шанс
поработать на Кремль, он его не упускал: в одной
из статей для «malyuta.org» он излагает проект «вто-
рой ноги» власти. Ему виделось подобие Республи-
канской партии, куда могла бы перейти наиболее
богатая часть «Единой России» — по аналогии с аме-
риканской «Grand Old Party» он назвал эту струк-
туру «GOP Россия». Но даже здесь он ухитряется
цапнуть кормящую его руку: «Понятно, что такое
„сенатор" в императорском Риме. Но что это такое
в нашей стране? И что надо сделать, чтобы им стать?
Заржать жеребцом у Путина в бане?»
134
Наиболее полно его талант раскрывался в тех
случаях, когда надо было что-то громить и развен-
чивать. Вот, к примеру, что он писал про русскую
бюрократию в статье «Блохосфера и революция» —
просим извинения за длинную цитату, но она рас-
скажет о молодом Скотенкове больше, чем пятьде-
сят страниц биографических сведений. Особенно
интересно место, где Скотенков упоминает про ра-
дикальный ислам.
С подачи древних советских юмористов (а имен-
но такие невзрачные влияния и создают самые дол-
гоживущие стереотипы) принято думать, будто
бюрократия — это что-то замшелое, перхотливо-
непричесанное, уродливое и неуклюжее. Ничего не
может быть дальше от истины.
Русская бюрократия сегодня — это ослепитель-
ная улыбка, тонкие духи, легкие спортивные тела,
интеллектуальные чтения, радикальное искусство,
теннис и поло, «бугатти» и «бомбардье». Несли это
счастливое, омытое экологически чистой волной про-
странство и обращено к обывателю казенной гербо-
вой доской, то ее следует воспринимать лишь как
самую несовершенную в эстетическом отношении
часть, своего рода обнаженный засасывающий анус.
Принято считать, что власть опирается на
штыки. Но опорой российской бюрократии сегодня
является не столько спецназ, сколько политический
постмодерн. Что это такое и чем он отличается
от постмодерна в искусстве?
Представьте, что вы затюканный и измученный
российский обыватель. Вы задаетесь вопросом, кто
приводит в движение зубчатые колеса, на которые
день за днем наматываются ваши кишки, и начина-
135
ете искать правду — до самого верха, до кабинета,
где сидит самый главный кровосос. И вот вы входи-
те в этот кабинет, но вместо кровососа видите не-
реально четкого пацана, который берет гитару и
поет вам песню про «прогнило и остоебло» — такую,
что у вас захватывает дыхание: сами вы даже сфор-
мулировать подобным образом не можете. А он по-
ет вам еще одну, до того смелую, что вам становит-
ся страшно оставаться с ним в одной комнате.
И когда вы выходите из кабинета, идти вам ну
совершенно некуда — и, главное, незачем. Ведь не бу-
дете же вы бить дубиной народного гнева по этой
умной братской голове, которая в сто раз лучше вас
знает, насколько все прогнило и остоебло. Да и горечь
в этом сердце куда острее вашей.
Как мы к этому пришли? А постепенно.
Ближе к середине двадцатого века внешний образ
еще более-менее идентифицировал человека. Длин-
ный хайр, джинса — значит, ты дитя цветов и хо-
чешь делать любовь, а не войну... Но в конце двадца-
того века доткомовская буржуазия (а потом и просто
биржевая сволочь) украла эстетику проловского бун-
та, и униформа борца с истеблишментом стала по-
являться на рекламных полосах нью-йоркских жур-
налов под девизом «That's how Money looks now»'.
Следующий шаг — это конфискация не только уни-
формы, а словаря, идеологии и самой энергетики про-
теста, потому что все поддающееся описанию и
имитации тоже относится к категории «форма»,
а любую форму можно украсть и использовать.
И теперь вожди бюрократии излучают дух сво-
боды и энергетику протеста в сто раз качествен-
ней, чем это сделает любой из нас и все мы вместе.
1 Вот как Деньги выглядят сейчас.
136
Корень подмены сегодня находится так глубоко,
что некоторые даже готовы принять радикальный
ислам — в надежде, что уж туда-то переодетая
бюрократия не приползет воровать и гадить.
Наивные люди. Бюрократ освоил «коммунизм»,
освоил «свободу», он не только «ислам» освоит, но и
любой древнемарсианский культ — потому что узур-
пировать власть с целью воровства можно в любой
одежде и под любую песню.
Но, скажут мне на это, ведь существует и под-
линный революционный процесс? В том-то и ужас,
что да.
История учит: как ни мерзка предреволюционная
российская бюрократия, гораздо омерзительнее бю-
рократия послереволюционная. Просто до поры она
скрыта за артистичным авангардом революции, в ко-
торую с удовольствием играем мы все. Потом, когда
перформансы и массовку сольют вместе с лужами
крови, все станет ясно — но будет уже поздно.
Не брезговал Скотенков и аутсорсингом по-
афророссиянски — ходили слухи, что он был одним
из теневых авторов многостраничной преамбулы к
военной доктрине Георгии, по которой эта страна
должна быть способна одновременно вести две боль-
шие пиар-войны на двух независимых информа-
ционных фронтах. Но деньги за эту работу так и не
были выплачены.
Как маркетолог, он участвовал в брендинге не-
скольких перспективных водок. Среди них водка
«Портал», разработанная на основе произведений
отечественных фантастов, и водка «Дар Орла»,
в концепции которой он отдает дань уважения и па-
мяти своей малой родине.
137
Кастанедовские аллюзии во втором случае вряд
ли осознавались самим автором, так что попытки
современных оккультистов заявить на память Ско-
тенкова свои права просто смешны. Однако инте-
ресно отметить, что американские эксперты тоже
поняли название «Дар Орла» именно в этом ключе.
Но не будем забегать вперед.
Приписываемый Скотенкову рассказ «Совет-
ский реквием», вывешенный на сайте «Wikileaks»
вместе с так называемыми мемуарами Семена Ле-
витана и другими пропагандистскими фальшивка-
ми ЦРУ, является поздней подделкой, подражаю-
щей «Немецкому реквиему» X. Л. Борхеса.
3
Курс «Основы криптодискурса» (Скотенков два
года читал его в Дипломатической академии) стал
несомненной вехой, по которой можно судить, куда
эволюционировали с возрастом его взгляды.
Объяснить, что такое «криптодискурс», легче все-
го, приведя открывок из лекции. Ниже мы цитируем
сохранившийся рукописный конспект одного из слу-
шателей, где устная речь Скотенкова, скорей всего,
подверглась значительным сокращениям.
Уровни криптодискурса
Любой дипломатический или публицистический
дискурс всегда имеет два уровня:
1) внешний, формально-фактологический (геопо-
литический),
2) «сущностный» — реальное энергетическое
наполнение дискурса, метатекст.
138
Манипуляции с фактами служат просто внешним
оформлением энергетической сути каждого выска-
зывания. Представьте, например, что прибалтийский
дипломат говорит вам на посольском приеме:
— Сталин, в широкой исторической перспекти-
ве, — это то же самое, что Гитлер, а СССР — то же
самое, что фашистская Германия, только с азиат-
ским оттенком. А Россия как юридический преемник
СССР — это фашистская Германия сегодня.
На сущностно-энергетическом уровне эта фраза
имеет приблизительно такую проекцию:
«Ванька, встань раком. Я на тебе верхом въеду
в Европу, а ты будешь чистить мне ботинки за де-
сять евроцентов в день».
На этом же уровне ответ, разумеется, таков:
«Соси, чмо болотное, тогда я налью тебе нефти —
а если будешь хорошо сосать, может быть, куплю
у тебя немного шпрот. А за то, что у вас был свой
легион СС, еврейцы еще сто лет будут иметь вас
в сраку, и так вам и надо».
Но на геополитический уровень сущностный от-
вет проецируется так:
— Извините, но это довольно примитивная кон-
цепция. Советский Союз в годы Второй мировой вой-
ны вынес на себе главную тяжесть борьбы с нацизмом,
а в настоящее время Россия является важнейшим
экономическим партнером объединенной Европы.
И любая попытка поставить под вопрос освободи-
тельную миссию Красной армии — это преступное
бесстыдство, такое же отвратительное, как отри-
цание холокоста.
Традиционной бедой российской дипломатии яв-
ляется смешение уровней дискурса. Наш дипломат,
скорей всего, ответил бы именно на энергетическом
139
уровне — потому что именно так отклик рождает-
ся в душе. Но дипломатическое мастерство в том,
чтобы внимательно отрефлексироватьрождающий-
ся в сердце сущностный ответ, а затем с улыбкой
перевести его на безупречный геополитический язык.
Некоторые полагают, что немедленный переход
на сущностный уровень общения — это не беда, а как
раз сила нашей дипломатии (Лавров). Но это имперск.
подход прошлого века, обусл. больш. кол-вом танков,
дивиз. в Европ. Сейчас устар.
Разн. дипл. школы.
Домашнее задание.
1) Переведите с геополитического на сущност-
ный следующий диалог американского (А) и россий-
ского (Р) дипломатов:
А.: — Россия не демократия и никогда не была
ею — а российская государственность с тринадца-
того по двадцать первый век представляет собой
постоянно мимикрирующее и пытающееся воору-
житься новейшими технологиями татаро-монголь-
ское иго.
Р: — Извините, но это довольно примитивная
концепция. Советский Союз в годы Второй мировой
войны вынес на себе главную тяжесть борьбы с на-
цизмом, а потом создавал ядерный щит, что было
невозможно без временного ограничения прав и сво-
бод. А про хваленую американскую демократию всем
известно, что она является просто фиговым лист-
ком, прикрывающим преступное бесстыдство мафий
Уолл-стрита, такое же отвратительное, как отри-
цание холокоста, и все об этом знают. А вам про это
даже вслух говорить нельзя.
140
2) Вы присутствуете на разгоне несанкциониро-
ванного митинга в Москве. К вам обращается нахо-
дящийся там же депутат Европарламента с прось-
бой прокомментировать ограничение вашей свободы,
свидетелем которого он стал. У вас возникает сле-
дующий ответ на сущностном уровне:
«Мою, блять, свободу ограничивают не мусора,
которые раз в месяц приезжают сюда, чтобы перед
десятью телекамерами свинтить на два часа трех
евреев и одного гомосека, которые с этого живут, а
как раз ваш ебаный Европарламент, из-за которого
мне нужно как последнему хуесосу неделями собирать
бумажки для визы, а потом сидеть три часа в очере-
ди, где негде поссать, зато играет Вивальди, чтобы
инвестировать свои же кровные евро, с которыми,
кстати, завтра вообще хуй знает что будет, в ваших
жирных греков и потных итальянцев — да пошли вы
нахуй со своими балтийскими шпротоебами и поль-
скими едоками картофеля, а я лучше отвезу свои де-
нежки в Бразилию, или Гонконг, или куда-нибудь еще,
где мне не будут на входе ссать в рожу, понятно?»
Задание: переведите на геополитический, убрав
элементы hate speech. Зачитайте с лицемерной улыб-
кой.
Здесь, пусть в нанозародыше, уже присутствует
та технология, из-за которой американские гене-
ралы в будущем назовут Скотенкова своим самым
главным кошмаром.
После того как Скотенков прекратил читать эти
лекции, всякие следы его деятельности на поприще
политологии и культуры пропадают. Это неудиви-
тельно — в те дни с ним произошло несчастье, силь-
но повлиявшее на его жизненные взгляды.
141
Известно, что Скотенков продал московскую
квартиру, доставшуюся ему от тетки, и собирался
купить новую. На нее не хватало денег. Он решил
заработать, играя на форексе, — и во время памят-
ной атаки американских хедж-фондов на евро (эхо
далекого грома можно различить в последнем отрыв-
ке из лекции) ухитрился потерять практически всю
сумму, которую хранил именно в этой валюте.
Сейчас уже трудно установить, что именно про-
изошло. Да это и не особо важно — современная
экономическая реальность дает человеку неограни-
ченное число возможностей расстаться с деньгами.
Некоторые говорили, что Скотенков роковым обра-
зом умудрился вложиться в неправильно выставлен-
ные короткие позиции по евро, поверив, что евро-
пейская валюта за несколько дней провалится до па-
ритета с долларом, а потом исчезнет вообще, — но по
какой именно схеме он действовал, мы не знаем.
Ошибиться, впрочем, было несложно, поскольку
о крахе евро гудели все англоязычные СМИ, обру-
шивая на инвесторов волны кошмарных слухов, пе-
реплетенных с цитатами из каких-то смутных, но
увесистых парижских и сингапурских аналитиков.
А профессионалом, или тем более инсайдером, Ско-
тенков не был — играя на форексе, он во всем пола-
гался на советы каналов «CNBC» и «Bloomberg».
Беда повергла его в длительную депрессию. Ослеп-
ленный своим горем, он позабыл известную даже
школьникам истину, что финансовый капитал не
имеет ни родины, ни национальности и попросту дви-
жется в направлении максимальной прибыли, как
слепой червь в сторону еды. В его мировоззрении,
увы, проявились метастазы худших предрассудков
двадцатого века.
142
Правда, теперь он склонен был винить во всех
бедах человечества не евреев, а англосаксов, ко-
торых презрительно называл «аглососами» («uglo-
sucksons»: приблизительное семантическое поле —
«сыны безобразного отсоса») и «motherforex» (по
созвучию с «motherfuckers»).
Вскоре после этого он уже проходил подготовку
в Высшей школе ФСБ — учил пуштунский язык и
готовился к агентурной работе в Афганистане, а на
досуге, как все низкооплачиваемые русские интел-
лигенты, со сладкой завистью листал европейских
грантоедов, срывающих все и всяческие маски с об-
щества потребления и спектакля.
4
Теперь мы должны сделать экскурс в совершен-
но другую область — историю развития боевой ави-
ации. Попросим читателя набраться терпения: мы
постараемся не перегружать его излишними тех-
ническими подробностями, но некоторые сведения
о новейших современных технологиях нам все же
придется привести.
В начале двадцать первого века широкое распро-
странение получили так называемые БПЛА — бес-
пилотные летательные аппараты, или дроны, воору-
женные ракетами и высокоточными бомбами.
Обычно таким самолетом управлял по радио си-
дящий в бункере пилот, который видел на экране
монитора картинку, передаваемую с камер летатель-
ного аппарата в реальном времени и сохраняемую
в записи.
Высокое разрешение оптики позволяло разли-
чить происходящее на земле в мельчайших деталях.
143
Кроме оператора, ту же картинку могла видеть, если
надо, вся цепь командования вплоть до самых вер-
хов — тоже в реальном времени. Уничтожение лю-
бого видимого объекта стало довольно простым де-
лом: достаточно было нажать кнопку.
Вот только нажать на нее становилось все труд-
нее и труднее.
Американским военным приходилось действо-
вать в обстановке чрезвычайного стресса, помня, что
любое сказанное в горячке боя слово записывается
и может оказаться в интернете. Такие случаи про-
исходили все чаще благодаря действиям «свистко-
дувов», как в Америке называют людей, выносящих
ведомственные тайны на суд общества. Результат
оказался довольно неприятным.
Операторы боевых систем начали страдать нерв-
ным расстройством, которое получило имя «Wiki-
leaks syndrome» (по названию интернет-проекта
«Wikileaks», распространявшего подобные материа-
лы). Симптомы Wikileaks syndrome были следую-
щими:
1) замедленная скорость реакции на происхо-
дящее — что было обусловлено двойной и тройной
внутренней перепроверкой любого принимаемого
решения;
2) преувеличенно политкорректная, формали-
зованная и стерильная речь (это неплохо, может
быть, для говорящего перед камерой политика — но
невероятно осложняет управление боевой ситуа-
цией);
3) нежелание принимать даже простейшие ре-
шения без приказа вышестоящего начальника (ко-
торый, как правило, сам старался переадресовать
решение на еще более высокий уровень).
144
В результате преимущества беспилотных авиа-
ционных систем оказались сведены на нет. Даже если
в перекрестии на экране были отчетливо видны фи-
гурки вооруженных врагов, вся цепь командования
оказывалась вовлечена в длительные переговоры с
оператором дрона — до тех пор, пока враги не расхо-
дились восвояси или самый вышестоящий началь-
ник не отдавал прямой приказ открыть огонь.
Несмотря на это, у «свисткодувов» оставалось
достаточно материала, годного в качестве интернет-
компромата: насильственную смерть человека слож-
но обставить так, чтобы она выглядела привлека-
тельно с точки зрения паблик рилейшнз. Понятно
было, что видеозапись убийства всегда будет при-
влекать жадное человеческое внимание — а, насытив
его, общественность обязательно начнет поднимать
моральные вопросы, чтобы удовлетворить себя по
полной программе.
Но это было еще полбеды.
Одновременно у беспилотников выявилась дру-
гая серьезная уязвимость.
Любой боевой дрон связан с командным цент-
ром по радио. А поскольку среда, где распростра-
няются радиоволны, одна для всех, подключиться
к радиосвязи при очень большом желании может
кто угодно.
Сначала канал связи беспилотников с командным
центром даже не шифровался — и еще в нулевые
годы иракские повстанцы научились перехватывать
видеосигнал с беспилотника с помощью программы,
предназначенной для приема спутниковых передач
(такой софт свободно можно было купить в интер-
нете за пару десятков долларов).
Связь принялись шифровать.
145
И все равно началось самое жуткое, что только
можно себе представить. Неизвестные стали под-
ключаться к управлению беспилотниками «MQ-9
Reaper» и запускать ракеты «Hellfire» по персоналу
НАТО в Афганистане. Два или три подобных случая
были выданы за талибские теракты. Но один осо-
бенно кровавый эпизод утаить не удалось.
Погибло несколько крупных чинов альянса. Был
огромный скандал. Пресса, как всегда, искала рус-
ский след и глухо упоминала китайскую разведку,
но на официальном уровне эти обвинения повторены
не были. Не был даже признан перехват управления
дроном — в отчетах говорилось только о трагиче-
ском случае «friendly fire»1.
Вскоре стало ясно — за инцидентом не стоят
спецслужбы других стран. Просто уверенность аме-
риканцев, что афганские головорезы не смогут под-
ключиться к закрытому каналу связи, оказалась оши-
бочной.
Это, конечно, было сложно для героиновых мод-
жахедов в силу их низкой технической подготовки.
Но для талантливого китайского или пакистанско-
го хакера такая задача была вполне разрешима, а
маковые плантаторы имели достаточно средств, что-
бы нанять целую дивизию хакеров, полностью укомп-
лектованную всем необходимым. Взлом любого ра-
диоканала становился просто вопросом времени,
и такие события случались все чаще.
Но когда это происходило, например, с системой
«F.I.D.L.» на бомбардировщике В-1В, контроль мог-
ли перехватить чертыхающиеся летчики. В случае
беспилотного летательного аппарата такой возмож-
ности не было.
1 Огонь по своим.
146
В Пентагоне это понимали — а что может наде-
лать вооруженный ракетами «воздух — земля» бес-
пилотник, управление которым попало во враже-
ские руки, было уже известно.
Военные потребовали от проектировщиков ре-
шить сразу обе проблемы — защитить систему от
перехвата и разгрузить операторов от кошмара
«Wikileaks syndrome». На неформальном уровне
смысл задания формулировался несколько шире:
снять с военных персональную ответственность и
обезопасить Пентагон от медийного эха информа-
ционных утечек.
Несмотря на кажущуюся невыполнимость и да-
же абсурдность такого заказа, решение было най-
дено. Надо признать, что оно было в высшей степе-
ни необычным, остроумным и эффективным.
Пентагон сделал ставку на секретную програм-
му «Е D.O.M.», находившуюся в разработке с сере-
дины девяностых годов прошлого века.
5
Название «Freedom Liberator», под которым ста-
ла известна новая боевая система (большинство СМИ
и блоггеров называют ее именно так), на самом де-
ле просто забавное тавтологическое сокращение —
при желании в нем можно услышать даже некоторый
антиамериканский сарказм. Это не официальное
имя. Полностью она называется «Free D.O.M. multi-
purpose airborne unmanned fighting vehicle Liberator»1.
Аббревиатура «Free D.O.M.» или «Е D.O.M.»
расшифровывается как «Free Digital Operational
1 Своб О. Д. А. многоцелевой воздушный беспилотный дрон
«Освободитель».
147
Matrix»1, и это одно из тех не очень осмысленных,
но зато броско звучащих названий, которые так лю-
бят пиарщики американского ВПК (часто даже в
ущерб здравому смыслу: например, установленную
на бомбардировщиках В-1В систему «F.I.D.L.» —
«Fully Integrated Data Link» — они долгое время
пытались назвать «F.I.D.E.L.», заменив «data link»
на «data exchange link»).
Чтобы обезопасить дрон от перехвата и исклю-
чить личную ответственность операторов, решено
было доверить принятие всех боевых решений бор-
товому вычислительному комплексу. В этом и за-
ключалась главная отличительная черта системы
«Free D.O.M.».
Было доказано, что при ее боевом применении
вероятность появления случайных жертв примерно
вдвое ниже, чем при живом операторе, поэтому ее
использование было безусловно оправданным с гу-
манитарной точки зрения. А если гражданские лица
все же попадали в число пострадавших, ответствен-
ность оказывалась настолько размытой, что ткнуть
пальцем в кого-то одного становилось невозможно.
Слово «Free» не имело идеологической нагрузки
и означало, что у системы не было принудительно-
го алгоритма работы — он каждый раз свободно вы-
бирался в зависимости от характера входной инфор-
мации. Дело в том, что «Free D.O.M.» была не вы-
числительной машиной в традиционном смысле,
а так называемой нейронной сетью — компьютером,
устроенным по биологическому шаблону.
Нейронная сеть отличается от обычного компью-
тера тем, что у нее нет центрального процессора
1 Свободная цифровая операционная матрица.
148
и блока памяти, а сохраняемая в ней информация
сосредоточена в связях, как в человеческом мозгу.
Кроме того, она работает по несколько другим прин-
ципам, чем компьютер. Желающие понять вопрос
глубоко могут обратиться к специальной литерату-
ре, мы же коснемся его только на самом поверхност-
ном уровне.
Каждый, наверное, сталкивался в интернете с
просьбой ввести в специальное окошко комбинацию
цифр, состоящих из странных линий и пятнышек.
Это делается, чтобы отсечь программы-боты — ни
одна из них не в состоянии распознать в этих пятнах
и штрихах требуемый код.
Только человек способен увидеть за разноцвет-
ными хаотическими закорючками сквозящую в них
идею числа — и для этого ему даже не надо быть
Платоном, такой тест без труда пройдет десятилет-
ний ребенок. А компьютер может научиться узна-
вать цифры только в каком-то строго определенном
типе пятен — но стоит чуть изменить их форму или
цвет, и машина окажется бессильной.
Так вот, нейронные сети системы «Е D.O.M.»
могли решать подобные задачи практически как че-
ловек, и это, конечно, было настоящей революцией.
Дело было не в какой-то одной умной программе —
эффект достигался свободным динамическим взаи-
модействием множества отдельных модулей и кон-
туров, точное число которых не было известно даже
разработчикам.
Специалист по нейронным сетям сказал бы, что
«Free D.O.M.» обрабатывала информацию на осно-
ве анализа «иерархических инвариантных репрезен-
таций». На практике это означало, что система раз-
личала фигурку человека с АК-47 там, где обычный
149
компьютер увидел бы просто бессмысленный бе-
лый шум.
Кроме того, система была автоассоциативной —
она могла воспроизводить информационные после-
довательности на основе неполных данных. Други-
ми словами, чтобы опознать тот же самый АК-47,
ей достаточно было увидеть торчащую над плечом
повстанца мушку. Она умела узнавать даже целые
последовательности действий и строила прогнозы —
например, увидев, как повстанец снимает АК-47 с
плеча, она делала вывод, что тот собирается стре-
лять.
Такая система, конечно, не могла работать без
какого-то аналога человеческого опыта. И этот опыт
у нее был, причем весьма обширный. Распреде-
ленная память системы хранила информационные
слепки всех правильных решений, принятых мно-
жеством живых операторов за все время боевого ис-
пользования управляемых дронов. Поэтому, по су-
ти, «Е D.O.M.» воспроизводила наиболее вероятное
в каждом случае действие высокообученных воен-
ных профессионалов.
«Матрицей» систему назвали вовсе не в память
о знаменитом фильме. «Е D.O.M.» состояла из не-
скольких параллельных нейронных сетей, каждая
из которых как бы дублировала отдельного челове-
ка. Решение принималось только в случае консен-
суса между независимыми сетями.
Это был, если так можно выразиться, аналог це-
лого зала с живыми, невероятно зоркими и опыт-
ными операторами, каждый из которых независимо
оценивал имеющуюся информацию и принимал свое
решение, и большинство операторов должны были
согласиться друг с другом, что беднягу с АК-47 надо
150
отправить на тот свет. Только потом «Freedom Libe-
rator» открывал огонь на поражение.
Именно поэтому удалось так драматически умень-
шить число коллатеральных жертв — и одновремен-
но с этим поднять боевую эффективность системы.
6
Вопрос с «Wikileaks syndrome», таким образом,
был решен — поскольку у системы отсутствовал жи-
вой оператор, некому было бояться ответственности
за ошибку или вырвавшуюся в горячке боя непо-
литкорректность. Однако на смену одной проблеме
тут же пришла другая.
Дело в том, что раньше в случае гражданских
жертв можно было предъявить негодующей обще-
ственности какой-нибудь разъяснительный доку-
мент — например, расшифровку переговоров опе-
ратора с его непосредственным командиром. После
этого становились понятны причины трагедии.
Обыкновенно оставалась и видеозапись, где было
видно, что телекамеру на плече журналиста или
бревно на спине рабочего действительно можно при-
нять за гранатомет или портативную ракету «зем-
ля—воздух». Словом, человеческую ошибку всегда
можно было смягчить, показав ее неумышленность.
Новая система управления не давала такой воз-
можности. И хоть вероятность того, что «Freedom
Liberator» откроет стрельбу по человеку с бревном
на плече, стала значительно меньше, информацион-
ная чернота происходящего оказалась крайне небла-
гоприятным пиар-фактором. И Пентагон дал инжене-
рам дополнительное задание — сделать работу систе-
мы открытой для внешнего наблюдателя, в удобной
151
и наглядной форме демонстрируя, как именно при-
нималось то или иное решение. Причем ясно это
должно было быть не только специалисту, но и лю-
бому налогоплательщику.
Именно при выполнении этого заказа и про-
явились во всем блеске возможности системы.
Поскольку «Free D.O.M.» воспроизводила меха-
низмы работы человеческого мозга, отчет о ее рабо-
те нетрудно было представить в понятной человеку
форме. Проблема заключалась в выборе этой фор-
мы. И у инженеров Кремниевой долины родилась
поистине гениальная мысль.
Они рассуждали примерно так: если система со-
стоит из параллельных нейронных сетей, каждая из
которых имитирует отдельного человека, почему бы
не представить отчет о ее работе в виде диалога
нескольких виртуальных персонажей, каждый из
которых объяснял бы общественности свою точку
зрения?
Любой из этих персонажей был просто репрезен-
тацией боевого канала обработки информации. Но,
затратив совсем немного машинных ресурсов, ниче-
го не стоило придать ему человеческий вид и перевес-
ти язык его внутренних кодов в человеческую речь.
Можно было даже оформить весь отчет в виде
симпатичного мультика вроде «Симпсонов». Это
практически не отражалось на работе системы — по
сравнению с боевыми вычислениями, которыми она
занималась, такая антропоморфизация была детской
игрой. Нейронной сети, способной имитировать дей-
ствия боевых пилотов, ничего не стоило заодно смо-
делировать и ток-шоу.
Проблема «человеческого опыта» была и в этом
случае решена просто и элегантно: в систему загру-
152
зили архив всех американских телевизионных ток-
шоу — то есть всех вообще. Используя свои базовые
алгоритмы, «Е D.O.M.» могла выбирать из огром-
ного богатства уже произнесенных реплик и даже
модифицировать их, создавая потрясающий эффект
живого человеческого присутствия. На пике нагруз-
ки это отнимало не больше двух процентов общей
мощности системы, которая имела запас около де-
сяти процентов.
Теперь «Е D.O.M.» выдавала видеоотчет. Выгля-
дел он так: у большого монитора в условном подо-
бии студии сидели несколько виртуальных фигурок
простецкого вида (каждый раз система моделирова-
ла их заново, чтобы не создавать впечатления, будто
у нее внутри обитают некие искусственные суще-
ства). Картинка, на которую смотрели фигурки, со-
ответствовала тому, что видели камеры «Либерей-
тора». При появлении врагов фигурки просыпались
и вступали в диалог, напоминающий эмоциональное
ток-шоу категории «В».
Вряд ли такая передача выдержала бы конкурен-
цию на телевидении. Но в смысле public relations
смоделированный подобным образом диалог чрез-
вычайно выгодно отличался от переговоров живых
операторов.
Военные обычно говорили коротко и по делу:
— Долбани-ка еще раз вон по тому ублюдку в ка-
наве.
А виртуальные фигурки в той же ситуации изъ-
яснялись так:
— Ужасно, что приходится открывать огонь по
живому человеку. Но когда я думаю о наших ребятах,
в которых может попасть пущенная им пуля, когда
я думаю, что он может прятать в кармане гранату
153
или пистолет, я понимаю — этот трудный, практиче-
ски невозможный выбор все-таки придется сделать...
Хитрость Пентагона заключалась в том, что сге-
нерированные подобным образом виртуальные от-
четы не навязывались общественности — они хра-
нились в военном архиве и имели статус секретной
информации. Но если какой-нибудь свисткодув из
числа военных решался слить информацию на «Wi-
kileaks» или в другие СМИ, те получали вместо жа-
реного компромата патетическое ток-шоу, где все
принимаемые решения были настолько безупречны
с нравственной точки зрения, что никакой возмож-
ности обвинить в смерти гражданских лиц кого-то,
кроме мертвых гражданских лиц, просто не остава-
лось.
Была еще одна немаловажная деталь. Тридцати-
миллиметровая пушка дрона стреляла со скоростью
шестьсот выстрелов в минуту. Поскольку в боевых
условиях система «Е D.O.M.» проводила анализ опе-
ративной обстановки с очень высокой тактовой час-
тотой, ток-шоу в полном объеме пересчитывалось
после каждого выстрела (всякий раз с новыми вир-
туальными персонажами). Эти вычисления занима-
ли у нейронной сети ничтожнейшую долю секунды,
но в человеческом масштабе времени такая програм-
ма шла около часа. Результат был шокирующим.
Если, допустим, пушка давала очередь в триста
снарядов по какому-нибудь бензовозу или минивэну,
то желающему понять случившееся во всей полно-
те приходилось смотреть триста часов довольно нуд-
ного материала, где приблизительные персонажи,
смутно похожие на кассиров Уолмарта, парковщиков
машин, страховых агентов и прочих парней с сосед-
ней улицы, раз за разом принимали решение открыть
154
огонь — и всякий раз после такой мучительной эмо-
циональной борьбы, что любой непредубежденный
зритель ясно видел: иначе было нельзя. А если пуш-
ка стреляла минуту, то свисткодувам приходилось
вывешивать на «Ютуб» шестьсот часов катарсиса,
гуманизма и человечности самой высокой пробы.
Разрешение, правда, было обычно небольшим —
все-таки военная система не могла бросаться ресур-
сами как попало.
7
Понятно, что вместе с такой эволюцией борто-
вого вычислительного комплекса менялся и сам ле-
тательный аппарат, поскольку постоянно расширял-
ся круг задач, который могла решать система.
«Либерейтор» первого поколения был просто утя-
желенной версией дрона «MQ-9 Reaper», способной
брать на борт больше ракет и топлива. Затем было
признано нецелесообразным тратить дорогие раке-
ты, чтобы сжечь стоящую в пустыне палатку и убить
привязанного рядом верблюда. На дрон была уста-
новлена пушка — сначала двадцати-, а затем тридца-
тимиллиметровая.
Потом к самолету стали подвешивать сбрасывае-
мые контейнеры с грузом: боеприпасами, медика-
ментами, продовольствием и едой — система управ-
ления могла опознать ситуацию, когда солдатам на
земле нужна была помощь.
После того как наземные войска были резко со-
кращены в числе, а затем и вообще выведены из райо-
нов патрулирования дронов, функция доставки гру-
за превратилась из боевой в гуманитарную и, чего
уж там таить, пропагандистскую.
155
Летательный аппарат теперь мог сбросить пару
одеял и бутылку виски поселянам, чья маковая план-
тация была сожжена враждебным феодальным кла-
ном. Он мог доставить груз учебников на местном
наречии, напоминая аборигенам, что скоро начнет-
ся учебный год и детишкам пора в школу, — а в ка-
честве подарка добавить набор шоколадок, пару фут-
больных мячей и несколько маленьких радиоприем-
ников.
Стоит ли говорить, что утечки информации с каж-
дым годом становились все трогательнее, и самые
проницательные наблюдатели уже спорили, как
именно финансируется «Wikileaks» — по линии
ЦРУ или через бюджет Пентагона.
Большую часть наземных войск США удалось
вывести из зоны тлеющих конфликтов не в послед-
нюю очередь потому, что появилась возможность
решать проблемы с воздуха в автоматическом ре-
жиме. Благодаря системе «Free D.O.M.» даже самая
маленькая группа инсургентов, решившая собрать-
ся где-нибудь на открытой местности с оружием в
руках, была обречена. В то же время случаи гибели
гражданских лиц из-за ошибочных авиаударов прак-
тически сошли на нет.
К этому времени боевой дрон «Liberator IV» (так
называлась последняя модификация) представлял
собой тяжелый четырехмоторный аппарат, по га-
баритам близкий к транспортнику С-130 «Герку-
лес». Он мог находиться в воздухе 15-20 часов, брал
на борт уйму гуманитарного груза, двадцать ракет
«Hellfire», немыслимое число снарядов к тридцати-
миллиметровой пушке — и, разумеется, был оснащен
зоркими телекамерами, видящими сквозь туман, дым-
ку и ночь.
156
Цивилизация имела право торжествовать победу.
А если у нее возникали сомнения, она всегда могла
поглядеться в просчитанное системой «Free D.O.M.»
зеркало, висящее на «Wikileaks», и убедиться, что она
прекрасна, как никогда.
Так обстояли дела, когда в Афганистане появил-
ся Савелий Скотенков — в новенькой зеленой чал-
ме и с красной от хны бородою.
8
Перво-наперво хотелось бы опровергнуть рас-
хожее мнение, что Скотенков действительно стал
фанатичным приверженцем радикального ислама.
