Б. И. Марушкин,
доктор исторических наук
ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА
И СОВРЕМЕННАЯ
ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ
БОРЬБА
ИЗДАТЕЛЬСТВО «3 Н А Н II Е»
Москва 1975

М29
Марушкин Б. И.
М29 Историческая наука и современная
идеологическая борьба. М., «Знание», 1975.
64 с. (Новое в жизни, науке, технике Серия
«История», 2. Издается ежемесячно с 1962 г.)
В центре внимлння автора данной брошюры — место и роль
исторической науки в борьбе идей в современном мире. Брошюра
содержит критику методологических основ буржуазной
историографии, ее попыток объявить капитализм «глобальным
прототипом» общественного развития, извратить сущность социализма.
Много внимания уделяет автор полемике между различными
направлениями буржуазной историографии, вызванной
процессом международной разрядки. *
лт 10601—025
М 27-75 9
073(02)-75
СОДЕРЖАНИЕ
Идеологический и политический потенциал
истории в меняющемся мире ... 7
Поиски «глобального прототипа» общественного
развития ... ... .23
Проблема международной разрядки и буржуазная
историография 43
Марушкин Борис Ильич
ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА И СОВРЕМЕННАЯ
ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ БОРЬБА
Редактор Л. Петрен»о
Техн. редактор Ф. Р и в и л и с
Корректор О. М и г у н
А 02401. Индекс заказа 50102. Сдано в набор 25/Х 19^4 г.
Подписано к печати 2/1 1975 г. Формат бумаги 84X108'/3i. Бумага
типографская № |. Бум. л. 1.0. Печ. л. 2.0. Усл.-печ. л. 3.36. Уч.-
изд. л. 3,51. Тираж 85 490 экз. Издательство «Знание». 101835,
Москва, Центр, проезд Серова, д. 3/4. Заказ 2049. Типография
Всесоюзного общества «Знание». Москва, Центр, Новая пл.,
д. 3/4.
Цепа 11 коп.
(g) Издательство сЗнание», 1975 г.

С каждым годом все очевиднее огромная
историческая значимость успехов советской внешней политики
в реализации Программы мира, провозглашенной
XXIV съездом КПСС. Благодаря интенсивной и
напряженной деятельности Коммунистической партии на
внешнеполитическом фронте достигнуты существенные
позитивные сдвиги в мировой обстановке, произошел
поворот от «холодной войны» к разрядке напряженности.
Мир вступил в новый этап, связанный с утверждением
принципа мирного сосуществования в качестве основы
взаимоотношений государств с различным
общественным строем. Данные процессы оказывают существенное
влияние на все стороны общественной жизни в
капиталистическом мире. Этими процессами определяются и
тенденции развития общественных наук, в частности
буржуазной историографии, в которой наиболее
рельефно отражаются основные аспекты буржуазной
идеологии.
Как же развивается идеологическая борьба в
области исторической науки на современном эгаие? Что
нового вносит разрядка и как объект исследования, и как
фактор, формирующий условия, в которых
осуществляется это исследование, в те отрасли историографии
Запада, которые непосредственно связаны с изучением
СССР, взаимоотношений двух систем?
Ответить на эти вопросы не так просто. Даже
отмечая особую социальную чувствительность тех отраслей
буржуазной исторической науки, которые более
других связаны с понятием «идеологическая борьба»,
следует помнить, что историография не некий
«фотоавтомат», моментально фиксирующий все изменения
общественно-политических тенденций в мире. Эволюция
3

западной историографии имеет спои специфические
социальные и гносеологические причины, связанные с
общим развитием капиталистической формации, а также с
процессом приспособления буржуазной идеологии к
реальностям современного мира. Проблема
«модификации» и «адаптации» к изменяющимся условиям—одна
из актуальных проблем исторической науки в
капиталистических странах. Дело в том, что буржуазные
идеологи имели достаточно времени и поводов убедиться в
неэффективности приемов и методов
империалистической пропаганды времен «холодной войны», которые все
более приходят в противоречие с новым политическим
климатом в мире.
Одним из важных непосредственных результатов
разрядки явилась дискредитация старых
антикоммунистических концепций и догм, вроде пресловутого мифа о
«советской угрозе», а также их авторов в лице
представителей так называемой «советологии». Директор
американского института политических исследований Р. Бар-
нет прямо заявляет, что в США «определенное число
советологов потеряли значительную долю доверия, так
как их анализ динамики процессов развития советской
внешней политики отвергается в настоящее время
самим правительством». Со своей стороны, вице-президент
американской корпорации ИБМ, производящей
электронно-вычислительные машины, Н. Катценбах указал
на опасность, прежде всего для Запада, политических
мнений, возникших под влиянием «холодной войны»1.
В условиях девальвации старого идеологического
багажа антикоммунизма даже закоренелые противники
международной разрядки вынуждены отступать и
лавировать.
Классики марксизма-ленинизма всегда отвергали
миф о беспристрастном, надклассовом характере
общественных наук. «...Ни один живой человек, — писал
В. И. Ленин, — не может не становиться на сторону
того или другого класса (раз он понял их
взаимоотношения), не может не радоваться успеху данного класса,
не может не огорчиться его неудачами...»2. Положение
класса, его цели, идеология и политика оказывают
определяющее влияние и на его науку.
1 См «Foreign Affairs», 1973, October, p. 5, 7.
2 В. И. Лени и. Полн. собр. соч., т. 2, с. 547—548.
4

Как откровенно признает западногерманский
историк Г. фон дер Дунк в работе «Свобода от ценностей
и историческая наука» (1972 г.), не существует
нейтральной, свободной от принятых в обществе ценностей
историографии. О зависимости науки от власти
капитала на Западе писали недавно французский социолог
Ж.-Ж. Саломон и американский политолог Г. Морген-
тау. Защита и обоснование капиталистической
формации— основная социальная функция буржуазной
исторической науки. Происходящая в мире разрядка не
изменила классовой ориентации буржуазной
историографии, ее попыток опровергнуть марксистско-ленинское
учение о закономерной смене капитализма более
высоким общественно-экономическим строем —
социализмом.
Но стабильность классовой позиции западной
историографии не означает неизменности ее методов и
приемов борьбы против марксистско-ленинской концепции
всемирно-исторического процесса. Представители
наиболее актуальных областей исторических исследований на
Западе проявляли и проявляют умение
приспосабливаться к изменению обстановки в мире. За четверть века
«холодной войны» буржуазные идеологи накопили
немалый опыт идеологических диверсий, в том числе и
учитывающих смягчение международной напряженности.
Этот значительный пропагандистский арсенал позволяет
маневрировать, пускать в ход те теории и концепции,
которые, по мнению их создателей, наиболее
соответствуют потребностям момента. Самые гибкие
антикоммунисты пытаются проводить так называемую «стратегию
мирного проникновения», используя улучшение
международной обстановки в целях практической «апробаций»
своих новых приемов экспорта в социалистические
страны буржуазной и мелкобуржуазной идеологии.
Целевая установка реакционных кругов западной
историографии при этом остается прежней. Частично это
признал известный американский советолог 3. Бжезин-
ский, выразив в конце 1972 г. надежду на то, что
процесс нормализации в конце концов приведет к
размыванию «советской идеологической воинственности»,
иными словами, к отказу советской стороны от твердости и
принципиальности в критике буржуазной идеологии.
Более трезво оценивающий обстановку американский
историк М. Шулман подчеркивал в октябре 1973 г., что идео-
5

логическая борьба между двумя системами будет
продолжаться.
Последнее заявление весьма характерно. Призывая
марксистскую историческую науку к «прекращению
воинственности», реакционные историографы не торопятся
сложить идеологическое оружие. Многие из них
весьма активно стремятся затормозить позитивные сдвиги в
международных отношениях, обосновать чуть ли не
«историческую неизбежность» сохранения атмосферы
напряженности между двумя противоположными
системами. Правда, наряду с этими рыцарями «холодной
войны» в буржуазной историографии имеется немало
реалистически мыслящих ученых, критикующих
антикоммунистическую политику, использование
историографии в реакционных целях. И все же инерционный
груз концептуального багажа «холодной войны» пока
еще достаточно ощутим.
Л. И. Брежнев, выступая на праздновании 30-летия
социалистической Польши в Варшаве, подчеркнул, что
«в условиях современного обострения идейной борьбы
старого и нового миров необходимо добиваться
дальнейшей активизации наступления наших идей, усиления
отпора буржуазной и ревизионистской идеологиям»1.
Отсюда понятен не только академический интерес к
изучению современных процессов в буржуазной
историографии. В условиях борьбы за мир и социальный прогресс,
за необратимость позитивных сдвигов в международных
отношениях разоблачение реакционных
историографических теорий и концепций приобретает большое значение,
становится исторической необходимостью.
В данной работе мы остановимся лишь на
некоторых аспектах развития исторической науки Запада —
тех, в которых наиболее рельефно сказались
происходящие в мире перемены. Это, прежде всего, вопросы
дальнейшей «политизации» и «идеологизации»
историографии, а также новые моменты в трактовке буржуазными
историками таких проблем, как социальные изменения
и международная разрядка.
1 «Правда», 1974, 22 июля.
6

Идеологический и политический потенциал
истории в меняющемся мире
История — одна из древнейших отраслей человеческих
знаний — никогда не была нейтральной наукой «вне
идеологии и политики». Однако ее нынешний
идеологический и политический потенциал не идет в сравнение
с каким-либо другим периодом в прошлом. О
возросшем значении исторической науки в современную
эпоху говорят не только цифры ассигнований на
исследовательскую деятельность в области истории в западных
странах. Изменилось само отношение к историографии,
к ее положению и роли в жизни общества.
Известный английский историк А. Марвик в
вышедшей в 1971 г. книге «Природа истории»,
категорически заявляет: «История — это главная область
человеческих знаний». Эта область включает в сферу своего
влияния широкий круг людей — научных работников,
преподавателей, администраторов, журналистов,
писателей, драматургов и даже радиокомментаторов, т. е.
практически всех, кто занимается «интерпретацией
прошлого в применении к настоящему». Поэтому история,
продолжает А. Марвик, носит повсеместный характер.
«Мы постоянно обращаемся к ней, когда сравниваем
президента Ричарда Никсона с президентом
Франклином Д. Рузвельтом, премьер-министра Гарольда
Вильсона с премьер-министром Дэвидом Ллойд Джорджем,
когда называем нынешнее экономическое положение
беспрецедентным, когда отыскиваем происхождение
мини-юбок в том, что носили кокетки 30-х годов». Во что
превратилась бы жизнь в современном обществе, в
котором никто не знает истории? — задает вопрос
английский исследователь. По его словам, это было бы
ужасно, так как только «при помощи истории общество
может себя познать». Общество, лишенное истории,
подобно «человеку, лишённому памяти» 1.
Подчеркнутое внимание буржуазных идеологов к
исторической науке не случайно. Сфера воздействия
истории на сознание людей довольно широка, и сила
этого воздействия весьма эффективна. В этом одна из
1 A. Mar wick. The Nature of History. L., 1971, p. 12.
7

возможностей использования истории в интересах
мирового прогресса.
История — общественная наука, которая несет в
себе конкретную систему доказательств необходимости
прогресса развития человечества, закономерности
смены социально-экономических формаций. История —
важное средство коммунистического воспитания масс,
воспитания в них уверенности в правоте и
непобедимости великого дела коммунизма. Свою социальную
функцию историческая наука выполняет путем выдвижения
определенных идей, теорий, концепций, которые
оказывают влияние на идеологическое воспитание людей и
понимание процессов, происходящих в настоящем. При
этом идеологическая функция историографии не
ограничивается лишь воспитанием определенных качеств в
общественном сознании. Она включает также борьбу
против идеологии, противостоящей данному типу
социальной организации общества. Историческая наука —
важный участок идеологической борьбы.
Марксизм-ленинизм не только признает научную и
практическую ценность опыта прошлого, но и считает
освоение истории одной из основ теории и практики.
«Весь дух марксизма, —подчеркивал В. И. Ленин,—
вся его система требует, чтобы каждое положение
рассматривать лишь (а) исторически; (Р) лишь в связи с
другими; (у) лишь в связи с конкретным опытом
истории» '. Нельзя творить историю, не зная и не понимая
истории. Любое современное общественное явление
уходит своими корнями в прошлое и не может быть
полностью постигнуто без рассмотрения его развития, т. е.
его истории. В. И. Ленин по этому поводу говорил, что
«самое надежное в вопросе общественной науки... не
забывать основной исторической связи, смотреть на
каждый вопрос с точки зрения того, как известное
явление в истории возникло, какие главные этапы в
своем развитии это явление проходило, и с точки зрения
этого его развития смотреть, чем данная вещь стала
теперь»2.
Не противоречит ли связь истории с политикой
требованию научности, как утверждают идеологи
буржуазии?
1 В. И. Лени н. Поли. собр. соч., т. 49, с. 329.
2 В. И. Лени н. Поли. собр. соч., т. 39, с. 67.
8