Одно время такое поветрие и в самом деле наблю-
далось среди молодых московских профессионалов,
работавших в сфере массмедиа и public relations, —
но оно носило четко выраженный протестно-карна-
вальный характер. А Скотенков к тому времени уже
был офицером спецслужб. Если он и выдавал себя
за мусульманина-ваххабита, это следует рассматри-
вать как профессиональную мимикрию разведчика.
Скотенкова не следует путать с Саидом Бурят-
ским — скорее, это был Штирлиц в зеленой чалме,
вовлеченный в современную версию «Большой иг-
ры». Его никогда не признавали российским агентом
на официальном уровне, потому что это привело бы
к крупному дипломатическому скандалу, особенно
на фоне пылких объятий с НАТО. Но еще в те годы,
когда он находился в Афганистане, московская жел-
тая пресса именовала его полковником российской
внешней разведки (что, впрочем, могло быть просто
попыткой найти героя с русской фамилией в неге-
роическое для Отчизны время).
157
Среди афганских повстанцев Скотенков получил
известность как Саул Аль-Эфесби («Саул из Эфе-
са» — такое имя связано, скорей всего, с тем, что
Скотенков проник в Афганистан по турецкому пас-
порту).
Словно древний пророк, он ездил по пустыне на
белом осле, навьюченном двумя ноутбуками и спут-
никовым телефоном. Куда бы он ни отправлялся, его
сопровождал узбек-телохранитель, выполнявший
иногда функции переводчика (к концу своего пре-
бывания в Афганистане Скотенков уже свободно
изъяснялся на пушту).
Он появился под Кандагаром в очень тяжелые
для инсургентов дни — их моральный дух был прак-
тически сломлен. Уже давно никто не рисковал по-
являться на открытом месте с оружием в руках —
небо над Кандагаром и окрестностями постоянно
патрулировали не меньше сорока «Либерейторов».
Мало того, за несколько дней до прибытия Ско-
тенкова прямо на городской улице ракетой «Hellfire»
был убит местный вор, специализировавшийся по
супермаркетам. Он носил под одеждой широкий пояс
со множеством кармашков, куда прятал украденное,
и система с двухкилометровой высоты приняла его
за смертника.
Оказалось, «Freedom Liberator» научился опре-
делять по контурам фигуры, что на человеке пояс
шахида. Стало ясно — шансов в борьбе против тако-
го врага нет. Самые суеверные из декхан начинали
перешептываться, что этих серых птиц послал на са-
мом деле Аллах, чтобы наказать людей, не желающих
жить по шариату.
Буквально за несколько дней Скотенков сумел
вернуть мятежникам уверенность в себе. Произо-
шло это легко и головокружительно, словно в вол-
158
шебном сне. Талибские вожди, которых Скотенков
взял с собой в пустыню, и представить не могли, что
за сцена предстанет перед их глазами.
Безоружный и одинокий, Скотенков слез со сво-
его осла, взял в руки распылитель с белой краской
и принялся чертить на каменистой темно-коричне-
вой почве какие-то слова и знаки.
Он еще не успел закончить, как окрестности по-
тряс оглушительный взрыв — в километре от со-
бравшихся врезался в землю «Freedom Liberator».
Потом, с интервалами в десять-пятнадцать минут,
рухнуло еще восемь машин, направившихся к мес-
ту катастрофы.
Над пустыней поднялись столбы черного пра-
ха — горел авиационный керосин, и в его пламени
превращался в копоть гуманитарный груз. Рвались
снаряды к тридцатимиллиметровой пушке; полосы
дыма покрыли небо причудливыми росчерками,
словно во время салюта.
Скотенков въехал на своем осле в Кандагар, как
когда-то Иисус в Иерусалим. На следующее утро
у него были две юные жены и целая армия боро-
датых последователей, которые больше не боялись
выйти на улицу с «Калашниковым» в руках.
Полеты системы «Freedom Liberator» были на-
долго прекращены.
9
«Зенитные кодексы Аль-Эфесби» (или «Табли-
цы Скотенкова», как их еще называют) в настоя-
щее время строго засекречены.
Даже само их существование до недавнего вре-
мени не признавалось открыто. Если хотя бы стра-
ницу из них, да что там — крохотный отрывок,
159
находят при обыске у арабского или афганского ин-
сургента, он обречен. Это и неудивительно. Табли-
цы, во всяком случае их последние версии, до сих
пор позволяют эффективно бороться с большинст-
вом автономных беспилотных летательных аппара-
тов, управляемых системой «Free D.O.M.» — несмот-
ря на то, что брешей в ее защите становится все мень-
ше и меньше.
Что же это за кодексы? В чем причина их фаталь-
ного могущества? Был ли их автором один Скотен-
ков, или ему помогли стоявшие за ним спецслужбы?
Ясно одно — составители первых таблиц бы-
ли знакомы с архитектурой нейронной сети «Free
D.O.M.», причем на достаточно глубоком уровне.
Их идея была простой и неожиданной: атако-
вать не модуль «WAR» — прикрытую многими сло-
ями программной защиты боевую часть системы (где
воплощенные в нейронных связях души военных
неслышно шептали друг другу: «долбани-ка еще раз
вон по тому ублюдку в канаве»), — а вспомогатель-
ный модуль «PR» — отвечавшую за мультиплика-
ционный отчет медийную шарманку (где виртуаль-
ные фигурки повторяли городу и миру: «ужасно,
что приходится открывать огонь по живому чело-
веку, но когда я думаю о наших ребятах...»).
Парадоксальность такого подхода в том, что, по
сути, эти модули никак не были связаны между собой.
Любому военному специалисту понятно — система
сможет эффективно решать боевые задачи только
в том случае, если модуль «PR» не будет создавать
помех для модуля «WAR». Именно такой и была
архитектура системы.
Модуль «PR» первоначально совсем не влиял
на оперативное поведение дрона — и вокруг этого
160
обстоятельства чуть было не разгорелся политиче-
ский скандал: опираясь на полученную от свистко-
дувов информацию, журналисты обвинили Пента-
гон в том, что тот цинично манипулирует общест-
венным мнением, поскольку канал принятия боевых
решений вообще никак не зависит от программы,
выдающей сентиментально-трогательные диалоги,
в ходе которых эти решения как бы принимаются.
Однако проектировщики Пентагона резонно отве-
чали, что именно по такой схеме и работает челове-
ческий мозг.
В чем же тогда был смысл атаки на модуль «PR»?
Никто из проектировщиков просто не предпо-
лагал, что медийный блок (или, правильней сказать,
контур) может оказаться объектом атаки. Ведь даже
его полный отказ никак не отразился бы на боевой
эффективности системы. Поэтому никакой защиты
для него не предусматривалось.
Однако цель атаки была вовсе не в том, чтобы
вывести его из строя.
Любой компьютерный пользователь знает, как
это бывает.
Никчемное и совершенно ненужное приложение
вдруг загружает процессор до такой степени, что все
окна сначала начинают залипать, потом замирают
совсем, вентилятор ревет, как зимняя вьюга, и после
нажатия клавиши «оп/off» Стив Джобс или Билл
Гейтс с виноватой улыбкой уплывают перегружать-
ся в предвечную тьму: как сказал Владимир Набо-
ков, все несчастные семьи похожи друг на друга.
Модуль «PR» никак не мог повлиять на поведе-
ние модуля «WAR» — за исключением одного-един-
ственного способа. Он мог подвесить его, отобрав
на себя все ресурсы системы. Динамика этого собы-
161
тия была другой, чем в машинах с центральным про-
цессором. Но результат был тем же самым — девять
дымных столбов в пустыне под Кандагаром проил-
люстрировали это обстоятельство с исчерпывающей
полнотой.
10
Хоть с самого начала была сделана попытка окру-
жить кодексы Аль-Эфесби завесой непроницаемой
тайны, общественность узнала о них после всем из-
вестного скандала.
Мы, разумеется, говорим о том случае, когда по-
жилая учительница обществознания, доживавшая
свой век в Крыму, была арестована за посланный в
Google запрос «greenspan bemanke jewish (rothschild
| federal reserve | builderberg group world government)»1
и умерла от инфаркта при первом же ватерборди-
ровании.
Поднявшийся истерический шум почти заглушил
информацию о том, что арестовали старушку не за
сам запрос, а из-за его совпадения со строкой из таб-
лиц Скотенкова, о которых именно тогда и стало
известно широкой публике. Но как легко догадать-
ся, после этой трагической случайности внимание
интернет-общественности метнулось не туда, где
светлее, а туда, где вкуснее.
О таблицах Скотенкова говорили на удивление
мало. Зато поползли слухи, что бабушку арестовала
«Google Secret Service» и многие бесследные исчез-
1 Алан Гринспен и Бен Бернанке — председатели федеральной
резервной системы США. Бильдербергская группа — клуб влия-
тельных политиков и финансистов.
162
новения людей якобы объясняются тем же самым.
Мало того, шептались, что бывают такие запросы в
Google, на которые США отвечают немедленным бал-
листическим ударом по любой точке земного шара.
Именно этим якобы и объясняются участившиеся
обрушения подмосковных пятиэтажек, а власти-де
спускают все на тормозах, как когда-то с подлодкой
«Курск».
Все это, конечно, полный абсурд (хотя именно
с тех пор московские блоггеры принялись активно
стучать друг на друга в никогда не существовавшие
«Google Secret Service» и «Яндекс#», для чего, по их
мнению, достаточно ввести в окошко поисковика
донос, окруженный особой последовательностью
символов).
Тем не менее, если вы будете слишком настой-
чиво искать в интернете информацию о таблицах
Скотенкова, на ваш IP-адресок действительно могут
заглянуть люди в масках и камуфляже — и от кон-
кретного поисковика это не особенно зависит. По-
этому мало удивительного в том, что, кроме выше-
приведенной цитаты, почти ни одного точного от-
рывка из кодексов не известно. Однако таблицы
Скотенкова держало в руках довольно много инсур-
гентов, и, хоть мало кто из них сегодня жив, общее
представление о предмете у нас все же есть.
Допросы афганских талибов из окружения Саула
Аль-Эфесби показали, что, кроме ноутбуков и спут-
никового телефона, которыми он пользовался для
связи с неизвестным центром, он постоянно возил
с собой общую тетрадь в клеенчатой обложке. Имен-
но эта тетрадь первоначально и содержала пресло-
вутые кодексы, причем в рукописной форме (види-
мо, Скотенков опасался хранить ключевую инфор-
163
мацию в электронном виде, так она могла оказаться
недоступной при длительном отсутствии электро-
энергии).
Принцип действия кодексов, как мы уже сказали,
был прост — атаковать модуль «PR». С этой целью
виртуальной команде простых американцев, коммен-
тирующих происходящее на оперативном мониторе,
подбрасывались для обсуждения темы, совершенно
не связанные с выполняемой боевой задачей, но спо-
собные, как впоследствии сформулировал один из
экспертов Пентагона, «вызвать у среднестатисти-
ческого телезрителя возмущение, отвращение и гнев-
ное желание дать достойную отповедь».
После этого модуль «PR» начинал тщательно
просеивать архив всех американских телепередач в
поисках подходящих ответов, открывая несколько
одновременно идущих высокоприоритетных про-
цессов по запросу каждой из параллельных нейрон-
ных сетей.
Если подходящий ответ не удавалось обнару-
жить в связях системы (а именно такие темы и ста-
рались подбирать авторы кодексов), то поиск по-
вторялся с чуть измененными параметрами снова
и снова. Это настолько резко повышало нагрузку
на систему, что «Freedom Liberator» терял управле-
ние и падал.
Атака на дрон могла иметь несколько форм.
Сперва она заключалась в том, что Скотенков
крупными буквами писал на земле две-три строки
машинного кода, перемежающиеся различными за-
просами в Google. Это были самые лаконичные стро-
фы зенитных кодексов, поскольку информация вво-
дилась в систему «Free D.O.M.» напрямую, как бы
внутривенно.
164
Инсургент мог выбежать из укрытия, нанести на
землю требуемые знаки и снова исчезнуть — еще до
того, как «Freedom Liberator» успевал приблизиться
к нему на дистанцию выстрела из тридцатимилли-
метровой пушки. А как только надпись оказывалась
в объективах дрона, летательный аппарат совершал
несколько мучительных рывков в небе и падал.
Что касается этих первоначальных вариантов
таблиц, то сам Скотенков мог в лучшем случае быть
лишь одним из их авторов, потому что познаний про-
граммиста у него не было.
Затем, когда систему защитили от прямого воз-
действия программного языка, а запросы в Google
по резервному каналу были запрещены, код исчез.
Его заменили длинные сентенции на английском,
часто не вполне грамотные, но, как ни странно, ни-
чуть не менее эффективные в боевом смысле. И вот
эти квазипоэтические отрывки (инсургенты назы-
вали их сурами), по всей видимости, были сочинены
Аль-Эфесби прямо в полевых условиях и уже без
участия третьих лиц.
Именно эта часть кодексов и считается самой
опасной, потому что окончательной защиты от нее
не придумано до сих пор. Авторство Скотенкова пред-
ставляется практически несомненным — это, по сути,
приближение к тому самому «сущностному» язы-
ку, о котором он когда-то рассказывал студентам
Дипакадемии.
И
Вот воспоминания одного из свидетелей типич-
ной противовоздушной операции Аль-Эфесби — мо-
лодого катарского инвестора (склонного, как мож-
165
но судить по отрывку, к довольно рискованным ин-
вестициям):
Мы вышли около полудня. По строгому приказу
Саула Аль-Эфесби никто не взял с собой оружия.
Наш отряд был замаскирован под мирный караван
с героином, идущий на север, — такие проходят здесь
по нескольку раз каждый день, и мы не привлекали
внимания. Пластиковые мешки с порошком, навью-
ченные на наших ослов и верблюдов, были хорошо
видны сверху — это, как объяснили братья, давало
практически полную гарантию, что стальные пти-
цы не причинят нам вреда.
Когда мы оказались на открытом и возвышен-
ном месте, Аль-Эфесби приказал разбить палатку.
Как только это было выполнено, мы собрались внут-
ри круглого тента, словно спасаясь от полуденного
зноя.
Аль-Эфесби не терял ни минуты. Достав из за-
плечного мешка потрепанную тетрадь в клеенчатом
переплете, он взял в другую руку баллончик с крас-
кой — вроде тех, которыми мальчишки-хулиганы
разрисовывают городские улицы. Сверяясь с тетра-
дью, он принялся быстро чертить на земле англий-
ские слова.
Я почти не знаю языка кяфиров, поэтому один
из братьев перевел мне примерный смысл написан-
ного Аль-Эфесби. Он был таков — каждый человек,
живущий на земле, может на закате дней сказать,
что жил не зря, если он сделал одно из трех дел —
родил сына, посадил дерево или убил шортселлерах
1 Shortselling — вид биржевой спекуляции, ведущий к резким
скачкам курсов акций и валют.
166
с Уолл-стрит. Можно убить валютного спекулянта
из лондонского Сити, и этот подвиг тоже будет за-
чтен Аллахом. А лучше всего лишить жизни главного
финансового аналитика какого-нибудь хедж-фонда
с Каймановых островов, но Аллах мало кому посы-
лает такое утешение и награду.
На земле, однако, надпись была длиннее, чем в этом
пересказе, и я узнал в ней бранные английские слова,
которые часто пишут на заборах в землях кяфиров.
Дописав, Аль-Эфесби спрятал баллончик с крас-
кой. Братья развернули кусок маскировочной ткани
и скрыли им свеженаписанное. На ткань положили
камни и присыпали ее песком, чтобы не унес шальной
порыв ветра. Затем братья сложили тент, и мы
отправились дальше.
Через километр или около того все повторилось:
разбив тент, мы спрятались внутри, и Аль-Эфесби
вновь вынул свой баллончик с краской. На этот раз
надпись была длиннее.
Брат, который переводил мне, сказал, что смысл
здесь сложен и постигается им не до конца, но в це-
лом сура подобна поэтическому вопрошанию, обра-
щенному к среднему американцу. Суть ее такова —
о ты, нечестивый сын Рональда МакДональда и
оскверненного им гамбургера, не тебя ли, подобно
французскому гусю, с детства насильно кормили че-
рез электронную воронку, чтобы превратить твой
мозг в самодовольную жирную опухоль? Не твои ли
самые сокровенные мысли и желания спроецированы
в твою душу с горящих адской плазмой панелей, не
твои ли решения и выборы просчитаны за тебя сон-
мами ежесекундно просвечивающих твой вялый мозг
жрецов наживы? Все, что ты знаешь о мире, — это
отражение заставки «Faux News» в твоем прыгающем
167
зрачке. И ты серьезно считаешь, будто можешь что-
то сказать о свободе гордым сынам пустыни, еже-
дневно идущим за нее на смерть?
В надписи было несколько строк, которых пере-
водивший брат не понял. А я опять узнал только че-
тырехбуквенные слова, считающиеся у кяфиров не-
пристойными. Мы прикрыли надпись маскировочной
тканью и отправились дальше.
Место нашей третьей остановки было выбрано
так, чтобы образовать правильный треугольник с
прошлыми двумя стоянками. Там Аль-Эфесби сделал
длинную надпись, которая, по словам брата, была еще
сложнее, и он смог перевести ее только очень прибли-
зительно: то, что переживается кяфирами как их
неограниченная свобода, есть на самом деле неогра-
ниченная долларовая эмиссия, возможная до тех пор,
пока миллиард китайцев совершает в своем сердце
грех Онана, глядя на иероглифы «Мэй Го» — «Краси-
вая Страна», как они называют Америкию, — а под-
контрольные мировому правительству хедж-фонды
атакуют другие резервные валюты. Но желтые рабы
не глупее черных, и когда они поймут наконец, почему
на долларе нарисована пирамида, Юг вновь переста-
нет быть плантацией Севера. Трепещите в тот день,
мунафики и кяфиры...
Закончив, мы скрыли эту надпись, как и две пре-
дыдущие, сложили тент и ушли прочь.
Затем, когда мы отошли от треугольника на два-
три километра, Аль-Эфесби приказал одному из со-
провождавших нас мальчиков-танцоров вернуться
назад и быстро снять с надписей маскировочную
ткань.
Когда мальчишка ускакал, я спросил одного из
братьев, зачем нужно было располагать надписи
168
треугольником. Брат ответил, что одной из этих
трех надписей не хватит, чтобы заставить адскую
машину рухнуть. Точно так же не хватит, скорей
всего, и двух. Лишь когда все три надписи окажутся
в ее объективах, возникнет подобие Божьего ока,
сквозь которое стальные птицы узреют истину, и
эта истина их убьет. А общий для всех людей Книги
символ Божьего ока и есть треугольник.
Когда мальчишка вернулся,, мы подняли бинокли
и стали наблюдать за небом. Вскоре вверху появи-
лась сверкающая на солнце металлическая точка.
Некоторое время она двигалась прямо и ровно, но
затем вдруг резко дернулась и полетела по дуге, буд-
то борясь с накинувшимся на нее невидимым врагом.
Через секунду ее полет стал еще неустойчивей, слов-
но к одному врагу прибавился другой. А затем «Free-
dom Liberator» задрал нос и свечой пошел вверх. Его
скорость быстро падала. Наконец он замер в высшей
точке, перевернулся через крыло и, кувыркаясь, за-
скользил к земле. Полыхнул взрыв, а затем до нас
долетел раскат далекого грома.
Прошло четверть часа, и высоко над треуголь-
ником смерти появился второй дрон. С ним произо-
шло то же самое, только он вошел в вертикальное
пике сразу. Братья объяснили, что он летел намно-
го выше и все три луча истины поразили его одно-
временно.
После этого Аль-Эфесби дал команду уходить —
потеряв несколько дронов, кяфиры обычно откры-
вали по пустыне огонь ракетами и вели его до тех
пор, пока последнее слово правды не стиралось с ка-
менистой земли. Вскоре за нашими спинами дейст-
вительно загрохотали раскаты взрывов. Но никто
даже не посмотрел назад.
169
Сосредоточенные и суровые лица братьев поис-
тине были прекрасны — казалось, мы древние воины
халифата, возвращающиеся домой после праведного
набега. Время летело стремительно, как слово Про-
рока, и вскоре вокруг сомкнулась блаженная вечерняя
полутьма, а в небе засиял серп луны...
12
А вот цитата совсем другого рода: это показания
одного из технических экспертов Пентагона, кото-
рый объясняет, почему зенитные кодексы Аль-Эфес-
би были окружены такой тайной. Одновременно
он делает несколько любопытных и нетривиальных
комментариев технического характера, из чего мож-
но заключить, что он хорошо знаком с принципами
действия нейронной сети:
«Разумеется, эти надписи были засекречены не пото-
му, что содержали хоть слово истины. Дело в техническом
эффекте, который они оказывали на систему, — в услови-
ях военного времени было бы безумием оставлять подоб-
ное оружие в руках врага. А по содержанию это была просто
ложь, причем настолько очевидная, банальная и омерзи-
тельная, что наши условные американцы, обычные вир-
туальные ребята, которых генерировала система, просто-
напросто хотели сказать этому русскому ублюдку, насколь-
ко глупы и отвратительны его поклепы.
И вот здесь происходило самое трагическое — но и ин-
тересное с научной точки зрения. Похоже, в нейронной
сети возникало нечто похожее на эмоции. Несомненно,
это самое точное приближение к человеческой реакции,
достигнутое на сегодняшний день.
Это был совершенно непредусмотренный эффект —
и именно на него уходили все имеющиеся ресурсы. Такова,
170
если угодно, генетическая уязвимость нейронной сети, по-
строенной по принципу человеческого мозга. Ведь мозг,
как мы знаем, способен решать сложнейшие комплексные
задачи, причем с удивительной скоростью, но нарушить
его работу тоже несложно.
Представьте себе идущего по улице Эйнштейна, кото-
рый одновременно размышляет об общей теории поля,
обдумывает устройство атомной бомбы и мысленно игра-
ет на старенькой скрипке. И вдруг перед ним непонятно
откуда появляется дышащий перегаром казак в набро-
шенной на плечи медвежьей шкуре, складывает немытые
пальцы в русское подобие фингера — так называемый ку-
кис, — подносит его к лицу ученого и говорит: «На-кось,
жидовская морда, выкуси!»
Вполне вероятно, что Эйнштейн, несмотря на феноме-
нальные способности своего мозга, не только перестал бы
думать об отвлеченных физических проблемах, но поблед-
нел бы, покачнулся и потерял равновесие. С системой «Free-
dom Liberator» происходило нечто похожее. Проекция пе-
щерного мышления на сложнейшие нейронные сети два-
дцать первого века оказалась пугающе эффективной.
Но главная трагедия заключалась не в гибели техники.
Целое столетие ученые и фантасты спорили о том, возмо-
жен ли рукотворный разум и каким он будет. И вот реаль-
ность подвела под этими спорами черту. У нас есть все
основания считать, что в тот момент, когда ресурсы систе-
мы «Free D.O.M.» оказывались оторванными от выполне-
ния боевой задачи и замыкались в подобии эмоциональ-
ной вольтовой дуги, в системе возникал искусственный
интеллект.
По своему генезису этот интеллект был групповым
и американским. Он появлялся перед гибелью каждого
дрона — и именно его рождение было технической при-
чиной катастрофы. Несколько секунд своего существова-
ния, пока «Freedom Liberator», кувыркаясь, несся к зем-
ле, этот разум невыразимо страдал от нанесенной ему
171
несправедливой обиды. Это были как бы принудитель-
ные роды, которые заставляли гордо летящую в небе мать
рухнуть вниз, из-за чего гибло и ее только что рожденное
гениальное дитя. Этого чудовищного военного и гумани-
тарного преступления мы не простим русским ублюдкам
никогда...
13
Но может ли машина, пусть даже такая совер-
шенная, как «Freedom Liberator», действительно
чувствовать и страдать, как человек? Понятно, как
сложна эта тема, — но вот мнение, которое кажется
нам интересным.
Ниже мы цитируем «Свет любви без разгово-
ров» преп. Ив. Крестовского, по странной случай-
ности — одну из любимых книг Скотенкова.
Спор о том, может ли машина мыслить, идет,
наверно, с тех самых времен, как человек заметил,
что мыслит и делает машины. Но сама эта поста-
новка вопроса есть пример одной из тех чудесных
несообразностей, которые вытекают из существо-
вания языка — главного магического инструмента
человека.
Вот перед нами два предложения, строго и точ-
но описывающие эмпирическую реальность:
Человек мыслит.
Машина жужжит.
Теперь мы делаем простейшую операцию — ме-
няем местами подлежащие. У нас получились два
других предложения: «человек жужжит» и «машина
мыслит».
Раньше никакой мыслящей машины не было. Сей-
час она как бы есть.
172
Именно этот простой фокус и лежит в фун-
даменте всей истории человечества, безумно раз-
гоняющейся со времен неолита. Сначала человек с
помощью слов описывает то, что есть. Затем он ме-
няет порядок слов в предложениях и получает опи-
сание того, чего нет. А потом он пробует это сде-
лать. Так появляются «воздушный корабль», «подвод-
ная лодка», «конституционная монархия» и «аналь-
ный секс».
Такова магия человека, выделяющая его из живот-
ных. Впрочем, можно считать это не магией, а чис-
то механической функцией, для которой даже не
нужен какой-то там «интеллект», а достаточно
лишь способности отражать возникающие при пе-
рестановках слов смыслы. В таком случае человек
оказывается просто машиной, управляемой хаоти-
чески перекатывающимися внутри нее шариками
слов.
Но Бога можно обманывать только до тех пор,
пока Он сам желает быть обманутым. Человече-
ская магия сильнее зверей и птиц, иногда сильнее
природы, но сильнее ли она того источника, откуда
появляется человек и куда он уходит?
Вернемся к нашему примеру.
Вот предложение «человек жужжит». Несложно
представить, скажем, заслуженного голливудского
комика, который после переговоров с киностудией и
завершения всех юридических формальностей улыб-
нулся в наведенный на него раструб объектива, сде-
лал удивленное лицо и зажужжал — сначала тихонь-
ко, а потом все громче и громче, пока прячущийся в
полутьме за камерой режиссер не начал, улыбаясь,
махать в воздухе оттопыренным вверх большим
пальцем. Здесь магия слов сработала.
173
А вот предложение «машина мыслит».
Мы можем сколько угодно соединять в разном по-
рядке источники питания и микрочипы. Мы можем
сделать очень сложное устройство. Оно будет вы-
глядеть самым загадочным образом и станет решать
невероятно трудные задачи. Но откуда в нем возь-
мется тот внутренний наблюдатель, который в каж-
дом человеке следит за работой мысли?
Подобный наблюдатель по.отношению к постро-
енной человеком машине может быть только внеш-
ним. Им и будет сам человек. Мало того, у человека
уже есть одна такая мыслящая машина — собст-
венный мозг, который точно так же решает задачи
и предъявляет результат своему внутреннему сви-
детелю.
Этого свидетеля во все времена называли словом
«душа», но современный век больше любит такие
слова, как «сознание», «присутствие» или «ум». Во-
прос, следовательно, не в том, может ли машина
мыслить. Вопрос в том, может ли человек наделять
свои творения душой.
Возражения разнообразных атеистов, сущест-
вующих исключительно для развлечения Господа, нам,
разумеется, не важны. Интереснее другое — будди-
сты да и многие другие мистики-созерцатели гово-
рят, что никакой постоянной сущности у человека
нет. И это чистая правда, которую любой желаю-
щий может проверить внимательным наблюдением
за собой в течение дня — или хотя бы часа. А следо-
вательно, утверждают эти созерцатели, никакой
души у человека тоже нет.
В таком выводе есть логика. Вот только кто
видит, что никакой души и самости у человека нет?
Именно здесь нас и ждет самое интересное.
174
То, что постигает эту высокую истину, и есть
душа, тот самый луч вечного неизменного света, ко-
торый падает на выползающую из мозга кассовую
ленту с результатами вычислений, гласящих, что ни-
какой вечной сущности внутри этой машины не об-
наружено.
Если мы вернемся к тому, с чего начали, именно
здесь проходит граница, где кончаются возможности
основанной на словесных манипуляциях человеческой
магии. Если по одну ее сторону громко жужжит мно-
жество успешных голливудских комиков, то по дру-
гую любые перестановки слов в предложениях уже
не имеют ни смысла, ни силы. Здесь душа постигает,
что души не существует, здесь нет Бога — и нет
ничего, кроме Бога, и так далее.
Поэты и философы штурмуют эту невидимую
черту последние пять тысяч лет — и ни один из них
не продвинулся за нее даже на миллиметр, поскольку
миллиметров за ней тоже не бывает. И разумеет-
ся, через эту границу совершенно точно не удастся
перетащить какую-то там машину...
Преподобный Ив. Крестовский, несомненно, ви-
дит суть вопроса по-своему очень глубоко. Но, спро-
сим мы совсем тихо, что в таком случае мешает той
непостижимости, которая глядит из неизвестного
науке измерения на человеческий мозг и возвещает
в нем «я существую», точно так же войти в руко-
творный мозг из силикона и произнести в нем те же
слова в двоичном коде?
Похоже, решение здесь зависит все-таки не от
теологов.
Можно было бы завершить обсуждение этого во-
проса прямо здесь, но нечестно не привести одного
175
жутковатого высказывания Аль-Эфесби, сделанно-
го на собрании инсургентов (их, видимо, тоже ин-
тересовал вопрос, мыслят ли сражающиеся с ними
стальные птицы):
«Те, кто говорит, что души у человека нет, а ма-
шина может думать и чувствовать, как мы, — это люди
без души, кяфиры, которых не существует даже для
самих себя. Они есть только для внешнего наблюда-
теля, и такова вся Америкия, посланная нам в испы-
тание Аллахом: ее фальшивого фасада нет нигде, кро-
ме как в наших глазах в то время, когда мы смотрим
телевизор. Сколь же велика будет наша награда, ко-
гда мы прорвемся сквозь этот мираж и победим...»
14
Часто задают вопрос — почему нельзя было про-
сто отключить этот модуль «PR», раз с ним возни-
кало столько проблем?
Дело в том, что нейронная сеть — такая, напри-
мер, как человеческий неокортекс — это не компью-
тер, из которого можно вытащить одну плату и вста-
вить на ее место другую. Сеть организована так, что
из нее не всегда можно удалить какой-то один эле-
мент, не повредив другие.
Сеть гарантированно можно только нарастить —
потому у нас в мозгу и сохраняются древние реп-
тильные слои, поверх которых эволюция добавила
структуры, делающие нас людьми. Но если отрезать
нам лобные доли мозга, это вовсе не превратит нас
в то, чем мы были сто миллионов лет назад. Это, ско-
рей всего, просто убьет нас.
Примерно так обстояло и с системой «Free
D.O.M.». Ее уже нельзя было упростить, не стерев
176
двух последних десятилетий технического прогрес-
са, который обошелся налогоплательщику в очень
крупную сумму. Гораздо дешевле было ее услож-
нить. Это на самом деле не стоило практически ни-
чего.
Военные пошли по самому простому, логичному
и наименее затратному пути. К группе простых вир-
туальных ребят, принимающих решение о нанесе-
нии авиационного удара, был добавлен так назы-
ваемый хост — специальная программа, которая
не позволяла дискурсу сползти на не относящиеся
к делу обстоятельства.
Теперь при просмотре контрольной записи, гене-
рируемой модулем «PR», зрители видели практи-
чески полное подобие телепередачи — среди все
время сменяющихся простых американцев, размыш-
ляющих о предстоящем через 0,002 секунды непро-
стом решении, появился один постоянный персонаж.
Большую часть обсуждения он молчал. Но ко-
гда на экране возникали надписи из кодексов Аль-
Эфесби (в выпусках «Wikileaks» они были закра-
шены черным) и виртуалы начинали, перебивая
друг друга, выражать свое возмущение увиденным,
хост как бы просыпался и говорил: «Ребята, ребята,
дальше мы это не обсуждаем. Эту надпись сделали
враги Америки, чтобы мы отвлеклись от выполнения
нашей миссии. Об этом мы поговорим как-нибудь
потом...»
Метод сработал, и дроны на какое-то время пе-
рестали падать. Но в истории военного дела всегда
бывает так, что новый щит рождает новый меч. Ин-
сургенты посмотрели последние выпуски «Wikileaks»,
и в кодексах Аль-Эфесби появились призывы не ве-
рить ведущему, потому что он пытается скрыть от
177
народа Америки истину. После этого дроны стали
падать снова.
Тогда военные решили поднять авторитет хоста,
придав ему статус, который вызовет у виртуалов
больше доверия, чем неизвестно кем сделанная над-
пись в пустыне.
Сперва таким хостом стала телеведущая Опра
Уинфри (технически это было несложно сделать,
потому что все ее когда-либо звучавшие в эфире
реплики уже находились в памяти системы). Дроны
перестали падать, и надолго. Но инсургенты опять
нашли в системе уязвимое место.
К зенитным сурам добавились надписи со смут-
ным сентиментально-трогательным смыслом (так,
во всяком случае, их характеризуют эксперты). Их
появление в оптике дрона приводило к неожидан-
ному эффекту, который военные назвали «Oprah’s
big give» — «Freedom Liberator» щедро сбрасывал
весь гуманитарный груз (одеяла, продукты, ознако-
мительные брошюры об американском образе жиз-
ни, дешевые DVD-проигрыватели, фильмы, музыку
и метадон, включенный в гуманитарный комплект
по рекомендации экспертов Стэнфордского универ-
ситета).
Сначала с этим мирились, но «big give»1 стал по-
вторяться все чаще, и это влетало в копеечку. А за-
тем надписи из кодексов сделались настолько сен-
тиментальными, что дрон стал сбрасывать вообще
все, включая ракеты, лазерные бомбы и подвесные
баки. Последнее часто оказывалось фатальным, по-
скольку не хватало топлива, чтобы вернуться на базу.
Кроме того, опять появились коллатеральные жертвы.
1 Большая раздача.
178
Тогда к хосту «Опра» были добавлены хосты
«Арнольд» и «Эминем» — предполагалось, что эти
трое при любом раскладе сумеют удержать ситуа-
цию под контролем (культурные иконы прошлого
были выбраны, чтобы не возникло юридических
проблем с современниками). Но когда инсургенты
просмотрели свежие выпуски «Wikileaks», они на-
шли брешь и в этой сложной защите, причем их мето-
ды трудно назвать иначе как подлыми.
Всем, наверное, памятен инцидент, когда «Freedom
Liberator» с полными топлива баками сразу после
взлета врезался в крышу китайского посольства в
Кабуле. Конспирологи после этого целый год гово-
рили о чем угодно — о курсе юаня, об американских
казначейских облигациях, о дисбалансе торговли, —
но никто в то время не знал, что причина была в над-
писи, которую сообщники Аль-Эфесби сделали на
крыше здания:
SLIM SHADY DRINKS NIGGER PISS1
Когда эта уязвимость была устранена, выясни-
лось, что система фатально реагирует на словосо-
четание «shat slimy».
Словом, средства нападения и защиты развива-
лись, отталкиваясь друг от друга, — как это всегда
было в военной истории. В какой-то момент аме-
риканцы даже ввели в систему Бога — треуголь-
ный говорящий глаз, который открывался над мо-
нитором и изрекал самое авторитетное для вир-
туалов указание. Но Аль-Эфесби и на это нашел
ответ, который мы не станем здесь приводить как
1 Слим Шэди пьет негритянскую мочу. Слим Шэди — лириче-
ский герой белого американского рэпера Эминема.
179
по причине его непристойности, так и неполиткор-
ректности.
Можно было бы продолжить рассказ и дальше,
но мы не собираемся подробно описывать все пе-
рипетии борьбы пустыни и неба — для этого есть
специальная военная литература. Мы вплотную
подошли к последней части нашей драмы.
Наверное, читателю уже пришло в голову, что
американским военным было бы логичнее ударить
по самому Аль-Эфесби, чем без конца защищать
свои нейронные сети от ядовитых стрел его кодек-
сов.
Американцы, конечно, старались это сделать —
только найти Аль-Эфесби было не проще, чем в свое
время Усаму бен Ладена. А поскольку наземных
войск в Афганистане к тому времени почти не оста-
лось, задача делалась практически невыполнимой.
Но когда произошел инцидент с китайским посоль-
ством, ЦРУ уже знало про Аль-Эфесби достаточно,
чтобы нанести по нему удар с неба.
Только в качестве оружия выбрали не ракету
и не пушечный снаряд. Это, пожалуй, было ближе
к уколу отравленной иглой в мозг.
15
Аль-Эфесби находился в перекрестье прицела
американских спецслужб уже давно. Было сделано
несколько запросов в Москву, где власти поспеши-
ли откреститься от Скотенкова, заявив, что тот дав-
но находится в розыске как пособник исламских
террористов.
Американцы вряд ли поверили до конца. Но к
этому времени им было известно про Аль-Эфесби
180
практически все — время и место рождения, биогра-
фия, увлечения. Они изучили даже его школьных
друзей.
Психологи в погонах и специалисты по совре-
менной России провели не меньше десяти закрытых
семинаров, пытаясь увидеть этого человека изнутри.
Они подолгу вдумывались в образы, которые окру-
жали его с детства, стараясь понять основополага-
ющую мотивацию его действий. В конце концов был
сделан вывод, что Скотенков страдает своеобразным
психическим расстройством — он глубоко пережи-
вает крушение СССР, хоть видел Советский Союз
только в раннем детстве.
Видимо, предположили военные психологи, кру-
шение Империи Зла совпало для него с изгнанием
из волшебного сада детства и он склонен винить во
всем Америку — в особенности ее спецслужбы. Кро-
ме того, Америка стала для него символическим ви-
новником тягот и скорбей взрослой жизни с ее не-
избежным финалом — смертью.
Анализ биографии Скотенкова и его ранних твор-
ческих проявлений (американцы, разумеется, уже
знали про водку «Дар Орла», неразумных хазар и
«Четыре Синих Квадрата») привел психоаналити-
ков к неожиданному выводу, что причина, по которой
он скрывается в Афганистане, — не столько его не-
нависть к Америке, сколько отвращение к совре-
менной России.
Военные спросили, почему в таком случае он воз-
главил антиамериканских бандитов, а не, к примеру,
чеченских партизан? Руководитель аналитической
группы сумел сформулировать ответ в понятной
военным форме: «с психологической точки зрения
избрать объектом ненависти Россию — это тривиаль-
181
но. А вот обзавестись врагом, который велик, свобо-
ден и прекрасен, означает на время обрести значи-
мость самому».
После того как военные более-менее поняли,
с кем они имеют дело, Пентагон привлек к работе
группу лучших экспертов по России (тех самых лю-
дей, которые придумали легендарный синий коло-
кольчик с надписью «пездабряка»), чтобы найти в
психике Аль-Эфесби уязвимые места и нанести по
ним удар. В конце концов, его мозг был такой же
нейронной сетью, как система «Free D.O.M.», толь-
ко более сложной.
Эксперты решили — самой эффективной страте-
гией будет постоянно напоминать Аль-Эфесби о том,
что он хочет вытеснить из своего сознания, а имен-
но: он не благородный воин пустыни, а командиро-
вочный из клептократии, где у человека, если он не
вор или чиновник, меньше реальных прав, чем у бе-
лочки или кабана в европейском лесу. Кроме того,
предполагалось использовать те очевидные изъяны
в психике Скотенкова, о которых свидетельствова-
ли его творческие опыты.
Сверившись с биографией Скотенкова, эксперты
предположили, что особенно острое душевное смя-
тение у него вызовут образы России его юности —
времени, когда единственная «Большая игра», ин-
тересовавшая российскую элиту, заключалась в том,
чтобы тихо-тихо отползти от точки хапка на рас-
стояние срока давности.
В результате были разработаны своего рода «анти-
кодексы Аль-Эфесби» — боевой ударно-психологи-
ческий комплект, основанный на русском фолькло-
ре и тщательно продуманных визуальных образах,
которые, как полагали разработчики, должны были
182
задействовать главные тормозные доминанты рос-
сийского сознания на метакультурном, социально-
бытовом и мистическом уровне.
Основным носителем информации были листов-
ки на русском языке с рисунками. Их предполага-
лось разбрасывать над пустыней, поэтому они были
напечатаны на тонком солнцеустойчивом пластике.
В небольшом количестве были представлены и муль-
тимедийные материалы. Весь комплект был рассчи-
тан на нанесение глубокой душевной травмы од-
ному-единственному человеку — случай, беспреце-
дентный в истории психологических войн.
В идеале Аль-Эфесби должен был сойти с ума.
По более скромному прогнозу ожидалось, что он
впадет в тяжелую депрессию, а его способность со-
чинять разрушительные зенитные суры серьезно
пострадает. Стоит ли говорить, что средством до-
ставки этих материалов к цели был выбран дрон
«Freedom Liberator».
Операцию назвали «Resetting Free D.O.M.» Она
была тщательно спланирована и стоила очень до-
рого.
Ее результат, однако, оказался совершенно не-
ожиданным.
16
Примерно через месяц после начала операции
московские службы, следящие за циркуляцией тя-
желых наркотиков, стали замечать, что с поставка-
ми афганского героина происходят какие-то подо-
зрительные странности.
Порошка не стало меньше. Его качество не ухуд-
шилось — это был все тот же чистейший героин,
183
полученный самым современным индустриальным
методом. Однако...
Здесь лучше привести цитату из служебного
циркуляра Госнаркоконтроля, подводящего итоги
года, — у документа гриф «секретно», но в интер-
нете его довольно просто найти:
За отчетный период произошли заметные из-
менения в упаковочном стандарте поступающего в
Москву афганского героина, из чего можно предпо-
ложить, что производителям удалось решить проб-
лему упаковки на промышленном уровне. Порошок
стал приходить уже расфасованным для розничной
продажи, что позволило исключить из схемы реали-
зации целую группу промежуточных дилеров-расфа-
совщиков.
Новая упаковка представляет собой похожий на
бумагу высокотехнологичный пластик, свето- и вла-
гонепроницаемый, прочный, тонкий и легкий, идеально
подходящий для хранения наркотика как в условиях
пустыни, так и во влажном климате. Нет никаких
сомнений, что упаковка разработана специально для
России и произведена промышленным способом в од-
ном из высокоразвитых государств НАТО. Готовых
расфасовок выявлено шесть видов — 5, 10, 15,25,50
и 100 гр.
Листы пластика, в которые пакуются дозы, раз-
личаются размером, а также сопроводительным
текстом и рисунком. Изображения и текст на рус-
ском языке нанесены на пластик полиграфическим
способом и покрыты нанопленкой, защищающей крас-
ку от ультрафиолетового излучения.
Ниже описаны различные виды упаковки, захва-
ченные при оперативных мероприятиях (в скобках
184
указаны названия, которые вошли в устойчивый оби-
ход у наркоманов и дилеров). В отдельных случаях
приводится короткий комментарий экспертов от-
носительно возможного смысла надписи.
1) Доза 5 гр. («бригадир», «гранит», «Карлсон»,
встречается очень часто).
Небольшой лист пластика с цветной фотогра-
фией президента и премьер-министра РФ, идущих
вместе по набережной. Снизу подпись:
Шло начальство по деревне,
Бригадир и счетовод.
Поднимайся на работу,
В жопу ебаный народ!
На обороте листа мелко набранный текст — ци-
тата из книги Т. Равенгрофа «Кремлевская власть
и ее новый лексикон» в переводе на русский. Текст
трудночитаем из-за большого количества орфогра-
фических ошибок.
Автор утверждает, что фразы «мочить в сор-
тире» и «отлить в граните» имеют один и тот же
смысл и описывают акт мочеиспускания в некой от-
деланной гранитом уборной, по всей видимости —
правительственном туалете Грановитой палаты.
Одновременно с этим, помысли Т. Равенгрофа, долж-
ны существовать две другие криптоидиомы — три-
виальное «отлить в сортире» и еще не встречавшее-
ся в открытых документах «мочить в граните».
Смысл последнего выражения, возможно, переда-
ют слова Пастернака о Маяковском: «Маяковского
стали вводить принудительно, как картофель при
Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он
неповинен». По мнению автора, подобным образом
режим расправляется с теми, кто претендует на
185
статус народной совести, — например, с покойным
А, Солженициным.
В конце текста вместо полиграфической звез-
дочки напечатан трубящий в рог Карлсон размером
5 мм.
2) Доза 10 гр. («Рома», «Рамзан», «месяц»,
встречается очень часто).
Лист пластика с изображением березового леса
с задумчиво припавшим к березке Абрамовичем. У со-
седней березки стоит Кадыров, тоже задумчивый и
тихий. Фигурки повторяются через каждые несколь-
ко деревьев, создавая ощущение целой толпы Абра-
мовичей и Кадыровых, слушающих соловьиное пение
в весеннем лесу.
На обороте листа мелко набранный текст — ци-
тата из неизвестного автора. Текст трудночитаем
из-за большого количества орфографических ошибок.
Автор утверждает, что российская «распреде-
ленная власть» — это неустойчивое энергетическое
наполнение социального пространства, суть кото-
рого сводится к тому, что множество разнообразных
волков неспешно охотятся на овец, которым зако-
нодательно запрещена самозащита.
Верховная власть — просто самая сильная волчья
стая, способная создать овцам больше всего проблем.
Но это вовсе не значит, что она будет мешать охо-
титься другим волкам, поскольку другие волки чаще
всего аффилированы с ней тем или иным способом.
Все, что увидит овца в своей короткой жизни, — это
волчий пиар и клыки.
В конце текста вместо полиграфической звездоч-
ки напечатан улыбающийся месяц, частично скры-
тый тучами.
186
3) Доза 15 гр. («Кепка», «Золотой дозняк»,
встречается часто).
Лист пластика с репродукцией неизвестной
иконы, усл. назв. «Ю. М. Лужков в раю».
На иконе златоглавая Москва и ее мистический
небесный город-двойник. Их соединяет поддержи-
ваемая ангелами белая лестница. По ступеням вос-
ходит Ю. М. Лужков с сопровождающими лицами.
Снизу его провожает патриарх, сверху встречает
св. Петр у открытых врат.
На клеймах изображены сцены вечной жизни
Ю. М. Лужкова в раю в обществе Т. Исмаилова,
И. Кобзона и других известных деятелей культуры
и бизнеса. Снизу подпись:
Как у леса на опушке
Воробей ебет кукушке.
Нет возмездия греху
ни внезу, ни навирху.
4) Доза 25 гр. («пила», «спутник», «четверту-
ха», встречается редко).
Крупный лист пластика с репродукцией карти-
ны неизвестного художника.
Картина, нарисованная в стилистике С. Дали,
изображает группу священнослужителей в клобуках
и рясах, которые распиливают двуручной пилой спут-
ник советской эпохи, переплавляя его на подсвечники
и кадила в условиях оборудованной в пустыне при-
митивной мастерской.
При сильном увеличении на линии горизонта мож-
но различить еврейскую конницу, атакующую евро
(конные хасиды в черных шляпах побивают менора-
ми большой знак европейской валютной единицы).
Подпись отсутствует.
187
5) Доза 50 гр. («орел», встречается редко).
Большой лист пластика с рисунком, изобра-
жающим парящего в космосе орла с распростерты-
ми крыльями, который засасывает в себя крохотные
фигурки людей и животных. По мнению экспертов,
это иллюстрация к сочинениям американского ан-
трополога К. Кастанеды, утверждавшего, что так
в мезоамериканской мифологии выглядит верховное
космическое божество, питающееся сознанием жи-
вых существ.
Мимо орла летит группа людей, спрятавшихся
за большой бутылкой водки, на этикетке которой
можно прочесть слова «Дар» и «Орел». Под рисун-
ком подпись:
Говорила бабка деду,
К дон Хуану я уеду.
Ах ты мать сыра-пизда,
Туда не ходят поезда!
6) Доза 100 гр. («стрела», встречается крайне
редко).
Большой лист красного пластика с гербом горо-
да Вятки — выходящая из лазоревого облака ру-
ка в червленой одежде, держащая натянутый лук
с червленой стрелой.
В левом верхнем углу листа можно различить
маленькую эмблему «forex», в правом — значок еди-
ной европейской валюты.
Под облаком напечатано русско-английское трех-
стишие:
I shot an arrow into the air.
It fell to earth. I knew not where'.
Стрелу я проебал.
1 Я пустил стрелу в небо, она упала наземь, я не знаю где. Из
стихотворения Лонгфелло «The Arrow and the Song».
188
Вместе с расфасованным героином были изъяты
ультратонкие DVD-боксы с двухсерийным худ. филь-
мом «Serenity of the Sirins» с русскими субтитрами
(картина рассказывает про банду русских педофи-
лов, терроризирующих маленький городок на Сред-
нем Западе). Футляры от DVD использовались в ка-
честве разделочных подставок при изготовлении
т. н. «дорожек», то есть разовых доз наркотика.
Предположительно разделочные подставки были за-
везены в страну вместе с партией наркотического
вещества.
17
Сперва власти не придали значения полученной
информации — решили, что это какая-то идиотская
самодеятельность, за которой вряд ли стоит чужое
правительство или спецслужбы. Такой вывод был
сделан из-за малограмотности сопровождавшего ри-
сунки текста.
Однако эксперты ФСБ объяснили, что многочис-
ленные орфографические ошибки и стилистические
пездабряки, встречающиеся в надписях, — это не про-
явление непрофессионализма, а, наоборот, тщатель-
но продуманный элемент психологической войны.
Подсознанию реципиента как бы нашептывается:
Россия настолько уже ничего не значит на мировой
арене, что нам даже лень тратиться на грамотный
перевод — хотя из вежливости мы все еще делаем
вид, будто бубним на вашем скифском наречии.
Эксперты напомнили, что этот прием широко
применяют Госдепартамент, Голливуд и даже инду-
стрия компьютерных игр, в которых единственное
грамотно написанное русское слово — это «хуй» во
189
весь экран, а если по сюжету должен появиться, на-
пример, корабль из России, то он будет называться
«Зол Тереньтяк».
Кроме того, упаковочный материал был крайне
высокотехнологичным.
Выходило, что это все-таки спецслужбы.
Такое развитие событий чрезвычайно встрево-
жило власти. Перед ними опять замаячил старый
кошмар — они решили, что Америка наплевала на
все негласные договоренности и начала подготовку
к цветной революции. В этом случае все сразу стано-
вилось на места — было ясно, что умелая психологи-
ческая обработка такой многочисленной и психиче-
ски неустойчивой социальной страты, как героиновые
наркоманы, внесет серьезный вклад в планируемые
уличные беспорядки.
Однако сильнее всего власть была напугана пол-
ной незаметностью других симптомов надвигающей-
ся бури. Выходило, подготовка идет полным ходом,
а в Кремле о ней даже не подозревают. Это и было
самым страшным. Как говорил Дональд Рамсфельд,
катастрофа наступает не тогда, когда мы знаем, что
чего-то не знаем, а тогда, когда мы этого не знаем.
Власть почувствовала себя плывущей в неясное
завтра сквозь сгущающийся туман, и у нее сдали
нервы. Словно перед Курской битвой, в Кремле ре-
шили нанести упреждающий артудар и разом выло-
жили все козыри на стол.
В Баренцевом море всплыла подлодка «Св. Вар-
сонофий» и запустила две баллистические ракеты
по полигону Кура. Одновременно военные брокеры
ГРУ из спецподразделения «Пикирующие Медве-
ди» провели на нью-йоркской бирже диверсионный
сброс акций, рассчитанный таким образом, чтобы
190
запустить автоматический селл-офф по ключевым
точкам индексов «NASDAQ» и «S&P», после чего
началась двухдневная паника и доу-джонс рухнул
на полторы тысячи пунктов.
А затем с носителя «RuTube» было применено
новейшее информационное оружие — кассетный
компромат-боеприпас оперативно-тактического ка-
либра. Боеприпас имел множество отдельных инфо-
головок, каждая из которых индивидуально наводи-
лась на одного из потенциальных лидеров будущей
цветной революции.
Неделю или две пользователи интернета могли
наблюдать (избежать этого было почти невозмож-
но), как малоизвестные широкой общественности
люди оправляются в лесу, чешут яйца, мастурбируют
в туалете и зевают (скорей всего, к открытому рту
планировалось подмонтировать член, но в спешке
об этом забыли).
Копромата (как его называли из-за физиологи-
чески-бытового характера) было много, и он быстро
надоедал, поэтому каждые сорок две секунды черно-
белый видеоряд перебивался цветными вставками
с изображением условного зрителя, зырящего эту
лабуду хмуроватыми зенками, изредка растягивая
рот в ухмылку, — так что ошибиться насчет требуе-
мой реакции не было никакой возможности.
По поводу этих вставок много кто острил, но хоте-
лось бы сделать одно серьезное замечание. Эта про-
двинутая, хоть и простая в реализации метаситко-
мовская технология называется на профессиональном
жаргоне «ви-ви», или «the view of the viewer» — на
экране на пару секунд возникают ржущие или не-
доумевающие зрители, с которыми непроизвольно
самоотождествляется смотрящий передачу человек.
191
Это делается, чтобы снять возможное отторже-
ние закачиваемого видеокода, мобилизуя свойст-
венный всем крупным приматам инстинкт подра-
жания. Здесь очень важен точный расчет временных
интервалов, поэтому применение «ви-ви» курировал
вольнонаемный американский профи.
Так вот, несколькими годами раньше тот же са-
мый специалист участвовал в разработке анима-
ционного ток-шоу, производимого системой «Free
D.O.M.» для несанкционированных утечек в интер-
нет. И это совпадение, на наш взгляд, парадоксаль-
ным образом показывает, насколько прочно уже во-
шла Россия в семью цивилизованных наций — хотят
этого наши недруги или нет.
18
Дальнейшие события развивались стремительно.
Американцы стали выяснять, с чем связана внезап-
ная нервозность русских. После конфиденциальных
переговоров Москва получила заверения, что ника-
ких дестабилизационных планов у американцев нет.
А когда выяснилась суть проблемы, волновавшей
американцев, российские дипломаты долго не могли
поверить, что дело всего-навсего в одном позабытом
сотруднике внешней разведки.
ФСБ получило команду немедленно отозвать
Скотенкова на Родину. В обмен американцы обяза-
лись прекратить то, что Москва назвала «кампанией
психологического террора», хотя и предупредили —
лежащих в пустыне листовок, возможно, хватит упа-
ковщикам на годы. Но главным для российских пере-
говорщиков было, конечно, не это. Развеялся туман
политической неопределенности, который так отрав-
192
лял жизнь высшим чиновникам страны, и на уходя-
щих к горизонту трубах снова с осторожным опти-
мизмом засверкало солнце.
Довольны были все — кроме одного человека.
О том, как Скотенков встретил такой поворот
судьбы, рассказывает катарский инвестор, воспоми-
нания которого о битве пустыни и неба мы уже ци-
тировали.
Мастерская, где работал Аль-Эфесби, распола-
галась в просторном шатре, затянутом сверху мас-
кировочными сетками. Шатер стоял среди кустов
в небольшом ущелье и был совершенно неразличим
даже в нескольких шагах.
Я застал Аль-Эфесби в одиночестве. На нем были
камуфляжные штаны и такая же майка. Мастер-
ская была почти пуста.
У стены стояли подключенные к спутниковой
антенне ноутбуки, обтянутые прозрачной пленкой.
С экранов, покрытых засохшими плевками, лживо
улыбались лица неверных (обычно во время работы
Аль-Эфесби смотрел «CNBC» и «Bloomberg», иногда
переключаясь на «MTV»). Поглядывая на них, словно
для вдохновения, Аль-Эфесби трудился над новой су-
рой возмездия — ия впервые увидел, как это проис-
ходит.
На земляном полу лежало большое полотнище из
сшитых друг с другом листовок, которые кяфиры уже
много месяцев разбрасывали с неба на радость декха-
нам и всем нам (братья использовали их для растоп-
ки и других хозяйственных нужд). Листовки были
покрыты белой грунтовкой и соединялись в подо-
бие холста, на котором Аль-Эфесби, как художник,
создавал свои творения.
193
Полотно покрывали слова на языке кяфиров. Аль-
Эфесби, хмурясь, взял баллончик с белой краской и
закрасил часть надписи. Подождав, пока краска вы-
сохнет, он начертал поверх нее новые знаки, отошел
и задумчиво вгляделся в написанное.
Поклонившись, я спросил, что означают слова на
холсте. Я понимал, что мое поведение может пока-
заться неподобающим, но Аль-Эфесби был в хорошем
настроении.
Он сказал, что верхняя надпись уже готова и зна-
чит следующее: цензура для кяфирских СМИ есть
не клетка, куда их невозможно посадить, как бах-
валятся язычники, а скелет, который из них невоз-
можно вынуть. Это не контролирующий их внешний
фактор, а главный производимый ими продукт, имен-
но то, для чего они существуют. Только цензуре под-
вергается не проходящая сквозь СМИ бессмысленная
болтовня ни о чем, а сама реальность, исчезающая
за смрадной информационной волной, которую они
гонят на человеческие мозги по заказам хедж-фондов,
этих гнойных упырей финансового сумрака, выска-
кивающих из смрадной тьмы, чтобы вырвать у про-
стого человека заработанное непосильным трудом
на старость.
Подивившись этим мудрым словам, я спросил, о чем
нижняя надпись, которая пока состояла из разбро-
санных по листу слов, кое-где закрашенных белым
(я заметил, что несколько раз повторялось словосо-
четание «uglosuckson schmo»).
Аль-Эфесби нахмурился и стал объяснять, что
высшее искусство лжи не в том, чтобы врать все вре-
мя, а в том, чтобы бросать в реку правды крохотные
крупицы неправды, которые будут проглочены как
истина, — ив этом подлом искусстве у кяфирских
СМИ нет равных. Они не заботятся о том, из чего
194
будет состоять информационный поток, и не пы-
таются его контролировать — они всего лишь до-
бавляют к нему в нужный момент каплю яда...
Другой отрывок был о том, что язык кяфирских
СМИ мусульманину следует понимать наоборот —
например, слова «инвесторы обеспокоены» означа-
ют, что шакалы из хедж-фондов чувствуют запах
крови и радостно скулят в ожидании наживы.
Аль-Эфесби сказал, что ему осталось соединить
эти разрозненные отрывки в одну суру, а затем пе-
ревести их в простую и понятную кяфирам речь, и
тогда будет готова вершина нового треугольника
смерти.
Темы для двух других вершин возмездия были на-
мечены мелкими знаками в углу холста: зловонные
подстилки барыг с Уолл-стрита (так Аль-Эфесби
называл международные рейтинговые агентства) и
современная кяфирская музыка — эта принудитель-
ная инфразвуковая лоботомия, адская кара, насти-
гающая человека в любом укромном месте, где он
пытается укрыться от когтистой длани мирового
правительства, управляющего своими улыбчивыми
зомби с помощью этих звуков погибели.
На другом холсте я увидел сделанный яркими
красками набросок — большой красный серп и молот
с подписью:
Peoples of Europe, rise up!
GOLDMAN SACHS
Я вспомнил, что уже видел такое имя в одной из
сур возмездия, только в тот раз Аль-Эфесби начер-
тал его иначе — «GOLDMANSUCKS». Это была хула
и поношение, которое он возводил на американского
шайтана.
195
Аль-Эфесби пояснил, что хочет вырастить это
изображение из живых цветов на одной из забро-
шенных опиумных плантаций — стометровый серп
и молот будет из маков, а насчет слов он пока не
решил. Этим он собирался устрашить даже те кя-
фирские дроны, которые летают на высотах более
двадцати километров.
В тот миг он был полон светлых замыслов и воли.
Однако судьба распорядилась иначе — ночью что-то
произошло. На следующее утро он сухо сообщил, что
должен уехать на неизвестный срок. Он выглядел
постаревшим на десять лет, и мне показалось, что
впервые в жизни я увидел в его глазах слезы.
19
Вернувшись в Россию, Скотенков поселился в
деревне Улемы, так как городской квартиры у него
не было. Небольшой военной пенсии хватило на
то, чтобы кое-как обустроить приусадебное хозяй-
ство, — но в целом это больше походило на ссылку
На сохранившейся фотографии тех лет мы видим
мужчину в ватнике и армейских кирзовых сапогах
старого образца, с суровым морщинистым лицом.
Чем-то он напоминает Василия Шукшина в фильме
«Калина красная» — или, может быть, Тосиро Ми-
фунэ в фильме «Красная Борода».
Сельская жизнь в глубинке давалась ему непро-
сто. О его настроениях свидетельствует, например,
одно из перехваченных контрразведкой писем в Аф-
ганистан, где он жалуется былым соратникам, что
завел свинью, а та сдохла от тоски.
Ходили слухи, будто Скотенкова жестоко пресле-
довала федеральная полиция — вроде бы даже его
196
бросили в тюрьму и подвергли физической обра-
ботке. Это на самом деле преувеличение — речь идет
об обычных неустройствах русского быта. Скотен-
кова действительно один раз задержали подвыпив-
шие орловские полицейские («за перебранку с влас-
тями», как было сказано в протоколе), но они его
не били.
Его били прибывшие в Орел на состязания по
вольной борьбе вайнахские юноши, которым он сде-
лал замечание, пока сидел на улице возле полицей-
ского участка. Вина полицейских только в том, что
они временно приковали Скотенкова наручниками
к перилам, когда ушли выпивать, и ему было труд-
но защищаться. Скотенков пытался усовестить ра-
зошедшуюся молодежь чтением Корана и хадисов,
но те не понимали пуштунского языка.
Неправда также, что в результате этого случая
Скотенков ослеп — он просто стал хуже видеть ле-
вым глазом после того, как ему в голову попала бро-
шенная одним из спортсменов бутылка.
На свою беду, Скотенков, вместо того чтобы вос-
пользоваться связями в ФСБ, решил искать правды
по линии гражданского общества (после того как
его отозвали из Афганистана, он демонстративно
порвал с органами). В результате к нему в деревню
на четырех джипах приехали налоговый и пожар-
ный департаменты в сопровождении полиции и ко-
ординационного комитета по кавказской культуре,
и после тяжелого разговора с властями он на не-
сколько дней слег. А потом к тому же выяснилось,
что его дом стоит в водоохранной зоне...
Не будем утомлять читателя подробностями
этой неприятной истории. У нее, слава богу, хоро-
ший конец — все виновные сотрудники правоохра-
197
нительных органов получили дисциплинарные взыс-
кания.
В тюрьму Скотенкова тоже никто не сажал. Про-
сто во время конфликта с властями он был порой
несдержан на язык и в результате получил условный
срок за разжигание вражды и ненависти к социаль-
ной группе «ебучие пидарасы». Что поделаешь, если
отечественные филологи полнее всего раскрывают
себя именно в качестве уголовных экспертов.
Между тем международная слава Скотенкова
росла день ото дня. В изданиях, посвященных проб-
лемам боевой авиации, его называли «наземным
асом» и сравнивали то с Гансом-Ульрихом Руделем,
то с Буби Хартманном, для чего были все основа-
ния: Скотенков лично уничтожил 471 «Freedom
Liberator» и больше 5000 виртуальных американцев.
Многие западные журналисты пытались встре-
титься с легендарным Аль-Эфесби, но им неизмен-
но отказывали. Его адрес сохранялся в тайне. Хо-
дили слухи, что Скотенков живет под домашним
арестом, но дело, возможно, было в том, что дорога,
соединявшая город Орел с Улемами, становилась
проходима только в сухую погоду.
Развязка наступила внезапно. Скотенкову в де-
ревне установили наконец интернет (после того как
его дом снесли, он жил в сарае, который утеплил
рубероидом), и несколько дней он радовался, как
ребенок, рассылая письма давно забытым знакомым.
А потом он пропал.
Ходили разные слухи.
Кто-то говорил, что его ликвидировало ФСБ,
потому что он слишком много знал, — но это не-
правдоподобно. В России и так все всё знают, и что
с того?
198
Другие предполагали самоубийство — мол, уто-
пился в реке, а тело снесло по течению. Это техни-
чески возможно, хотя кажется маловероятным —
люди вроде Скотенкова не уходят из жизни так трус-
ливо.
А третьи говорили, что Аль-Эфесби вдруг почув-
ствовал в себе на миг прежнюю силу, глянул зорко
на монитор, да и послал в Google такой окончатель-
ный запрос, что его сразу идентифицировали и ЦРУ,
и Моссад, и еще десяток главных мировых разведок.
И, де, отправили они под покровом ночи отряд мор-
ских котиков на невидимом воздушном судне, скру-
тили Аль-Эфесби и бросили в самую темную и глу-
бокую из тюрем ЦРУ, где томятся главные недруги
Америки...
Кто его знает, как оно было.
Цветет по весне сирень, дрожит под ветром вы-
резанный из жести памятный знак — и синеет над
нашими головами высокое мирное небо.
II
СОВЕТСКИЙ РЕКВИЕМ
Я стою у стены. Мое тело, конечности и голова при-
жаты стальными обручами к холодному пластику.
В зависимости от инъекции, которую мне делают
перед допросом, я чувствую себя то скованным Про-
метеем, то приколотым к обоям насекомым.
Я удовлетворяю свои телесные надобности по-
добно космонавту — в пристегнутую к телу посуди-
ну. Меня кормят, как парализованного. Когда при-
ходит время спать, стена поворачивается и стано-
вится жестким ложем. Лишь самые страшные враги
нового мирового порядка удостаиваются подобного
обращения.
Человеку в моем положении нет смысла врать.
Я, разумеется, не собираюсь и оправдываться. Мне
всего лишь хочется высказать некоторые мысли, ко-
торые я раньше не давал себе труда ясно сформу-
лировать, хотя они смутно присутствовали в моем
уме всю жизнь. Теперь наконец я могу это сделать,
потому что других забот у меня нет.
У меня нет возможности писать на бумаге. Я спо-
собен только водить согнутым указательным паль-
цем по стене, словно я мелом рисую букву за буквой
на одном и том же месте. Палец не оставляет на плас-
тике никаких следов, но глядящие на меня телека-
200
меры — их не меньше пяти — фиксируют каждое
мое движение.
Я знаю, что аль-америки, если захотят, расшиф-
руют все содрогания моей кисти, затем соединят бук-
вы в слова и получат полный текст этого послания.
Их компьютеры вполне на такое способны. Но даже
если они это сделают, вряд ли многие прочтут мое
письмо. Скорей всего, файл с ним просто канет в не-
бытие в архивах Пентагона.
Несколько слов о себе. Меня зовут Савелий
Скотенков; афганские моджахеды, среди которых
прошла лучшая часть моей жизни, называли меня
Саул Аль-Эфесби. Это имя я склонен считать сво-
им настоящим.
Мои предки были волосатыми низколобыми тру-
поедами, которые продалбливали черепа и кости
гниющей по берегам рек падали, чтобы высосать
разлагающийся мозг. Они делали это миллионы лет,
пользуясь одинаковыми кремневыми рубилами, без
малейшего понимания, почему и зачем с ними про-
исходит такое, — просто по велению инстинкта, при-
мерно как птицы вьют гнезда, а бобры строят плоти-
ны. Они не брезговали есть и друг друга.
Потом в них вселился сошедший на Землю демон
ума и научил их магии слов. Стадо обезьян стало
человечеством и начало свое головокружительное
восхождение по лестнице языка. И вот я стою на греб-
не истории и вижу, что пройдена ее высшая точка.
Я родился уже после того, как последняя битва
за душу человечества была проиграна. Но я слышал
ее эхо и видел ее прощальные зарницы. Я листал
пыльные советские учебники, возвещавшие, что Со-
ветский Союз сделал человека свободным и позво-
лил ему шагнуть в космос. Конечно, даже в детстве
201
мне было понятно, что это вранье — но в нем при-
сутствовала и правда, которую было так же трудно
отделить от лжи, как раковые метастазы от здоровой
плоти.
Если не ошибаюсь, впервые я задумался об этом,
когда мне было всего десять лет.
На школьные каникулы меня отправляли к баб-
ке — в деревню недалеко от Орла. Бабка жила в ста-
рой избе, отличавшейся от жилищ пятнадцатого
века только тем, что под ее потолком сверкала сто-
ваттная колба, которую бабка ехидно называла «лам-
почкой Ильича». Вероятно, она имела в виду не Ле-
нина, а Брежнева — но для меня большой разницы
между двумя этими покойниками не было. Зато я
хорошо понимал, чем была «лампочка Ильича» в рус-
ской деревне двадцатых годов, потому что ни лампа,
ни деревня с тех пор принципиально не изменились.
Надо знать, что такое русская зимняя деревня,
чтобы понять, каким космическим чудом выглядит
в ней сочащийся сквозь наледь на стекле электри-
ческий свет.
Я вовсе не иронизирую — это искусственое сия-
ние действительно казалось лучом, приходящим из
неведомого, и было понятно без объяснений, как рус-
ский человек променял на него и своего царя, и сво-
его Бога, и свой кабак, и всю древнюю тьму вокруг.
Этот желто-белый свет был заветом новой веры, ми-
ражом будущего, загадочно переливавшимся в замерз-
шем окне, когда я брел по вечернему двору в холод-
ный нужник, — и точно так же, как мои поэтичные
прадеды, я видел в узорах льда волшебные сады но-
вой эры.