Все зависит от того, между какой историей и какой
политикой устанавливается связь. Общественная наука
не может развиваться в стороне от политики. Но связь
с реакционной политикой губит историю как науку, так
как действительная потребность отживающих
реакционных сил — не наука, а извращение объективных
представлений об окружающей действительности. Связь
между прогрессивной политикой и историей — важное
условие развития истории как науки, потому что
прогрессивные, восходящие классы заинтересованы в познании
истины, их интересы не противоречат объективному
ходу общественного развития.
По словам Энгельса, человечество, переходя к
коммунизму, совершает скачок из царства необходимости
в царство свободы 1. Свобода становится реальной
ровно настолько, насколько люди, свободно цыбирая свои
действия из различных возможностей, предвидят
необходимые их последствия, насколько они овладевают
научным знанием общественных явлений и
закономерностей, насколько научаются руководствоваться этими
знаниями в планировании всех сторон жизни общества.
Марксизм превращает политику в науку, которой
соответствуют научный подход, научная методология. И так
как социалистические преобразования совершаются
путем сознательной деятельности народных масс,
руководимых Коммунистической партией, правильная, научная
теория, дающая массам понимание целей и средств
борьбы, — действенное оружие. Как указывал В. И.
Ленин, теория, которая должна дать ответ на запросы
пролетариата, это «теория, основанная на детальном и
подробном изучении русской истории и
действительности...»2.
Известно, что В. И. Ленин неизменно прибегал к
проверке тех или иных теоретических положений опытом
прошлого, уроками мировой истории, пролетарского
движения в России. «История вообще, история революций
в частности, — писал он, — всегда богаче содержанием,
разнообразнее, разностороннее, живее, «хитрее», чем
воображают самые лучшие партии, самые сознательные
авангарды наиболее передовых классов»3. Историче-
1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, с. 295.
2 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 1, с. 307.
3 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 41, с. 80.
9

екая наука наряду с другими общественными науками
создает возможности для разработки научных основ
руководства общественной жизнью, для выработки научно
обоснованной политики, правильного выбора
соответствующих методов и средств избежать ошибок.
Коммунистическая партия Советского Союза на деле
осуществляет тесный союз науки и политики,
творчески развивая марксистско-ленинскую теорию и
претворяя ее в жизнь. Об этом свидетельствует вся
практическая и теоретическая деятельность партии. Как
подчеркнул в Отчетном докладе ЦК КПСС XXIV съезду партии
Л. И. Брежнев, «теоретическое осмысление явлений
общественной жизни, ее главных тенденций, позволяет
партии предвидеть ход общественных процессов,
вырабатывать верный политический курс, избегать ошибок
и субъективистских решений» К
Каков механизм воздействия истории на идеологию
и политику? Главную роль здесь играют прежде всего
исторические взгляды правящего класса, его понимание
тенденций развития исторического процесса, его
«философия истории», которые, несомненно, оказывают
влияние на политику данного класса. Правда, взаимосвязь
между исторической концепцией и практикой — между
доктриной и действием — процесс сложный.
Исторические знания, то или иное понимание истории
способствуют созданию определенного интеллектуального
климата, оказывающего влияние на направленный в
будущее процесс. Роль истории станет еще яснее, если
учесть, что политика образует составную часть
развития от прошлого к будущему, необходимое звено связи
между прошлым и будущим. Историк же, в качестве
субъекта познания прошлого развития человечества,
стремится к установлению связи между изучаемым им
прошлым и настоящим.
Но роль истории в политике не ограничивается тем,
что она предоставляет политике ретроспективную опору
и целенаправленность. Важное практическое значение
истории состоит также в том, что история является
аккумулятором человеческого опыта. Любая проблема
современности не может быть удовлетворительно решена
без учета имеющегося опыта. Забвение истории,
концентрированного опыта прошлого, в ней воплощенного,
1 Материалы XXIV съезда КПСС. М., Политиздат, 1971, с. 101.
10

игнорирование исторической обусловленности явлений
современной жизни вместе с другими причинами
порождают субъективизм и волюнтаризм в решении
практических вопросов современности.
Большое значение для практики имеет также тот
факт, что историк изучает процессы в их совокупности;
для него любое современное событие — лишь часть
процесса, уходящего своими корнями в прошлое. Знание
прошлого, основных тенденций развития дает
возможность ученому принимать во внимание не только то, что
кажется важным в настоящий момент, но и то, что
может стать важным в будущем. Изучая прошлое,
историк может делать научный прогноз относительно
тенденций развития процессов. При этом следует
подчеркнуть, что понятие прошлого весьма относительно: то,
что для одного народа является уже канувщим в Лету,
для другого, стоящего на ином уровне развития, может
быть только настоящим или даже будущим. В этом
проявляется повторяемость исторических явлений,
общественно-экономических формаций в различных
странах.
История не только предоставляет материал для
выработки политической доктрины, но и является
одновременно лабораторией проверки ее эффективности.
Естественно, историк существенно ограничен в
возможностях научной проверки истинности того или иного
положения постановкой научного эксперимента Но он
может проверить его на основе прошлого опыта своей
страны и других стран. Тем самым историк помогает
избежать повторения ошибок прошлого, а также
предвидеть возможные последствия того или иного решения
до его принятия.
Отметим, наконец, значение исторической науки как
источника необходимой информации. История
предоставляет сведения о прошлом различных стран и
народов, о происхождении существующих институтов,
порядков, обычаев и т. д.
Таковы те задачи, которые может решать история.
Эти идеологические и политические потенции
исторической науки не остаются без внимания буржуазных
ученых. Американский автор X. Брукс, анализируя в
опубликованной в 1973 г. работе «Знание и действие»
наметившиеся в США и Западной Европе новые тенденции
в подходе к науке, подчеркивает усилившиеся стремле-
11

ния правительственных кругов использовать научные
знания для удовлетворения актуальных нужд политики,
связать знания с действием 1. Отмечая «полезность
изучения истории для делания истории», известный
американский историк А. Шлезингер (младший) писал:
«Видный государственный деятель должен обладать знанием
истории, знанием общих тенденций, чувством
направления, в котором движется мир. Он должен иметь свою
собственную концепцию исторического процесса».
Некоторые политические деятели Запада объявляют себя
поклонниками «историко-теоретического» подхода к
событиям современности. Как отмечал американский
сенатор У. Фулбрайт, история дает некоторые указания на
то, какой курс может оказаться успешным, а какой
будет обречен на провал.
Быстрота происходящих социальных, политических
и экономических изменений в современном мире в
значительной мере уменьшила значение личного опыта в
принятии политических решений. Выбор решений по
вопросам национальной политики, пишет, к примеру,
американский социолог Б. Смит, стал настолько сложным,
что «ни один разумный политический деятель не может
обойтись без широкой помощи исследователей и
аналитиков».
Резкое повышение идеологического и политического
значения исторической науки привело на Западе к
существенному расширению масштабов исторических
исследований. Правящие круги капиталистических стран
стремятся использовать оценки и выводы
профессиональной исторической науки для выработки
эффективной политической и военной доктрины. Во многих
капиталистических странах происходит процесс «институцио-
низации» исторической науки как важного элемента
политической стратегии.
Почему ныне особая значимость придается
исследовательской деятельности по СССР, Китаю, Японии,
Южной Азии, Африке и Латинской Америке? — задает
вопрос известный буржуазный историк Ф. Мозли. Одна
из причин заключается в том, отвечает он, что «мы
легко делаем ошибки», судя о других по себе, используя
«наш собственный» опыт и взгляды, когда пытаемся
понять народы «чужих культур». «Если мы хотим, чтобы
1 См. Н. Brooks. Knowledge and action. — «Daedalus».
Cambridge, 1973, vol. 102, N 2, p. 125, 127.
12

у нас была реалистическая политика по отношению к
другим странам, мы не можем позволить себе
игнорировать эти различия культур...» «Региональные
исследования являются первым ясным признанием... того простого
факта, что народы отличаются друг от друга», — вторит
ему бывший советник президента Кеннеди М. Банди.
Практические деятели старой школы без особого
энтузиазма наблюдают это вторжение ученых в некогда
запретную для них зону. Характерно, что авторы
вышедшей в США в 1967 г. коллективной работы «Историк
и дипломат. Роль истории и историков в американской
внешней политике» выражали сомнение относительно
возможности и способности историков оказывать
влияние на внешнеполитическую деятельность государств.
К тому же, как заявлял редактор тома Ф. Ловенгейм,
многие американские труды по дипломатинеской
истории полны такой «серьезной интеллектуальной
путаницы», что следует лишь опасаться их воздействия на
политику.
Но существует и противоположное мнение. Так,
упомянутый выше М. Банди считает, что университеты
должны активно заняться политическими проблемами. При
этом особая роль должна принадлежать истории:
«Историческая наука, занятая исследованием целей и методов
использования политической мощи, является наукой, к
которой, естественно, будут обращаться политики и
дипломаты, когда им будет нужен совет».
Усиление роли истории в идеологии и политике
современного империализма привело к повышению веса
профессиональных историков в идеологическом и
политическом аппарате буржуазного государства; историк
становится влиятельной фигурой, хотя и без
достаточной административной ответственности. Как ядовито
заметил Г. Моргентау, на Западе ученые находятся не у
власти, а только в присутствии ее, так сказать «при
дворе».
Приведем лишь несколько примеров,
характеризующих нынешнюю тесную связь между буржуазной наукой
и политикой на Западе. У. Ростоу, бывший профессор
Центра международных исследований Массачусетского
технологического института и бывший председатель
Совета планирования политики государственного
департамента США, говорил о себе: «Моя профессиональная
карьера делится примерно пополам между миром идей
13

и миром политики... С 1940 г., например, я девять лет
провел на государственной службе и тринадцать лет
на работе в университетах, причем и тогда часть моего
времени была отдана консультативной работе в
Вашингтоне».
У. Ростоу не единственный ученый в высших
государственных сферах США. Профессор Гарвардского
университета А. Шлезингер (младший), видный
исследователь истории президентства Рузвельта, автор
многих книг и статей по различным историческим
проблемам, принимал активное участие в предвыборной
кампании Дж. Кеннеди, а затем стал доверенным лицом
покойного президента, его личным советником.
А. Шлезингер пришел из науки в полигику, но в
нынешних США широко распространен и обратный
процесс. Один из теоретиков американской внешней
политики Дж. Кеннан, например, дважды повторил такую
метаморфозу: начав свою карьеру как дипломат,
пройдя последовательно путь от секретаря до посла
Соединенных Штатов в Москве, он уходит в отставку (при
Эйзенхауэре) и становится профессором истории Прин-
стонского университета, чтобы затем, уже в правление
Кеннеди, вновь вступить на дипломатическое поприще
в качестве американского посла в Белграде — пост,
который он вскоре покидает, чтобы снова заняться
историей.
Ф. Мозли — профессор Колумбийского университета,
автор нескольких работ о советской внешней политике —
был в свое время влиятельным экспертом по СССР.
В свое время в качестве советника американской
делегации он принимал участие в работе Московской и
Потсдамской конференций, Совета министров иностранных
дел в Лондоне в 1945—1946 гг. и т. д.
Каковы же реальные результаты этого «союза»
между историей и политикой в буржуазном обществе?
Выше уже говорилось, что связь с реакционной политикой
губит историю. Но дело не только в этом. Искаженная
история оказывает самое пагубное влияние на
политику.
В одной из своих работ американский историк
В. Вильяме сравнил историю с зеркалом, «в котором,
если мы достаточно честны, мы можем увидеть себя
такими, какие мы есть, а не такими, какими хотели бы
себя увидеть. Злоупотребление историей—это злоупо-
14