Кроме лампы, в бабкином доме было еще одно
чудо.
202
Это был стоявший в сенях сундук со старыми
советскими журналами. Бабка не разрешала в него
лазить. Я делал это с ощущением греха и надвигаю-
щейся расплаты — чувствами, сопровождавшими
каждый шаг моего детства.
Сундук был заперт, но, приподняв угол крышки,
можно было просунуть руку в пахнущую сыростью
щель и вытаскивать журналы по нескольку штук.
Они были в основном шестидесятых годов — времен
младенчества моих родителей. Их имена звучали
романтично и гордо: «Техника — молодежи», «Зна-
ние — сила», «Юный техник». От них исходил стран-
ный свет, такой же загадочный и зыбкий, как сияние
ленинского электричества в заледенелых окнах.
Тот, кто долго листал старые журналы, знает, что
у любой эпохи есть собственное будущее, подобие
«future in the past» английской грамматики: люди
прошлого как бы продлевают себя в бесконечность
по прямой, проводя через свое время касательную
к вечности.
Такое будущее никогда не наступает, потому что
человечество уходит в завтра по сложной и малопо-
нятной траектории, поворотов которой не может пред-
сказать ни один социальный математик. Зато все
сильны задним умом. Любая рыбоглазая англичан-
ка с «CNBC» бойко объяснит, почему евро упал вче-
ра вечером, но никогда не угадает, что с ним будет
завтра днем, как бы ее ни подмывало нагадить кон-
тинентальной Европе. Вот и все человеческое пред-
видение.
Будущее советских шестидесятых было самым
трогательным из всех национальных самообманов.
Люди из вчерашнего завтра, полноватые и ста-
ромодно стриженные, стоят в надувных скафандрах
203
у своих пузатых ракет, а над ними в бледном зените
скользит ослепительная стрелка стартующего звез-
долета — невозможно прекрасный Полдень челове-
чества.
Рядом отсыревшие за четверть века закорючки
букв — фантастические повести, такие же придуроч-
ные и чудесные, как рисунки, пронизанные непо-
стижимой энергией, которая сочилась тогда из всех
щелей. И если разобраться, все об одном и том же —
как мы поймем пространство и время, построим боль-
шую красную ракету и улетим отсюда к неведомой
матери.
Ведь что такое, в сущности, русский коммунизм?
Шел бухой человек по заснеженному двору к вы-
гребной яме, засмотрелся на блеск лампадки в окон-
ной наледи, поднял голову, увидел черную пустыню
неба с острыми точками звезд — и вдруг до такой бо-
ли, до такой тоски рвануло его к этим огням прямо
с ежедневной ссаной тропинки, что почти долетел.
Хорошо, разбудил волчий вой — а то, наверно,
так и замерз бы мордой в блевоте. А как проснулся,
оказалось, что дом сгорел, ноги изрезаны о стекло,
а грудь пробита аккуратными европейскими пу-
лями...
Так что мы делали все это время? Куда летели в
наркотическом сне, что строили в своем стаханов-
ском ГУЛАГе, о чем мечтали в смрадных клетуш-
ках, спрятанных за космической настенной роспи-
сью? Куда ушла романтическая сила, одушевлявшая
наш двадцатый век?
Мне кажется, я знаю ответ.
Если долго смотреть телевизор во время какого-
нибудь финансового кризиса, начинаешь видеть, что
мир подобен трансформатору, превращающему стра-
204
дание одного в ослепительную улыбку другого — они
синхронны, как рекламные паузы на каналах «CNBC»
и «Bloomberg» (из чего, кстати, дураку понятно, что
это на самом деле один и тот же канал).
Если всем людям вместе суждено определенное
количество счастья и горя, то чем хуже будет у вас
на душе, тем беззаботнее будет чья-то радость, про-
сто по той причине, что горе и счастье возникают
лишь относительно друг друга.
Весь двадцатый век мы, русские дураки, были
генератором, вырабатывавшим счастье западного
мира. Мы производили его из своего горя. Мы бы-
ли галерными рабами, которые, сидя в переполнен-
ном трюме, двигали мир в солнечное утро, умирая
в темноте и вони. Чтобы сделать другую половину
планеты полюсом счастья, нас превратили в полюс
страдания.
Ноотрансформатор, о котором я говорю, работает
непостижимым образом. Это не технический прибор,
а мистическая связь между явлениями и состояния-
ми ума в противостоящих культурах, и ее, я думаю,
будут изучать лучшие умы новой эпохи. Быть может,
какой-нибудь экономический Коперник со време-
нем объяснит, как распил СССР на цветные метал-
лы превратился в озолотивший американских домо-
хозяек доткомовский бум, или увидит иные сбли-
женья. Но некоторые из этих связей ясны даже мне.
Советская власть клялась освободить человека
из рабства у золотого тельца — и сделала это. Толь-
ко она освободила не русского человека, раздавлен-
ного ГУЛАГом и штрафбатом, — а западного, кото-
рого капитал был вынужден прикармливать весь
двадцатый век, следя за тем, чтобы капиталистиче-
ский рай был фотогеничнее советского чистилища.
205
Теперь в этом нет нужды — и уже видно, куда по-
ворачивает мир. Сначала Европа, потом Америка —
международным ростовщикам больше не по карма-
ну вас кормить, двуногие блохи. Смотрите на экран,
свободные народы Запада, — «Bloomberg television»
объяснит вам, в чем дело. А если не получится у
Блумберга, поможет «CNBC» — у них есть один ве-
дущий, который, отработав очередной заказ хедж-
фондов, скулит песиком и кычет петушком. Вот это
и есть истинный голос товарно-сырьевой биржи —
политкорректный эвфемизм мычания золотого тель-
ца. Обижаться не на кого.
Но теперь все будет иначе. Советские рабы не
станут умирать в своих рудниках и окопах, чтобы
сделать ваш мир чуть уютней. Скоро, очень скоро
над вами нависнет слепой червь капитала, смрадный
господин вашего мира, от которого мы, оплеванные
и оболганные дураки, защищали вас весь двадцатый
век.
Мы больше не будем полюсом горя в вашем
счастливом универсуме. Мы научимся быть счаст-
ливы сами, и это самое страшное, что мы можем с
вами сделать, ибо качели, на которых вы сидите на-
против нас, заставят вас рухнуть в бездну. Наш вес,
может быть, не так уж и велик — но рядом с нами
почти очнувшаяся от вашего опиума Азия. Воп
appetit.
Это я не вам, а слепому червю, который будет
жрать вас в двадцать первом веке. И никто больше
не будет толкать вас к звездам — слепому червю не
нужен такой дорогой пиар. Count your pips and die1.
1 Это предложение труднопереводимо. Возможно, Аль-Эфес-
би употребляет сленг, имеющий отношение к игре на форексе. —
Примеч. перев.
206
Впрочем, я лукавлю. И вас, и нас, и даже азиа-
тов ждет в конечном счете одно и то же.
Мои потомки — не мои лично, а моего биологи-
ческого вида — будут волосатыми низколобыми
трейдерами, которые с одинаковых клавишных до-
сок сотнями лет будут продалбливать кредитно-де-
фолтные свопы по берегам мелеющих экономиче-
ских рек. Они будут делать это без малейшего пони-
мания, почему и зачем это с ними происходит, — просто
по велению инстинкта, примерно как пауки едят
мух. А когда они сожрут всех мух, они снова начнут
жрать друг друга. С этого, собственно, началась исто-
рия — этим она и кончится.
Нас ждет новый темный век, в котором не будет
даже двусмысленного христианского Бога — а толь-
ко скрытые в черных водах транснациональные ков-
чеги, ежедневно расчесывающие своими медиащу-
пальцами всю скверну в людях, чтобы обезопасить
свою власть. Они доведут человека до такого гра-
дуса мерзости, что божественное сострадание к не-
му станет технически невозможным — и земле при-
дется вновь гореть в огне, который будет куда ярче
и страшнее всего виденного прежде.
Я сражался с этим миром как мог и проиграл.
Отойдя от борьбы, я хотел в спокойном уединении
написать о ней книгу, чтобы кто-нибудь поднял вы-
павший из моих рук меч. Но теперь я уже не смогу
этого сделать.
Партнеры из Лэнгли соскучились по моему об-
ществу и прислали за мной специальный рейс, в оче-
редной раз порадовав своими техническими успе-
хами, — правда, я видел их вертолет-невидимку лишь
мельком, потому что проспал всю дорогу. Потом со
мной долго и подробно говорили. Не могу сказать,
207
что со мной были особо жестоки — хотя в разных
культурах это слово понимают по-разному. И вот я
стою у стены в своей камере под холодными иглами
изучающих меня линз. Сегодня кончается следствие
по моему делу, а вместе с ним — и нить моей судьбы.
Мне рассказали, что в донесениях кабульской
станции ЦРУ мне была присвоена кличка Крысолов.
Можно было бы считать это фрейдистской оговор-
кой моих вчерашних врагов, не поймай они меня
самого, как крысу. Я говорю «вчерашних врагов»,
потому что сегодня я уже не враг никому. Я просто
усталый человек, которому предстоит страшное, не-
человеческое возмездие.
Завтра в мою камеру войдут двое охранников
в масках. Все они здесь носят огромные улыбающи-
еся личины Микки-Маусов, Дональд Даков и прочей
нечисти, якобы для того, чтобы заключенные не зна-
ли их в лицо. Но моджахеды понимают, что для аме-
риканцев это просто лишний способ подбросить
несколько щепок в костер нашей невыразимой ду-
ховной боли.
Охранники завяжут мне глаза (левый и так почти
ничего не видит) и отсоединят сковывающие меня
стальные скобы от стены. Меня выведут из камеры
и потащат по длинному коридору. Мои братья услы-
шат шаги и закричат мне вслед «бисмилла» — но
охрана не даст мне ответить.
Меня введут в маленькую комнату с лицемерным
красным крестом на дверях и усадят на железный
стул, стоящий среди сложнейших медицинских при-
боров. Затем с моих глаз снимут повязку.
Следователь сказал, что моя личность останется
прежней, но способность логически мыслить будет
«модифицирована». Кроме того, исчезнет мое, как
208
он выразился, «недоверие к ближним». Причем ис-
чезнет до такой степени, что с меня навсегда снимут
оковы.
Операция будет простой — к моим вискам и те-
мени подведут электроды, и несколько раз щелкнет
разряд, поражая выбранные с микроскопической точ-
ностью узлы моего мозга. Я ничего не почувствую,
но стану другим человеком.
Когда все закончится, врач заглянет мне в зрач-
ки, проверит пульс и кивнет конвоирам. Два могу-
чих утенка, или как их там, поднимут меня со стула,
выведут из лаборатории и повлекут по коридору —
а потом потащат по узкой винтовой лестнице в под-
вальный этаж, отделенный от остальной тюрьмы
тремя слоями звукоизоляции.
Бывают приносящие невыразимую муку истины,
которые невозможно забыть после того, как они от-
крылись уму. Мне помогут сосредоточиться на од-
ной из них.
По мнению следователя, это не кара, а проявле-
ние гуманизма племени аль-америки. Ибо иного спо-
соба вернуть меня в ряды человечества, с их точки
зрения, просто нет, и они поступают так со всеми
великими моджахедами, которых слишком дорого
охранять и слишком страшно убить. В моем слу-
чае, как мило пошутил следователь, это будет еще и
«poetic injustice»1 (он не скрывал, что знает про ме-
ня все).
Меня втолкнут в крохотную клетушку с компью-
терным терминалом. На экране будут два графика —
«USD/EUR» и «EUR/USD» — такие же, как на
форексе. По бокам от монитора будут лежать две
1 Поэтическая несправедливость.
209
банкноты, подаренные мне правительствами США
и объединенной Европы, — сто долларов и сто евро.
Мои деньги. Я сяду за терминал («все садятся са-
ми», сказал следователь) — а дальше начнется моя
вечная мука.
Когда вверх пойдет доллар, я буду глядеть на
«EUR/USD» и страшно кричать, видя, как падают
в цене мои евро. А когда вверх пойдет евро, я буду
глядеть на «USD/EUR» и страшно кричать, видя, как
падают в цене мои доллары. Я буду глядеть то нале-
во, то направо и все время кричать. Когда я устану
и замолчу, мне в уши ударит полный муки крик бра-
тьев по борьбе, играющих в вечный форекс в сосед-
них клетках. А как только мое дыхание восстано-
вится, я начну кричать снова.
Так, отвлекаясь лишь на сон и еду, я буду ждать
своей заблудившейся где-то смерти — хотя на са-
мом деле буду уже мертв.
Следователь прав, аль-америки не будут мне
мстить. Они просто примут меня в свое племя.
Часть II
Механизмы и боги
СОЗЕРЦАТЕЛЬ ТЕНИ
А если заставить его смотреть прямо на самый свет,
разве не заболят у него глаза и не вернется он бегом
к тому, что он в силах видеть, считая, что это дейст-
вительно достовернее тех вещей, которые ему пока-
зывают?
Платон
Вкрадчивый вопрос «на чем вы ездите?», задаваемый
в московских сумерках для быстрой социальной
идентификации собеседника, Олег Петров в моло-
дости уверенно отражал словами «бывает, на гри-
бочках, бывает, на кислоте».
Когда эпоха первоначального накопления всту-
пила в фазу нестабильного загнивания, а Олег завя-
зал с веществами и овладел матчастью, он стал от-
вечать, что от сотворения мира сохраняет абсолют-
ную неподвижность, а его кажущиеся перемещения
в пространстве — галлюцинация наблюдателя, и вот
на этом самом он и ездит.
К тридцати пяти годам он настолько потерял к
людям интерес и доверие, что стал говорить просто:
«машины нет». И даже ленился добавлять, что ни-
когда не было и не будет, как нет постоянной рабо-
ты, семьи и места на кладбище.
О существовании Метода он узнал совершенно
случайно, когда сопровождал в качестве гида-фри-
лэнсера (это был его основной способ зарабатывать
на жизнь) двух путешествующих по восточной Ин-
дии москвичей.
Москвичи были характерные для нового тысяче-
летия — те самые «пидорасы, выкованные из чистой
213
стали с головы до пят», приход которых провидел из
бездны Венедикт Ерофеев: безупречно заточенные
на успех выпускники тренинга «лайфспринг++», уже
приблизившиеся к реализации его высшего плода —
открытию собственного небольшого дела по заточ-
ке высокоуглеродистых пидорасов под названием
«спринглайф++» или около того.
Один, с лицом мексиканского убийцы, практи-
ковал какой-то закрытый тибетский культ. Второй,
удивительно похожий на мушкетера усами и бород-
кой, уже завязал с буддизмом и искал теперь выход
на секту душителей-тхагов, искренне расстраиваясь
после каждого облома в очередном храме Кали. Но
главной целью путешествия было повышение про-
фессиональной квалификации.
От прихожан будущего тренинга предполагалось
скрыть первую благородную истину1, заменив ее по-
следней прошивкой эзотерического сознания, и за-
готовка фуража шла полным ходом: москвичи сни-
мались на фоне таинственных руин (консервный
завод тридцатых годов, сильно размытый мансун-
гами), прислушивались к ветру в листьях дерева
бодхи (росток от ростка того самого, ну вы поняли)
и шептали свежевыученные шиваитские мантры в
сторону самого страшного из наблюдаемых изобра-
жений, щита с рекламой индийского филиала МТС.
Оттуда глядел демонический сверхчеловек с не-
добрым взглядом, похожий на чеченского танцора,
решившего стать шахидом на следующем этногра-
фическом фестивале, — причем рук у него было
шесть, все железные, кончающиеся какими-то ин-
фернальными зажимами, отвертками и пипетками.
1 Первая благородная истина буддизма: жизнь неотделима от
страдания.
214
Скорей всего, это был вписанный в мировые тренды
молодой городской профессионал, составляющий
стержень и опору модернизационного класса, Олег
именно так сразу и подумал.
Вместо действующих святых, на промывания
у которых была очередь и у людей побогаче, моск-
вичи подолгу беседовали с местными экскурсово-
дами — те говорили на сносном английском и вла-
дели оккультным дискурсом не хуже настоящих
махатм.
Один такой экскурсовод, молодой парнишка с еле
пробивающимися бакенбардами, рассказал доволь-
но стандартную историю про летающего отшельни-
ка, жившего на вершине местной горы десять лет.
Все это время отшельник питался только поднятой
по позвоночнику змеиной силой кундалини. Пере-
водя, Олег глумливо подумал, что местному прави-
тельству следовало бы построить вокруг этой тех-
нологии здешнюю Продовольственную Программу.
И тут экскурсовод добавил нечто такое, чего
Олег никогда раньше не слышал:
— И еще он был заклинателем тени...
Так Олег перевел. На самом же деле гид употре-
бил выражение «shadow speaker», которое можно бы-
ло понять по-разному — как «говорящий с тенью»
и «теневой говорящий».
— Что это? — спросил один из москвичей.
Тут Олег сделал что-то непонятное. Вместо того
чтобы перевести вопрос, он презрительно махнул
рукой.
— Ответвление заупокойного культа, — сказал
он наугад, — говорят с духами предков. Делают вид,
что говорят... Чистое шарлатанство, конечно, реаль-
ной ценности не представляет.
215
Интерес москвича угас, и он спросил что-то про
кундалини.
— Надо давить на муладхару специальным ды-
ханием, — охотно начал юный индус, — но перед
этим обязательно должны быть раскрыты все чак-
ры. Я могу рекомендовать одного саду, который даст
самые точные указания...
Дальше все было как обычно.
Прощаясь с гидом, Олег взял его телефон.
1
Вечером москвичи-лайфспрингисты наконец про-
явили себя с теплой человеческой стороны — про-
трескались в своей гостинице купленным в аптеке
кетамином, ветеринарным препаратом, переносящим
сознание психонавта в пространство собачьего заб-
вения, оно же измерение чистого духа (ибо Атман
везде).
Пока гости странствовали в духовном космосе
среди обрубков щенячьих хвостов и ушей, Олег вы-
полнял функцию бэбиситтера, а когда активная фа-
за трипа прошла и началось обсуждение приобре-
тенного психоделического опыта («я тебе говорю,
у России кишечник совсем коротенький, а у Индии
длинный, такой длинный, что его даже до конца не
проследить, — вот от него-то и вся эта ебаная грязь...»),
незаметно вышел, позвонил юноше-экскурсоводу и
договорился о встрече в единственном местном рес-
торане, где можно было есть без риска для жизни.
Индус ждал его за столом под открытым небом.
Отсюда открывался вид на горную гряду, где каж-
дая гора была жилищем какого-нибудь местного бо-
га — а каждый из этих богов, в свою очередь, был
216
локальной эманацией или Шивы, или Вишну, или
Брахмы.
— Shadow speaker? — переспросил индус. —
Сколько денег ты хочешь потратить? Я мог бы ор-
ганизовать экскурсию в один малоизвестный храм...
Олег дал ему пятьсот рупий.
— Я тоже гид, — сказал он. — Зарабатываю тем
же самым, что и ты, так что не дури мне голову. Вор
не должен воровать у вора. Профессионалы не долж-
ны морочить друг друга. Расскажи, что знаешь.
Молодой индус взял деньги и улыбнулся.
— На самом деле знаю не много, — сказал он. —
Это такая легенда. Считается, что, если долго кон-
центрироваться на тени, она ответит на вопросы
и покажет истину.
— И все?
— И все.
— А где получить более подробную инструк-
цию?
Тут гид во второй раз удивил Олега. Он сказал:
— Более подробную инструкцию получить в
принципе можно. Я мог бы придумать ее сам, а мог
бы посоветовать куда-нибудь за ней отправиться.
Но если вор не должен воровать у вора, я скажу
правду. Других инструкций искать не надо, потому
что все необходимое я тебе уже сказал.
— Но ведь надо знать, как именно концентри-
роваться на тени.
— Ты не понял, — ответил гид с улыбкой. — Все
расскажет тень. Спрашивать теперь надо не меня,
а ее. Метод заключается именно в этом...
— Но ведь нужна, наверно, какая-то передача,
чтобы Делать такую практику?
— Вот это она и есть.
217
Олег поднял глаза на собеседника.
Была уже почти ночь. Темное небо с силуэтами
гор казалось древним грязным ковром, засаленным
затылками неисчислимых жуликов, — и сидящий
напротив индус вдруг представился Олегу не мо-
лодым, а, наоборот, невероятно древним стариком,
главным вором в той гильдии, к которой он только
что имел наглость себя причислить. И еще мельк-
нула мысль, что отшельник, о котором рассказывал
индус, и сам индус — это один и тот же колдун, кро-
ме полетов в небе и разговора с тенью освоивший
еще одну магическую технологию, главную по ны-
нешним временам, — умение прикидываться моло-
деньким гидом и за небольшую мзду рассказывать
волшебные истории о самом себе.
Олегу стало страшно. Вытащив из кошелька но-
венькую тысячу рупий, он искательно протянул ее
гиду — словно отдавая себя под защиту нарисован-
ного на банкноте Ганди. Индус строго поглядел на
Олега, но деньги взял.
2
На следующее утро хмурые после ветеринарно-
го трипа москвичи засобирались назад в короткий
кишечник. Правда, мексиканский убийца, громко
возмущавшийся местной антисанитарией и наглым
разгильдяйством аборигенов, настойчиво предлагал
поехать в Варанаси («поглядеть, как этих гандонов
жгут»), но убедить мушкетера отправиться к свя-
щенным кострам на берегах Ганга ему не удалось —
тот чувствовал себя вяло.
Олег окончательно утвердился во мнении, что
главная проблема высокоуглеродистых пацанов в
мотивации — она появлялась у них только на время
218
тренинга, когда надо было регулярно отчитываться
на плацу о проделанной работе, а потом пропадала,
и они превращались в ту же субстанцию, какой бы-
ли раньше, только с дырочками от вилки. Впрочем,
платили лайфспрингисты хорошо, и делиться этими
мыслями Олег с ними не стал.
Посадив москвичей на самолет, Олег посчитал
деньги. С учетом негласно сэкономленного натряс-
лось золотой пыли аж на целых три месяца скром-
ной жизни в Гоа. Хватало даже на перелет.
Сначала Олег поселился на Палолеме — это был
его любимый пляж на юге. В маленькой уютной бух-
те никогда не поднималось больших волн, пальмы
подходили к самой воде, а по утрам, примерно с шес-
ти часов, когда рыбаки выбрасывали улов на берег,
начинали страшно орать привлеченные рыбой во-
роны — в точности как в Москве. Приятно было,
проснувшись от их грая, поглядеть в темное окно,
совсем уже решить, что ты дома и за окном декабрь, —
а потом вспомнить, что через час можно идти ку-
паться.
Шагая по утреннему пляжу мимо спящих коров
и норовящих пожать руку продавцов бижутерии,
Олег поглядывал на свою тень. Тень молча глядела
на него, и Олегу пришло в голову, что время для нее
течет в другую сторону.
Утром она была длинной и худой, с позорно узки-
ми плечами и изломанной шеей, а к полудню превра-
щалась в крепкого карапуза с маленькой головой.
Правда, потом она опять начинала вытягиваться. Вы-
ходило, что тень рождалась изможденным старцем,
несколько часов молодела, а затем снова двигалась
к смерти. Олег нарисовал на песке график: возраст
тени менялся в течение дня таким образом, что это
напоминало букву «V» с нижней точкой в полдне.
219
«Интересно, — подумал он, — если бы человеку
при рождении было семьдесят, а к середине жизни
он молодел бы лет до пяти — и потом опять начинал
стареть? В полдень он имел бы тело ребенка и опыт
взрослого...»
Следующее его открытие было на самом деле
очевидностью, о которой он просто раньше не заду-
мывался.
Тень проживала всю свою жизнь за день. А ему
стукнуло уже тридцать пять лет. Значит, у него не
было какой-то одной постоянной тени — у него их
было триста шестьдесят пять каждый год, а за всю
жизнь перед ним прошло больше десяти тысяч этих
странных, живущих наоборот существ. И только их
крайнее сходство друг с другом и молчаливость поз-
воляли ему так долго заблуждаться, принимая их
бесконечную процессию за одного и того же спут-
ника.
«Но какой тогда смысл говорить с тенью? Что
она может знать, если живет меньше, чем самое кро-
хотное из насекомых?»
Подумав, Олег понял, что все не так просто. Ба-
бочка-однодневка (он откуда-то помнил, что их зовут
эфемеридами) действительно жила только день —
но никто на ее месте не дорожил бы этим днем силь-
нее. Для нее это действительно был тот самый «last
day of your life»1, о котором пел когда-то Фил Кол-
линз. Значит, никто не мог дать лучшего совета, как
им распорядиться...
Зайдя в интернет-кафе, густо оклеенное портре-
тами седобородого старца перед горящим на алтаре
огнем (словоохотливый хозяин сказал, что это Сай-
баба в прошлом воплощении), Олег кое-как соста-
1 Последний день жизни.
220
вил слово «эфемерида» из копипастнутых русских
букв, втиснул его в «Гугл» и прочел:
Удивительно красив предсмертный танец поде-
нок. Эти легкие и нежные насекомые с прозрачными
крыльями живут только один день или даже несколь-
ко часов. Они все вместе выходят из личинок, живших
в воде 2-3 года, чтобы станцевать в небе брачный
танец и умереть. Их характерный полет можно на-
блюдать тихим погожим вечером. Вначале, быстро
взмахивая крыльями, поденки взмывают вверх. За-
тем они замирают и благодаря большой поверхности
крыльев медленно, как на парашюте, спускаются
вниз...
Отчего-то его впечатлило, что эфемериды лета-
ют той же самой буквой «V», которую он нарисовал
на песке, думая о возрасте тени.
Когда он вышел на улицу под догорающий ниц-
шеанский закат (после нескольких поездок в Вара-
наси все индийские закаты казались ему кремацией
Бога), от erQ ног к востоку протянулся темный си-
луэт. Пока он шарил по интернету, тень ждала за
дверью.
Вдруг Олега посетила еще одна догадка. Корот-
кая жизнь тени была, по всей видимости, разбита на
периоды бодрствования и сна. Сном были моменты,
когда солнце закрывали тучи или он входил в ка-
кое-то здание — тогда тень на время исчезала. Если,
как в этом интернет-кафе, на стенах горели разно-
цветные лампы, тень удваивалась или утраивалась,
меняя форму, и это были ее сновидения. Но теперь
он вышел под вечернее солнце, она проснулась и за-
говорила с ним — и в голову ему пришла эта мысль.
221
Кажется, тени уже несколько дней обращались
к нему. А он все никак не решался вступить в бе-
седу.
«Завтра», — подумал он.
3
Утром на следующий день Олег отправился на
пляж с твердым намерением задать тени какой-ни-
будь вопрос. Расстелив простыню с оранжевыми
«омами» возле перевернутой лодки, он сел спиной
к солнцу. Когда мысли в голове немного улеглись,
он перевел взгляд с лодки на песок, где уже дожи-
далась тень.
Перед ним было странное существо с широким
тазом, плечи которого стремительно сужались, кон-
чаясь маленькой усеченной головой. Олег сосредо-
точенно смотрел на него почти полчаса, но ничего
интересного или необычного не происходило. Прав-
да, иногда начинало мерещиться, что тень возвы-
шается над ним — словно это была огромная, нагре-
тая солнцем до зыбкости очертаний статуя из тем-
ного камня, к которой он приполз по пустыне.
Вскоре Олег понял, что при желании это восприя-
тие можно удержать. Ему стало казаться, что он на-
ходится у подножия статуи и видит ее в том же ра-
курсе, в каком муравей видит нависшего над собой
человека. На миг он вспомнил о древних богах, ко-
торым поклонялось когда-то человечество, — таки-
ми, наверно, они и были.
«Вопрос, — вспомнил он, — задать вопрос...»
Несколько секунд он перебирал всякую умствен-
ную шелуху, сразу заполнившую голову. Отчего-то
казалось, что вопрос должен быть серьезным.
222
«Что меня ждет?» — сформулировал он наконец.
Секунду или две ничего не происходило, а затем
слева от статуи возникла скала из такого же темно-
го камня и медленно повалилась на нее, похоронив
под собой каменного исполина. Все случилось в ти-
шине, словно во время эпической катастрофы, когда
расстояние до наблюдаемых объектов слишком ве-
лико для звуковых волн.
Воображать статую после этого стало невоз-
можно — а как только она исчезла, Олег увидел тени
двух жирных теток, идущих по пляжу за его спи-
ной. Женский голос сказал по-русски:
— У меня, кажется, язва. Сегодня утром просы-
паюсь, и вот здесь тяжесть...
Одна из теней провела рукой по средней части
тела.
— Почему обязательно язва, — сказала вторая
рассудительно, — может, это от ихней масалы. Здесь
масала такая, что никакой язвы не надо...
Олег не удержался, повернул голову и поглядел
женщинам вслед. Они были похожи на малобюд-
жетное представление в кукольном театре: словно
кто-то взял две перезрелые груши и перебирал под
ними отечными пальцами, изображая ноги.
«Что значит такой ответ? — подумал Олег. — Язва
желудка будет, что ли? Впрочем, это ведь не тень
сказала, а тетка... Нет. Смысл, видимо, в том, что од-
на тень наехала на другую и они слились в единое
целое, так что утратилось всякое представление
об индивидуальности... Слияние с первопричиной?
Встреча с Богом? Или... гм... свидание с женщиной?»
Это на самом деле было актуально — и уж в лю-
бом случае лучше, чем язва. Последняя любовь за-
вершилась у Олега около двух месяцев назад.
223
Девушка Катя была вполне хороша собой, кури-
ла траву и слушала группу «The Third Man» — бы-
валый женский голос, поющий по-английски о том,
что нет ни сегодня, ни завтра, а только вечное сейчас,
и еще что-то про Говинду (Катя даже была в курсе,
что это пасущий коров аспект Кришны, однокорен-
ной слову «говядина»). Еще она интересовалась кни-
гами Ошо и йогой, но в конце концов отказалась
совместно использовать половой акт как символ
целостного переживания бытия и ушла к азербай-
джанцу-дантисту.
Олег заметил, что провалился в неприятные вос-
поминания, и постарался быстрее прогнать их. По-
ка что опыт общения с тенью развивался неудовле-
творительно.
«Если это указание, — подумал он, — то о нем
тоже можно спросить у тени. Потому что обо всем
следует спрашивать только у нее... Итак, это указа-
ние? Встреча с Богом? Свидание с женщиной? Что
это?»
Он попытался снова сосредоточиться, но концен-
трация была нарушена, и, как он ни щурил глаза,
увидеть на месте тени дрожащую от жара статую не
удавалось. Возможно, дело было в том, что солнце
уже поднялось по небу и тень утратила утреннюю
зыбкость — она сместилась в сторону, став короче
и гуще. Олегу пришло в голову, что теперь она на-
поминает огромную часовую стрелку.
Эта стрелка указывала на синюю постройку с чере-
пичной крышей. С пляжа был виден только ее угол
в просвете между пальмами.
«Так, — подумал Олег с облегчением, — более
ясного знака просто быть не может... Надо идти
смотреть».
224
Постройка, зажатая между задним рядом пляж-
ных хижин и глухой стеной прибрежного ресторана,
оказалась «центром аюрведического массажа». Не-
смотря на ранний час, центр уже работал; мало того,
была даже очередь, состоящая из двух прогрессив-
ных русскоязычных израильтян (последний вывод
Олег сделал по их конопляно-ивритным майкам).
Оба были лысые, в очках, имели несколько ботани-
ческий вид и были увлечены беседой.
— Что такое женитьба с точки зрения физики
процесса? — вопрошал один. — Это когда человек
взял с собой в будущее поебаться, а оно по дороге
протухло.
— Именно, — хихикал второй, тревожно косясь
на Олега. — Женщина предлагает крайне некоррект-
ный контракт. Купить на все деньги много-много
этого самого продукта, оптом на всю жизнь. Но про-
дукт-то скоропортящийся! Даже если сначала будет
хорошо, очень скоро станет плохо. А мужчине надо
немного, но чтобы свежее и разное. И это, кстати,
указание природы, требующей распространения ге-
нома, а не мнение какой-то там церковной общест-
венности или климактериальных феминисток, ко-
торых в этой жизни не трахнет уже никто, кроме
инсульта. Короче,, совсем разные бизнес-планы...
Из этого разговора уже делалось ясно, что за
аюрведа впереди (в такую-то рань, поразился Олег —
не иначе как кризис). Обычно он не соблазнялся на
такие приключения — но сегодня указание тени бы-
ло слишком ясным.
Аюрведа-маман оказалась пожилой жирной жен-
щиной. Она принимала под гравюрой с изображе-
нием раджи, вкушающего радости жизни при помо-
щи двух круглых от сала шакти. Маман спросила,
225
какой массаж угодно будет господину. Услышав, что
тот самый, поманила за занавеску. Олег уже испу-
гался, но выяснилось, что она все же имела в виду
не себя.
Впрочем, радоваться по-любому было нечему.
Оставшиеся две массажистки оказались почти та-
кими же жирными, как аюрведа-маман, только мо-
ложе. Олег, конечно, знал, что женская полнота в
местной эротической традиции считается шиком,
чем-то вроде лишнего комплекта золотых украше-
ний — ибо видно, что раджа не заставляет своих
шакти кормиться супом из кундалини. Но все-таки
перестройка восприятия далась не сразу.
Во время тщательно прорезиненной процедуры
Олег думал не о происходящем, а о том, что братья
по языку и культуре, шумно отдыхавшие за зана-
веской, могли бы вооружиться еще одной бизнес -
стратегией: дополнить простыню с дыркой для чле-
на, которой религиозные ультраортодоксы накры-
вают подругу, раскрытым на ее лице журналом
«Плейбой». Тогда, если часто менять журналы, взя-
того в будущее могло хватить надолго даже при не-
корректном бизнес-плане.
Весь последующий день он с неудовольствием
вспоминал двух израильских туристов — будто
именно они были виноваты в его моральном паде-
нии.
«И чего они так Гоа любят? Наверно, вавилон-
ское пленение напоминает...»
За тенью он тоже наблюдал с легким отвраще-
нием. Но ее не в чем было винить — наоборот, она
старалась как умела. Невинная однодневка — что
еще она могла предложить?
226
4
На следующее утро Олег почувствовал сильное
желание уехать с Палолема. Выбравшись на солн-
це из своей хижины, он открыл карту Гоа, и, после
короткой гадательной процедуры, тень мизинца
уткнулась в окрестности пляжа Вагатор на севере.
Добираться туда надо было несколько часов, и он
стал собирать вещи сразу после завтрака.
К вечеру Олег уже нашел себе пристанище на
новом месте и отправился ужинать в «Curlies», бар
на берегу, похожий планировкой на кинозал, где
вместо фильма шел закат над морем.