требление зеркалом: использование его не для того,
чтобы увидеть то хорошее, что есть в изображении, а
для того, чтобы увидеть изображение целиком
безупречным. Будет благоразумным, — подчеркивал
американский историк, — не вводить самих себя в заблуждение».
Выполняет ли миссию «честного зеркала»
буржуазная историография? В. Вильяме отвечает на этот
вопрос, приводя следующее высказывание: «Историю,
которая должна служить нам, как левая рука скрипачу,
мы окутываем предрассудками, приспособляя ее к
своим страхам и калеча так, как китайские женщины имели
обыкновение калечить свои ноги». В. Вильяме,
естественно, имеет в виду реакционную историографию,
закрывающую глаза на реальности мира и упорно
держащуюся за старые, отжившие взгляды и
представления. Соотношение истории и политики у реакционеров
от науки оказывается опосредствованным через
антикоммунистическую идеологию. В то же время некоторые
буржуазные ученые начинают видеть плодотворность
марксистского подхода к изучению исторических
явлений. Как отмечал американский автор Ф. Линдсей,
«коммунисты продемонстрировали свою способность
предвидеть будущие проблемы и возможности,
заблаговременно готовиться к решению и использованию их».
Буржуазное общество подвергает усиленной
идеологической обработке всех сограждан, в гом числе и
ученых. Оно стремится утвердить политические и
идеологические установки правящих кругов и в историческом
исследовании. Господствующие идеологические и
политические тенденции служат одновременно и «шорами»,
и ориентиром для ученого. Во всяком случае, историк,
в особенности работающий в актуальных областях
исследований, ощущает давление политических и
идеологических факторов достаточно остро, чтобы игнори*
ровать их в своей работе.
Однако идеологическое и политическое воздействие
буржуазного общества на историческую науку не
однозначно. Политические противоречия и борьба между
различными группировками монополистов приводят к
известной пестроте среди буржуазных историков: здесь
также имеются свои «правые», «левые» и «центр».
«Механизмы воздействия» на различные области истории
«срабатывают» по-разному: наибольшему воздействию
подвергаются актуальные, ключевые, связанные с поли-
15

тикой области. Оказывает свое влияние и меняющаяся
политическая конъюнктура.
Отсюда такая характерная черта современной
исторической науки Запада, как ее «илюралистичность»,
многообразие школ и направлений, что, конечно, никоим
образом не означает отказа от классовой позиции, не
является гарантией «свободы науки», ее независимости
от общества.
Как отмечает западногерманский автор Г.-В. Хедин-
гер в статье «Плюрализм теорий в исторической
науке» (1971 г.), усилия «любителей бескорыстного
изучения прошлого» обычно ориентированы на консервацию
существующего. Данные усилия подкрепляются
определенными мерами воздействия. Сотрудники университета
штата Огайо С. Нейджи и Р. Корвин подчеркивают в
работе «Взгляд на индустрию исследований» (1972 г.),
что широкое распространение организационных и
централизованных форм исследований ведет к «рутиниза-
ции» научной деятельности и возрастанию внешнего
давления на ученого.
В этой связи другой американский автор — С. Марк-
сон высказывал серьезную озабоченность относительно
угрозы академическим свободам со стороны
бюрократической организации научных исследований. По
словам Ж.-Ж. Саломона, природа современной науки и
структура индустриальной (читай: капиталистической)
системы объединяются, чтобы превратить ученых и
политических деятелей в обязательных партнеров.
Политическая власть, констатирует Саломон, если и не в силах
указывать ученым, как им вести свои исследования, то
она постоянно стремится диктовать им, на что следует
направить поиск 1.
Не более обоснован распространенный в буржуазной
историографии тезис о свободе от «диктата
методологии». Правда, многие профессиональные историки на
Западе демонстративно безразличны к вопросам
методологии. Этот факт отмечал, в частности, американский
историк Ч. Дестлер, сетуя на отсутствие «глубокой
эрудиции в философии» среди историков. Характерно, что
западногерманский профессор К.-Г. Фабер в своей «Тео-
1 См. J. J. Salomon. La Responsabilile Socials des Scien-
tifiques. — «[/engagement Social du Scie:»tisiqiu». Montieal, 1971,
pp. 17, 19, 21.
16

рии исторической науки» (1972 г.) даже объявил, что
в немецкой исторической науке долгое время
предавалась забвению теория и процветал эмпиризм и что
только после второй мировой войны западногерманские
историки приблизились к научной теории. Но, как
подчеркнул другой западногерманский автор, Г.-В. Хедин-
гер, совершенно выбросить мировоззренческий момент
из исторических концепций невозможно, и поэтому
чисто эмпирических высказываний не существует. Со своей
стороны, американские историки П. Конкин и Р. Стром-
берг в работе «Наследие и вызов истории» (1971 г.)
отмечают: отличительная черта содержания истории —
наличие важных для человека аспектов прошлого —
никогда не позволяет выводить нейтральные обобщения.
.. Декларации о свободе буржуазной науки от «диктата
методологии» остаются никого и ничего не
обязывающими декларациями не только потому, что на практике
ученые их не придерживаются, но также и потому, что
именно в этой сфере усиливается их активность и
именно ей отводится важная роль в борьбе против
марксизма-ленинизма. Правда, в конкретно-исторических
трудах принятая методология продолжает тщательно
маскироваться. Но одновременно выходит значительное
число работ по философии и методологии истории. Это
и понятно. Идеологическая борьба в области
исторической науки идет не только по вопросу о том, как и
какие использовать факты, но и, главным образом, но
вопросу об их интерпретации, по проблемам
мировоззрения историка, методологии науки.
Буржуазные идеологи не могут также не учитывать
глубокого воздействия марксистской методологии
истории на современную мировую научную и политическую
мысль. «Марксизм как теоретический метод объяснения
исторических и социологических явлений оказал
огромное воздействие на историков и социологов, — признает,
например, американский историк А. Грегор. — Лишь
очень немногие специалисты в обеих дисциплинах не
знакомы по крайней мере с основными принципами
марксизма. Почти все прямо или косвенно подвержены
влиянию мысли Карла Маркса».
Какой же ответ дает буржуазная наука на этот
вызов марксизма? Буржуазные ученые стремятся
противопоставить ему свою философию истории, свое
идеалистическое толкование сущности исторического процесса.
204L»- -2
17

Одновременно тратятся огромные усилия на критику
марксизма.
Об исключительной активности в данной области
свидетельствует возникновение в буржуазной науке
целой отрасли, занятой «опровержением» марксизма и
получившей наименование «марксология». Западная
литература о марксизме огромна. Существует множество
работ, посвященных рассмотрению различных аспектов
научного наследия К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И.
Ленина. В области «критики» марксизма подвизаются
такие опытные его фальсификаторы, как С. Хук, Г. Мар-
кузе, А. Мейер, Р. Дэниеле, Г. Фон Раух, Р. Арон и
другие.
«Учение Маркса всесильно, потому что оно
верно»1,— писал В. И. Ленин. Жизненность марксистско-
ленинской теории, ее непрерывно возрастающее влияние
объясняются тем, что она правильно отражает
закономерности развития человеческого общества, носит
глубоко научный характер. Не "случайно поэтому, что
одним из наиболее ходовых тезисов ниспровергателей
марксизма является утверждение, что марксистская
теория будто бы не имеет ничего общего с наукой и даже
противоречит ей.
Особым нападкам подвергается исторический
материализм, который объявляется некоторыми
буржуазными идеологами «религиозной философией». По словам
английского философа-марксиста Д. Льюиса, наиболее
распространенной формой извращения марксизма
является его упрощенное истолкование в качестве
доктрины экономического детерминизма2. Другая линия
сводится к декларации мнимой враждебности марксизма
объективной реальности, «факту как таковому».
Дж. Лихтхейм в работе «Марксизм. Историко-критиче-
ское исследование» утверждал, что марксизму будто бы
свойственны «окаменелость и догматизм».
Как видно из этих «дефиниций», буржуазные
идеологи приписывают марксизму то, что на самом деле
противоречит творческому характеру марксизма, вечно
живого, развивающегося учения. Уже само
возникновение марксизма было великим революционным
переворотом в науке о природе и обществе. Основоположники
1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 23, с. 43.
2 См. J. Lewis, the marxism of Marx. L., 1972, pp. 8, 9.
18

марксизма создали подлинно динамичную,
революционную науку, задача которой — не только правильно
объяснить мир, но и изменить его. Как подчеркнул В. И.
Ленин, марксизм есть «высшее развитие всей исторической
и экономической, и философской науки Европы»1.
Марксистское учение «возникло как прямое и
непосредственное продолжение учения величайших представителей
философии, политической экономии и социализма... Оно
есть законный преемник лучшего, что создало
человечество в XIX веке в лице немецкой философии,
английской политической экономии, французского
социализма»2. «Марксизм, — подчеркивал В. И. Ленин, — не
основывается ни на чем другом, кроме как на фактах...»3.
Отвергая марксистско-ленинский подход к
историческому процессу как «ненаучный», идеологи буржуазии
выдвигают свое «главное направление», которое
исходит из догмы о «вечности» капиталистической системы,
якобы эквивалентной естественному состоянию человека
и создающей наиболее благоприятные условия для его
существования и развития. По справедливому
замечанию немецкого историка-марксиста Г. Шлейера, одна из
главных линий буржуазной историографии
основывается на теории, что развитие и характер общества не
определяются более классами или классовой борьбой4.
Действительное положение дел противоречит
положениям, выдвигаемым буржуазными историографами.
Развивающийся исторический процесс уже привел к
закономерной смене капиталистической формации
социалистической на огромных территориях земного шара.
Вопреки этой очевидной истине консервативная
историография предпринимает попытки опровергнуть идею
закономерности исторического развития. Характерно,
что некоторые буржуазные историки стремятся
представить исторический процесс как нагромождение
случайностей, рационально труднопознаваемых. «Внезапная
болезнь, — писал, например, американский историк
А. Невннс,— перемена погоды, потеря документа, кап-
1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 25, с. 49.
2 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, с. 40, 43.
•В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, с. 411.
4 См. Н. Schleier. Zum Verhaltnis von Historismus, Stmktur-
geschichte und Sozialwissenschaftlichen Methoden in der gegenwar-
tigen Geschichtsschreibung der BRD. — «Probleme der Gesthichtsme-
thodMogie», Berlin, 1972.
19

риз мужчины или женщины, вызванный пустячным
поводом,— все это изменяло самый облик истории».
Поскольку история — вечно меняющееся бытие, отмечает
французский автор Ж.-Л. Дюма, то в ней любая
система представлений окажется непрочной, любая
историческая проблема — нерешенной. Отрицание
возможности объективного научного познания, разрушение
понятия «исторического факта» — эти проявления кризиса
буржуазной исторической науки объединяют многих
ученых различных идеалистических оттенков.
В работе «Переоценки в истории» американский
историк Д. Хекстер рекомендует отказаться от научного
толкования исторических событий, от таких, как он
говорит, клише, как «рост», «тенденция», «прогресс». Нет
и не может быть научной истории, замечает он.
«История это то, что случайно произошло». Задачей историка
является только «создание умного рассказа». Профессор
Мюнхенского университета М. Мюллер в
опубликованной в 1971 г. книге «Опыт и история» объявляет
историю результатом «воли провидения», а исторический
процесс характеризует как божественное откровение и
отражение его самосознания в человеке. Никакие
структуры и состояния, никакое соотношение материи и
духа, содержании и формы не объясняют, по мнению
Мюллера, что такое человек, поскольку он является актом
1 ворения сверхъестественного. Буржуазные идеологи
пытаются доказать невозможность революционного
преобразования общества ссылками на иррациональность
человеческой природы. При этом некоторые из них
апеллируют к темным, «подсознательным» силам, к
психологическим и биологическим мотивам, игнорируя
экономические и социальные факторы.
Если буржуазные историки рассматривают
исторический процесс как саморазвитие абсолютного духа,
реализацию «воли провидения» или же как хаотическое
нагромождение случайностей, то марксистская
историография исходит из признания объективных законов
общественного развития, что является самой глубокой
методологической основой подлинно научного изучения
исторического процесса. «До сих пор социологи
затруднялись,— писал Ленин, — отличить в сложной сети
общественных явлений важные и неважные явления (это —
корень субъективизма в социологии) и не умели найти
объективного критерия для такого разграничения. Ма-
20

териализм дал вполне объективный критерий, выделив
производственные отношения, как структуру общества,
и дав возможность применить к этим отношениям тот
общенаучный критерий повторяемости, применимость
которого к социологии отрицали субъективисты»1.
Марксизм не только дал научное объяснение исторических
явлений, но и обосновал закономерность процесса
смены общественно-экономических формаций, объективную
обусловленность движения человечества к
бесклассовому обществу — коммунизму. Народные массы,
передовые общественные классы выступают той решающей
силой, которая сметает отживший, реакционный
общественно-экономический строй и содействует утверждению
нового.
Марксистско-ленинская концепция
всемирно-исторического процесса была подтверждена в ходе развития
человеческого общества, в борьбе международного
пролетариата и угнетенных народов, в начавшейся с
Великой Октябрьской революции новой эре в мировой
истории. Вопреки утверждениям буржуазных идеологов
марксизм — не догма, а руководство к действию. «Мы
вовсе не смотрим на теорию Маркса как на нечто
законченное и неприкосновенное, — писал В. И. Ленин, —
мы убеждены, напротив, что она положила только
краеугольные камни той науки, которую социалисты должны
двигать дальше во всех направлениях, если они не
хотят отстать от жизни»2.
Марксистская теория не стоит на месте, она
развивается, обогащается. В новую историческую эпоху
В. И. Ленин теоретически обобщил огромный опыт,
накопленный международным рабочим движением после
смерти К. Маркса и Ф. Энгельса. Коммунистическая
партия Советского Союза творчески развивает марксизм-
ленинизм, обогащает его новыми идеями.
В последние годы в подходе буржуазных идеологов
к «критике» марксизма появились новые нюансы. В
течение длительного периода реакция нападала на
марксизм-ленинизм с «охранительских» позиций, под флагом
защиты «традиционных ценностей и институтов». Ныне
она заговорила о «консервативности» и даже
«антиреволюционности» великого пролетарского учения. «По-ви-
1 В И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 1, с 137.
2 Б. II. Ленин. Поли. собр. соч., т. 4, с. 184.
21

димому, стало общим процессом, что движение и
режимы, остающиеся под сильным влиянием марксизма,
перестают быть революционными, в то время как
революционные движения и режимы отвергают значительную
часть марксистского анализа»,—вещает профессор
«Свободного университета» в Западном Берлине Р. Ловен-
таль в опубликованной в конце 1969 г. статье «Безумие
и революция». В данной статье, поднимая на щит левац-
ко-анархистские группки, Ловенталь рекламирует
«движение без идеологии», «движения—действия».
Черпая аргументы у «левых» и правых
ревизионистов, буржуазные идеологи заявляют, что современное
западное общество не укладывается-де в марксистские
концепции, что к «западной цивилизации» марксизм
вообще не применим. Однако, как писал В. И. Ленин,
после каждого такого «уничтожения» марксизм все
шире и глубже проникает в гущу народных масс,
«становится все крепче, закаленнее и жизненнее» {.
Под влиянием исторических фактов некоторые
буржуазные авторы вынуждены признать влияние
марксистских идей на современность. В этом отношении
характерно, в частности, заявление западногерманского
советолога И. Бариона, отмечавшего в книге
«Идеология, наука, философия», чго «марксизм представляет
собой мощный фактор в современном мире, является
политической потенцией, оказывающей определенное
влияние на судьбы нашего мира». Даже откровенный
антикоммунист Р. Арон признал, что «никто, будь то
марксист или антимарксист, не может отрицать того факта,
что миллионы людей причисляют себя к последователям
Маркса».
Так обстоит дело с классовым характером
буржуазной историографии, идеологическими и политическими
мотивами ее критики марксистско-ленинской концепции
всемирно-исторического процесса. Посмотрим теперь, как
эта идеологическая ориентация влияет на трактовку
западными историками одной из важнейших исторических
проблем — проблемы социальных изменений.
1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 17, с. 17.
22

Поиски «глобального прототипа»
общественного развития
Давно прошло время, когда буржуазная историография
с недальновидным высокомерием игнорировала успехи
нашей страны в строительстве новой жизни. Ныне
многие ее представители не могут не признать всемирно-
исторических достижений социализма, огромного
значения накопленного им опыта для всего мирового
развития. В вышедшей в 1973 г. в Англии и США книге
профессора Джорджтаунского университета Т. Гэйдже-
ра прямо отмечаются «большие экономические
достижения» СССР, «значительный подъем жизненного уровня
и научный прогресс, происшедший за годы Советской
власти». «Большевистский эксперимент оставил
неизгладимый след в мире за последние пятьдесят лет», —
констатирует английский исследователь Дж. Штерн.
«Влияние Советского Союза на международное положение,—
подчеркивает американский автор С. Кон в книге
«Экономическое развитие в Советском Союзе» (1970 Г.),—
является одним из величайших процессов середины
двадцатого столетия... В наш век советская система и
модель развития представляет единственно серьезную
альтернативу для тех, кто находится под воздействием
западной рыночной экономики последние два столетия».
Этим реалистическим оценкам противостоят усилия
реакционной историографии ослабить притягательное
влияние социализма. Будучи не в силах перечеркнуть
достижения социалистической системы, буржуазные
идеологи заявляют, что якобы всего, к чему стремятся
трудящиеся, можно достичь и без революционного
преобразования общества. Об этом писал еще в 60-е годы
сотрудник Лондонской школы экономических наук
П. Уайлз, утверждавший, что «капитализм, если
только ему не мешать, автоматически перерастет в нечто
значительно более привлекательное, чем полный
коммунизм». Развивая данный тезис, буржуазные идеологи
идут на прямой подлог, пытаясь ассоциировать
капиталистическую систему с общественным прогрессом, а на
социализм навесить ярлык «отсталости» и
«консервативности». Цель новейших пропагандистских и иных
усилий апологетов буржуазного строя заключается в том,
чтобы утвердить модель современного капитализма в
23

качестве «глобального прототипа», «образца» для всех
стран, полностью игнорируя определяющее значение
развития социализма для судеб мира.
Отмеченный поворот в буржуазной историографии
имеет свою историю. Он подготовлен предшествующей
эволюцией ее методов и приемов идеологической
борьбы.
Одним из первых этапов на пути создания вокруг
капиталистической системы ореола «динамизма»,
«революционности» и «прогресса» была выдвинутая еще в
50-е годы легенда об «исчезновении империализма».
Американский историк Д. Перкинс утверждал, в частности,
что империализм—это-де не последняя, высшая стадия
капитализма, а просто-напросто «ругательный термин»,
полемический прием.
Известной модификацией данной легенды является
линия вышедшего в 1971 г. в ФРГ сборника
«Современный империализм». Авторы сборника, правда, не
отрицают целиком существования империализма, но
объявляют его явлением прошлого. Так, профессор
Дюссельдорфского университета В. Моммзен характеризует
германский фашизм и японский милитаризм как пережиток
классического империализма, существовавшего до
1914 г. Изменение после второй мировой войны форм
империалистического господства побудило В. Моммзена
говорить о возникновении новой исторической
формации— «постимпериализма», хотя во многих районах
мира, по его словам, еще встречаются остатки
«замаскированного империализма». Западногерманский автор
считает нецелесообразным описывать отношения между
развитыми капиталистическими и развивающимися
странами в категориях периода империализма, ибо, по
его мнению, в настоящее время речь идет не об
империализме, а о его наследии, которое нельзя
ликвидировать сразу 1.
Поспешно «хороня» империализм как очевидный
пассив западной пропаганды, буржуазные идеологи все
чаще обращаются к страницам истории, пытаясь
записать имевшие место в прошлом революционные,
демократические события в актив правящих классов
соответствующих стран, доказать преемственность
демократического наследия в современном капитализме. В этом
1 Dk:t moderne Imperialismus. Stuttgart, 1971.
24

смысле характерен поворот западной историографии к
изучению революций, ибо, как подчеркнула
западногерманский социолог X. Арендт, «в соревновании, которое
сегодня разделяет мир и в котором ставка столь велика,
победят те, кто понимает революцию». Усиление
внимания к революциям сопровождалось известной ревизией
старых оценок революционных событий.
Еще сравнительно недавно в буржуазной
историографии культивировалось мнение, что революция — это
«ужасные события». Конечно, с наибольшим усердием
«предавалась анафеме» Великая Октябрьская
социалистическая революция, открывшая новую эру в мировой
истории. Но и относительно буржуазных революций
наблюдалась тенденция преуменьшить их демократический,
народный характер, подчеркнуть консервативные черты.
Американский историк Д. Бурстин написал, например,
в 1953 г. целую работу, восхвалявшую Американскую
революцию конца XVIII в., именно за ее «глубоко
консервативный» характер и отстаивавшую тезис о
преобладании консервативной тенденции в истории США.
«Наиболее очевидной особенностью» Американской
революции, утверждал Д. Бурстин, являлось то, что «в
современном европейском смысле слова она едва ли
вообще была революцией».
Однако игнорирование революционного прошлого в
эпоху бурного развития мирового революционного
процесса несло в себе отрицательный пропагандистский
эффект. Как подчеркивала X. Арендт, отказ включить
Американскую революцию в революционную традицию
бумерангом ударял но западной пропаганде.
Западногерманская исследовательница сетовала, что большинство
наций развивающихся стран действуют так, как будто они
заучили опыт других революций и никогда не слышали
об Американской. Пытаясь поправить дело,
американский историк Р. Моррис в работе «Развивающиеся
нации и Американская революция» (1970 г.) выдвинул
положение о том, что именно война США за
независимость в конце XVIII в. «открыла эпоху революций,
которая не окончилась до сих пор», и во многих случаях
именно Американская революция стала
«предпочтительной моделью для различных стран, освобожденных от
иллюзий в результате как социальных насилий
французской революции, так и ее империалистических
последствий».
25

Параллельно с косметической операцией
приукрашивания капитализма с помощью «оживления»
революционной традиции в западной историографии исподволь
выдвигалась теория «дерадикализации», утраты
революционности социалистической системой. «Мы обычно
считаем Советский Союз революционной силой в
мире,— писал в середине 50-х годов реакционный
американский деятель Д. Макклой. — Поступая так, мы
рискуем дать возможность Советам стать символом и
вдохновляющим идеалом конструктивных перемен в жизни
сотен миллионов людей во всем мире». Пытаясь
парализовать растущее влияние исторического примера СССР,
идей марксизма-ленинизма, западные историографы все
чаще пишут о «консервативности»
общественно-политического строя социалистических стран, как это,
например, делает американский советолог К. Лондон.
Теория «дерадикализации» — свидетельство идейной
нищеты реакционной историографии. У ее истоков —
старая легенда врагов ленинизма об общем
«перерождении» советского строя. Так, еще в 1925 г. социолог
П. Сорокин выдвинул это клеветническое положение.
В 1957 г. профессор Гарвардского университета
К. Бринтон в своей «Анатомии революции»
сконструировал так называемую «модель волны», по которой за
«умеренной» фазой революции неизбежно следует
«экстремистская», заканчивающаяся реакцией
(реставрацией). В американской историографии подобные идеи
проповедовал и Р. Дэниеле (в книге «Красный Октябрь.
Большевистская революция 1917 г.», вышедшей в
1967 г.) и С. Томпкинс. Последний в работе «Триумф
большевизма. Революция или реакция?» договорился до
того, что назвал Октябрьскую революцию, эту
величайшую освободительную революцию и истории
человечества, не революцией, а реакцией. Идейка о
«дерадикализации» прямо смыкается с писаниями «ультралевых»
ревизионистов марксизма-ленинизма. Не случайно, что
ее проповедником является апостол «левых» Г. Маркузе.
Теория «дерадикализации» — один из красноречивых
примеров научного подлога, к которому довольно часто
прибегают советологи. Общеизвестна симпатия простых
людей к революционным, прогрессивным событиям
истории. Спекулируя на этом естественном чувстве,
буржуазные идеологи путем хитроумных подтасовок пытаются
представить прогрессивными те явления, которые уже
26