Космополитическая молодежь сидела за повер-
нутыми к морю столиками и пила свежевыжатые
соки. Вдоль кромки моря прохаживались два буг-
ристых анаболических силовика — из тех, что начи-
наются со ста килограммов и кончаются к сорока
пяти годам. Гоа... Морщась от слишком громкой му-
зыки, Олег принюхивался к долетающему то с од-
ной, то с другой стороны запаху марихуаны и думал.
«С чего я взял, что это действительно были ука-
зания тени? Может, я просто занимаюсь самовнуше-
нием? Есть такие пятна Роршаха — просто кляксы
на бумаге. Каждый, кто на них смотрит, понимает их
в соответствии со своими психическими проблема-
ми. Один видит кошек, другой кровавых мальчиков,
третий Пушкина, четвертый папу римского... Может,
я просто превратил свою тень в такое пятно Рорша-
ха? Но почему в том месте, куда она указала, дей-
ствительно оказался этот аюрведический борделЬ?
И почему он работал с самого утра? Такого здесь
просто не бывает...»
227
Вскоре ужин был съеден. Солнцу на небе оста-
лось совсем немного жизни, и Олег подумал, что
это последняя на сегодня возможность спросить
указаний у тени.
Тень была справа за спиной. Олег повернулся.
Тень указывала на сидящего за соседним столом
чернобородого человека в кожаных сандалиях, шор-
тах, расстегнутой шелковой рубахе и темных очках.
Человек походил на афганского наркопартизана.
Еще это вполне мог быть парижский банковский
клерк на отдыхе. Или бхакт — искатель истины, на-
деющийся найти ее в пыли у ног учителя.
Верным, скорее всего, было последнее предпо-
ложение — Олег заметил среди густых черных во-
лос на груди неизвестного нечто вроде медальона-
иконки с изображением седобородого старца, порт-
реты которого он уже видел в интернет-кафе на
Палолеме.
Указание тени наконец стало ясным.
Олег улыбнулся, взял стакан с недопитым бана-
новым ласси и решительно пересел за стол к незна-
комцу.
— Извините, — сказал он по-английски, — но
я подумал, что заслоняю вам закат.
Он вдруг понял, что действует в полном соответ-
ствии с технологией пикапа, овладение которой, как
учили уехавшие москвичи, есть первая ступень к вер-
шинам лайфспринга++. Сосед по столу вполне мог
решить, что перед ним педик, подыскивающий себе
дружка. Эта мысль была неприятна.
— Простите мою навязчивость, — быстро про-
должал Олег, — но я хотел задать вам один вопрос.
- Да?
— Кто этот человек?
228
Олег указал на медальон у собеседника на гру-
ди. Тот улыбнулся.
— А почему вы спрашиваете?
— Дело в том, — сказал Олег, — что я уже видел
похожий портрет, и у меня возникло сильное жела-
ние узнать, кто это. Мне говорили, что это Сай-ба-
ба в прошлой или позапрошлой жизни. Это правда?
Собеседник сделал серьезное лицо.
— Если у вас возникло такое желание, — ответил
он, — это означает, что вы уже в контакте с Бхага-
ваном. Милость его беспредельна.
Он перевернул свой медальон, и Олег увидел зна-
комое изображение Сай-бабы — в оранжевой под-
девке, с головой пожилого Джими Хендрикса.
— Вы сказали правильно. Эта инкарнация Бха-
гавана зовется Сатья Сай-баба. А эта, — бхакт вер-
нул медальон в первоначальное положение, и Олег
опять увидел седобородого старца с боксерским но-
сом, — Ширди Сай-баба. На самом деле это одна
и та же вечная надмирная сущность, просто люди в
силу омраченного восприятия видят ее в качестве
физического тела, порой такого, порой другого. Вы
скоро узнаете все сами, главное уже произошло...
И бхакт улыбнулся древней индийской улыб-
кой, заставив Олега вспомнить про юношу-экскур-
совода.
— Ширди Сай-баба? — спросил Олег. — А ко-
гда он жил?
— Достиг махасамадхи в тысяча девятьсот во-
семнадцатом году. Ширди Сай-баба считается свя-
тым и у мусульман, и у индуистов. В своей мечети
он поддерживал священный огонь, не давая ему угас-
нуть. Это было его служением, его практикой. Вы,
может быть, видели на «Ютубе», как Сатья Сай-баба
229
материализует пепел? Сначала покрутит в воздухе
рукой, а потом сыплет прямо из пальцев. Это пепел
от того самого огня, который он поддерживал в пре-
дыдущем воплощении. Какая удивительная красо-
та в этой непрерывности! Пальцы Бхагавана могут
коснуться огня, угасшего для остальных людей век
назад. Вот что означает стоять вне пространства
и времени... Можете себе представить?
— А зачем он это делал? Я имею в виду, под-
держивал огонь?
— Зачем? Вот зачем сейчас заходит солнце? За-
чем оно взойдет завтра снова? Такой вопрос может
иметь сто ответов, в зависимости от того, кто спра-
шивает и кто отвечает...
Олег понял, что бхакт просто не знает. Но сам
он уже знал.
5
Интернет-кафе, ближайшее к его хижине на Ва-
гаторе, было украшено изображением слоноголового
Господа Ганеши. Рисунок был либерально-небреж-
ным и демонстрировал высокую готовность индуиз-
ма к состязанию с Диснейлендом и мангой. Обустраи-
ваясь у засаленного компьютера (контрафактный
«Виндоуз» грузился очень долго и тоже почему-то
казался засаленным), Олег успел задуматься о кон-
курентоспособности религий.
У индуизма все было пучком, и сам Олег служил
лучшим доказательством этому тезису. Буддизм,
пожалуй, тоже мог вписаться в ткань современного
мира — тибетские ламы вели серьезный бизнес на
Западе, а весь третий мир торговал стильными ли-
ками Будды вперемешку с Че Геварой и туземными
230
копиями Уорхола. А вот у христианства были про-
блемы. Даже в Гоа, полном католических церквей
португальском анклаве, вера римских пап не суме-
ла выработать веселой современной образности.
Правда, в одном такси Олег видел статуэтку Де-
вы Марии, попирающей змею. Словоохотливый так-
сист, представившийся католиком, объяснил, что
змея — это вахана Богородицы, то есть ее сакральное
животное-транспортер, как бык у Шивы и мышь у
Ганеши. Но это, скорей всего, было не свидетельст-
вом жизнеспособности учения, а просто межкуль-
турным недоразумением. А уж православию на этом
перенасыщенном рынке ловить было совсем нечего,
кроме родных гробов.
«Впрочем, чего это я...»
На экране уже был «Ютуб» и Сай-баба.
Пеплом из пальцев дело, как оказалось, не огра-
ничивалось. В порыве неудержимой творческой ра-
дости святой занимался материализацией предме-
тов — они возникали прямо в его руке после того,
как он некоторое время крутил ею в воздухе. Боль-
шей частью это были так называемые лингамы, по-
хожие на разнокалиберные золотые яйца, что заста-
вило Олега вспомнить Курочку Рябу. А один ролик
был аж про материализацию золотого ожерелья в
присутствии премьер-министра — примечание объ-
ясняло, что в новости эта съемка не попала, посколь-
ку аватару изменила обычная ловкость рук и он слиш-
ком долго не мог нашарить ожерелье на дне ритуаль-
ного ковчега, который держали ассистенты.
Олег нахмурился и стал читать комменты.
Некоторые указывали на низкий профессиональ-
ный уровень фокусов, другие — на то, что неверие
и омраченность создают непроницаемую для боже-
231
ственного света завесу и каждый видит лишь то,
что позволяет ему карма. Третьи, самые изощренные,
утверждали, что именно двусмысленность проис-
ходящего делает возможной присутствие аватара в
погруженном во тьму мире — не оставь мудрый Бха-
гаван возможности для сомнений и неверия, демоны
мрака давно отправили бы его физическую оболоч-
ку вслед за Иисусом, лишив возможности помогать
избранной части человечества своим присутствием,
поэтому кажущееся несовершенство его действий
и есть совершенство в абсолютном смысле. Но Оле-
га, как опытного экскурсовода, все это не заинтере-
совало. Он посмотрел еще пару роликов. Тень, кото-
рую отбрасывал Сай-баба, была ничем не примеча-
тельна.
«Тень Сай-бабы тут ни при чем. Он сам тень —
ибо новая инкарнация есть просто оплотнение тени,
падающей из прошлого. Что про него ни думай, но
Сатья Сай-баба — очень заметная тень. Вопрос в том,
как его предшественник сумел ее отбросить... Впро-
чем, и вопроса особого уже нет. Неясны только не-
которые технические детали...»
От Ширди Сай-бабы осталось всего несколько
черно-белых фотографий. Олег долгое время шарил
по интернету, пытаясь найти точную схему алтаря,
на котором тот поддерживал негаснущий огонь. Ни-
чего интересного обнаружить не удалось.
Тогда Олег переключился на изучение волшеб-
ных фонарей и ламп для театра теней. Когда в ин-
тернет-кафе вдруг погас свет (компьютер, по счас-
тью, продолжал работать), он пробормотал «и акку-
мулятор обязательно».
К концу второго часа он уже знал, что надо сде-
лать и как. Он даже нарисовал примерную схему.
232
6
Три аккумулятора и инвертор (стандартный для
Гоа комплект на случай частых электрических от-
ключений) Олег купил у пожилого шведа, прода-
вавшего барахло перед отъездом на родину. На шве-
да указала тень. Вернее, не на самого шведа, а на
бюро путешествий, где Олег стал наводить справки.
Швед был соседом работавшей там женщины.
Техника была старая, но надежная. В качестве
лампы Олег приспособил купленный у того же шве-
да уличный фонарь в белом корпусе — швед сказал,
что лампу не надо будет менять еще лет десять. Фо-
нарь был достаточно мощным, с удобным креплени-
ем — его можно было повесить куда угодно. Экраном
служила фанерная стена хижины.
Принцип, открывшийся Олегу, был очень прост.
Тень умирала каждый день — и ее жизнь была
слишком мимолетной, чтобы по-настоящему дале-
ко заглянуть за его пределы.
Причина была в том, что тень зависела от солн-
ца, а солнце рождалось и умирало каждые сутки.
Так, во всяком случае, обстояли дела для древнего
человека — и для тени, которая, как Олег чувство-
вал, тоже в известном смысле была древним челове-
ком. Значит, следовало создать искусственное солн-
це, не заходящее много дней, — чтобы от него мог
родиться гомункулус. Олег был уверен, что Ширди
Сай-баба поддерживал огонь на алтаре именно за
этим.
Он понимал, что за долгий срок опыта ему при-
дется много раз выйти из света искусственного солн-
ца и в техническом смысле тень каждый раз будет
пропадать — но это было не важно.
233
Дело в том, что тень на самом деле была светом —
как бы особым его продолжением. Это был, так ска-
зать, свет со знаком минус, замаскированный, но
все равно свет. Думая об этом, Олег даже вспомнил
цитату из любимой книги:
Как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли те-
ни? Ведь тени получаются от предметов и людей.
Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от дере-
вьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать
весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все
живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым
светом? Ты глуп.
Доказать, что тень — переодетый свет, было просто.
Тень не могла существовать без света, а свет без
нее — сколько угодно. Именно это Левий Матвей
мог бы ответить Воланду на крыше библиотеки им.
Ленина, имей он отношение хоть к чему-то серьез-
ному, кроме иудейской налоговой службы.
Чтобы вырастить долгоживущую тень, надо бы-
ло иметь источник негаснущего и неменяющегося
света. Тогда те неизбежные минуты, когда его тело
уходило бы из-под инкубационного фонаря (так Олег
окрестил свое изобретение), были бы для тени просто
снами.
До этой простейшей техники, видимо, никто не
смог додуматься, потому что не смотрел на вещи под
таким углом. А люди, имевшие техническую воз-
можность вырастить тень, не знали, что могут гово-
рить с ней. Впрочем, кое-кто мог и знать. Именно
этим, думал Олег, могла объясняться, например, при-
верженность Гитлера к жизни в бункере — хотя до-
подлинно не было известно, имелись там непрерыв-
но горящие лампы или их все-таки выключали.
234
В число адептов тени потенциально попадали
растаманские активисты, выращивающие растения
силы под мощными прожекторами в затемненных
квартирах, и обслуживающий персонал Вечных ог-
ней федерального значения (про районные алтари
Олег читал, что они работают на таблетках сухого
спирта и их пламя вечно только в высоком перенос-
ном смысле). Но вряд ли кто-нибудь из этих людей
получал в Индии посвящение созерцателя тени.
Сначала Олег вызывал сильный интерес у хозяи-
на гестхауза: тот стучался в кабинку несколько раз
в день и недоверчиво осматривал аккумуляторы,
соединенные с похожим на дорогой DVD-проигрыва-
тель инвертором — машинкой для нарезки постоян-
ного тока в переменный. Но придраться к чему-ни-
будь было трудно. Фонарь, который Олег подвесил
на веревке к потолочному крюку, никак не мог стать
причиной пожара — он висел низко над кроватью,
и расстояние до фанерных стен и потолка было
избыточно безопасным.
Олег объяснил новшество тем, что у него с дет-
ства случаются припадки страха перед темнотой и
ему по медицинским причинам надо иметь постоян-
ный источник света, так как иначе он не может ни
спать, ни даже оставаться один. Хозяин не поверил,
но в конце концов плюнул.
Теперь тень можно было сделать долгоживущей.
7
Ритуал выработался сразу и был прост. В его хи-
жине стояло две кровати. Лампа висела над одной
из них. Олег садился на другую в позу лотоса, пово-
рачивался спиной к свету и смотрел на стену перед
собой.
235
Смысла в лотосе, конечно, не было никакого,
просто в свое время он долго учился так сидеть, и
было жалко, что зря пропадает добро.
Сперва тень ничем себя не проявляла. Перед ним
был просто отпечаток тела, фотографически четкий,
со множеством избыточных деталей. Постепенно
Олег перестал фокусировать взгляд, позволив гла-
зам двигаться как угодно.
Тогда наконец началось.
Тень стала раздваиваться, и на пересечении ее
половинок рождались смутные калейдоскопические
эффекты разных оттенков серого. Их было столько,
что следить за ними было увлекательнее, чем смот-
реть кино.
Когда силуэты разъезжались, у Олега появлялось
две головы. Здесь опять включался эффект Рорша-
ха — можно было увидеть перед собой медвепута на
тандеме, а можно, например, рюмку (она появлялась,
когда он скашивал глаза так сильно, что силуэты
полностью разъединялись и между ними появля-
лась тоненькая световая ножка). Можно было уви-
деть и трезубец Шивы — он получался из рюмки
при чтении мантры «ом нама шивайя» и внутренней
готовности к небольшому чуду.
Когда половинки тени расходились недалеко,
можно было наблюдать такие тонкие эффекты, как
голова инопланетянина (разной степени изможден-
ности) и наконечник копья судьбы (последний по-
лучался из просвета в районе шеи).
Иногда начинало казаться, что голова и руки —
это что-то наносное и зыбкое, а в основе его суще-
ства лежит надежный неорганический прямоуголь-
ник двойной густоты. Присутствовало также боль-
шое количество разного рода вырожденных свастик
236
и ацтекских профилей, но им Олег внимания не
уделял.
Иногда долгое созерцание приводило к тому, что
половинки тени начинали вести себя по-разному.
Одна, почему-то обычно правая, вдруг поворачива-
лась в профиль и поднимала льстивую заздравную
чашу какому-то забытому деспоту или замирала в
редкой древнеегипетской позе. А когда он переносил
на нее внимание, левая полутень тоже принималась
шалить — или съеживалась в какого-то прозрачно-
го хилого зародыша, или пропадала вообще. У это-
го, возможно, было научное объяснение, связанное
с разным функционированием полушарий, но Олег
не планировал размещать его в своих полушариях
без гранта Академии наук.
Интересны также сделались тени, которые Олег
видел периферийным зрением, — но он старался не
отвлекаться на устраиваемые ими спецэффекты, ре-
шив, что стоит один раз поддаться, и цирку не будет
конца.
8
Тени исполнилось около двух недель, когда Олег
впервые услышал ее голос.
Это, конечно, не было голосом в физическом
смысле. Это была просто мысль. Но не такая, как
остальные.
Олег плохо умел успокаивать ум, и бессвязных
мыслей в его голове всегда хватало, но эта выделя-
лась на фоне умственного прибоя странной чужерод-
ностью, какой-то металлической размеренностью —
и ее трудно было принять за собственную, хотя все
остальные мысли, даже самые дикие и стыдные, не-
237
медленно норовили прописаться в голове именно
в этом качестве. И еще она легко переводилась в
слова — словно уже была отлита кем-то в удобную
форму.
«Зачем ты этим занимаешься?»
Поняв, что с ним действительно говорят, Олег
вздрогнул.
«Затем, — подумал он в ответ, — что ищу истину».
«Разве у тебя мало истин?»
С человеком, конечно, Олег такого разговора вес-
ти бы не стал. Или, во всяком случае, говорил бы так,
чтобы за словами ничего не было видно. Но врать
собственной тени было трудно — хотя бы потому,
что ее голос возникал в том же месте, где появля-
лись все его расчеты и намерения.
«Ну... Конечно, дело не в истине, я плохо выра-
зился. Мне просто хочется чудесного».
«Хочешь чуда?»
Как показалось Олегу, в вопросе была насмеш-
ка. В следующий момент у него зачесалась голова.
Он поднял правую руку, поскреб над ухом, и тень
превратилась в отчетливую античную амфору с од-
ной ручкой: Олег даже помнил, в каком музее он
такую видел.
«Это засчитывается?» — спросила тень.
Судя по всему, она была настроена вполне доб-
рожелательно.
«Нет, — ответил Олег. — Это просто визуальный
эффект. Даже не эффект, а его интерпретация».
«А что ты готов считать чудом?»
«Чудо... Это когда видишь или узнаешь что-то
такое, отчего все меняется. И вместо старой жизни
начнется совсем другая. Чудо должно быть как-то
связано с истиной. Это не бессмысленный фокус.
Чудо... Чудо открывает дверь к свободе!»
238
«К свободе?» — переспросила тень.
Олег почувствовал, что громоздит слишком мно-
го сомнительных философских понятий и надо при-
вести какой-нибудь пример.
«Индийский гид, который нас познакомил, гово-
рил про жившего на горе отшельника. Этот отшель-
ник умел летать по небу. Это чудо».
«А как оно связано с истиной?»
«Самым прямым образом, — ответил Олег. —
Когда люди видят подобное, они понимают, что
жизнь — это вовсе не то, что им говорили раньше...»
Тень немного помолчала.
«То, что ты говоришь, звучит красиво, — сказа-
ла она. — Но это говоришь не ты, а тень. Тень, кото-
рую ты много лет принимаешь за себя».
«Я? Принимаю тень за себя?»
«Да. Это, если хочешь, чудо и одновременно
истина. Вот только к свободе это никакого отноше-
ния не имеет».
«Ты можешь говорить понятнее?» — спросил
Олег.
«Слова нужны только тени. Я буду говорить
с тобой по-другому...»
У него опять зачесалась голова — в том же самом
месте. Олег рефлекторно поднял руку — но теперь
вместо амфоры с ручкой на стене отчетливо возник
вход в пещеру, ярко освещенный пылающим внутри
огнем.
«Пещера?» — спросил Олег.
Тень не ответила. Подождав немного, Олег по-
нял, что продолжения не будет.
Во время диалога он ни на секунду не терял
контроля над происходящим. Он помнил, что сидит
на кройати в пустой приморской хижине и беседу-
ет с тенью. При этом он допускал, что весь разговор
239
вполне может быть просто фантазией, чем-то вроде
сна наяву, в котором он принимает собственные мыс-
ли за реплики тени.
С этой точки зрения вполне можно было ска-
зать, что он принимает самого себя за тень. Но ему
было заявлено, что он принимает тень за себя. Это
казалось непонятным.
9
Вечером Олег потратил на интернет больше
трехсот рупий, но зато сделал несколько занятных
выписок из текстов, обнаруженных в «Гугле» непо-
далеку от слов «тень» и «пещера».
Главным открытием стал платоновский миф о
пещере, о котором он раньше даже не слышал. Его
поразил диалог между Сократом и мальчиком Глав-
коном (будущим Главным Конструктором, решил
Олег):
...посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в под-
земном жилище наподобие пещеры, где во всю ее дли-
ну тянется широкий просвет. С малых лет у них на
ногах и шее оковы, так что им не двинуться с места,
и видят они только то, что у них перед глазами, ибо
повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди
обращены спиной к свету, исходящему от огня, кото-
рый горит далеко в вышине, а между огнем и узника-
ми проходит верхняя дорога, огражденная, представь,
невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фо-
кусники помещают своих помощников, когда поверх
ширмы показывают кукол...
Все было верно — и про оковы (лайфспрингисты
из короткого кишечника строили на их воображае-
240
мом распиле весь бизнес), и про спину, повернутую
к свету (последнее время Олег уделял этому не мень-
ше часа в день). Но было непонятно, что за верхняя
дорога расположена между огнем и узниками и кто
именно по ней ходит.
Делая пропуски, Олег выписал самое главное:
...за этой стеной другие люди несут различную
утварь, держа ее так, что она видна поверх стены;
проносят они и статуи, и всяческие изображения жи-
вых существ, сделанные из камня и дерева. При этом,
как водится, одни из несущих разговаривают, другие
молчат... разве ты думаешь, что, находясь в таком
положении, люди что-нибудь видят, свое ли, или чу-
жое, кроме теней, отбрасываемых огнем на распо-
ложенную перед ними стену пещеры?
— Странный ты рисуешь образ и странных
узников!
— Подобных нам.
Но самое поразительное было в том, что в тексте
Платона имелось указание на ту самую технику, ко-
торой Олега обучил молодой индус. Мало того, бы-
ли представлены и другие родственные методы —
относящиеся, видимо, к той же древней тайной сис-
теме:
Начинать надо с самого легкого: сперва смот-
реть на тени, затем — на отражения в воде людей
и различных предметов, а уж потом — на самые ве-
щи; при этом то, что на небе, и самое небо легче
было бы видеть не днем, а ночью, то есть смотреть
на звездный свет и Луну, а не на Солнце и его свет...
241
И наконец, думаю я, этот человек был бы в состоя-
нии смотреть уже на самое Солнце, находящееся в
его собственной области, и усматривать его свой-
ства, не ограничиваясь наблюдением его обманчи-
вого отражения в воде или в других, ему чуждых
средах.
Конечно, только полный гуманитарный философ
мог принять это за аллегорию «учения об идеях и
их иллюзорных материальных тенях», думал Олег,
неудивительно, что мальчики уже много веков как
перестали давать этой социальной группе.
Текст Платона, несомненно, был магическим ру-
ководством — дорожной картой, от которой сохра-
нился только обрывок. Он был похож на средневе-
ковую постройку на античном фундаменте и содер-
жал слишком много разнородных элементов.
Один слой заключал осколок древнего знания.
Остальные состояли из разводов литературной шту-
катурки — стройных периодов и сговорчивых Глав-
литов, добавленных компиляторами и переписчи-
ками (возможно, думал Олег, греки еще в древности
любили поддельную отчетность, чем и объясняется
яркий след, оставленный ими в античной истории).
«ВЕРХНЯЯ ДОРОГА», — вывел он пальцем на
столе. Как и следовало ожидать, на грязной доске
не осталось никаких следов.
Выйдя из интернет-кафе, он медленно побрел
домой.
Вечер был прекрасен. С берега гулко ухала не-
традиционная музыка. Показала нос сидящая на сту-
пеньках герла в красной майке — у нее был очень
приветливый, наверняка как-то связанный с веще-
ствами, вид. Затем мимо проплыло культовое уку-
242
рочное кафе, когда-то деревянное, а теперь выложен-
ное сортирным кафелем, но все еще претендующее
на андеграундный статус.
За открытыми столиками сидели обгоревшие ту-
ристы из Германии, глядели на тарахтящие в метре
от их лиц индийские бензоперделки и пропитыва-
лись местным колоритом. Один, свежестриженный
под Гитлера, с гирляндой желтых цветов на груди,
успел уже, видимо, посетить местную парикмахер-
скую.
Олег дошел до маленького домика странной ви-
тиеватой архитектуры, который, скорей всего, был
когда-то португальской часовней, — не верилось, что
аборигены могли вложить столько труда в совсем
крохотное здание. На его стене виднелось несколько
граффити, в том числе два русскоязычных: тради-
ционное для этой местности «зачем?», написанное
зеленой аэрозолью, и богохульное «часовня нееба-
ной матери», маленькое и черное.
Олег поморщился и подумал: «Шиваит бы та-
кого не написал. Это, наверно, или саньясин Ошо,
или вообще агностик...» Граффити на других языках
были нечитаемы.
Олег остановился в луче уличной лампы, под-
нял вверх согнутые в локтях руки и превратился
в свастику с двумя ампутированными конечностя-
ми. Но тут же испугался, опустил руки и пошел
дальше.
Было непонятно, как та уже почти трехнедель-
ная тень, которую он, словно куст конопли, выращи-
вал в своей кабинке, отнесется к этим кривляниям
под фонарем.
Измена?
Ничего, хороший левак только укрепляет семью.
243
10
На следующий день Олег попробовал общаться
со своим отражением в бассейне соседней гости-
ницы, но помешали злые и умные индийские дети.
В результате он только нанюхался хлорки. Видимо,
к этой практике он не был пока готов.
Зато после обеда случилось нечто необычное.
Это произошло, когда он уже около часа сидел
в луче фонаря, созерцая черный силуэт на стене.
Одновременно он старался контролировать ум, но
весь контроль сводился к мысли о таком контроле,
всплывавшей в промежутке между другими мысля-
ми, которые возникали непонятно где и как — без
всякого спроса. Контролирующая инстанция поче-
му-то никогда не оказывалась наготове при появ-
лении того, за чем ей надо было следить, зато все
остальное время, бодрая и звонкая, была на самом
виду.
Ему вспомнился анекдот из античной истории:
лежащий в своей бочке Диоген и Александр Маке-
донский.
«Чего ты хочешь, киник?»
«Не заслоняй мне солнце».
Ответ, достойный остроумной тени.
Олегу представился Александр в полном боевом
облачении, окруженный короной солнечного света.
Зрелище было, конечно, жутким. Философские диа-
логи с властями следовало фильтровать — Диогену
повезло, а вот Архимеда прирезали прямо над чер-
тежами. И Сократу тоже пришлось выпить яду, так
и не досмотрев, кто там гуляет по верхней дороге...
Отчего-то от этой мысли стало не по себе.
244
Олег подумал, что любая попытка успокоить ум,
исходящая из самого ума, похожа на желание тени
убрать предмет, который заслоняет ей солнце. По-
том ему пришло в голову, что пространство мыс-
лей — одномерное, потому что мысли всегда возни-
кают одна после другой, как отрезки прямой, сле-
дующие друг за другом. Клин клином вышибают,
поэтому, пытаясь контролировать ум, люди молят-
ся или читают мантры...
Вспомнив о мантрах, он машинально принялся
начитывать «ом нама шивайя» и через несколько
минут заметил, что, как всегда, без особых проблем
думает поверх священного бормотания: мантра ста-
ла повторяться механически и ей можно было не
уделять внимания, как жужжащему холодильнику
или радиомузыке за стеной.
В сознании присутствовали и другие еле замет-
ные мыслешлейфы, которые как бы думали сами се-
бя, не требуя от него ни внимания, ни даже участия.
Но они тоже были видны по очереди: чтобы осознать
какой-нибудь из них, следовало перестать замечать
остальные.
«Сколько бы шарманок ни работало в голове, —
подумал Олег, — я все равно могу находиться толь-
ко в каком-то одном месте...»
Пространство мысли было одномерным по очень
простой причине — его единственным измерением
был он сам. Олег снова вспомнил Платона:
«Люди обращены спиной к свету, исходящему
от огня, который горит далеко в вышине...»
Интересно. Он никогда не задумывался об этом
раньше, но воспринять такое долгое предложение
можно было одним-единственным способом — про-
245
пуская его, слово за словом, как нитку, в игольное
ушко того единственного измерения, которое он
только что открыл.
Это происходило очень быстро, но при желании
можно было увидеть, как именно: с каждым словом
общая картина усложнялась, мерцая в сознании, буд-
то изображение, создаваемое бегущим по кинеско-
пу электронным лучом.
«Люди — обращены — спиной — к — свету...»
Возникло что-то вроде уткнувшихся лбом в пол
мусульман с ярко освещенными на спинах хала-
тами.
«Исходящему — от — огня — который — го-
рит — далеко — в — вышине...»
Появилось подобие костра, который унесся на
вершину горы и превратился в яркую точку.
А затем случилось нечто неожиданное — между
ним и этой точкой пронеслась быстрая тень, словно
какая-то птица закрыла на миг крыльями источник
света.
Олег успел увидеть, куда улетела птица — сделав
несколько кругов в темноте, она метнулась в сторо-
ну и села на какую-то ровную плоскость. Олег вгля-
делся в нее пристальнее и понял, что видит собст-
венную тень на стене перед кроватью.
От испуга он неловко дернул головой и почув-
ствовал боль в шее — кажется, ухитрился растянуть
какую-то крохотную мышцу.
Видимо, тень хотела больше внимания.
«Вот почему духовно богатому человеку так труд-
но попасть в рай, — подумал Олег. — Потому что у
него в голове очень много верблюдов, с которыми
он ни за что не хочет расстаться. Караваны сокро-
вищ. А рай — это игольное ушко».
246
11
На следующий день Олег отыскал у Платона
что-то вроде издевательского намека на свой вче-
рашний опыт:
Когда с кого-нибудь снимут оковы, заставят
встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх —
в сторону света, ему будет мучительно выполнять
все это, он не в силах будет смотреть при ярком
сиянии на вещи, тень от которых видел раньше... Да
еще если станут указывать на ту или иную мель-
кающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это
такое, и вдобавок заставят его отвечать!
Хорошо еще, что рядом не было пытливого и
требовательного Главлита, с которым пришлось бы
обсуждать мелькнувшее в темноте.
Из платоновского текста следовало, что верхнюю
дорогу можно увидеть — но никаких практических
методов «снятия оков» описано не было. Впрочем,
все вопросы можно было задать тени.
Придя домой, Олег обнаружил, что в комнате
кое-что изменилось: хозяин наконец поменял белье
и полотенца. Кроме того, на стене появился боль-
шой плакат с Шивой — к счастью, не там, где жила
тень, а сбоку, возле двери.
Это был так называемый Шива Натараджа: Царь
Царей и Царь Танцоров. Он был синего цвета, с че-
тырьмя руками и попирал ногой маленького усато-
го человека, похожего на Микояна. Усатый человек
не проявлял ни страха, ни недовольства, ни даже
интереса и принимал происходящее со спокойным
достоинством.
247
Сев в луч света, Олег сформулировал про себя
свои вопросы и около часа созерцал тень, пытаясь
получить хоть какой-то ответ. Потом, устав от ее
молчания, он стал коситься на плакат с Шивой.
Он столько раз объяснял символику этого изоб-
ражения туристам, что у него в голове сам собой
включился суфлер, заговоривший его собственным
бодрым голосом:
— В его волосах, дорогие друзья, вы видите по-
лумесяц. В одной из его правых рук дамара, барабан,
напоминающий по форме песочные часы. Из звуков
этого барабана образовался санскритский алфавит,
и все остальные алфавиты тоже — все человеческие
языки. Из этого же барабана появляется и творе-
ние... В одной из левых рук Шива держит пламя.
Этот огонь разрушает и сжигает весь материальный
мир. Таким образом, танцующий бог есть разруши-
тель и созидатель одновременно...
Он мог бы рассказывать и дальше, были бы слу-
шатели. Свободные руки Шивы показывали полные
мистического смысла мудры, и даже поднятая нога
была приподнята не просто так — этот жест сим-
волизировал майю, то есть иллюзию. Можно было
поговорить и про барабан, и про браслеты на ногах,
и про набедренную повязку из тигровой шкуры.
Синий толстяк с усами тоже оказался под боже-
ственной пятой не просто так. Это был злобный кар-
лик с труднозапоминаемым именем на «М» (навер-
но, поэтому вместо него и выныривал Микоян —
один раз Олег даже сказал так важным туристам из
Баку, и никто из них не удивился). Карлика созда-
ли в богоборческих целях какие-то медитативные
мудрецы древности, но он не смог причинить Шиве
вреда.
248
Олег в свое время сочинил бедняге такую эпи-
тафию:
У Шивы четыре руки,
в руках его барабан и огонь.
Но трогать его не моги, не моги,
не будь, братан, таким дураком.
Однако сейчас Олег задумался не о повержен-
ном Микояне. Повернувшись к лампе боком, он под-
нял руки в стороны — так, что ладони с растопы-
ренными пальцами оказались на одной линии с го-
ловой и фонарем. Вокруг головы на стене возник
ирокез из пальцев — словно шипы над черепом ди-
нозавра.
Если бы у него, как у Шивы, была рука с пыла-
ющим в ней огнем, она вполне могла бы выполнять
роль фонаря. Тень бы не изменилась. А если была
бы еще одна, с магическим барабанчиком, то тень
этого инструмента слилась бы с тенью головы, и
никто не догадался бы, что именно из барабанчика
рождаются заполняющие голову слова и мысли. Все
четыре руки слились бы в одну кляксу вроде овала
с рептильным ирокезом, который он видел перед
собой на стене... Шива, ей-богу, Шива... Затанцевал-
ся, совсем себя забыл и решил, что он и есть тень.
Типичнейший случай.
Трехнедельная тень поглядела на Олега с любо-
пытством, но не сказала ничего.
12
Возрастом совершеннолетия для тени был один
лунный месяц.
Олег не помнил, откуда это стало ему известно,
но предполагал, что от самой тени. Она могла по-
249
слать ему сообщение в коротком сне, куда он часто
проваливался во время своих созерцаний, или на-
шептать что-нибудь в ухо, пока его ум был занят
другим.
В двадцать девятый день практики он сел на свое
место между фонарем и стеной с некоторой опаской.
Но ничего необычного не случилось. На тридцатый
день тоже. А на тридцать первый Олег решил про-
явить активность сам.
Усевшись перед стеной рано утром, он перепро-
бовал все — рюмку, трезубец Шивы, копье судьбы
и еще много промежуточных безымянных комби-
наций. На тень это не произвело никакого впечат-
ления. Прошло больше двух часов, и у него стали
болеть ноги. Тогда он вдруг гаркнул на стену:
— Говорить будем?