давно стали анахронизмами, а на действительно
революционные события навесить ярлык «консервативности».
Так они поступают и в данном случае, стремясь
опорочить социалистический строй.
«Теоретические подходы» к идее «дерадикализации»
изобилуют всевозможными псевдоисторическими
аналогиями, ссылками на «исключительность» России, на
«русскую психо-культурную традицию» и т. д. и т. п. Тезис
об «исключительности» истории России — это
философия застоя в истории, утверждение неизменного
господства исконных, «вечных» и притом мифических начал.
В основе исторического развития России на протяжении
столетий, заявлял профессор Джорджтаунского
университета Л. Добрянский, лежит нечто неменяющееся,
«иррациональное», «имманентно» присущее русскому
народу.
Сама наша бурная эпоха с ее стремительными
изменениями разбивает метафизические и
идеалистические концепции о неизменности мира, общества,
природы, человека. Бездоказательность и тенденциозность
отмеченных утверждений настолько очевидны, что
вызывают критику среди самих буржуазных историографов.
С целью придания большей убедительности своим
утверждениям западные авторы постарались разнообразить
систему доказательств, что свелось к попытке под
прикрытием модернистской псевдонаучной терминологии
протащить те же необъективные положения. Так, в
буржуазной литературе выдвигалась так называемая диапе-
рологическая концепция (Д. Горер и др.), согласно
которой история СССР определяется такими факторами,
как «склонность русских к подчинению
автократическому авторитету» в сочетании с тенденцией «предаваться
вспышкам насилия», объясняющимся тем, что...
«русские матери слишком туго пеленают своих детей».
Несмотря на свою анекдотичность, писания о
«специфических свойства'х» русского народа стали одним из
главных аргументов теории «тоталитаризма», до сих
пор занимающей важное место в идеологических
маневрах реакции. Затушевывая преимущества
социалистического строя, антикоммунистические авторы подгоняли
действительные отличительные черты
общественно-экономических формаций под нехитрые «черно-белые»
схемы: «демократия—тоталитаризм», «коллективизм —
индивидуализм», «принуждение — свободная инициатива»
27

и т. д. При этом капитализм объявлялся «идеальным
типом», «положительной моделью», а социализм «по
контрасту» наделялся отрицательными характеристиками. Со
времени Октябрьской революции новый общественный
строй, представляющий демократию высшего типа,
изображался идеологами буржуазии как «насильственный»,
«недемократический», «несвободный». Крайним
проявлением таких тенденций явились попытки западных
историографов применить так называемую концепцию
«тоталитаризма» к характеристике социалистической
системы и на этой основе создать «тоталитарную модель»
советского общества.
Понятие «тоталитаризм» впервые появилось для
характеристики фашистских политических систем Италии
и Германии. Использование термина применительно к
социалистическому строю произошло в послевоенный
период в связи с развитием антисоветской идеологической
кампании. В 1956 г. в работе «Тоталитарная диктатура
и автократия» К. Фридрих и 3. Бжезинский
разработали теорию «тоталитаризма» как новой государственной
формы, возникшей на почве современного «массового
общества». В развитие точки зрения о полностью
(тотально) организованном и управляемом обществе
К. Фридрих и 3. Бжезинский сформулировали шесть
признаков тоталитаризма, подчеркивающих «монополию
власти центральных органов». Хотя предложенное ими
определение в действительности соответствует крайним
формам диктатуры империалистической буржуазии и
сами авторы признают, что тоталитарная диктатура
является логическим продолжением «определенных черт
современного индустриального общества, часто
называемого капитализмом», они всеми силами стремились
ассоциировать тоталитаризм с социализмом.
Антинаучность данного пропагандистского приема
очевидна. Теория «тоталитаризма» игнорирует коренное
отличие сущности и роли государства в
капиталистической и социалистической общественно-экономических
формациях. Совершенно ясна неправомерность
сравнения крайних форм диктатуры империалистической
буржуазии, с помощью аппарата насилия держащей
народные массы в экономическом и политическом
подчинении, и социалистического строя, представляющего
власть народа в интересах народа. Само понятие
«доведенная до крайней степени власть государства» приме-
28

ннтельно к советской социалистической системе
представляет собой и логическую и фактическую
бессмыслицу. О каком «тоталитаризме» может идти речь, когда
всестороннее развертывание и совершенствование
демократии являются характерной чертой развития
советского общественного и государственного строя? Где и когда
буржуазные ученые наблюдали «тоталитарное
государство», которое стремилось бы создать такие условия
общественной жизни, при которых само государство
станет ненужным и полностью отомрет? Уже постановка
этих вопросов показывает алогичность применения
тоталитарной мерки к советскому обществу.
Развитие исторического процесса показывает, что
если закономерностью социализма является все
большая и неуклонная демократизация общественной
жизни, то результат эволюции буржуазной политической
системы—все большее устремление к антидемократизму
и реакционности. Антидемократические тоталитарные
тенденции проявляются в покушении на гражданские
права и свободы, в преследовании и запрещении
коммунистических партий, в расистских погромах, в
расправе с прогрессивными деятелями, активизации
фашистских и профашистских организаций. Антидемократизм
и тоталитаризм — явления, порожденные антагонизмами
капиталистической системы, и попытки приписать их
социализму по меньшей мере абсурдны.
«Тоталитарная модель», опирающаяся на
«неизменность психики» или «догматизм идеологии»,
подразумевает стабильность, незыблемость
социально-политической структуры (изменения, если и предполагаются, то
лишь в сторону усиления всевластия государства,
большей «тотальности»). Известной модификацией тезиса
о «стабильности тоталитаризма» явилась «мобильная»
концепция «тоталитаризма», рассматривающая
«насильственный тоталитарный» режим как временную фазу,
необходимую в отсталых странах для того, чтобы
«модернизировать» их по образцу Запада.
Сторонники «экономического» обоснования
тоталитаризма абсолютировали роль насилия, выдавая его за
исторически неизбежный и единственный практический
метод решения проблем в специфических «русских
условиях». Профессор Гарвардского университета А. Бергсон
прямо ассоциировал «авторитарные политические ин-
29

ституты» с общественной собственностью на средства
производства, т. е. с социализмом.
Здесь мы снова сталкиваемся со столь
распространенным в буржуазной историографии методом смешения
понятий, методом научного подлога. Известно, какой
чудовищной ценой капитализм купил развитие своей
экономики: разорение миллионов крестьян, безжалостная
эксплуатация рабочих, женского и детского труда, грабеж
колоний. Характерно, что сами западные авторы пишут
о «веках не слишком мягкого обращения» с
трудящимися в капиталистических странах. А каковы социальные
результаты развития? Достаточно напомнить, что
рабочий класс при капитализме вынужден в упорной
борьбе отстаивать свои права от посягательств
монополистов. Следует также добавить, что принуждение в
капиталистическом мире вовсе не ограничивается
экономическими мерами. Буржуазия не колеблясь использует
всю мощь принудительного аппарата государства в
целях охраны своих интересов и привилегий.
«Авторитарные политические институты» имеют самое
непосредственное отношение к капиталистической системе.
Развивая концепцию Бергсона, Т. фон Лауэ главное
внимание уделял тезисам об «отсталости России» и о
какой-то якобы присущей русским особой
«спонтанности» и «недисциплинированности», их «склонности к
анархии» (как видим, специфика «русской души»
превратилась в навязчивую идею буржуазной историографии).
Т. фон Лауэ называл тоталитаризм неизбежным
следствием борьбы со стихийным анархизмом масс в период
после революции. Близкий к троцкизму и маоизму
Г. Маркузе считает «терроризм и тоталитаризм»
неизбежным результатом стремления слаборазвитых стран
к индустриализации.
В работах приверженцев этой точки зрения
политическая демократия связывается с периодом после осу-
ществления «модернизации», в то время как сам этот
процесс требует, по словам Д. Эптера, «консолидации
авторитета», усиления роли личности. В предлагаемой
им схеме роль народных масс сводится к минимуму, а
деспотизм власти представляется как бы само собой
разумеющимся. Известный своими
антикоммунистическими взглядами английский советолог Р. Конкуэст в
вышедшей в 1970 г. работе даже отказывается называть
социализм социализмом на том «основании», что ком-
30

мунисты-де отвергают контроль общества над аппаратом
государства '.
Таков конечный вывод этих построений: от
заурядного экономизма к примитивному «культу героя».
Даже такой довод буржуазной историографии, как
«анархизм масс», сводится в конце концов к произволу
отдельной личности.
Все это показывает необоснованность и алогичность
концепции «советского тоталитаризма». Еще яснее виден
антинаучный характер данных теоретических построений
при сопоставлении их с фактами.
Демократизм заложен в самой природе социализма,
обусловлен его экономическим строем — ликвидацией
частной собственности на средства производства.
Социалистическая собственность, раскрепощение труда
—основные условия истинной свободы личности.
«Пролетарская демократия, — писал В. И. Ленин, — в миллион
раз демократичнее всякой буржуазной демократии;
Советская власть в миллион раз демократичнее самой
демократической буржуазной республики»2. Впервые в
истории не на .словах, а на деле широким массам
народа был обеспечен фактический доступ к управлению
государством. Полная победа социализма значительно
расширила социальную базу Советского государства,
которое из государства диктатуры пролетариата
превратилось в политическую организацию всего народа при
ведущей роли рабочего класса.
В социалистическом государстве верховная власть
осуществляется представителями трудового народа, им
выбранными и сменяемыми. Советский народ
организуется в государство посредством Советов, через
которые, главным образом, осуществляет свой суверенитет.
За последние годы в составе депутатов местных
Советов прошли школу государственной деятельности
миллионы людей. Поскольку народ является подлинным
хозяином страны, личность относится к
социалистическому государству как к организации, поставленной на
службу интересов всего общества и каждой личности в
отдельности. Подлинно гуманистическая природа
социализма выявляется в первую очередь в том, что именно
1 См. R. Conquest. Where Marx Went wrong. L., 197(\
p. 36.
2 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 37, с. 257.
31

при социализме забота о человеке стала высшим
законом государства.
Попытки сколько-нибудь убедительно обосновать
концепцию «коммунистического тоталитаризма»
приводят ее сторонников к совершенно очевидным нагяжкам
и искажениям. Стремясь, например, отыскать в
советском обществе решающий элемент всех теорий
тоталитаризма— террор, К. Фридрих делает эю путем
«расширения» понятия террора, включая в него «меры
против стиляг и тунеядцев». Затем он пишет о
необязательности террора, что объясняет «значительной
степенью единодушия», достигнутого в Советском Союзе
и большинстве социалистических стран. Пытаясь выдать
белое за черное, К. Фридрих явно не сводит концы
с концами. Но все его потуги не могут скрыть того
факта, что если империализм означает разгул реакции,
урезывание демократических свобод, то при социализме
происходит постоянное развитие социалистической
демократии, смысл и содержание которой состоит в участии
все более широких масс в управлении страной,
общественными делами.
Показательно, что ряд представителей буржуазной
историографии считает теорию «тоталитаризма»
идеологически и политически бесперспективной. Так,
американский советолог А. Мейер, хотя и не исключает
частичного использования «тоталитарной модели», назвал
ее абстрактной конструкцией, которой не соответствует
ни одна из существующих систем, и высказал сомнение
относительно полезности самого термина
«тоталитаризм». Его коллега Д. Эзраэль возражал против
отнесения советской системы к разряду «тоталитарных»,
подчеркивая, что польза от создания подобных «моделей»
общества вообще «весьма сомнительна».
С другой стороны, теория «тоталитаризма» все еще
используется не только в целях очернения социализма,
но и дискредитации социалистической революции. «То,
что случилось в октябре 1917 г. в России, — утверждает
Ж.-Ф. Ревель в книге «Ни Маркс, ни Иисус» (1970 г.),—
не является началом и не может служить моделью
социалистической революции»1. Но если французский
автор скрывается за общетеоретическими рассуждениями,
то Р. Ловенталь упорно относит Великий Октябрь к
1 J.-F. Revel. i\i Marx, ni Iesus. P., 1970, p. 28.
32