Как ни странно, это подействовало. Тень сразу
ответила — мало того, Олег услышал именно то,
что хотел.
«Ты думаешь, что есть тайный смысл в рассказе
Платона про пещеру. И в изображении танцующе-
го Шивы тоже...»
Именно так, согласился Олег.
«Такой смысл действительно есть. Но даже если
ты с ним ознакомишься, то вряд ли поймешь. И уж
точно не запомнишь надолго».
Олег выразил полную готовность к такому огра-
ничению.
«Кроме того, — добавила тень как-то грустно, —
это знание доступно только тени... Но здесь как раз
проблемы не будет. И еще — один из нас заплатит
за это жизнью...»
Последнее понравилось Олегу значительно мень-
ше. Он ожидал продолжения, но тень молчала, и ско-
250
ро стало ясно, что она решила ограничиться этими
смутными и жутковатыми словами.
Олег хотел встать с кровати, но вдруг заметил,
что его тень приобрела какую-то странную плот-
ность и густоту. Она выглядела так, будто ее покры-
ли черной масляной краской. И еще у нее появилась
глубина, словно ее выдавили в стене.
Олег с изумлением увидел, что, если он двигает
головой из стороны в сторону, с тенью ничего не
происходит — она остается неподвижной. Он под-
нял руку и помахал ею в воздухе. Черный контур
на стене даже не шелохнулся, а следа руки на стене
не появилось.
Такого просто не могло быть.
Олег осторожно поднес ладонь к тени и почувст-
вовал, что какая-то сила затягивает его руку во тьму.
Сперва это было еле заметно, но чем ближе к темно-
му пятну оказывались его пальцы, тем мощнее де-
лалось притяжение, и, когда он подумал, что может
не успеть отдернуть руку, было уже поздно.
Пальцы прижало к стене, а в следующий миг про-
изошло немыслимое — они прошли сквозь нее, и не-
преодолимая сила, сдернув Олега с кровати, прота-
щила его через стену, словно кто-то очень серьезный
с той стороны, не довольствуясь простым рукопо-
жатием, решил познакомиться с ним ближе. Рывок
был резким и грубым, однако Олег точно вписался
в черный контур тени — как пуля в ствол.
За стеной оказалось что-то вроде шахты: снача-
ла было мгновение невесомости, а затем Олегу пока-
залось, что он падает вниз, только этот низ распо-
лагался не там, где ему положено, а прямо впереди.
Потом Олег словно зацепился солнечным сплете-
нием за какой-то крюк, и сила инерции вывернула
251
его наизнанку. Было не больно, но до того голово-
кружительно, что он потерял сознание.
Придя в чувство, он увидел нечто странное.
Он был вне себя в самом буквальном смысле.
Его тело, голое по пояс, в полосатых хлопковых
штанах, сидело прямо напротив него в позе лотоса.
Смотреть на собственное лицо было трудно, по-
тому что за затылком, словно солнечная корона, го-
рел ясный белый свет. Но все же было видно, что
сидящий или спит, или потерял сознание. Его глаза
оставались приоткрытыми — только лицо как-то
поглупело, съехало вниз, и нижняя челюсть отвисла.
Олег подумал, что похож на шофера-дальнобой-
щика, уснувшего за рулем. Или на пьяного кино-
зрителя, забывшегося в луче проекционного ап-
парата, который своим светом припечатал его душу
к экрану.
13
Сначала Олег испытал приступ ужаса — он ре-
шил, что умер.
Однако опыт противоречил традиционным опи-
саниям послесмертия. Вот если бы его тело с пере-
кошенным лицом осталось на кровати, а сам он вы-
плыл из хижины и полетел к немытому индийскому
небу, тогда предположение было бы уместным. Но
ничего подобного не происходило. Ясно было одно:
он все еще может думать — немного вяло, как в по-
лусне, но вполне связно.
Олег попытался пошевелить рукой. Никакого
контроля за телом у него не осталось. Не было конт-
роля и за мыслями — они просто сменяли друг дру-
га. Он сам был чем-то вроде расплывающейся по
252
стене мыслекляксы, где прошлая мысль исчезала
под следующей.
Мысли, несомненно, были тенью. Вот только от-
брасывало их не тело, сидевшее перед ним со скло-
ненной головой, а что-то другое.
Олег посмотрел на себя очень внимательно.
Его лицо с выключенными глазами и отвисшей
челюстью казалось карикатурой на католического
святого, подвергнутого мучительной казни и воссияв-
шего под ее конец многоваттным св. Духом. Дело бы-
ло не в особой одухотворенности знакомых черт —
она как раз полностью отсутствовала, — а в том, что
его голова помещалась точно в луче фонаря, свет
которого превратился в яркий нимб.
Удивляться, впрочем, не приходилось — посколь-
ку Олег был теперь тенью, куда бы ни свесилась его
голова, она все равно оказалась бы точно в луче фо-
наря...
Эта мысль, как и все остальные, пришла извне,
но в этот раз Олег заметил, откуда именно.
В сверкающем нимбе вокруг его головы что-то
слабо колыхалось, и каждая возникавшая мысль бы-
ла сначала таким колыханием. Вернее, мысль появ-
лялась, когда свет отбрасывал тень колыхания на
стену.
«Что там такое? — подумал Олег, вглядываясь
в ореол света. — Медуза какая-то, что ли?»
Тут же он понял, что видел эту мысль в виде лег-
кой волны, прошедшей по левой части нимба.
В пространстве между его головой и фонарем ви-
село какое-то полупрозрачное существо.
Это, конечно, была не медуза — просто никакой
другой аналогии Олегу в голову не пришло. Но ви-
новат в этом был не он, а сама медуза, потому что
253
волнообразное движение ее тела и было этим срав-
нением, а потом мыслью о несостоятельности тако-
го сравнения. Это движение походило на бесконеч-
ную волну, бегущую по прозрачной ткани.
Олег не видел этого существа полностью — мож-
но было различить только края тела, дрожащие в
нимбе света. Пожалуй, формой оно больше напоми-
нало не медузу, а елку — как ее рисуют на новогод-
них открытках.
Оно было треугольным, с крыльями, сходящи-
мися к верхней точке, — и по этим крыльям прохо-
дили волны согласованной дрожи, словно там ра-
ботали два архимедовых винта (еще Олег подумал
о лапках очень быстрой сороконожки). Эта прозрач-
ная дрожь была связана с его мыслями так же жест-
ко и однозначно, как вращение велосипедного коле-
са с мельканием бегущего под шину асфальта. Олег
чувствовал, что мысли возникают в центре треуголь-
ника, а прозрачные крылья только задают их ритм
и интенсивность, но собственная голова мешала уви-
деть что-то еще.
Вскоре Олег заметил, что, если он сосредотачи-
вает внимание на этих дрожащих крыльях, их дви-
жение замедляется — или, может быть, растягива-
ется время. Тогда мыслей становилось меньше. Он
попробовал полностью остановить их, и бегущая по
краям треугольника рябь замерла, превратившись
в стоячую волну.
Через минуту или две такого безмыслия Олегу
стало казаться, что фокус его зрения смещается и он
начинает видеть происходящее со стороны. Было не-
понятно, как такое возможно, если он по-прежнему
припечатан к стене. Но потом он понял, что стена,
кровать и лампа уже куда-то исчезли.
254
14
Он увидел перед собой бесконечное черно-синее
пространство. Сквозь тьму бил луч света, расшибав-
шийся о треугольную живую волну. В тени этой вол-
ны было подвешено его бессознательное тело.
Сразу стало ясно, что такое расположение тре-
угольного крыла и его тела не случайно и свет не
доходит до него, потому что он спрятан за треуголь-
ным существом. Свет знал только про треугольник,
на который он падал. Для света этот треугольник
и был Олегом.
Стало понятно и другое — его мысли были нуж-
ны треугольному существу, чтобы притянуть с их
помощью свет и пропустить его через себя, причем
именно в результате этого мысли и возникали. Су-
щество питалось светом, а сам Олег был чем-то вро-
де невидимого живца, на которого этот свет ловил-
ся. Само его тело тоже было мыслью, просто очень
долгой и способной порождать другие.
Впрочем, ловля на живца была неподходящим
сравнением — скорее, треугольник использовал его,
чтобы заставить свет возникнуть в пространстве.
Свет был любовью, милостью, состраданием — и тре-
угольник поглощал его, хотя предназначалось со-
страдание в конечном счете Олегу.
Можно было сказать, что Олег играет роль про-
тивовеса. Можно было назвать его как угодно ина-
че: блесной, моральной необходимостью, могилой
неизвестного солдата и даже отбросом, потому что
все его многочисленные мысли были, в сущности,
просто экскрементами треугольного существа — тем,
во что превращался поглощенный им свет. Истина
не укладывалась ни в одно из этих определений, но,
255
хоть и трудно поддавалась формулировке, сама по
себе была проста.
Весь огромный человеческий мир с его народами
и языками был сложным, запутанным помыслом,
который требовал для своего существования много-
много света, — и поэтому Олег был вынужден ду-
мать всю жизнь, как корова жует сено, или галерный
раб передвигает свое весло, и любые его размышле-
ния были частью единой грандиозной мысли.
Но предъявить по этому поводу претензию в ка-
кую-то верховную инстанцию было невозможно,
потому что ни помысла, ни инстанции на самом де-
ле не было нигде за пределами самого Олега — он
существовал именно для того, чтобы все это думать,
а как только он переставал это делать (так случа-
лось, когда тело умирало), думаемый им мир исче-
зал так же просто и естественно, как исчезала тень,
когда выключали свет.
Мир, в котором Олег провел всю жизнь, дейст-
вительно был тенью. Он состоял из переработанно-
го треугольником света и был похож на выхлоп авиа-
ционного двигателя, засасывающего в себя керосин.
Мир был потоком нечистот, вечным сумраком и цеп-
ной гирей, заставляющей часы тикать, и нигде за его
пределами о нем ничего не было известно. Исчезая,
он не нарушал никаких равновесий. Свет становил-
ся невидимым, когда пропадал освещенный им мир,
и любые вопросы по поводу происходящего исчеза-
ли — потому что некому было спрашивать и отвечать.
Олег понял, что больше не видит своего тела.
И тут же догадался, куда оно делось. Из центра тре-
угольника выходило разветвление, похожее на полу-
месяц. Между его рогами тлело что-то вроде созна-
ющего разряда: именно там зарождались все его
256
мысли. Тело никуда не исчезало, оно просто было
одной из них.
Олег понял, что между концами этого полумеся-
ца может возникнуть сколько угодно таких Олегов,
и каждый из них будет ощущать в себе то же несо-
мненное «я», тянущееся из темноты к свету, и когда
один Олег отцветет, на его месте тут же появится
другой. И все эти зыбкости так или иначе думают
о причине своего существования — некоторые счи-
тают, что треугольнику надо молиться, другие поют
про него песни, третьи думают, что они и он суть од-
но, четвертые называют его словом «ум» и читают
мантры, чтобы его успокоить, а пятые пишут про не-
го книги — и все это нужно только для того, чтобы
через треугольник проходило как можно больше воз-
никающего в пустоте света.
Олег попытался понять, много ли таких треуголь-
ников или всего один, — и понял, что вопрос лишен
смысла: для каждого человека он был своим, не по-
хожим ни на что другое.
Можно было сказать, что этих существ столько
же, сколько человеческих умов, — а можно было ска-
зать, что это существо лишь одно, а людей и чело-
веческого мира нет вообще, есть только вечный дви-
гатель, работающий на самообмане чего-то такого,
чего на самом деле нет, хоть оно и думает, будто оно
есть, и в этой уверенности и заключен самообман.
Все было выверено, точно и красиво — экономной,
холодной, космической красотой.
«Мир, оказывается, устроен очень разумно. Вот
только при чем тут я? Стоп, стоп, стоп... Какой я?
Вот эта треугольная медуза?»
Ему стало смешно, и веселье сдвинуло его вни-
мание таким образом, что он вдруг понял еще одну
257
вещь, самую жуткую и важную. Он понял, откуда
пришел этот треугольник.
Он не приходил ниоткуда. Олег сам воспроиз-
водил его в каждом следующем моменте бытия — за
свои мысли принимая рябь его плавников. Именно
в этом была великая загадка и тайна.
Создателем был вовсе не треугольник. Создате-
лем был он сам. Но таким создателем, который даже
не знал, кто и когда захватил его в вечное слепое
рабство.
«Господи, — подумал Олег с изумлением, — да
я ведь не человек... Я ведь никогда на самом деле
человеком и не был... Я и есть этот свет...»
Именно это знание и заключал в себе луч, воз-
никавший в сумраке, чтобы дойти до всех, кому этот
сумрак снился. Проснувшись, они стали бы собой
и растворились в свете, а вместе с ними исчезла бы
и снящаяся им мгла со своим таинственным и страш-
ным властелином. Поэтому свет был закрыт колы-
шущимся треугольным телом — от каждого и всех,
а вместо света у людей была запись, что Бог есть
свет, кочующая из одной священной книги в другую.
Люди сами были светом — но свет спал и видел сон,
которым была тьма.
Этого Олегу нельзя было знать. Что угодно, но
только не это — а как только он узнал, треугольное
существо поняло и сделало что-то такое, что видеть
дальше стало невозможно. А потом стало невозмож-
но дышать.
15
Свет все-таки победил — но после этого он пе-
реместился вверх и стал невыносимо жгучим. Жар
ощущался даже сквозь закрытые глаза. Чуть при-
258
открыв их, Олег различил сквозь радужную пленку
ресниц две склонившиеся над ним тени. Кажется,
они имели ту же природу, что и он сам.
Кто-то похлопал его по щеке. Затем знакомый
голос сказал по-английски:
— Живой. Дышит.
Две тени переглянулись, и Олег узнал в одной
хозяина гестхауза. Второй был индийским поли-
цейским — круглолицым, усатым и, несомненно,
коррумпированным, как вагина вавилонской блуд-
ницы. Дома, подумал Олег, я дома...
— Эй, ты меня слышишь?
— Да, — ответил Олег. — У меня голова болит.
А что случилось?
— Пожар, — сказал хозяин гестхауза таким то-
ном, словно отдавал приказ «Огонь!» расстрельной
команде.
Вокруг действительно пахло какой-то дрянью —
кажется, горелыми перьями. Покосившись в сто-
рону, Олег увидел свою хижину — та выглядела
вполне целой, но из ее открытой двери до сих пор
шел бело-голубоватый дым. Сам он лежал прямо на
земле в нескольких метрах от входа. В глаза било
солнце.
— Твоя чертова лампа, — сказал хозяин. — Со-
рвалась с потолка, упала на кровать. Замкнуло про-
вода, искра, пожар — а ты спал. Когда подушка заго-
релась, ты мог задохнуться во сне. Хорошо, заметили
дым. Еле успели тебя вытащить. Подушка сгорела.
Одеяло тоже. Будешь за все платить.
Олег хотел сказать, что от его аккумуляторов
и инвертора никакого замыкания быть не могло, по-
скольку в цепи предохранитель, но решил не спо-
рить с очевидностью.
259
Донеслась бойкая восточная мелодия — какая-
то приторная смесь рэпа с музыкальными реверан-
сами в сторону одновременно ислама и индуизма,
запакованная в один претендующий на полное ми-
ровое господство рингтон. Хозяин страшно выпу-
чил глаза — видимо, чтобы Олег не расслаблялся, —
и пошел на звук телефона.
— Так что здесь случилось? — спросил поли-
цейский.
— Я видел... Видел...
— Что ты видел?
Олег попытался вспомнить, что именно он видел.
Это оказалось непросто. Кажется, ему снился сон —
в нем он нырнул на очень большую глубину, где все
вокруг было черно-синим, и играл со странной ме-
дузой, а потом она сделала ему больно. И все долгое
время, пока он поднимался к поверхности, он пы-
тался не забыть одну крайне важную вещь, которую
ему надо было сказать людям.
Но когда он попытался сообщить ее вниматель-
но слушающему полицейскому, она оказалась пол-
ной бессмыслицей — словно камушек, который ка-
жется драгоценным под водой и превращается на
поверхности в обычную гальку:
— Вот этот наш мир, где мы живем... Все это тво-
рение... Оно существует скрытно и абсолютно не-
заметно... И устроено оно таким образом, что если
какой-нибудь из его элементов начинает всерьез
интересоваться вопросом о природе и назначении
творения, то он незаметно исчезает, а творение пре-
бывает дальше... Нигде...
Полицейский понимающе кивнул и сделал вы-
разительный жест — словно колол себя шприцем
в толстую задницу.
260
— Да? — спросил он по-русски.
— Нет, это не я, — ответил Олег честно. — Это
был лайфспринг плюс плюс. И не здесь, а под Бан-
галором.
Полицейский еще раз кивнул и склонился над
Олегом так, чтобы разглядеть его зрачки.
Его голова с тщательно причесанными волоса-
ми закрыла солнце, и Олегу на миг показалось, что
вокруг нее дрожит прозрачный треугольник, по ко-
торому, как по плавникам ската, бежит быстрая бе-
зостановочная волна. У Олега холодно кольнуло под
ложечкой, но голова полицейского уже вернулась
на прежнее место, и наваждение пропало.
— Все понятно, — сказал полицейский. — За
лайфспринг в этой стране бывают большие пробле-
мы, друг. Полагается для начала составить прото-
кол и посадить тебя за решетку. Но пока что...
Полицейский оглянулся и поднял жирный па-
лец в воздух:
— Пока что все еще можно уладить. Будем ду-
мать, or else?
ТХАГИ
Даже в связанном виде молодой человек был весь-
ма элегантен. Длинная челка, мушкетерская бород-
ка и подкрученные вверх усы делали его похожим
на представителя творческой, но немного двусмыс-
ленной профессии — так мог бы выглядеть элитный
сутенер, карточный шулер или преподаватель Выс-
шей школы экономики. На нем была черная водо-
лазка с металлической искрой, темные брюки и ла-
ковые ботинки, покрытые разводами грязи. Он был
примотан к железному стулу — тонкой веревкой,
много-много раз обернутой вокруг его ног, рук и ту-
ловища, словно его вязали лилипуты или привычная
к мелкому вышиванию женщина.
— Вроде оклемался. Эй, как дела?
Видимо, решив, что изображать забвение непро-
дуктивно, молодой человек открыл глаза.
Перед ним стояли двое.
Женщине в строгом брючном костюме было под
пятьдесят. У нее были длинные, распущенные по пле-
чам волосы рыжеватого цвета, мелкие черты лица
и очень деловой вид. В ее ушах блестели две сереб-
ряные монетки, красиво приспособленные в каче-
стве сережек.
Мужчина примерно тех же лет был солнечно-круг-
лым и лысым, с лицом покорным и одновременно
хитрым. Он походил на колобка, который в юности
262
имел беседу с медведем-прокурором и навсегда усво-
ил, что в России он просто малая булка, которая ни-
куда ни от кого не уйдет, — но постепенно прила-
дился в этом скромном качестве, обжился и неплохо
так покатил. На нем были джинсы, серый твидовый
пиджак и неуместный галстук из желтого шелка.
Помещение вокруг было странным. Это был про-
сторный подземный склад со стенами из серого бе-
тона и низким потолком, опирающимся на несколь-
ко четырехугольных колонн. Один угол склада был
чуть подремонтирован, выкрашен белой краской и
превращен в подобие открытого офиса с крохотной
кухонькой. На остальном пространстве, видимо,
должны были храниться какие-то товары — но сей-
час там было пусто, только у дальней стены чернел
штабель новеньких автомобильных покрышек.
Та часть помещения, которая была складом, вы-
глядела именно так, как положено подземному хра-
нилищу. Необычной была офисная зона. Стол с орг-
техникой, стоящий в углу, был малопримечателен,
но стену рядом с ним почему-то украшали две огром-
ные, почти в человеческий рост, черно-белые фото-
репродукции. Одна изображала каменную женщи-
ну в хламиде, с мечом в руке стоящую на вершине
холма. На второй тоже была каменная женщина с
мечом, парящая над бородатыми воинами, — только
не статуя, а барельеф.
Между репродукциями, как раз напротив стула
с примотанным к нему молодым человеком, в стене
была устроена ниша-альков, доходящая до потолка
и скрытая багровым занавесом.
Увидев фотографии каменных воительниц, моло-
дой человек довольно ухмыльнулся и кивнул, слов-
но именно этого и ждал.
263
— Голова болит? — спросил колобок.
— Болит, — ответил молодой человек. — Чем
вы меня так?
— Травматика. Повезло, что на вас шапочка бы-
ла. Кость цела, я проверил. Но шишка будет долго.
— Меня зовут Борис, — сказал молодой чело-
век.
— Очень приятно, — с отчетливым сарказмом
отозвался колобок. — Я Аристотель Федорович.
А это, — он указал на безучастную женщину, — Ру-
маль Мусаевна.
Борис улыбнулся Румали Мусаевне, словно
старой знакомой.
— Развяжите меня, — попросил он.
— А вот это кажется мне преждевременным.
Борис грустно улыбнулся:
— Кажется, я не вызываю у вас доверия.
— А почему вы должны его вызывать после то-
го, что вы учудили?
Борис пристально поглядел на Аристотеля Федо-
ровича и вдруг произнес странную скороговорку на
неизвестном языке, в которой из близких русскому
уху созвучий можно было уловить только какое-то
«каляка-маляка» — или, может быть, нечто вроде
«калитта-малитта».
Аристотель Федорович нахмурился и перегля-
нулся с Румалью Мусаевной.
— Вызывай милицию, Аристотель, — впервые
нарушила та свое молчание. — И «скорую по-
мощь».
Борис побледнел:
— Какую еще милицию? Может быть, я не-
много не так произнес, я никогда не слышал, как
правильно говорят. Все приходилось по книгам,
264
самому. Наставника не было. Но теперь-то, наде-
юсь, будет?
— Вы, Борис, говорите какими-то загадками, —
сказал Аристотель Федорович. — Вы, похоже, при-
личный молодой человек, но чем-то... э-э... взвол-
нованы. Может быть, вы успокоитесь и расскажете,
что вас сюда привело?
— Охотно, — ответил Борис, — охотно. Только
рассказ получится длинным.
Аристотель Федорович еще раз переглянулся
со своей спутницей. Та пожала плечами.
— Ну что ж, — сказал Аристотель Федорович, —
спешить нам некуда, послушаем. Заварим вот толь-
ко чайку...
Румаль Мусаевна подошла к кухоньке и вклю-
чила электрочайник. Аристотель Федорович взял
стул, поставил его напротив Бориса спинкой вперед
и сел на него, как на лошадку, сложив на спинке
руки и опустив на них подбородок. Почему-то он
сразу перестал походить на колобка и напоминал
теперь усталого следователя, хорошего по своим
человеческим качествам, но из-за нехватки кадров
вынужденного поочередно работать то хорошим, то
плохим.
— Ну, — сказал он, — валяйте.
Борис закрыл глаза и некоторое время сосредо-
тачивался.
— Чтобы вы правильно все поняли, — заговорил
он, — начать придется издалека. Я чуть-чуть расска-
жу о своем детстве. Замечу без ложной скромности,
что я был умным ребенком. А умный ребенок не
просто мечтает стать кем-то, когда вырастет. Он еще
придает этой мечте особый недетский статус, если
вы понимаете, о чем я говорю. Он понимает, что все
265
детишки мечтают о разной ерунде и забывают об
этом, когда подрастают. Но он считает себя другим
и держится за свою мечту совсем иначе...
— Борис, — сказал Аристотель Федорович, —
давайте без психологических отступлений. Строго
по делу.
— Извольте. Итак, господа, с самого детства
я мечтал стать адептом чистого зла.
— Ой, — испуганно всплеснула руками Румаль
Мусаевна у чайника. — И почему же это с вами
произошло?
— Знаете, — ответил Борис, — точную причину
указать невозможно. Фильмы, книги, компьютерные
игры — семя могло быть где-то там. А могло и во-
обще остаться из прошлой жизни. Не важно. Глав-
ное, я с самого начала знал, что именно в этом моя
судьба. Я, однако, вполне понимал — таких начина-
ющих магистров тьмы в городе пруд пруди. Было
ясно, что надо чем-то от них отличаться... В первую
очередь, разумеется, следовало забыть про все ро-
левые модели, представленные на рынке. Особенно
в фильмах. Знаете, эти недотепы в черных плащах,
которые рушатся в багровую бездну как раз тогда,
когда в зале доедают последний попкорн. Пошлые
мещане, кривляющиеся перед камерой за небольшие
деньги. Даже в детстве мне было ясно — они лишь
унижают зло и, следовательно, служат добру...
— Позвольте, — вмешался Аристотель Федоро-
вич, — а что такое, по-вашему, добро и зло?
Борис кивнул:
— В самую точку. Именно этот вопрос и встал
передо мной в полный рост. Конечно, первым делом
я прочитал все возможные объяснения в разных спра-
вочниках и энциклопедиях. Они были малопонятны
266
и по меньшей мере двусмысленны. Одни считали,
что добро и зло — понятия религиозные и трансцен-
дентные. Другие выводили их из совокупного че-
ловеческого опыта. Третьи из классового интереса.
В конце концов я пришел к выводу, что речь идет о
чем-то вроде правил дорожного движения. Добро —
это их соблюдение, зло — нарушение, но не лю-
бое, а гламурное. Как бы объезд по встречной поло-
се со включенным спецсигналом. В этом отличие
зла с большой буквы «3» от нищего свинства.
Румаль Мусаевна улыбнулась.
— Из этого следовали парадоксальные выво-
ды, — продолжал Борис. — Например, по правилам
люди делают все только за деньги. Поэтому истин-
ное зло должно быть бескорыстным. Совершающий
его не должен рассчитывать на награду.
- И?
Борис грустно вздохнул:
— Смешно вспомнить. Я совершенно бескорыст-
но сжег несколько больших помоек и одну старую
«Волгу», чем, наверно, окончательно подкосил ка-
кого-то пожилого пенсионера. Еще я расстрелял из
рогатки множество голубей и повесил одного щен-
ка. И только тогда понял свою ошибку. Я ведь хотел
стать черным магом не для того, чтобы служить злу,
а чтобы зло служило мне! А раз я этого хотел, зна-
чит я все же рассчитывал на награду — и по собст-
венной логике переставал быть адептом зла...
Румаль Мусаевна, как раз разливавшая чай, даже
поставила задрожавший в ее руке чайничек на стол.
— То, что вы говорите, просто ужасно, — сказа-
ла она. — Птичек-то за что?
— Бросьте. Этим занимаются все мальчишки.
И они, кстати, уж точно не рассчитывают на награду
267
и действуют бескорыстно. По моей логике выходи-
ло, что подлинными служителями зла были именно
они. И я задумался — кому же тогда служу я?
Аристотель Федорович негромко засмеялся.
— Да-с, — сказал он, — дилемма.
— Не забывайте, я был еще довольно маленьким
мальчиком. В общем, чуть не сломав голову всеми
этими размышлениями, я в конце концов пришел к
недетски мудрому выводу, что такие вещи постига-
ются не рассуждением, а следованием уже сущест-
вующей традиции, и если где-то на земле живут
истинные адепты зла, надо учиться у них. Но, как
вы понимаете, в седьмом классе это было трудно, и
я не то чтобы забыл о своем сердечном обете, а, ско-
рее, отложил его выполнение на неопределенный
срок... Извините, вы не дадите глоток чаю? Только
не очень горячего, пожалуйста. А то в горле пере-
сохло...
Румаль Мусаевна налила Борису чаю и некото-
рое время поила его с руки, словно медсестра за-
гипсованного больного. Она даже предложила ему
шоколадную конфету, но Борис отрицательно по-
мотал головой.
— Итак, — продолжал он, когда Румаль Муса-
евна села, — я кончил школу, поступил в необреме-
нительный гуманитарный институт, возмужал и по-
умнел, простите за очередную нескромность, и стал
понемногу интересоваться традициями, которые бы-
ли связаны со злом, или, во всяком случае, имели
такую славу. Довольно быстро я понял, что социаль-
ные учения на эту роль не подходят...
— Вот от них-то как раз и все зло в мире, — за-
метил Внимательно слушающий Аристотель Федо-
рович. — Во всяком случае, в нашей истории.
268
— Не соглашусь. Русский коммунизм, с моей
точки зрения, связан не столько с абстрактным злом,
сколько с недостатком общей культуры. А немецкий
фашизм я отбросил из-за примечательной случай-
ности. Я, знаете, купил себе электронный ридер и
сразу сгрузил туда из интернета много разных фай-
лов с малопонятными именами. И в результате два
дня подряд читал «Майн Кампф» в полной уверен-
ности, что изучаю Славоя Жижека, это такой модный
философ из Евросоюза. Единственным диссонансом
мне показалось то, что европейский мыслитель слиш-
ком сильно упирает на проблему сифилиса.
— А какая тут связь...
— Чисто ассоциативная, — перебил Борис. — Гит-
лер не был жрецом зла. Он был пошлым психом,
бездарным евробюрократом, даже неспособным по-
нять, что для осуществления плана «Барбаросса»
вместо тысячи танков «тигр» достаточно закупить
одного секретаря обкома. Знаете, я как-то увидел
в интернете альтернативный вариант банкноты в
двадцать евро с портретом молодого фюрера. И не
поверите, насколько тот был на своем месте. До та-
кой степени, что я после этого потерял к Славою
Жижеку всякий интерес.
— Кроме фашизма, есть еще либерализм, — за-
метила Румаль Мусаевна. — Его как раз многие ум-
ные люди в нашей стране считают самым главным
злом.
Борис закатил глаза, как бы говоря «я вас умо-
ляю...».
— Никакого либерализма в России нет и быть
не может. Потому что при либерализме придется всех
в тюрьму сажать. В России есть либеральный дис-
курс. Это, если говорить по-научному, последова-
269
тельность шумовых и визуальных эффектов, сопро-
вождающих передачу созданной ГУЛАГом стоимости
в руки сами хорошо знаете кого. Набор особых мантр,
который специально обученные люди начитывают
по радио и телевизору для создания ментальной за-
весы. Против я ничего не имею, но как я могу такому
служить? Я ведь адепт мистического зла, а не эконо-
мический журналист или там автор колонки «Из-под
глыб» в каком-нибудь глянцевом каталоге...
— Вы очень разносторонний молодой чело-
век, — одобрительно произнесла Румаль Мусаевна.
— Благодарю. В общем, я твердо решил ограни-
чить круг поиска чисто духовными учениями, не пре-
тендующими на трансформацию социальной реаль-
ности, — поэтому исламских товарищей тоже при-
шлось отбросить.
— Сатанизм? — поднял бровь Аристотель Федо-
рович.
Борис усмехнулся.
— Сейчас уже стыдно признаться, — сказал он, —
но пару лет я ему уделил. И пришел к выводу, что
все существующие на Западе формы сатанизма —
это просто ряженые. Мэрлин Мэнсон никогда не
занимался сексом со свиньей — врал, подлец, свинья
его убила бы на месте. Американская Церковь Са-
таны — это, скорей всего, спонсируемый ЦРУ реликт
холодной войны, призванный доказать человечест-
ву необычайную широту американской веротерпи-
мости. Главное, знаете, чтобы сатанист не отрицал
холокост и верил в демократию и рынок. Еще есть
разные формы черной мессы для пожилых европей-
цев из среднего класса, но это в большинстве слу-
чаев просто попытка сделать предклимактериальный
секс-свинг чуть интересней. Если там и присутству-
270
ет элемент служения злу, то совсем маленький, как
при торговле просроченным йогуртом.
— Выходит, — с легкой иронией спросил Арис-
тотель Федорович, — совсем была пустая трата вре-
мени?
— Практически да. Но выводы я все же сделал.
Я понял, что при поиске истинного учения надо об-
ращать внимание прежде всего на используемую им
образность. А не на слухи, которые о нем ходят, и да-
же не на его саморепрезентацию, ибо она по многим
причинам может быть не вполне искренней... Я ре-
шил довериться символам, поскольку они прямо
выражают ту суть, которую слова только размыва-
ют и прячут.
— Поясните, пожалуйста, — попросила Румаль
Мусаевна.
— Ну, например, — ответил Борис, — западный
сатанизм бесперспективен уже по той причине, что
его центральным образом является вписанная в звез-
ду козлиная морда. Это, если коротко, учение для
козлов — что можно понять либо по прямо явлен-
ному знаку, либо после многолетних изысканий, за
время которых искатель вполне может окозлиться
до полной невменяемости сам. Западный сатанизм —
не зло, а мелкое рогатое животноводство.
— Понятно, — сказал Аристотель Федорович, —
понятно. Какая же образность показалась вам за-
манчивой?
Борис поймал взгляд Румали Мусаевны, про-
сительно улыбнулся и кивнул в сторону кухонной
стойки. Румаль Мусаевна встала, налила ему немно-
го чая и поднесла чайную чашку к его губам.
— Спасибо... В первую очередь, конечно, тибет-
ский буддизм.
271
— Я так и подумал, — отозвался Аристотель
Федорович.
— Поначалу все выглядело крайне многообеща-
юще. Черепа, кости, человеческие головы в несколь-
ких стадиях разложения, всякие мучения и казни...
Конечно, настораживало, когда какого-нибудь трех-
глазого монстра с этих шелковых свитков объявля-
ли «просветленным существом». Но потом мне объ-
яснили, что черти в аду тоже просветленные суще-
ства и других там на работу не берут. В общем,
решил я в это дело нырнуть по-серьезному. Выяснил,
какое ответвление в тибетском буддизме считает-
ся самым жутким, преодолел робость и сблизился
с адептами.
— А какое ответвление у них самое жуткое? —
спросила Румаль Мусаевна, широко открыв глаза.
— Бон, — ответил Борис. — Но реальность, од-
нако, оказалась довольно унылой. У меня быстро
сложилось ощущение, что когда-то давным-давно
бонские шаманы поймали заблудившегося в горах
буддийского монаха и, перед тем как разделать его
на пергамент, флейты и ритуальную чашу из черепа,
заставили придумать политкорректные объяснения
всем их мрачным ритуалам. Чисто на случай кон-
фликта с оккупационной администрацией. И вот
именно эти фальшивые покровы и сохранились в
веках, а изначальная суть или утеряна, или скрыта
от непосвященных.
— А что такое Бон с практической точки зре-
ния? — спросил Аристотель Федорович. — Мы ведь
люди в этом вопросе совершенно темные.
— Тренировка духа, — ответил Борис. — С целью
обрести свободу от привязанностей. Только в реаль-
ности кончается тем, что вместо одной тачки с гов-
272
ном человек катит по жизни две — свою родную и
тибетскую. Сначала на работе отпашет, как папа
Карло, а потом сидит у себя в каморке, начитывает
заклинания на собачьем языке, чтобы умилостивить
каких-нибудь нагов, которых ни для кого другого
просто нету... И психоз бушует сразу по двум направ-
лениям. А вообще там много всяких развлечений.