сконструированной им категории «тоталитарных
революций».
Извращая характер революционного преобразования
российского общества, начатого Октябрем, буржуазная
историография силится представить этот
освободительный процесс как насильственное «закрепощение» масс,
создание антидемократического режима. В. И. Ленин
еще в конце прошлого века отмечал, что «рабочий класс
предпочел бы, конечно, мирно взять в свои руки
власть...»1. Об этом он говорил и позднее, в частности
указывая на возможность в первые месяцы после
Февральской революции перехода власти «к Советам сразу,
мирно, без восстания...»2. Революционное насилие
диктатуры пролетариата было вынужденным ответом на
контрреволюционный террор. Подавление личности,
голое насилие ничего общего не имеют с
марксистско-ленинской теорией, опытом Великого ОктАбря. Они
присущи только мелкобуржуазному клеветническому
представлению о социализме, которое Маркс
охарактеризовал как «казарменный коммунизм».
Показательно, что более объективные буржуазные
ученые ставят под сомнение тезис об антидемократизме
Советской власти. Так, Ф. Шуман пишет, что «вопреки
мнению, вскоре распространившемуся на Западе,
Советское правительство в период между ноябрем 1917 и
июнем 1918 г. утвердилось и проводило свою программу,
реже прибегая к насилию и с гораздо меньшим числом
жертв, чем любой другой революционный режим в
истории человечества».
Великая пролетарская революция в России наряду
с основными социалистическими преобразованиями
радикально решила неотложные задачи демократического
развития страны. Революция создала реальные условия
для осуществления народовластия во всех сферах
жизни общества. В ходе революции возникли Советы, по
своей природе самые демократические органы власти,
избираемые и контролируемые народом. Глубоко
демократическая сущность нового, социалистического
государства наглядно раскрылась в первых же декретах и
мероприятиях Советской власти.
Девальвация «тоталитарной модели» принудила бур-
1 В. II. Ленин. Полн. собр. соч., т 4. с. 2G4.
2 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т 32, с. 304.
33

жуазных идеологов к поискам новых аргументов,
призванных подтвердить тезис о «превосходстве»
капиталистической формации. В начале 60-х годов в западной
литературе появляется целая серия теорий, призванных
отождествить современный капитализм с достижениями
научно-технической революции. Уже упомянутый нами
У. Ростоу пытался подменить своей теорией «стадий
роста» марксистское учение об
общественно-экономических формациях, об их закономерной смене. Согласно
основным его постулатам сущность современной эпохи
составляет не переход от капитализма к социализму, а
процесс «модернизации», стремление «слаборазвитых
стран» достигнуть уровня передовых капиталистических
стран Запада. Ростоу прямо рекламирует «стадии
роста» «как общую теорию современной истории»,
которая «представляет собой альтернативу теории
современной истории Карла Маркса». По его словам, социализм
и капитализм суть различные варианты «единого
индустриального общества». Поэтому, заключал Ростоу, по
мере выравнивания уровней промышленного развития
между социалистическими и капиталистическими
государствами произойдет и «неизбежная ликвидация»
социально-политических различий между ними.
Однако исторический опыт со всей очевидностью
показывает, что жизнь и развитие общества
складываются в зависимости от его социально-экономической
структуры, и прежде всего от господствующей в нем формы
собственности. Какое может быть «растущее сходство»
между социализмом и капитализмом, если в
социалистических странах существует общественная, а в
капиталистических — частная собственность на орудия и
средства производства, если в социалистических странах
власть принадлежит народу во главе с рабочим
классом, а в капиталистических — монополистической
буржуазии, если в капиталистических странах возрастает
социально-экономическое неравенство, а в условиях
социализма основной тенденцией является подъем
материального и культурного уровня жизни народа. По
приводимым западными учеными данным (1972 г.), в США,
например, 2,5% населения владеют 44% всего
материального богатства страны. Огромная собственность
сосредоточена в руках крупной буржуазии в других
капиталистических странах. В то же время в странах
социализма все национальные богатства, весь национальный
34

доход принадлежат трудящимся и используются в их
интересах. По мере роста и совершенствования
социализма и усиления противоречий капитализма коренные
различия обеих систем будут не уменьшаться, а
увеличиваться.
Развивая взгляды Ростоу, американский социолог
С. Блзк разработал целую схему истории мирового
промышленного развития, в которой капиталистические
страны Запада объявляются лидерами «модернизации»
и образцом индустриального роста для всех стран.
Достаточно сказать, что С. Блэк сравнивает процесс
промышленного развития Англии в первой половине XIX в.
с процессом социалистических преобразований в СССР
после Октябрьской революции. Характерно, что
советский «тип модернизации» отнесен Блэком к «пятой
модели» вместе с такими столь различными по
социальным, политическим, идеологическим и экономическим
показателям странами, как Япония, Китай, Иран, Турция,
Афганистан, Эфиопия и Таиланд. В категориях Блэка
явно преобладает пропагандистская идея «отсталости»
СССР но сравнению с капиталистическими странами
Запада.
Конструируя свои «модели», Блэк явно стремится
протащить мысль о «традиционной неполноценности»
«незападных стран», втиснуть современное социально-
экономическое развитие СССР в рамки старой схемы
«Восток—Запад». Эти тенденции, в частности,
проглядывают в применяемой им методологии классификации
стран мира по семи основным моделям.
Действительно, что может быть общего в социально-
экономическом смысле между такими государствами, как
СССР, Япония и Эфиопия? В Советском Союзе
построен развитой социализм и строится коммунизм.
Япония принадлежит к категории
высокоиндустриальных капиталистических государств. Эфиопия —
развивающаяся страна, преодолевающая пережитки
феодализма. Каков же критерий данной классификации?
Технико-экономический уровень? Но он здесь явно
игнорируется. В сущности, вся классификация Блэка
сводится все к тем же двум регионам: «западному» и
«незападному». Первый задает тон, указывает (в самом
широком плане) общее направление
всемирно-исторического процесса, второй (в различных вариантах)
повторяет, «имитирует» первый. При этом С. Блэк стремится
35

увековечить выдуманную им «дистанцию отсталости».
«Нельзя предполагать, — писал он в работе, изданной
в 1971 г., — что все общества в состоянии добиться
темпов и уровней развития, свойственных наиболее
развитым обществам. Разница между развитыми и
неразвитыми странами увеличится».
Идеологическая заданность категорий Блэка станет
еще яснее при рассмотрении, какие события в различных
странах он считает переломными на пути «экономической
и социальной трансформации этих стран». И здесь
обнаруживается поразительная деталь. Оказывается, что
буржуазные реформы в Англии 30-х годов прошлого
века, гражданская война в США, Великая Октябрьская
революция в России и разгром Японии во второй мировой
войне — явления одинакового значения для каждой
страны, как положившие начало их «экономической и
социальной трансформации». В таком контексте
Октябрьская революция и строительство социализма в
СССР рассматриваются не как переход к более высокой
формации, а как одна из форм «модернизации»,
повторяющая путь, начатый другими.
В целях апологии капитализма и дискредитации
социализма буржуазные теоретики хотят уверить народы,
что советское социалистическое общество есть не что
иное, как «имитация», «отсталый вариант»
капиталистического общества. Из теории Ростоу прямо вытекает,
что главное отличие между Западом и СССР лишь в
отставании во времени.
Буржуазный идеолог явно затушевывает огромные
преимущества социализма перед ^ капитализмом как в
области темпов развития, так и в сфере распределения
национального дохода. Только за 1973 г. реальные
доходы в расчете на душу населения в СССР выросли на
5%, в Болгарии — на 7,9, в Венгрии —на 4,5—5%, в
Польше — на 10%. Возросли также доходы
трудящихся ГДР, ЧССР, СРР, Кубы, МНР К Максимальное
удовлетворение растущих материальных и духовных
потребностей общества — цель, органически присущая
социализму и никак ему не противоречащая. В
капиталистических же странах, вступивших, по канонам теории
Ростоу, в эру «высокого массового потребления», миллио-
1 См. «Правда», 1974, 15 февраля; «Проблемы мира и социа
лизма», 1974, № 5, с. 11.
36

ны людей живут в бедности, неудержимо растет
стоимость жизни (в 1973 г. в США—-на 10%, во Франции —
на 11,5%.)
Еще дальше в своих выводах идет известный
американский советолог Т. фон Лауэ, объявивший, что
Советский Союз, «как и другие развивающиеся (! — Б. М )
страны, должен следовать тому же основному образцу
развития, инициатором которого были западные
страны».
Т. фон Лауэ пытался обосновать этот вывод,
опираясь на антинаучное положение о примате внешней
политики над внутренней. Россия, писал он, могла
ответить на вызов Запада «как глобальная держава», только
приложив все усилия к «имитации» того же Запада.
Подобная точка зрения фактически ведет к абсурду.
Получается, что развитие России определялось не
внутренними факторами (объективными потребностями
развития производительных сил страны, классовой борьбой
и т. д.), а внешними — стремлением правящих кругов
царской России сравняться с великими державами
Запада.
Но дело не только в теоретических дефектах идеи
«имитации». Утверждение о подражательности
«советской модели» находится в вопиющем противоречии с
общепризнанным фактом, что все мировое развтие в
XX в. осуществляется под прямым воздействием
Великой Октябрьской социалистической революции,
открывшей новую эру в истории человечества. Советское
общество не отказывается от изучения и использования
экономического опыта и научно-технических достижений
капиталистического производства. К этому призывал
советских людей В. И. Ленин. Но в самих основах
организации хозяйства, позволяющих наиболее полно
применить успехи науки и техники, обратив их на благо
всего общества, а не кучки монополистов, именно
социализм является в современную эпоху наиболее
совершенной системой, достойной подражания.
Характерно, что ни фон Лауэ, ни другие
приверженцы отмеченной точки зрения не могут объяснить,
почему «второсортная», по их определению, модель,
«отсталая форма модернизации» могла решить такие
проблемы (отсутствие экономических кризисов и ликвидация
безработицы, высокие темпы промышленного развития
и т. д.), которые явно не по силам «высшей», западной
37

модели. Почему эта «низшая» модель смогла в
минимально короткие сроки добиться исключительно
высоких успехов и превзойти «высшую» по многим
показателям в области экономики, науки, культуры? Почему
население социалистических стран пользуется такими
социальными благами, как бесплатные образование и
медицинская помощь, исключительно низкая
квартирная плата и право на отдых, на спокойную
обеспеченную старость, о которых не могут мечтать трудящиеся
в капиталистическом мире? Почему все большее число
стран берет за образец не «высшую», а «низшую»
модель развития?
Стремясь избежать правдивого, объективного ответа
на эти вопросы, буржуазные историографы все чаще
прибегают к измышлениям о какой-то «эрозии»
социалистического строя. В конце концов, писал Росгоу, общество
в своем стремлении к «зрелости» перерастает
коммунизм, который, по-видимому, испарится в эру высокого
«массового потребления». В идее «перерождения»
социализма «зашифрованы» социальные мечты
империалистической буржуазии о «разложении и упадке» системы,
которую не удалось уничтожить ни силой оружия, ни
экономическими мерами.
В чем же реакционные историографы видят
перерождение, эрозию советского строя? Как это ни
парадоксально, именно в том, что на самом деле является
великим достижением социалистической системы: в бур-
пом развитии экономики, росте науки и культуры,
подъеме жизненного уровня. При этом они пускаются в
фантастические измышления. Отсутствие в современном
советском обществе тех язв, которые разъедают мир
капитализма,— это, по их утверждениям, лишь следствие
«незрелости» советского общества. К примеру, в
настоящее время в СССР нет безработицы, но она якобы
появится, когда советское общество достигнет «зрелости».
Некоторые буржуазные ученые считают свидетельством
сближения социализма с капитализмом тот факт, что
и в СССР, и в капиталистических странах стоит
проблема сохранения природной среды. С таким тезисом
выступили профессор колледжа Уэсли, в прошлом
сотрудник русского исследовательского центра в Гарварде
(США), и М. Голдман сначала на международной
конференции в Токио в 1970 г., а затем в 1972 г. в книге
«Вредные последствия прогресса». Вопреки фактам
38

Голдман пытался доказать, что социалистическая
система не обладает «сколько-нибудь заметными преимуще-
ствами> в решении экологических проблем !.
Буржуазные идеологи ухитряются даже меры по
повышению эффективности экономики в социалистических
странах изобразить как возврат к капиталистическим
порядкам. Эти измышления отвергаются даже их
коллегами, стоящими на более реалистических позициях. Так,
английский автор Д. Вильчинский в книге
«Социалистическое экономическое развитие и реформы» (1972 г.)
подчеркивает: вопреки ожиданиям на Западе
хозяйственные реформы в социалистических странах представляют
собой не «возврат к капитализму», а «логический и
необходимый эволюционный процесс»2.
Проанализировав постулаты теории «перерождения»,
американский экономист А. Гручи пришел, к выводу, что
сторонники этой теории игнорируют «основные
идеологические различия» двух систем, которые «не
показывают никаких признаков исчезновения». Отмечая, что
в социалистической экономике будет и впредь
сохраняться принцип общественной собственности в отличие
от частнособственнического характера
капиталистической экономики, Гручи резюмирует: «В настоящее
время не существует никакой перспективы на конечное
слияние двух экономических систем с их противополож*
ными в основе своей идеологиями».
Конструируя свой вариант «глобального прототипа»
общественного развития, 3. Бжезинский выдвинул в
конце 60-х годов идею «технотронного общестпа»,
подробно изложив ее в йышедшей в 1970 г. книге «Между
двумя эпохами. Америка в технотронной эре».
Американский автор, известный своей враждебностью к
социализму, окончательно поставил все точки над «i»,
провозгласив конец «традиционной революционной эры» и
начало «трансформации, более драматической по своим
историческим и человеческим последствиям», чем
Французская буржуазная революция XVIII века и Великая
Октябрьская социалистическая революция.
Если говорить не о словах, а о с>ти, то смысл кон-
1 М. Goldman. The Spoils of Progress. Cambridge, 1972,
p. 75.
2 J. W 11 с z у п s k i. Socialist Economic Development and
Progress L.f 1972, p. XV.
ЗУ

цепции Бжезинского сводится к умозрительному
конструированию некоего «технотронного» капитализма (т. е.
капитализма, вооруженного современной
электронно-вычислительной техникой), который он стремится
преподнести читателю как «предпочтительную альтернативу»
социализму. При всей модернистской терминологии
концепция Бжезинского—старая попытка буржуазных
идеологов доказать, что капитализм-де утратил свой
эксплуататорский характер, «трансформировался» в общество
«всеобщего благосостояния». Однако если ранее
буржуазные ученые писали о перерастании традиционного
капитализма в «народный капитализм» под воздействием
реформаторской деятельности буржуазного государства,
то теперь они все чаще пытаются ассоциировать
капитализм с научно-технической революцией, промышленным
прогрессом. Именно из этих попыток и возникло
словечко «технотронный» и соответствующая концепция.
Характерно, что, избегая недомолвок, Бжезинский
прямо указывает на «прототип»: США — первая
страна, пишет он, которая начала испытывать новую
метаморфозу, она первая в истории становится
«технотронным» обществом.
Реальные факты из жизни капиталистических стран
дают возможность с полным основанием констатировать,
что «технотронный глобальный прототип» является
воспроизводством неискоренимых язв капитализма
—эксплуатации, безработицы, социальной и расовой
дискриминации. Во вступивших, по словам Бжезинского, в
«технотронную эру» США чистые прибыли корпорации
увеличились в 1972 г. по сравнению с 1965 г. на 45%,
а среднегодовой доход рабочей семьи возрос всего на
4%. В 1973 г. реальный доход американских
трудящихся снизился на 4,5%. Даже в наиболее богатых и
развитых капиталистических странах трудящиеся лишены
экономических и политических прав, которыми
пользуются все граждане социалистических стран. Как
справедливо подчеркивал Генеральный секретарь
Коммунистической партии США Г. Холл, «сейчас на чашу весов
брошена вся качественная сторона жизни. Уровень
материального достатка при этом играет очень важную
роль, но масштабы измерения стали сейчас гораздо
шире. Они включают весь спектр человеческих ценностей,
их сравнительную значимость, которая определяется
внутренними законами каждой системы. Они включают
40

концепции морали, культуры и философии, присущие
этим системам. Многие из этих новых компонентов,
которые влияют на качественную сторону жизни, не
измеришь никакими цифровыми показателями» 1.
Чтобы ни писали буржуазные идеологи, им не
опровергнуть той истины, что капитализм находится в
историческом тупике и не может являть собой
магистрального пути развития человечества.
Оборотной стороной идеи Бжезинского о
трансформации капитализма является дальнейшее развитие
Р. Ловенталем теории «дерадикализации» социализма.
В упоминавшейся выше работе «Безумие и революция»
(1969 г.) Ловенталь, подобно Бжезинскому, начинает
с закрытия целого исторического этапа и
провозглашения нового. До сих пор, пишет он, были известны два
типа революций — революции, проистекавшие из
естественной, «стихийной эволюции» общества («великие
демократические революции современной западной
истории»), и «тоталитарные революции», толчком которым
послужило «некое однобокое развитие общества» (к
подобному типу голословно относятся революции
социалистические). Ныне на мировой арене, продолжает
Ловенталь, появился совершенно «новый тип»
революционного движения, правда, использующий многое из
«знакомого словаря коммунистической идеологии» и
исповедующий «марксистскую утопию» о бесклассовом обществе.
Тем не менее, подчеркивает Ловенталь, эгот «тип
движения» коренным образом отличается ог
«традиционного» (иными словами, марксистско-ленинского)
коммунистического движения. Типичная черта нового явления,
которая наиболее устраивает буржуазного идеолога, —
отсутствие ясно выраженных программы и целей,
анархистское пренебрежение к теории и упование на насилие
как универсальное средство решения всех проблем.
Из приведенных буржуазным идеологом дефиниций
выясняется, что речь идет о мелкобуржуазных, левацких
движениях анархистского толка, да он и сам пишет об
интересе адептов «новой революционности» к писаниям
анархистов, об их отрицании не только «западной
социальной структуры», но и «советско-коммунистических
форм».
1 Приветствия XXIV съезду КПСС. М., Политиздат, 1971,
с. 264.
41

В этих широковещательных лозунгах, прикрывающих
теоретическую беспомощность, мало что нового, тем
более способного «заменить марксистский анализ». Это —
старая «детская болезнь левизны»,
«ультрарадикальности», многократно показавшая свою несостоятельность.
И если Ловенталь вновь поднимает ее на щит, то
исключительно для того, чтобы доказать все тот же тезис, что
социалистические страны, международное
коммунистическое и рабочее движение будто бы перестали быть
революционными, перестали служить вдохновляющим
примером революционных перемен, а
«революционерами» являются те, кто либо отрекся полностью от
марксизма-ленинизма, либо ревизовал его. Здесь писания
антикоммунистов прямо перекликаются с тезисами ультра-
«левых», типичный представитель которых Г. Маркузе
в своем сочинении «Трактат о свободе» заявляет, что
современный пролетариат в развитых капиталистических
странах уже-де полностью «интегрирован», хотя факты
говорят об активизации рабочего движения в
капиталистическом мире, о расширении фронта стачечной борьбы
(если за 1965—1969 гг. общее число забастовщиков в
развитых капиталистических странах составило 164 млн.,
то за период с 1970 по начало 1974 г. оно достигло
200 млн. человек).
Концепции современных «левых» оппортунистов и
экстремистов исходят не из коренных интересов
революционной борьбы пролетариата, всех трудящихся, а
отражают анархистские устремления мелкобуржуазной
массы. Такого рода радикализм не способен выдвинуть
и последовательно претворить в жизнь созидательную
программу.
За разглагольствованиями об «утрате
революционности» скрывается страх идеологов империализма перед
революционизирующим воздействием мировой системы
социализма на всемирно-исторический процесс.
Характерно, что несмотря на широкое употребление
«революционной фразеологии», империалистические стратеги не
оставили своих попыток выработать «методику
предотвращения» революций. Проблеме контрреволюции в
капиталистических странах посвящены многочисленные
исследования. Так, Ч. Джонсон (Лондон) в своем
опусе, опубликованном в 1968 г., поучает: «революции
всегда (!) можно избежать» при достаточно гибкой
политике частных реформ и уступок. Почему революции име-
42

ли место в прошлом? — задает вопрос Джонсон. И
отвечает: потому, что не удалось вовремя использовать
«нереволюционные» (иными словами, реформистские)
методы. При этом Джонсон предлагает
контрреволюционным кругам услуги буржуазной политической науки,
которая-де «может внести свои вклад в предотвращение
революций».
Поиски буржуазными идеологами «глобального
прототипа» общественного развития как исторической
«альтернативы» социалистической революции не могут быть
успешными, ибо они противоречат основным объектив-
ным закономерностям нашей эпохи. Порок, буржуазных
концепций состоит в том, что они исходят из
возможности вечного удержания власти господствующими
классами буржуазного общества, способности решения ими
острых экономических, социальных и политических
проблем капитализма. Между тем опыт социалистических
революций, развитие мирового революционного
процесса убедительно свидетельствуют об исторической
обреченности капитализма и неизбежности замены его более
передовым общественно-политическим строем —
социализмом и коммунизмом.
Проблема международной разрядки
и буржуазная историография
В обстановке разрядки международной напряженности
в буржуазной исторической науке развернулась
полемика по актуальнейшим проблемам современной
идеологической борьбы. На крайнем правом фланге
находятся те представители буржуазной историографии,
которые являются хранителями антикоммунистического
идеологического багажа, накопленного в периоды
наибольшего обострения отношений между двумя системами.
Эта группа сохраняет в железобетонной неподвижности
пресловутую догму о «коммунистической угрозе»,
являясь в широком смысле наследницей консервативных
кругов в буржуазной исторической науке, неизменно
выступавших против прогрессивных сил и движений в
истории.
Пожалуй, наиболее типичной для этой группы
является точка зрения профессора Иельского университета
В. Леонхарда, одновременно связанного с западногер-
43

майскими советологами. В статье, опубликованной в
октябре 1973 г., Леонхард выдвинул гезис о том, что
международная разрядка якобы более выгодна
Советскому Союзу, поскольку предоставляет ему
расширяющиеся возможности для импорта необходимой техники
и товаров. При этом протаскивается мысль, что
разрядка происходит будто бы за счет интересов стран
Восточной Европы. Главным условием «истинной
разрядки», по мнению Леонхарда, должен стать так
называемый свободный обмен идеями и информацией [.
Эта политическая позиция по-разному отражается в
исторических сочинениях данной группы, которую
можно охарактеризовать как догматическую. Для ее
представителей характерно, во-первых, подчеркивание
исторической неизбежности «холодной войны», которая
изменяется лишь в степени интенсивности. Показательно,
что такие западные авторы, как, например, 3. Бжезин-
ский, писали применительно к «холодной войне» об
«исторической закономерности» и «исторических силах»,
находящихся «за пределами человеческой воли и
желаний» и даже не подлежащих моральной оценке. В
сущности, позиция этой группы догматиков не изменилась
и сводится к тому, что «холодная война» была-де
решительным ответом «свободных стран» на
«коммунистическую агрессию».
Для обоснования этого вывода применяются
комбинированные усилия представителей различных теорий
международных отношений. Так, одна группа авторов
пытается подкрепить положение об «агрессивности
СССР» ссылками на его географическое положение и
вытекающие будто бы отсюда «имперские амбиции».
Другие буржуазные идеологи клеветнически пишут о
якобы присущих марксизму-ленинизму мессианстве и
экспансионизме.
Собственно «историческим» обоснованием тезиса о
«коммунистической угроз.е» служила так называемая
теория «преемственности» между политикой царской
России и политикой СССР, о чем частично говорилось
выше. Ее появление было вызвано стремлением
идеологической машины империализма в искаженном свете
истолковать повсеместное распространение идей марк-
* «Foreign Affairs», 1973, October.
44