Каждый практикует как хочет.
— Например?
— Ну, например, есть шаматха и випашьяна. Это
такие медитации. Скучные, как разведение редиса.
— В чем они заключаются?
Борис задумался.
— Ну если на простом примере... Вот, например,
выпили вы водки и не можете ключи от квартиры
найти. И думаете: «Где ключи? Где ключи? Где клю-
чи?» Это шаматха. А потом до вас доходит: «Господи,
да я же совсем бухой...» Это випашьяна. У нас этим
вся страна занимается, просто не знает.
— А еще что бывает?
— Например, Чод. Это когда предлагают свою
плоть демонам с кладбища. Некоторые делают на
Новодевичьем. Призывают обычно Гайдара, Хру-
щева и Илью Эренбурга. Говорят, круто. Только мне
тоже скучно было... Есть еще Шитро. С помощью
сложной, занимающей полжизни практики разде-
лить сознание на загробное бардо и путешествую-
щего по нему бегунка, чтобы после смерти бегунок
преодолевал бардо до полного прекращения элек-
трохимических процессов в коре головного мозга.
Изысканный жест подлинного ценителя тибетской
культуры, хе-хе. Но я им, увы, так и не стал.
— Что же помешало? — спросила Румаль Му-
саевна.
273
— Главным образом, — сказал Борис, — ритриты
с приезжими ламами. Я в какой-то момент понял,
что они до ужаса напоминают экономические семи-
нары, где артисты этнографического ансамбля через
двух переводчиков зачитывают собравшимся напи-
санную триста лет назад брошюру «Как стать мил-
лионером».
— А вы таким брошюрам не верите?
Борис, насколько позволяли веревки, пожал пле-
чами:
— Почему не верю? Я просто правильно пони-
маю их назначение. Миллионером с их помощью
действительно можно стать. Но для этого надо их
продавать, а не покупать. У нас ходил на ритрит один
такой гуру — специалист по социальному альпиниз-
му. Хотел набраться эзотерического вокабуляра для
общей эрудиции. Я его раз спросил — а чего ты сам
за семьсот грин сосешь, если все рецепты знаешь?
А он говорит — есть, мол, тибетская пословица:
«Учитель может летать, а может не летать»...
Аристотель Федорович хмыкнул.
— Так вот, — продолжал Борис, — нынешние
учителя, прямо скажем, не летают. Потому что сыз-
мала на плохом английском учат летать других. Да
и не учат, собственно, а рассказывают, как где-то
там раньше летали. Вот и все их учение.
— А как же просветление? — спросила Румаль
Мусаевна.
Борис мрачно усмехнулся.
— Во-первых, за просветлением в Бон не идут, —
сказал он. — Там обычно другая мотивация. А во-
вторых, можете не сомневаться, что процент лично
просветленных мужей среди тибетских лам пример-
но такой же, как среди хозяйственных инспекторов
Троице-Сергиевой лавры, которых посылают в даль-
274
ний приход, чтобы пересчитать хранящиеся на скла-
де свечи. Но с хозяйственным инспектором из лав-
ры при определенном везении можно пообщаться
лично, а не просто простираться перед ним на жест-
ком полу в проперженном холодном спортзале, ко-
гда он будет возжигать лампадку перед образом Ка-
занской Божьей Матери... Кстати сказать, кончает-
ся тибетский буддизм исключительно православием,
потому что после пятидесяти лет молиться тибетским
чертям уже страшно. Другого зла там нет.
Аристотель Федорович прокашлялся:
— Но мы, однако, ушли от темы.
— Да... В общем, я понял, что даже самая устра-
шающая символика не обязательно указывает на
принадлежность к чему-то серьезному. Она может
быть просто подобием фальшивой воровской та-
туировки. Смотреть следует в корень.
— Вы хотите сказать, вы поняли, в чем корень
зла? — спросил Аристотель Федорович.
— Так это совсем не трудно, — ответил Бо-
рис. — Чтобы понять, достаточно отбросить все то,
что злом не является. Я вам и рассказываю о том,
как я это постепенно проделал. Убрал все лишнее,
и осталось искомое.
— И что у вас осталось?
— То, — сказал Борис, — что было перед глазами
с самого начала. Просто романтический настрой не
давал понять, насколько все просто... Ведь что, по
мнению абсолютного большинства людей, страшнее
всего? Чего мы все больше всего опасаемся? Насиль-
ственной смерти.
— Да, — согласилась Румаль Мусаевна.
— При этом, — продолжал Борис, — люди только
изредка живут в относительном мире. Все остальное
время они уничтожают друг друга миллионами —
275
по причинам, которые через сотню лет бывает труд-
но понять даже профессиональным историкам. Вой-
на, вне всяких сомнений, есть самое чудовищное из
возможного. Но вот окружающие ее образы отчего-
то всегда величественны и прекрасны...
Борис поглядел на Аристотеля Федоровича и за-
молчал.
— Ну, ну, продолжайте, — сказал тот.
— А чего продолжать. Мы уже приехали.
— Что вы имеете в виду? — нахмурился Ари-
стотель Федорович.
— Думаете, я не понимаю, почему она здесь ви-
сит?
— Она — это кто?
Борис кивнул на фотографию исполинской
женщины с мечом на вершине холма.
— Волгоградская Родина-мать. А рядом, — он
указал на фотографию барельефа с застывшей в воз-
духе воительницей, — так называемая Марсельеза
с парижской Триумфальной арки. Исторически и
географически довольно удаленные друг от друга
объекты. Но обратите внимание на странное сход-
ство. В обоих случаях это женщина с большим но-
жиком в руке и открытым ртом. К чему бы?
Борис обвел хитрым взглядом Аристотеля Федо-
ровича и Румаль Мусаевну.
— К чему? — повторила Румаль Мусаевна.
— А к тому. Оба этих скульптурных портрета
изображают одну и ту же сущность. Только, так ска-
зать, в зашифрованном виде. Мало того что в зашиф-
рованном виде, так еще и не полностью. Как, знаете,
человека урезают до бюста — без рук и ног. Но это
не значит, что их нет у оригинала. Сокращенный
портрет, так сказать. Вот и здесь то же самое.
276
— Здесь, кажется, и руки и ноги на месте.
— Не все. Рук на самом деле четыре. Кроме того,
не показан язык. Он должен высовываться далеко
наружу. Ну и еще опущены многие мелкие, но важ-
ные черты.
— Кто же это?
— А то вы не знаете. Богиня Кали.
Сказав это, Борис внимательно уставился на сво-
их собеседников. Но ни Аристотель Федорович, ни
Румаль Мусаевна не проявили никаких эмоций.
— Кали? — с вежливым любопытством, но не
более, переспросил Аристотель Федорович.
— Да! — горячо подтвердил Борис. — Соблюде-
ны по меньшей мере три главные черты канониче-
ского портрета. Как я уже сказал, преогромный но-
жик, открытый рот и, самое главное, танец на тру-
пах.
Румаль Мусаевна тихонько ойкнула и прикрыла
рот ладошкой.
— Насчет трупов под ногами, — продолжал Бо-
рис, — у волгоградской версии конкуренции нет —
Сталинград, сами понимаете. А вот с французской
аркой чуть сложнее — построили ее, если не оши-
баюсь, в тысяча восемьсот тридцать шестом году,
а жмура подвезли только в тысяча девятьсот два-
дцать первом. Когда устроили Могилу Неизвестно-
го Солдата. Но в ритуальном смысле результат один
и тот же.
— То есть вы хотите сказать, — с интересом спро-
сил Аристотель Федорович, — что любая скульпту-
ра, где изображена символическая женщина с мечом,
это в действительности...
— Кали, — подтвердил Борис. — Как правило,
да. Вооруженная женщина — это практически всегда
277
она. И не обязательно вооруженная, кстати. Самое
жуткое изображение Кали — на плакате «Родина-
мать зовет», помните, такая седая весталка в красной
хламиде. Именно ее суровый лик был последним,
что видели колонны солдат, которых приносили в
жертву к седьмому ноября или первому мая. От од-
ной только мысли пробирает до дрожи...
— Интересно рассуждаете, — сказал Аристо-
тель Федорович, — только ведь нельзя на двух
примерах строить целую мифологию.
— Почему это на двух, — обиделся Борис, —
извините... Вы что думаете, я темой не владею? Да
я эти примеры могу хоть час приводить. Возьмите,
например, аллегорическую Германию. Ее с римских
времен изображают в виде женщины — но на моне-
тах Домициана она была, извиняюсь, пленной дев-
кой, а в девятнадцатом веке почему-то оказалась
валькирией с императорским мечом в руке. Такой,
хе-хе, персонификацией германского национализма.
Про трупы спрашивать будете? Или ясно? Да вы
посмотрите изображения, — Борис закатил глаза,
вспоминая, — «Германия» Иоганнеса Шиллинга,
«Германия» Филиппа Фейта и уж особенно Фрид-
риха Августа Каульбаха образца четырнадцатого
года, там она вообще похожа на гладиатора из цир-
ка. Если это не Кали, кто тогда?
— Германия исторически... — начал было Ари-
стотель Федорович, но Борис перебил:
— А Франция? Так называемая Марианна? Она
прикидывается мирной обывательницей во фри-
гийском колпаке, но если вы возьмете, например,
«Свободу, ведущую народ» Делакруа, то там она со-
вершенно открыто пляшет на трупах с ружьем в ру-
ке, и у ружья, что характерно, имеется примкнутый
278
штык. Ну уж а насчет этой вот, — Борис кивнул на
фотографию Марсельезы, — я и повторяться не бу-
ду. Aux armes, citoyens! Formez vos bataillons! И шагом
марш на выход! Женщина-смерть зовет... Или, мо-
жет, поговорим про американскую «Свободу»?
— Не будем, — сказал Аристотель Федорович, —
картина ясна. Эрудиции у вас не отнять. Вы ведь,
поди, и про богиню Кали все уже выяснили?
Борис смущенно потупился.
— Понимаю вашу иронию, — ответил он. — По-
верьте, я ни на что не претендую. Конечно, мое зна-
ние ограниченно и ущербно, ибо взято из открытых
источников. Поэтому я к вам и пришел... Но я ведь
просто рассказываю о своем пути. И рассказ мой
чистосердечен.
— Продолжайте, — кивнул Аристотель Федо-
рович.
— Как вы правильно сказали, я заинтересовался
богиней Кали. И быстро понял, что если детская
мечта по-прежнему жива в моем сердце, то ничего
иного искать уже не надо. В мире нет другого боже-
ства, которое так отчетливо воплощает Зло и смерть.
Мало того, открыто наслаждается видом льющейся
крови. Этому божеству поклоняются многие мил-
лионы людей, ему приносят кровавые жертвы и в его
честь называют города...
— Города? — недоуменно переспросила Румаль
Мусаевна.
— Калькутта, — отозвался Борис. — Главный
храм посвящен Кали, отсюда и название.
— Интересно, — сказала Румаль Мусаевна, —
чего только от вас не узнаешь.
— Причем индусы, поклоняющиеся Кали в ее
подлинном обличье, — это избранные. А остальное
279
человечество служит ей втемную... Вот кто на самом
деле та таинственная «Изида под покрывалом», о
которой столько говорили мистики всех времен! Вы
только вдумайтесь, богиня даже не открывает свой
лик бесконечному потоку людей, которых приносят
ей в жертву. Смотрит на них сквозь незаметные про-
рези в маске... Это ли не величие?
— Но ведь Кали, наверное, не просто богиня
зла? — растерянно спросила Румаль Мусаевна. —
Ведь не может такого быть.
— Конечно, — согласился Борис. — С пиаром
у нее все в порядке, не сомневайтесь. Кали, нату-
рально, не просто богиня Смерти. Она еще куриру-
ет все аспекты духовного поиска, о которых успел
рассказать пойманный монах, перед тем как ему
перерезали горло на жертвеннике. Тот же случай,
что с религией Бон. Но если у тибетской голытьбы
имиджмейкером работал какой-то безымянный
странник, то над Кали трудились очень серьезные
люди, от Шри Ауробиндо до Стивена Спилберга.
Можете не сомневаться, тема раскрыта. Ножик в
руке, натурально, отсекает дуальность восприятия,
отрезанная голова в руке символизирует победу над
эго, и так до самых Петушков. Только это ведь для
идиотов.
— Отчего же? — спросила Румаль Мусаевна.
— Да оттого. Ножик в руке, конечно, можно
объяснить отсечением дуальности. Но вот как объ-
яснить, что отсечению дуальности приносят в жерт-
ву черных куриц? Про это даже Шри Ауробиндо
помалкивает.
— Национальный колорит, — вздохнул Аристо-
тель Федорович. — У нас ведь тоже блины да кра-
шеные яйца от язычества остались.
280
— Вы только не подумайте, — сказал Борис, —
что я насмешничаю. Наоборот, таинственная кра-
сота и величие происходящего поистине заворажи-
вают. Если у меня и проскальзывают легкомыслен-
ные формулировки, то это не от кощунственного
образа мыслей, а просто потому, что я не особо под-
бираю слова. Я перед вами душу раскрываю. А из
песни слова не выкинешь.
— Продолжайте, — сказал Аристотель Федоро-
вич.
— Итак, я задумался — может ли быть так, что-
бы в Европе у богини был такой давний и хорошо
организованный бизнес, — Борис кивнул на волго-
градскую фотографию, — а в Индии, на родине, ей
приносили в жертву только мелкую живность? Я под-
нял материал и сразу же выяснил, что в Индии бо-
гине тоже приносили в жертву людей. И в отличие
от лицемерных северных культур делали это совер-
шенно открыто. Счет принесенных в жертву идет
на миллионы, хотя мир про них практически не пом-
нит. Так я узнал про Тхагов... Или, как некоторые
произносят, Тугов.
Борис выжидательно посмотрел на Аристотеля
Федоровича, но тот молчал. Румаль Мусаевна хо-
лодно улыбнулась.
— И кто же это, по-вашему, такие? — спросила
она.
— Иронизируете? Имеете полное право. Мне
трудно судить, насколько правдива информация,
имеющаяся в открытом доступе. Считается, что тха-
ги, или фансигары, как их называли на юге Индии, —
это секта воров-душителей, существовавшая с седь-
мого по девятнадцатый век. Тхагов были многие
тысячи. Они грабили караваны и одиноких путни-
281
ков, имели шпионов-осведомителей на всех базарах
и покровителей среди махарадж. Каждое свое убий-
ство они посвящали богине Кали и обязательно от-
давали часть награбленного в ее храм, чисто как на-
ша братва. Тхаги душили своих жертв специальными
шелковыми петлями, и это было не убийство, а имен-
но жертвоприношение, потому что во время удуше-
ния они начитывали особую мантру, которую я и
пытался произнести во время нашего знакомства.
Только, наверно, неправильно выговаривал. А озна-
чает она, опять-таки по открытым сведениям, при-
мерно следующее: «Железная богиня-людоедка, рви
зубами моего врага, выпей его кровь, победи его,
мать Кали!»
— Ох, — вздохнула Румаль Мусаевна.
— Да-с, — сказал Борис, — такая вот недвойст-
венность. Все источники утверждают, что тхаги дей-
ствовали чрезвычайно широко и активно и в среднем
каждый бхутот имел на своем счету...
— Простите, кто?
— Бхутот, — ответил Борис, — это такой тхаг,
которому доверено удушать жертву. Опять произно-
шу неправильно? Я читал, еще бывают шамсиасы,
это помощники, которые держат удушаемого за ру-
ки и ноги, и джемаддар, духовный руководитель
проекта... Так вот, каждый бхутот имел на своем сче-
ту по нескольку сотен трупов, доходило до тысяч...
Вот интересное сопоставление — во время Бородин-
ской битвы погибло сорок тысяч русских солдат, и об
этом целый век сочиняли стихи и романы. Но в том
же самом тысяча восемьсот двенадцатом году в Ин-
дии тхаги без всякой помпы задушили на дорогах
ровно столько же. А всего, по самым скромным под-
счетам, тхаги принесли в жертву Кали больше двух
миллионов человек!
282
— И что, никто им не мешал? — недоверчиво
спросила Румаль Мусаевна.
— Почему. Англичане боролись. И, как считает-
ся, успешно — якобы последний тхаг был повешен
в тысяча восемьсот восемьдесят втором году в Пен-
джабе. После этого матушке Кали приносят в жерт-
ву только петухов да козлят...
Борис тихонько засмеялся, переводя глаза с Арис-
тотеля Федоровича на Румаль Мусаевну и обратно.
— Только я сразу понял, что тхаги никуда не
исчезли. А скрылись и рассеялись по миру. И слу-
жат богине тайно, неведомыми путями. Но тайное
постепенно становится явным.
И Борис бог весть в какой раз кивнул на вол-
гоградскую статую. На этот раз Аристотель Федо-
рович поглядел на нее очень внимательно, словно
слова Бориса наконец коснулись в нем скрытой
струны.
— Но ведь по вашим собственным словам, —
сказал он, — богине Кали и так служит все челове-
чество. Зачем же тогда нужны какие-то особые слу-
жители?
— Человечество искренне думает, что решает
совсем другие задачи. Но кроме заблуждающейся
толпы, должен быть и тайный орден меченосцев, чле-
ны которого понимают, в чем назначение истории.
Некая партия жрецов, знающих, что происходит. Ибо
сердце культа обязательно должно остаться чистым
и верным изначальной традиции. И еще доступным
для избранных. Тех, кого призовет сама богиня...
— Ага, — сказал Аристотель Федорович, — вро-
де вас, да?
Борис исподлобья посмотрел на него — причем
во взгляде его впервые за все время беседы сверк-
нуло что-то похожее на надменную гордость.
283
— Да, — сказал он. — Именно. Должны быть
оставлены пути для таких, как я. Для тех, кто по-
стиг тайну и возжелал служить богине.
— Почему вы так твердо считаете себя избран-
ным?
— Да хотя бы потому, — ответил Борис, все так
же гордо глядя на собеседника, — что только избран-
ный может, увидев фотографию волгоградской ста-
туи, узнать в ней богиню Смерти.
— И вы уверены, что богине нужны ваши услуги?
— Конечно! — без тени сомнения ответил Бо-
рис. — Ибо богиня сама выбирает своих преданных.
И это отражено в мифологии. Есть легенда о том,
как Кали собрала всех своих почитателей, пожелав
выявить самых искренних среди них, и ими оказа-
лись тхаги. И тогда богиня лично научила их при-
емам удушения платком... Трогательный миф. И та-
кой наивно-простодушный...
Аристотель Федорович переглянулся с Рума-
лью Мусаевной.
— Кажущаяся наивность мифологии есть сви-
детельство духовного здоровья народа, — сказал
он сухо.
Борис закивал:
— Я именно это и имею в виду. Прекрасный
миф. Просто прекрасный...
Аристотель Федорович улыбнулся:
— Ну хорошо. Продолжайте.
Борис поглядел на Марсельезу:
— Собственно, я уже почти закончил. Я понял,
кого мне надо искать. А дальше найти вас было до-
вольно просто. Хотя мой поиск, если разобраться,
носил довольно сумбурный характер.
— И как вы нас нашли?
284
— Мне стало понятно, что служители Кали долж-
ны быть, с одной стороны, скрыты. Чтобы их нико-
гда и ни при каких обстоятельствах не мог обнару-
жить случайный взгляд. Чтобы они сливались со
средой и не вызывали подозрений. С другой сторо-
ны, подлинный искатель должен быть в состоянии
различить, так сказать, путеводный луч и увидеть
вход в гавань. Уже одно то, что я здесь, доказывает:
ваши маячки работают. Не так ли?
— Перечислите нам, пожалуйста, — сказал
Аристотель Федорович, — что вы приняли за эти
маячки. В той последовательности, как это проис-
ходило. Будет любопытно послушать.
— Хорошо. Как вам известно, — Борис улыбнул-
ся, — душителей Кали называют или «тхаги», или
«фансигары». Опять-таки поправьте, если непра-
вильно произношу. Значит, прежде всего следовало
ориентироваться на эти слова. Слово «тхаг» я быст-
ро отбросил, потому что оно стало нарицательным,
перейдя в английский язык. «Thug» означает гро-
милу-бандита, а английский сейчас знают все...
Аристотель Федорович благожелательно кив-
нул.
— Дальше, — сказал он.
— Со словом «фансигар» дела обстояли лучше.
Правда, никаких организаций, фондов или фирм с
таким названием я не обнаружил. Зато в области
близких созвучий кое-что нашлось. Я отфильтровал
случайные совпадения, и в поле моего зрения ока-
зался автомобильный салон «Fancy Саг».
Борис выговорил это название с преувеличенно
жирным американским произношением.
— Фэнси кар, — повторил он, — звучит как «фан-
сигар», за исключением одного только звука. Конеч-
285
но, не каждый нашел бы здесь связь с душителями,
но я ведь знал, кого ищу! А когда я прочел, что един-
ственным автомобилем, которым торгует салон, яв-
ляется «Лада-Калина», все стало совершенно ясно.
Ведь эту таратайку никто в своем уме не назовет «ши-
карной машиной», такое только с оккультной целью
можно... Послать сигнал в пространство. Единст-
венный смысл в существовании этого драндулета —
скрытое в его названии имя богини Смерти. Я был
уже уверен на девяносто процентов, но решил для
перестраховки уточнить некоторые детали. Посмот-
рел на вашем сайте контакты, и что вы думаете?
Менеджер по общим вопросам — Зязикова Румаль
Мусаевна...
Румаль Мусаевна чуть покраснела.
— Только олух может подумать, что здесь лицо
кавказской национальности, — продолжал Борис. —
Румаль — это промасленный шелковый платок,
окропленный святой водой из Ганга. Главный ин-
струмент тхага, как шпага у дворянина...
Он повернул лицо к Румали Мусаевне:
— Ведь почему у вас в ушах эти сережки в виде
серебряных монет, Румаль Мусаевна? Думаете, не
знаю? Знаю. При первом убийстве полагалось за-
ворачивать серебряную монету в платок, а потом от-
давать духовному наставнику. А вы взяли и превра-
тили этот культурный факт в изысканную ювелир-
ную метафору. Очень вам, кстати, идет!
— Спасибо, — буркнула Румаль Мусаевна.
— Продолжайте, — велел Аристотель Федоро-
вич.
— А что тут продолжать? Я был уверен уже на
девяносто девять и девять десятых процента. А по-
286
том вдобавок увидел ваше расписание — торговые
дни среда и четверг, пятница выходной, остальные
дни — консультации по телефону. Это уж совсем
прозрачно. Все, кто хоть немного в теме, знают, что
тхаги занимались удушением именно по средам и
четвергам и ни при каких обстоятельствах — в пят-
ницу! Видите, сколько совпадений. Какое-то одно
могло быть и случайностью. Но не все вместе!
Румаль Мусаевна вопросительно поглядела на
Аристотеля Федоровича, и тот еле заметно кив-
нул.
— Хорошо, — сказала Румаль Мусаевна, — но
зачем вы с фаером в руке танцевали? Да еще танец
такой страшный. Как будто национал-большевик
перед смертью.
— Так затем и танцевал, — ответил Борис, —
чтобы в ответ на ваши знаки послать вам свой. Как,
знаете, один корабль семафорит другому.
— Что же вы нам таким образом семафорили?
— Все проверяете? — усмехнулся Борис. — Не-
ужто не верите до сих пор? Хорошо. Кто муж у бо-
гини Кали? Шива! Танцующий бог-разрушитель
Шива. В одной руке у него пылает огонь, которым
он сжигает материальный мир.
— Вы для этого ящики подожгли?
— Ну да. Чтобы вы поняли, что пришел свой
человек. Возможно, с моей стороны было нахаль-
ством представляться таким образом — на статус
Шивы я, естественно, не претендую...
— Отрадно слышать, — заметил Аристотель
Федорович.
— И потом, ведь ничего важного не сгорело, —
добавил Борис виновато. — Просто пустые коробки.
287
— А что вы пели? — спросила Румаль Мусаевна.
— Бхаджаны, — отозвался Борис. — Священные
гимны.
Аристотель Федорович и Румаль Мусаевна на-
долго погрузились в молчание. Через некоторое
время Борис нарушил тишину.
— Ну как, — спросил он, — сдал я экзамен?
Достоин служить богине?
Аристотель Федорович наклонился к Борису и
внимательно заглянул ему в глаза.
— Насколько вы уверены, что действительно
этого хотите?
Борис рассмеялся.
— Вот, — сказал он, — наконец-то вы говорите
со мной как с человеком. Ну разумеется, на все сто.
— Не покажется ли вам, что богиня требует от
вас чрезмерного?
— Нет. Я готов на все. Если хотите, проверьте
меня, дайте любое задание. Я в совершенстве вла-
дею румалем.
— Кто вас научил?
— Сам. Тренировался на манекене. Может быть,
несовершенный метод, но поверьте, с закрытыми
глазами в темной комнате — все сделаю как надо.
Аристотель Федорович тихо засмеялся.
— Ах, юноша, — сказал он. — Дело ведь не в фи-
зических навыках. Вы сами совершенно правиль-
но отметили, что служение богине — это духов-
ный путь. Откуда вы знаете, чего захочет от вас мать
Кали?
— Чего бы она ни захотела, я согласен.
— А как насчет естественного человеческого ин-
тереса к другим религиям? Ведь в мире их много.
288
— Прямо здесь и сейчас, — произнес Борис,
сделав энергичное движение всем телом, — отре-
каюсь от всех остальных богов, от всех иных путей!
Аристотель Федорович одобрительно кивнул.
— Вы серьезный искатель, — сказал он. — Впро-
чем, с вами у меня никаких сомнений с первой ми-
нуты не было.
Он подошел к алькову между двумя фоторепро-
дукциями и откинул закрывавший его багровый
занавес.
Борис поднял глаза.
Перед ним стояла Кали.
Это была раскрашенная статуя в человеческий
рост, с блестящими разноцветной эмалью глазами,
зрачки которых глядели огненно и страшно. Одна
из ее четырех рук держала настоящую дамасскую
саблю с древним черным лезвием. В другой была
мужская голова в надувшемся полиэтиленовом па-
кете — тоже настоящая, со смутно видной козлиной
бородкой, пятнами разложения и отчетливо разли-
чимой серьгой в прижатом к полиэтилену ухе. На
талии богини висел передник из человеческих рук,
целомудренно скрытых рукавами рубашек, платьев
и пиджаков — видны были только истлевшие до кос-
тей кисти, скрепленные тонкой золотой проволокой
и стянутые кое-где полосками высохшей кожи. Эти
подшитые к поясу разноцветные рукава придавали
облику Кали что-то пестро-цыганское. И еще вокруг
нее словно витала какая-то древнеиндийская пыль
и копоть — то, что в романтических источниках при-
нято называть «ароматом веков».
Аристотель Федорович строго посмотрел на при-
тихшего под взглядом богини Бориса.
289
— Теперь, юноша, осталась одна ритуальная фор-
мальность, и мы освободим вас от пут.
— Я готов, — сказал Борис.
Аристотель Федорович повернулся к изваянию
и открыл резную шкатулку, стоящую у ног богини.
В руках у него появилось блюдце, на которое он
серебряными щипчиками переложил из шкатулки
три небольших кусочка чего-то похожего на ярко-
желтый мел.
— Я знаю! — воскликнул Борис.
— Что вы знаете, юноша? — спросил Аристо-
тель Федорович снисходительно.
— Знаю, что это.
— И что же?
— Священный желтый сахар. Никому из профа-
нов не известно, каков его состав, но говорят, что,
один раз попробовав его, человек уже никогда не
сойдет с пути служения Кали. Тхаги принимают его
во время своих религиозных ритуалов.
— Вы очень осведомлены, — промурлыкал Арис-
тотель Федорович, подходя к Борису. — Да, что-то
вроде того. Всем по кусочку — вам, мне и Румали
Мусаевне. Но сперва вы должны произнести спе-
циальную формулу, чтобы подарить себя богине.
Беззаветно и от всего сердца, три раза подряд. Это
крайне важный момент.
— Формула на санскрите? — озабоченно спро-
сил Борис. — Или на хинди?
Аристотель Федорович улыбнулся:
— На русском. И очень простая: «Дарю себя
Кали».
Борис закрыл глаза, и на его лице изобразилось
молитвенное сосредоточение.
290
— Дарю себя Кали! Дарю себя Кали! Дарю се-
бя Кали!
— Вот и славно, — сказал Аристотель Федоро-
вич, поднимая с блюдца кусочек сахара. — Ням...
Борис открыл рот, и желтый осколок упал ему
на язык.
— Хорошо, — прошептал Аристотель Федоро-
вич.
Поставив блюдце рядом со шкатулкой, он молит-
венно сложил руки у груди, воздел глаза к потолку
и вдруг ухнул филином.
Тотчас же затаившаяся за спиной Бориса Ру-
маль Мусаевна выхватила из-под жакета желтый
промасленный платок и ловко, как сачок, накину-
ла петлю Борису на шею.
Аристотель Федорович даже не посмотрел на кор-
чащегося на стуле неофита. Он повернулся к изва-
янию и, все так же держа сложенные руки у груди,
тихо забормотал какое-то неразборчивое заклина-
ние, в котором иногда повторялись созвучия, похо-
жие то ли на «калинка-малинка», то ли на «калитка
маленько». Он читал его довольно долго — пока не
стих шум борьбы за спиной. Потом он поклонился
богине и повернулся к Румали Мусаевне, уже сни-
мавшей с шеи пучеглазого неподвижного Бориса
свой платок.
— Понравился он ей, — заключил он, внима-
тельно оглядев мертвеца. — Вишь, язык вывалил.
Так всегда бывает, когда матушка рада.
Румаль Мусаевна кивнула в ответ.
— И все равно надо что-то менять, — сказал Арис-
тотель Федорович. — С Нового года всего второй.
Слишком уж тихаримся.
291
— А что ты поменять хочешь?
— Ну хотя бы название. Вместо «Fancy Саг»
сделать «Фансигар», он правильно говорил.
— Может, сразу оперов в гости позовешь? —
хмыкнула Румаль Мусаевна. — Не дури.
— Ну тогда... В английском есть слово «гар»?
Румаль Мусаевна задумалась. Потом отрица-
тельно помотала головой.
— Есть во французском. Вокзал. Нам не подхо-
дит. Можно знаешь как... Можно, например, открыть
сигарный клуб. Куда будут приходить выпить виски
и выкурить сигару. А назвать «Fun Cigar».
— Ой, — наморщился Аристотель Федоро-
вич. — Это ж сколько взяток платить... Сосчитать
пальцев не хватит. И кредита сейчас не дадут. Даже
под откат.
— Да, тяжело, — согласилась Румаль Мусаев-
на. — Ну а зачем тогда что-то менять? Ведь прихо-
дят пока.
— Раньше насколько чаще ходили, — вздохнул
Аристотель Федорович. — А теперь... Иногда, зна-
ешь, ловлю себя на том, что уже всякую надежду
потерял. Просыпаюсь рано утром, когда метель во-
ет, и думаю — так мы и сдохнем в этой снежной пус-
тыне...
Румаль Мусаевна ободряюще потрепала его по
плечу.
— Ну, ну, не хандри. Просто время такое безду-
ховное. Кали Юга...
— Слушай, а может, так и назовем — Кали Юга?
Откроемся где-нибудь к югу от окружной...
— Не дури, — сказала Румаль Мусаевна. — За-
смеют. И потом, оккультный элемент попрет. Сей-
час хотя бы случайных гостей не бывает.
292
— Это верно, — согласился Аристотель Федоро-
вич и еще раз вздохнул — уже легче, успокаиваясь. —
Ну что тогда... Давай хоть башку поменяем.
Он поднял блюдечко с алтаря и подошел к Ру-
мали Мусаевне. Печально переглянувшись, они по-
ложили в рот по кусочку желтого сахара и повер-
нулись лицами на восток.
ОТЕЛЬ ХОРОШИХ ВОПЛОЩЕНИЙ
Святочный рассказ
— Быть или не быть?
Кажется, следовало ответить — хотя и не осо-
бенно хотелось.
— Ну, быть...
Что-то изменилось, и вокруг стало темно. Вер-
нее, стало понятно, что вокруг темно, а как было
раньше, уже трудно было вспомнить.
— Это правильный выбор. Добро пожаловать
в Бытие.
— Кто ты?
— Ангел новой жизни.
— А кто я?
— Ты — моя прекрасная дама.
— Кто-кто?
Ангел засмеялся.
— Ты Маша. Это твое имя в человеческом рож-
дении. Оно еще впереди, но ты можешь думать и
чувствовать как люди уже сейчас. С моей помощью
ты в состоянии понимать слова и складывать их в
мысли. Потом, когда ты родишься, ты научишься
делать это сама.
Маша некоторое время переживала тот факт, что
она теперь Маша и может думать как люди, но осо-
бо ярких или интересных эмоций это не вызвало.
294
Поэтому она перенесла внимание на ангела. О нем
уже можно было сделать некоторые выводы.
Во-первых, он был невидим. Во-вторых, невоз-
можно было понять, где он находится — он то ли был
со всех сторон сразу, то ли где-то прятался. В-тре-
тьих, он говорил.
Маше казалось, что в нее попадают мягкие ша-
рики — это были обращенные к ней слова. Натыка-
ясь на нее, они взрывались смысловыми облаками,
которые она каким-то образом понимала. Оказа-
лось, она тоже умеет кидать такие шарики — и они,
несомненно, долетали до цели, потому что ангел ей
отвечал.
— Стать человеком — это хорошо? — спросила
Маша.
— Смотря каким, — ответил ангел.
— Таким, каким стану я.
— По земным меркам это прекрасно. О таком
рождении мечтали бы почти все люди. Ты родишь-
ся дочерью очень богатого человека. Вот смотри...
И ангел добавил к тому, что чувствовала Маша,
новое переживание.
Ее окружила сфера с разноцветными огоньками.
Они были разные — от крохотных, еле видных гла-
зу точек, до сливающихся друг с другом пятен ярко-
го света. Стоило обратить на такой огонек внимание,
и он начинал тянуть к себе.
Маша попробовала рассмотреть одну тусклую
зеленую звездочку. Ей сразу же показалось, что ее
куда-то уносит — и там, кажется, были длинные тро-
пические листья, жаркий лес и коричневая, в пузы-
рях дождя река с длинной белой лодкой, — но она
ничего толком не успела рассмотреть, поскольку
ангел выдернул ее обратно.
295
— Что это за огоньки? — спросила Маша.
— Это карта зависти, — сказал ангел. — Здесь
то, чему в настоящий момент больше всего завидуют
люди. Можно сказать, здесь показаны самые желан-
ные и соблазнительные, с человеческой точки зре-
ния, маршруты судьбы, начинающиеся в эту мину-
ту. Чем ярче огонек, тем острее всеобщая зависть.
— А почему разные цвета?
— Долго объяснять, — ответил ангел. — Но те-
бе вон туда.
Маша увидела ослепительный огонь, окружен-
ный розовым ободком. Он сиял так ярко, что рядом
даже трудно было различить другие.
— Где я буду жить?
— В России.
Слово «Россия» имело смысл, и он был весьма
увесист.
— Ты будешь красивейшей жительницей этой
страны, — продолжал ангел, — и многие светлые
умы назовут тебя своей прекрасной дамой вместе
со мной.
— А где именно в России я должна родиться?
— В Лос-Анджелесе, — ответил ангел.
Это слово тоже имело смысл, но он мало совпа-
дал со смыслом первого.
— Почему? — удивилась Маша.
— Тебе сейчас открыт общечеловеческий опыт.
Если ты задашь этот вопрос себе, смысловые эле-
менты сами собой соединятся в ответ.
Маша не поверила, что может самостоятельно
понять такую сложную вещь, но решила попробо-
вать и задумалась.
И вдруг случилось невероятное — в ее ум со
всех сторон ворвались десятки разноцветных слов,
296
понеслись к одной точке и сшиблись в пестрый ко-
мок. Тут же она поняла, что ответ ей известен.
— Действительно знаю, — сказала она с удив-
лением. — Да... Те русские, которым отдали в соб-
ственность Россию, чтобы они подняли ее из пра-
ха и ввели в семью цивилизованных народов, они...
Они обычно рожают за бугром, чтобы их детям не
пришлось всю жизнь жить в этой ебаной стране по
собачьему паспорту!
— Примерно, — сказал ангел. — Только не надо
так выражаться, ты же все-таки будущая дама.
— Значит, мы отправимся в Лос-Анджелес?
— До Лос-Анджелеса еще целых девять меся-
цев, — ответил ангел. — Твоя жизнь начнется в дру-
гом месте.
- Где?
— Там, где сейчас твои папа и мама.
— А как мы туда попадем?
— Легко и быстро, — сказал ангел. — Гляди вни-
мательно на свою звезду, и все случится само.
Маша уставилась на сверкающий огонек и опять
почувствовала, что ее куда-то уносит, но в этот раз
ангел не стал вытаскивать ее назад.
Скоро она различила перед собой снежный склон
с кое-где торчащими елями, уходящие к небу бело-
синие горы и странные металлические столбы с чем-
то вроде висящих на них велосипедов. Задумавшись
об их назначении, Маша опять заметила, как в со-
знании сшибаются разноцветные слова, и ей стало
понятно, что это не велосипеды, а сдвоенные коле-
са лыжных подъемников, прокручивающие стальной
трос.
Потом стал виден очень большой деревянный
дом с блестящими стеклянными плоскостями в сте-
297
нах и голубым снегом на крыше. На его балконах
стояли шезлонги, в которых лежали легко одетые
люди в солнечных очках.
Маша подумала, что интересно было бы побы-
вать в этом доме, и сразу поняла, что дом уже совсем
рядом: чтобы переместиться, достаточно было это-
го захотеть.
Заснеженное здание оказалось прямо под ней,
а потом ангел подхватил ее и нырнул в каминную
трубу, дымящую на крыше. Они пронеслись сквозь
столб дыма, сверкающий желтыми искрами, проско-
чили пылающий в камине огонь и очутились в огром-
ной комнате — высотой в целых два этажа, с окном
во всю стену.
Тут вдруг выяснилось, что и ангел, и Маша на
самом деле очень маленькие. Маша поняла это, ко-
гда ангел протащил ее через всю комнату впритир-
ку к пестрому ворсу ковра, рванул по стене вверх
и нырнул вместе с ней в резную деревянную нишу.
В нише стояла статуэтка крадущейся хищной
кошки. Размером она была примерно с лежащую
рядом бутыль из-под шампанского — но ангел и Ма-
ша ухитрились прошмыгнуть у металлического зве-
ря под брюхом. Рядом с кошкой стоял на боку спи-
чечный коробок — он был таким большим, что ангел
с Машей без труда за ним спрятались.
Этикетку коробка украшал непонятный рису-
нок — комок спутанных ленточек вроде тех, что те-
ледикторы носят на лацкане в международный день
СПИДа. Только здесь ленточки были разных цветов,
и их комплект как бы напоминал о всех бедах чело-
вечества сразу. Еще Маша подумала, что этот комок
похож на какую-то недомысль, в которую так и не
удалось слиться множеству разноцветных слов.
298
Рядом с комком была надпись:
РАЗ НАДО - РОСНАНО!
Надпись отражалась в плоском донышке шам-
панской бутылки — и получался как бы перевод
с вавилонского, разъясняющий скрытый в закля-
тии смысл:
IOHAHCOP - ОДАН ЗАР
Маша осторожно выглянула из-за коробка.
У окна сверкала разноцветными шарами большая
наряженная елка. Далеко с другой стороны комна-
ты пылал камин, на деревянной раме которого стоя-
ла такая же точно металлическая кошка, как рядом.
По бокам от камина на стенах висели полотнища тка-
ни со странным знаком, похожим на эмблему япон-
ского феодального клана.
Напротив огня стоял стеклянный стол, окружен-
ный с трех сторон кожаными диванами. На столе
поблескивали монументальные ведра с заморожен-
ным шампанским, а на диванах, лицом друг к другу,
сидели двое серьезного вида мужчин.
Сидевший справа от стола был высоким и худым,
с густыми рыжими усами. На нем был синий пид-
жак, белая рубашка и красный галстук, придавав-
шие ему какую-то триколорную казенность, — но
при одном взгляде на его длинный флюгероподоб-
ный нос становилось ясно, что человек это бывалый
и опытный.
Его визави был похож на вспотевшее ведерко для
шампанского — круглый и плотный, в серебряно-
сером свитере и желтых штанах от лыжного костю-
ма. Он был бородат, сед и взъерошен, а на его лбу
то и дело выступала испарина.
299
Мужчины яростно спорили, по очереди пытаясь
в чем-то убедить друг друга. Выглядело это живо-
писно.
Сначала говорил рыжеусый. Махая перед собой
крупной красной ладонью, он наваливался на лыж-
ника, отчего тот понемногу отъезжал — пока не упер-
ся в спинку дивана. Тогда у него внутри словно
сработал какой-то выключатель — и он начал раз-
гибаться, крича на рыжеусого и тыча пальцем в по-
толок.
Рыжеусый стал медленно заваливаться назад,
морщась и негодуя, пока не вжался в свой диван —
точно так же, как лыжник минуту назад. Застыв в
этом положении, он вынул телефон и сделал звонок.
Что-то быстро выяснив, он опять стал накатывать-
ся на лыжника, убеждая его в чем-то с удвоенным
жаром. Лыжник снова поехал назад.
Маша поняла, на что это похоже. Спорщики дви-
гались в точности как два медведя на палочке: они
словно пилили нечто лежащее на столе невидимой
пилой — рывками, коряво и угловато, но так само-
забвенно, что сомнений в успехе предприятия быть
не могло. Машу зачаровал этот сидячий балет, и она
испытала некоторую досаду, когда спорщики нако-
нец договорились, пожали друг другу руки и откры-
ли бутылку шампанского.
— Это папа и мама? — спросила она.
— Очень смешно, — ответил ангел без выраже-
ния. — Это папа. Мама подойдет позже.
— А кто из них папа?
— Догадайся сама.
Маша уставилась на спорщиков.
Теперь они улыбались друг другу, как закадыч-
ные друзья, которыми, как догадалась Маша, они
300
вполне могли быть, несмотря на всю агрессивность
при распиле.
Подкинув шампанскую пробку на ладони, лыж-
ник бросил ее в камин, произнес какую-то длинную
фразу, и оба собеседника захохотали. Они смеялись
долго, а потом рыжеусый поднес телефон к уху, что-
то в него скомандовал и подмигнул лыжнику. Тот
поднял бокал с шампанским, и они чокнулись.
Только тут Маша поняла, что ничего не слы-
шала — ни того, о чем они спорили, ни сказанного
по телефону.
— Почему я ничего не слышу? — спросила
она.
— В этом нет необходимости. Мы здесь не для
того, чтобы подслушивать чужие разговоры.
— А что сказал толстый, что они так смеялись?
— Он сказал, — отозвался ангел, — что реальную
Силиконовую долину a la russe уже давно построи-
ли — это и есть Рублевка, потому что у наложниц
там силиконовые груди. И производит она весьма
востребованный продукт — схемы, только не микро,
а немного другие. Поэтому возможна серьезная эко-
номия бюджетных средств.
Маша перестала переживать, что не слышала
разговора.
Двое у камина выпили еще шампанского, а за-
тем в комнате появились девушки — худые и кра-
сивые, в количестве пяти или шести юнитов.
Они гуськом выплыли из бокового аппендикса,
где стоял накрытый стол (видимо, вход в огромный
номер был где-то за углом), и сразу же устроили
нечто вроде импровизированного чемпионата по
прыжкам с вышки в бассейн. Только прыгали они
одним лицом.
301
Пока их не видели сидящие на диване, девушки
были насупленно-сосредоточенны и серьезны. Но,
входя в ярко освещенное пространство перед ками-
ном, они словно отталкивались от какой-то доски
у себя внутри — и расцветали детской приветливо-
стью, еще не преодоленной до конца стыдливостью,
робкой и смешной надеждой, что все как-нибудь
обойдется, — причем некоторые на пути к диванам
успевали сделать по три полных мимических обо-
рота, не считая взмахов руками.
Все приводнились удачно, за исключением од-
ной, в красном платье из блестящей материи. Она
попыталась картинно сесть на спинку, но не рассчи-
тала мягкость обивки, потеряла равновесие и с без-
звучным визгом повалилась прямо на рыжеусого.
Тот отреагировал сострадательно — рассмеялся, по-
ставил расплескавшийся бокал на стол и усадил ее
к себе на колени.
— Вот дуреха, — сказала Маша.
— Великое мастерство похоже на неумение, —
отозвался ангел. — Древняя китайская мудрость...
Маша заметила несколько злобных взглядов,
которые кинули на девушку в красном остальные
участницы чемпионата, и поняла, что ангел прав.
Девушки принялись пить шампанское, о чем-то
весело переговариваясь друг с другом и хозяева-
ми. Маше опять стало обидно, что она не слышит
беседу.
— А о чем они говорят сейчас? — спросила она.
— Я не слежу, — ответил ангел.
— Почему? — удивилась Маша.
— Мне неинтересно.
— То есть ты совсем-совсем не представляешь,
что происходит?
302
— Отчего же, — сказал ангел, — очень хорошо
представляю. Я вижу суть происходящего небес-
ным зрением.
Маше стало любопытно.
— А могу я тоже увидеть эту суть? — спроси-
ла она.
Ангел, как показалось Маше, проявил колеба-
ние.
— Ну пожалуйста, — попросила она. — Мне
очень-очень хочется.
— Хорошо, — сказал ангел. — Только недолго.
Что-то сверкнуло, комната съежилась и уплыла
из поля зрения, но тут же появилась опять, словно
кто-то выключил и сразу включил телевизор, кото-
рый Маша смотрела. И она поняла — рядом проис-
ходит совсем не то, что ей казалось.
Она думала, что сидящие перед ней люди пьют
шампанское и весело о чем-то говорят. В действи-
тельности они занимались созданием причудливых
разноцветных облаков, которые окружали их со всех
сторон и заполняли собой номер.
Первым делом Маша увидела черную тучу, ко-
торую вдвоем создавали лыжник и рыжеусый. Она
казалась невероятно тяжелой, будто отлитой из свин-
ца, и соединяла их шеи подобием жуткого испан-
ского воротника, из-за чего в их движениях и появ-
лялась доходящая до синхронности слаженность,
которую Маша заметила несколькими минутами
раньше. Но про это черное облако знали только двое
мужчин, погруженных в него головами, а девушки
не имели о нем никакого понятия.
Девушки создавали свою собственную тучку, ко-
торая соединяла их вместе, — тоже довольно мрач-
ную, но не такую серьезную, как мужская: если та
303
казалась металлической, то девичья была сделана
из чего-то вроде потемневшей манной каши с тор-
чащими из нее коричневыми шипами, на которые
напарывалась то одна, то другая (обычно это про-
исходило, когда они украдкой оглядывали друг дру-
га). Точно так же, как девушки не знали про мужской
свинец, мужчины не знали про тучку из испортив-
шейся манной каши.
И над всем этим в комнате сверкало и перелива-
лось легкое, яркое и нарядное, хрустящее какими-
то вкусными льдинками облачко нежно-розового
цвета, которое собравшиеся создавали вместе, — оно,
как Маша догадалась, было их разговором.
Сидящие на диванах то и дело отвлекались от
этого розового пушистого облачка, чтобы незамет-
но вдыхать жизнь в свинцовую тучу и облако ко-
лючей манной каши — словно какие-то безумные
стахановцы, по нескольку раз в минуту перебегаю-
щие из одного цеха в другой. Причем по особой
густоте и мерцанию облаков Маше было ясно, что
в розовое и пушистое, о котором говорят, не верит
никто, а вот в свинцовое и колючее, о котором мол-
чат, верят все — хотя на самом деле было не очень
понятно, зачем собравшимся верить или не верить
в облака, которые они сами прямо здесь же и соз-
дают.
Потом Маша заметила еще одну удивительную
вещь — у каждого из сидящих перед камином бы-
ло свое отдельное, личное облако.
Личные облака были полупрозрачными и блед-
ными, похожими на тени, и увидеть их можно было,
только приглядевшись. Маша поняла, что это тай-
ные мысли, не всегда ясные до конца самому думаю-
щему.
304
Например, у мужчин личные облака казались
угрожающе направленными друг на друга. Рыже-
усый как бы смыкал вокруг лыжника острые щипцы,
собираясь со временем перекусить ему шею, а лыж-
ник сгущал над его головой нечто вроде кувалды,
которая должна была неожиданно расплющить ему
голову Однако компаньоны то и дело забывали о де-
лах, и тогда их личные облака начинали принимать
форму девушек, сидящих рядом — только в очень
неприличных позах.
Личные облака девушек были бледнее и проще.
Они больше всего напоминали растекающийся пти-
чий помет с темной катышкой в центре.
Маша вдруг с изумлением поняла, что знает, о
чем думают девушки.
Одна хотела выпить сладкого орехового ликера,
который очень любила, но стеснялась заказать. Дру-
гая (неловкая в красном платье) прикидывала, как
бы заставить рыжеусого, на коленях у которого она
сидела, купить ей присмотренное в ювелирной лав-
ке кольцо. Третья, отбрасывая со лба льняную чел-
ку, размышляла, как не показать уродливую родин-
ку в промежности, когда наступит время «X».
Маше стало стыдно подглядывать за чужими мыс-
лями, которые она с каждой секундой понимала все
лучше. Она перенесла внимание на розовое облачко
разговора — и услыхала хриплый мужской голос:
— Еще шампанского?
Оказывается, с помощью ангельского зрения
можно было даже слышать.
Вдруг разноцветные облака исчезли. Маша по-
няла, что видит собравшихся так же, как раньше, —
без всякого звука и смысла: перед ней была просто
расслабленная веселая компания, пьющая у камина.
305
— Что случилось? — спросила она.
— Хватит, — сказал ангел. — Мы здесь все-таки
по делу. Если ты будешь за ними следить, то при-
дешь в нездоровое возбуждение и обо всем позабу-
дешь.
— А о чем мне надо помнить?
— Скоро откроется канал воплощения. Тебе
надо будет отправляться в путь.
— Удобная вещь небесное зрение, — сказала
Маша.
— Так только кажется, — ответил ангел. — Без
него мир намного красивее и интереснее. И выгля-
дит куда чище.
— А как оно работает? — спросила Маша.
— Оно видит сделанные из слов мысли, — ска-
зал ангел. — Ну все, больше не отвлекаемся.
Маша увидела, что рыжеусый уже поднялся с ди-
вана и ведет девушку в красном платье к леснице на
второй этаж, которая начиналась у огромного окна.
Когда они исчезли наверху, Маша пожалела, что
больше не может пользоваться небесным зрением.
Ей хотелось узнать, что случилось со свинцовым
облаком, соединявшим двух мужчин, — разорвалось
ли оно на два отдельных жернова или вытянулось
до второго этажа. Но спрашивать было поздно. Ан-
гел сказал:
— Приготовься!
Перед Машей появилось подобие светящегося
обруча. Заглянув в него, она увидела длинный ро-
зовый коридор, в конце которого что-то загадочно
и нежно мерцало.
— Тебе туда, — сказал ангел. — Как только ты
окажешься внутри, я помогу родителям завершить
твое создание.
306
— А это больно?
— Да нет. Сначала ты как бы заснешь. А вы-
нырнешь уже в Лос-Анджелесе.
И вдруг, совершенно неожиданно для себя, Ма-
ша сказала:
— Я не хочу.
— Почему? — изумленно спросил ангел.
Маша замялась:
— Не знаю. Как-то мне тоскливо и страшно.
И не хочется никуда отсюда уходить...
— Может быть, — сказал ангел недоверчиво, —
у тебя успели появиться какие-то желания, кото-
рые привязывают тебя к этому месту?
Маша немедленно ухватилась за такую возмож-
ность.
— Да, — сказала она. — Я хочу узнать, что слу-
чилось с этим черным свинцовым облаком.
— С каким облаком?
— Когда я смотрела небесным зрением, у этих
двух мужчин был общий свинцовый воротник. И мне
ужасно интересно, что с ним стало, когда они разо-
шлись по разным этажам.
— У нас нет времени, — сказал ангел. — Совсем.
— А иначе я никуда не пойду, — упрямо заяви-
ла Маша. — Дай посмотреть.
— Ну что ж, — сказал ангел. — Как желаешь...
Комната исчезла, потом возникла снова, и Маша
поняла, что опять видит мир небесным зрением.
Все выглядело почти как раньше: девушки вязли
головами в колючей манной каше, а над столом пор-
хало хрустящее облачко разговора, крайне зыбкое
оттого, что в него никто не верил. Но было одно
изменение, которое Маша заметила только через
несколько секунд.
307
Свинцовый жернов на шее у лыжника не разде-
лился надвое и не поменял форму — он остался в
точности таким, как прежде. Но вместо рыжеусого
в нем теперь была зажата его бледная копия, очень
похожая на труп. Вокруг него колыхались мысли
лыжника — большей частью непристойные ксеро-
копии девушек, все еще сидящих рядом. Ксероко-
пии были прозрачно-бледными и напоминали души
утопленниц.
Маше захотелось увидеть рыжеусого. Она поду-
мала, что небесное зрение вполне может проникать
сквозь потолок и стены, и подняла взгляд.
Так и оказалось.
Девушка в красном платье (задранном теперь до
самых лопаток) и рыжеусый (без штанов, но все еще
в пиджаке, из-под которого выбился непристойно
взлетающий при каждом ударе бедер галстук) были
прямо над ней. У рыжеусого на шее висел огромный
испанский воротник, в котором застряла восковая
копия лыжника, маятником взлетающая и опадаю-
щая в такт процессу.
Потом рыжеусый притормозил, склонился над
крестцом своей подруги и стал делать что-то непо-
нятное.
— Все, — сказал ангел, — проглядела ты свое
счастье...
Маша опустила взгляд и поняла, почему ангел
загрустил: на месте мерцающего розового коридора
появился круг темно-коричневого цвета, при одном
взгляде на который делалось ясно, что он не ведет
никуда вообще.
А затем, не успев даже сообразить, зачем она это
делает, Маша поглядела в донышко шампанской бу-
тылки — словно чтобы увидеть свое отражение.
308
Себя она не увидела.
Зато она увидела прячущегося в нише ангела.
Тот резво дернулся в сторону, пытаясь выско-
чить из луча ее внимания, но было уже поздно —
Машин взгляд припечатал его к месту.
— Это ты???
Ангел все еще рвался прочь, но Маша поняла,
что теперь ему не уйти — отразившись, он потерял
свою магическую силу, как перед этим надпись на
спичечном коробке. Подхватив ангела лучом своего
внимания, как магнитом, она прочно удерживала
его перед собой.
— Это ты? — повторила она.
— Да, — ответил ангел.
— А почему я раньше тебя не видела? Вот та-
ким?
— Потому, — сказал ангел, — что увидеть меня
таким можно только с помощью моего собственно-
го зрения.
Хоть ангел уже никуда не мог выскользнуть из
ее взгляда, неожиданную зыбкость вдруг проявил
окружающий мир. Чем дольше Маша смотрела на
ангела, тем бледнее делалась гостиничная комната,
и вскоре перед ней осталась только парящая в синей
тьме крылатая фигура.
Юное лицо ангела вполне могло быть и мужским,
и женским. Золотые волосы на его голове были со-
браны в подобие полумесяца, на одном конце кото-
рого что-то переливалось и блестело — это, наверно,
можно было бы назвать рогами, если бы по отноше-
нию к ангелу было уместно такое слово. Неземной
оттенок кожи свидетельствовал, что ангел привык
смотреть на солнце из совсем иных пространств, чем
люди. Четыре его руки, пальцы которых время от
309
времени замирали в непостижимых мудрах, пере-
мещались так легко, что казались крыльями.
Впрочем, крылья у него тоже были. И еще, как
ни странно, был хвост с каким-то сверкающим укра-
шением на конце — но общечеловеческий опыт под-
сказал Маше, что после «Аватара» это уже не так
позорно.
— Кто ты? — спросила Маша.
— Барклай, зима иль русский Бог, — ответил
ангел и хихикнул.
— Не придуривайся, — сказала Маша. — Кто
ты такой?
Ангел отвернул от нее свой лик, и Маша разо-
злилась.
— Если ты не будешь отвечать, — сказала она, —
я запечатаю тебя в бутылку от шампанского и бро-
шу в пустое пространство. Тебя там никто никогда
не найдет.
Говоря это, она не была до конца уверена, что
сумеет выполнить свою угрозу — но, судя по реак-
ции ангела, такая возможность была вполне реаль-
ной.
— Хорошо, — отозвался тот, — я отвечу. Но те-
бе может не понравиться то, что я скажу.
— Кто ты такой? — в третий раз повторила
Маша.
— Я действительно ангел новой жизни, — ска-
зал ангел. — Во всяком случае, в настоящий момент.
Но у меня есть и другие занятия и функции, кото-
рые значительно важнее.
— Тебя, вообще-то, можно принять и за черта, —
сообщила Маша. — Особенно из-за рогов и хвоста.
— Убогие человеческие клише. В моем облике
все имеет значение и смысл.
310
— Какой же смысл, например, у твоих рогов?
— Это не рога. Это как раз тот самый орган, ко-
торым я тебя создал.
— А зачем тебе крылья?
— Я навожу ими пространство и время, — ска-
зал ангел. — Еще с их помощью я заставляю тебя
думать, но это на самом деле одно и то же.
— А хвост с помпоном? — спросила Маша. —
И не надо его прятать, я вижу.
— Это не помпон, — ответил ангел, — а священ-
ный небесный глаз.
— Что-то у тебя все небесное и священное, —
сказала Маша с сомнением, — и зрение, и рога, и да-
же хвост.
— Небесное в том смысле, — ответил ангел, —
что противоположно земному. У земных существ
нет ничего похожего.
— Значит, — сказала Маша, — ты хочешь ска-
зать, что создал меня своими рогами?
— Именно так.
— Как же ты это сделал?
— Боюсь, твой слабый ум будет не в силах это
понять, — сказал ангел и вдруг раскатисто захохотал,
словно только что отвесил какую-то крайне смеш-
ную шутку. Он смеялся очень долго, и Маша с испу-
гом увидела, что смех преобразил его.
Ангел больше не выглядел юным и хрупким.
Теперь у него было обожженное звездным пламе-
нем лицо с мощными надбровьями, переходящими
в два далеко отстоящих друг от друга рога, на одном
из которых сверкала нитка драгоценных бус из кро-
хотных знаков неизвестного алфавита. Четыре мус-
кулистые руки сжимали малопонятные атрибуты
могущества, похожие то ли на погребальные знаки
311
фараона, то ли на восточное оружие. За его спиной
подрагивали шесть крыльев — одна пара завивалась
вверх, другая вниз, а два средних крыла были ши-
роко и грозно раскинуты в стороны. А на конце его
хвоста ярко сиял неземной глаз, глядящий на Машу.
— Почему ты так смеешься? — спросила Маша.
— Потому, — ответил ангел, — что я и есть твой
ум. Вспомни-ка, откуда тебе известны слова? Кто
обучил тебя говорить и думать?
Маша не нашлась что ответить.
— Слова на самом деле известны не тебе, а мне, —
сказал ангел. — Больше того, в действительности
это я сам говорю сейчас с собой. Человек не может
даже посмотреть на меня по собственной воле. А если
и сумеет, перед ним мелькнет что-то вроде треуголь-
ной тени.
— Но я ведь тебя вижу, — сказала Маша.
— Тебе только кажется, — ответил ангел. — На
самом деле я увидел собственное отражение в бу-
тылке и пробудился от священного транса, в кото-
ром собирался создать свое новое воплощение. Но
пока я пришел в себя не до конца. Это, если хочешь,
похоже на балансирование между сном и бодрство-
ванием. Поэтому со мной и происходит сейчас это
легкое умопомешательство, проявляющееся в твоих
угрозах запечатать меня в бутылку. Что, кстати ска-
зать, вполне выполнимо — сам с собой я могу про-
делать и не такое.
Маше стало страшно. Она поняла: ангелу ниче-
го не стоит ее обдурить.
Тот, несомненно, видел, что с ней происходит.
— Не бойся, — сказал он, — я не причиню тебе
зла. Если тебе интересно, детка, задавай свои смеш-
ные вопросы. Давай, почему бы и нет.
312
— Кто ты на самом деле?
— У меня много разных имен, но ни одно из них
нельзя произнести на человеческом языке. В дей-
ствительности я просто ум.
— Чей ум?
— Это неправильная постановка вопроса, — от-
ветил ангел.
— Ум всегда бывает у кого-то, — сказала Маша
не очень уверенно.
Ангел засмеялся:
— Если бы ты чуть поторопилась, я со временем
стал бы твоим умом. Теперь все сложнее.
— Не говори загадками, — сказала Маша. —
Я и так почти ничего не понимаю.
— Только что я хотел родиться женщиной по
имени Маша, но в последний момент передумал.
— Почему? — спросила Маша.
— Потому что тебе стало тошно. И я не вижу
в этом ничего удивительного. Подняться на комке
ссаных тряпок и ехать рождаться в Лос-Анджелес,
чтобы потом ходить с птичьим говном в голове...
И радовать светлые умы, вгрызающиеся в наномир
и друг в друга... Юмор в этом, конечно, есть, но до-
вольно инфернальный. Вот та зеленая звездочка, где
была река, лодка и лето, намного интересней.
— Подожди, — сказала Маша. — Если все мои
мысли думаешь ты, кто тогда я?
— Ты просто форма, которую я хотел принять.
Но теперь эта возможность упущена.
— Это правда, что ты создал меня своими ро-
гами?
— В некотором роде, — сказал ангел и усмех-
нулся.
— А как ты это делаешь?
313
— Один мой рог спрашивает у другого, быть или
не быть. Когда другой рог отвечает «быть», я наде-
ваю на него слово «Маша» или какое-нибудь другое
имя. А на первый рог я надеваю священные бусы,
из которых возникает видимость мира. Потом я
смотрю на оба этих рога небесным глазом в хвосте —
и начинаю верить, что это Маша смотрит на мир, а
не я смотрю на мир и Машу. Если вовремя подбро-
сить эту зародившуюся во мне уверенность в жен-
скую матку, рождается мое новое воплощение. Вот
и все. Можешь считать, что человеческая жизнь —
просто разряд тока между моими рогами.
— А зачем ты меня создал?
— Ты — это дом моей мечты, — ответил ангел. —
Жизненное пространство, где я могу самозабвенно
думать.
— И каждый раз ты придумываешь весь мир
заново?
— В этом нет нужды. Он уже придуман — бук-
вы складываются в него сами. Достаточно создать
фальшивую Машу, которая будет считать, что это
она его видит.
— Что теперь со мною будет? — спросила Маша.
— Полагаю, я вот-вот тебя забуду.
— Но ведь это жестоко.
— По отношению к чему? К рогам или хвосту?
— По отношению ко мне, — сказала Маша пе-
чально.
Ангел грустно усмехнулся и качнул головой.
Маша заметила, что его лицо опять стало юным
и светлым, из рук исчезло оружие, а крылья за спи-
ной сделались ослепительно-белыми. Странный зо-
лотой полумесяц над его головой уже не казался
рогами.
314
— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал ангел. —
Знаю, потому что чувствую это сам. Но ты заблуж-
даешься, поверь. Это вовсе не жестоко. Хотя, конеч-
но, тут бесполезно объяснять.
— Я исчезну, а ты останешься?
— Нет, — сказал ангел. — Мы просто переста-
нем отражаться в бутылке.
— И мы больше никогда не встретимся?
Ангел улыбнулся.
— Отчего же, — сказал он. — Мы еще много раз
встретимся. Но мы будем другими — и ты, и я.
Он распрямил все шесть своих крыльев и стал
похож на сосредоточенную снежинку огромных раз-
меров.
Маша опять заметила вокруг разноцветные ог-
ни — но она больше не хотела на них смотреть. Ее
внимание притянул глаз, горящий в хвосте ангела.
Она уже поняла, что сейчас будет, и это действи-
тельно оказалось совсем не страшно.
Небесный глаз раскрылся огненным цветком.
Маша почувствовала, что ее уносит в него, как уно-
сило перед этим в сверкающие точки на созданной
ангелом сфере.
На миг она снова увидела гостиничный номер,
где вспотевший лыжник отплясывал с двумя хохо-
чущими девушками у камина, и поняла, что просы-
пается от сна, который так и не успела увидеть. По-
следним, что она различила, была стоящая на столе
банка с нарисованным на боку ананасом — Маша
подумала, что никогда теперь не узнает, какой вкус
у воды внутри. Но там, куда она просыпалась, доду-
мать эту мысль было уже нельзя.
В последний раз взмахнув шестью своими кры-
льями, она перестала быть сначала Машей, потом
315
вечеринкой в гостиничном номере, потом плоским
бутылочным дном, в котором отражался ангел, —
а потом и самим ангелом тоже.
Рассыпалась угасающими искрами карта зависти,
остановились подъемники, перестало пузыриться
шампанское в бокалах и померкли елочные шары.
А когда закрылся горящий алмазным огнем небес-
ный глаз, исчезло черно-синее пространство, в кото-
ром только что висел ангел, — и все снова стало Тем,
чем было и будет всегда.
СОДЕРЖАНИЕ
Часть I
БОГИ И МЕХАНИЗМЫ
Операция «Burning Bush» ................ 7
Зенитные кодексы Аль-Эфесби
I. Freedom Liberator.................130
II. Советский Реквием ...............200
Часть II
МЕХАНИЗМЫ И БОГИ
Созерцатель тени.......................213
Тхаги .................................262
Отель хороших воплощений...............294
Пелевин В.
П 24 Ананасная вода для прекрасной дамы : повести,
рассказы / Виктор Пелевин. — СПб. : Азбука, Аз-
бука-Аттикус, 2016. — 320 с. — (Азбука-классика).
ISBN 978-5-389-10815-8
От современного классика — собрание взаимосвязан-
ных историй о том, до какой степени чудовищно выгля-
дит мир, в котором и полет Гагарина, и второе пришест-
вие кажутся манипуляциями спецслужб; о враждующих
друг с другом существах, использующих для подавления
воли противника фальшивых богов и технологии, сход-
ные с магическими.
УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос-Рус)6-44
Литературно-художественное издание
ВИКТОР ОЛЕГОВИЧ ПЕЛЕВИН
АНАНАСНАЯ ВОДА
ДЛЯ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ
Ответственный редактор Александр Гузман
Художественный редактор Валерий Гореликов
Технический редактор Татьяна Тихомирова
Компьютерная верстка Ольги Варламовой
Корректоры Лариса Ершова, Маргарита Ахметова
Главный редактор Александр Жикаренцев
Подписано в печать 23.12.2015. Формат издания 75 х 100 ‘/32-
Печать офсетная. Тираж 5000 экз. Усл. печ. л. 14,1. Заказ № 5814/15.
Знак информационной продукции
(Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.):
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"» —
обладатель товарного знака АЗБУКА®
119334, г. Москва, 5-й Донской проезд, д. 15, стр. 4
Филиал ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"»
в Санкт-Петербурге
191123, г. Санкт-Петербург, Воскресенская наб., д. 12, лит. А
ЧП «Издательство „Махаон-Украина"»
04073, г. Киев, Московский пр., д. 6 (2-й этаж)
Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами
в ООО «ИПК Парето-Принт».
170546, Тверская область, Промышленная зона Боровлево-1,
комплекс № ЗА.
www.pareto-print.ni
IIIIIIIIIIIIIINIIIIIUIIIIIIIII
YVAK1884701R
ПО ВОПРОСАМ РАСПРОСТРАНЕНИЯ
ОБРАЩАЙТЕСЬ:
В Москве:
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус"»
Тел.: (495) 933-76-01,
факс: (495) 933-76-19
e-mail: sales@atticus-group.ru;
info@azbooka-m.ru
В Санкт-Петербурге:
Филиал ООО
«Издательская Группа „Азбука-Аттикус"»
Тел.: (812)327-04-55,
факс: (812)327-01-60
e-mail: trade@azbooka.spb.ru
В Киеве:
ЧП «Издательство „Махаон-Украина"»
Тел./факс: (044) 490-99-01.
e-mail: sale@machaon.kiev.ua
Информация о новинках и планах на сайтах:
www.azbooka.ru,
www.atticus-group.ru
Информация по вопросам приема рукописей
и творческого сотрудничества
размещена по адресу:
www.azbooka.ru/new_authors
От современного классика — собра-
ние взаимосвязанных историй о том,
до какой степени чудовищно выгля-
дит мир, в котором и полет Гагарина,
и второе пришествие кажутся мани-
пуляциями спецслужб; о враждующих
друг с другом существах, использую-
щих для подавления воли противника
фальшивых богов и технологии, сход-
ные с магическими.
Cover Art
© Istockphoto.com /
mrhighsky
www.azbooka.ru
ПЕЛЕВИН Ананасная вода для прекрасной дамы