сизма-ленинизма после второй мировой войны,
образование социалистического содружества, усиление
международного влияния и престижа СССР. Путем
ассоциирования СССР с царской Россией буржуазные теоретики
пытались не только дискредитировать советский
социалистический строй, но и оклеветать его внешнюю
политику.
Какова же система доказательств тезиса
«преемственности» в истории СССР? Она не сложна и
характеризуется обращением к неким «неизменным факторам»
русской истории. Буржуазные историки ссылаются на
«специфические условия» страны, на «национальный
дух» и сложившиеся «национальные традиции» как на
те непобедимые силы, которые в конце концов привели
к «перерождению революции» и к практическому
воссозданию в «новой форме прежнего содержания».
Поскольку старая Россия являлась автократическим
государством, заявляет Р. Дэниеле, «было вполне ес1ествен-
но, что последующие реформаторы могли быть лишь
претендентами на абсолютную власть». Следуя той же
логике, Г. Кон и Д. Томашич увидели чуть ли не
возрождение византийских, татаро-монгольских и
имперских традиций в советском обществе.
Все это не имеет ничего общего с научным
выяснением причинности тех или иных явлений.
Действительно, любая страна, вступившая на путь революции,
обладает своеобразными условиями и национальными
традициями, но можно ли из этого сделать вывод о
неизбежности реализации принципа «преемственности?» Ведь
исходя из концепции «преемственности», невозможно
объяснить прогресс человечества за его тысячелетнюю
историю. Конечно, специфические неблагоприятные
материальные условия, как и специфические реакционные
традиции, могут затормозить общественное развитие, но
они не могут остановить его, повернуть историю вспять.
Говоря конкретно об истории СССР в
послеоктябрьский период, следует подчеркнуть, что в том-то и
отличие Великой Октябрьской социалистической революции
от предшествовавших ей революций, что она открыла
новую эпоху революционных преобразований, коренной
переделки общества. Если в буржуазных революциях,
по словам К. Маркса, «традиции всех мертвых
поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых», то
революции социалистические рвут с эксплуататорскими тра-
45

дициями. Эти революции могут «черпать свою поэзию
только из будущего, а не из прошлого» !.
Великая Октябрьская социалистическая революция
Привела к свержению капитализма и созданию нового
Общества, навсегда покончившего с эксплуатацией
человека человеком. Именно она дала миру практический
опыт решения самых коренных социальных проблем:
свержение власти эксплуататоров и установление
власти трудящихся, превращение частной,
буржуазно-помещичьей собственности в общественную,
социалистическую, справедливое решение аграрного вопроса в пользу
крестьян, освобождение зависимых народов от
колониального и национального гнета, создание политических
и экономических предпосылок построения социализма.
Возникшее в результате творческой активности масс под
руководством Коммунистической партии
социалистическое общество коренным образом отличается от
предшествовавших ему эксплуататорских систем. Тем не
менее антикоммунисты настойчиво выдвигают свою
реакционную концепцию, с особым упорством применяя
ее при сравнении внешней политики Советского Союза
с политикой царской России, что в целом соответствует
теоретическим установкам буржуазной историографии,
считающей, что именно во внешнеполитической области
«преемственность с политикой предыдущего
правительства утверждается наиболее быстро и очевидно».
Какие факторы, по мнению буржуазных историков,
обусловливают внешнюю политику? Наиболее
определенно на этот вопрос отвечала американская школа
«реальной политики» (Г. Моргентау, Р. Осгуд и др.).
Каждая нация, говорят сторонники этой школы, в силу
своего географического положения, исторических
условий и взаимоотношений с другими «центрами силы»
имеет важные жизненные интересы, которые должны
принимать во внимание государственные деятели. Эти
действительные «национальные интересы», а не
публичные лозунги и декларации и являются самым главным
для нации — они не зависят ни от смены правительства,
ни даже от смены режима. Поскольку географические
факторы «постоянны», им сопутствует и «постоянство» в
политика. Россия, заявляют они, как при царях, так и в
настоящее время на западе и на востоке граничит с те-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 8, с, 119, 122.
46

ми же странами, география не изменилась, — стало быть,
не изменились и внешнеполитические проблеме.
«Преемственность национального интереса»,
выдвигаемая школой «реальной политики» (а ее позицию
разделяет широкий круг буржуазных историков),
совершенно недвусмысленно отрицает классовый характер
внешней политики и вытекающее отсюда коренное
различие внешней политики социалистических и
капиталистических государств. При осуществлении
«национального интереса» нет принципиального различия между
системами, заявляют буржуазные ученые. В этой связи,
нагромождая надуманные аналогии, они приписывают
советской внешней политике империалистические цели
и методы. «Если теория международных отношений
большевиков и отличалась полностью от тех взглядов,
которых придерживались их предшественники, — писал
известный уже нам С. Блэк, — тем не менее они
управляли той же страной и перед ними стояли те же (?! —
Б. М.) проблемы». Оставим на совести автора
утверждение о «тех же» проблемах. Хорошо известно, что
царское и Временное правительства стремились к
продолжению империалистической войны. Советсьое
правительство сразу же после победы Октябрьской революции
выступило за заключение справедливого
демократического мира без аннексий и контрибуций.
Советское государство с первых дней своего
существования решительно отвергло в международных
отношениях все, что зиждется на грабеже, насилии, захвате.
Оно решительно провозгласило принцип добрососедских
отношений и равноправных экономических связей со
всеми странами мира. Одним из своих первых декретов —
Декретом о мире Советское государство объявило об
отказе от тайной дипломатии и выдвинуло принцип
ведения международных переговоров «совершенно открыто
перед всем народом...». 8 ноября 1917 г. В. И. Ленин,
обосновывая положения Декрета о мире, заявил с
трибуны II съезда Советов: «Мы отвергаем все пункты о
грабежах и насилиях, но все пункты, где заключены
условия добрососедские и соглашения экономические, мы
радушно примем, мы их не можем отвергав»1.
Советское правительство отказалось от тайных
договоров, заключенных царским и буржуазным Времен-
1 В. И. Лени и. Поли. собр. соч., т. 35, с. 20.
47

ным правительствами, разоблачило их хищническую
империалистическую сущность. Советская страна
уничтожила договоры о разделе Персии и Турции. Совет
Народных Комиссаров немедленно признал независимость
Финляндии. Октябрьская революция принесла свободу
и Польше. В «Декларации прав трудящегося и
эксплуатируемого народа» (1918 г.) заявлялось, что Советская
страна стоит на позициях полного разрыва с
«варварской политикой буржуазной цивилизации, строившей
благосостояние эксплуататоров в немногих избранных
нациях на порабощении сотен миллионов трудящегося
населения в Азии, в колониях вообще и в малых
странах» '.
Таковы только некоторые факты, показывающие
полную необоснованность концепции «преемст венности».
Обращает на себя внимание мнение главного редактора
американского журнала «Славик ревью» Г. Робертса,
высказанное по поводу пятидесятилетия Великой
Октябрьской социалистической революции. «Мы
склонны, — писал Роберте, — считать русскую революцию
одним из великих перерывов в истории, действительным
разрывом с прошлым, бурным событием, подводящим
черту и открывающим новый период...».
Несмотря на явную противоречивость концепции
«преемственности», реакционные историографы не
торопятся сдавать ее в архив. Показательно, что, оценивая
в 1970 г. книги о советской внешней политике,
вышедшие на Западе, американский профессор У. Уэлч
отметил: «Число работ, отвечающих в самой скромной
степени требованиям вежливости выражений, что было бы
резонно ожидать от социальных исследователей,
соответственно невелико». Многие авторы, по мнению
У. Уэлча, заняты «поднятием бдительности»
относительно «размеров советской угрозы». И действительно,
нельзя не подивиться способности авторов данной группы
выдавать желаемое за действительное, не стесняя себя
никакими рамками. Так,- немало не считаясь с фактами,
ярый антикоммунист А. Берзинс берет на себя смелость
утверждать, будто все вооруженные конфликты после
второй мировой войны были «организованы и
руководимы» из Москвы. Явная абсурдность этих утверждений
заставила его коллегу В. Кульского заявить: «Действи-
1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, с. 222.
48

тельно ли автор верит в то, что русские коммунисты
руководили конфликтами между Китаем и Индией, Индией
и Пакистаном, столкновениями в Африке?»
Буржуазный идеолог не случайно бьет отбой. Факты
об активной политике Советской страны в интересах
уменьшения международной напряженности,
урегулирования международных конфликтов хорошо известны
мировой общественности. Поэтому примитивная
антикоммунистическая пропаганда не достигает своей цели,
ударяет бумерангом по самим идеологическим диверсантам.
Фактическая и логическая несостоятельность
положения о «коммунистической угрозе» заставила многих
буржуазных авторов высказывать свои сомнения:
«Западные, и в особенности американские, политические
деятели, — отмечалось в коллективной работе по внешней
политике США, — испытывают соблазн возлагать вину за
ошибки Запада на махинации коммунистов... Но если
бы коммунисты вдруг исчезли, международные
проблемы современного мира оставались бы столь же
жгучими». Раскрывая причины интенсификации
антисоветской пропаганды после второй мировой войны на
Западе, американский профессор Дж. Суомли в изданной
в 1970 г. книге «Американская империя» пишет, что
«холодная война и мифическая угроза советского
мирового господства» дали реакционным кругам в
Соединенных Штатах политическую и «моральную» возможность
направить свои вооруженные силы в различные районы
мира, якобы для того, чтобы «предупредить
коммунистическое влияние».
Все усилия реакционной пропаганды не могут скрыть
того факта, что только с возникновением
социалистической системы впервые появляется организованная
сила, сделавшая борьбу за мир своей первостепенной
задачей. Не случайно первым декретом Советской власти
был Декрет о мире, объявивший агрессивную войну
«величайшим преступлением против человечества...»1.
Советское правительство обратилось к народам и
правительствам всех участвовавших в империалистической
войне стран с призывом заключить справедливый
демократический мир. Советское государство неизменно
выступало и выступает за равноправие всех наций — больших
и малых, за сотрудничество между народами.
Документы внешней политики СССР, т 1. М., 1957, с. 12.
4:

Борьба за мир органически присуща самому
характеру социалистического строя, отвечает коренным
интересам советского народа, интересам трудящихся всех
стран. С первых лет своего существования Советское
государство выступает за мир, против империалистической
агрессии и колониализма, против захвата чужих земель
и порабощения народов, против вмешательства во
внутренние дела других стран. Советский Союз
последовательно отстаивает права народов самим определять свою
судьбу и вести революционную борьбу за свое
социальное и национальное освобождение. Во
внешнеполитической практике Советского государства, других
социалистических стран сбылось предвидение К. Маркса о
создании общества, «международным принципом которого
будет — мир, ибо у каждого народа будет один и тот
же властелин — труд\ъ 1.
Политика мира и дружбы между народами выражает
общую закономерность социализма — общественного
строя, не заинтересованного в агрессивных войнах.
Другим «коньком» «догматической школы» была
легенда о «коренной противоположности» между Востоком
и Западом.
Проповедники «внеевропеизма» русской истории в
буржуазной историографии широко муссировали, в
частности, тезис о какой-то «врожденной отсталости»
России. Так, в работе западногерманского автора В.
Келлера под демонстративным заголовком «Восток минус
Запад = нулю» утверждалось, что русские-де с самого
начала своей истории проявляли неспособность к
научному и техническому прогрессу и были вынуждены
заимствовать- знания у Запада. Впрочем, после советских
успехов в освоении Космоса подобным вымыслам
придается мало веры. Даже переводчик книги Келлера на
английский язык характеризует ее как дань «холодной
войне».
Достаточно напомнить поборникам теории
«отсталости» и «враждебности» России Западу, что именно
наша страна неоднократно спасала европейскую
цивилизацию, в том числе совсем недавно от гитлеровского
«нового порядка». Показательно также, что совсем недавно
(в 1971 г.) английский историк П. Дьюкс в работе
«Россия и революции XVIII в.» выступил против попыток
'К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 17, с. 5.
50

реакционеров «исключить» Россию из европейской
истории. КЪк подчеркивает П. Дьюкс, многие вопросы
европейской политики невозможно понять без учета роли
России.
В многочисленных исследованиях
историков-марксистов на конкретном материале выявлено единство
всемирно-исторического процесса, доказано, что, как бы
ни были специфичны условия в разных странах,
социальное развитие повсюду подчинено общим законам.
При всех особенностях России ее историческое развитие
является составной частью всемирно-исторического
процесса. Все основные исторические закономерности
проявлялись как в истории Запада, так и в истории
России.
Параллельно с мифом об «угрозе коммунизма» в
антикомунистической литературе развивался, как это ни
парадоксально, тезис о «закате» и даже
«дезинтеграции» коммунизма. Буржуазные авторы мусируют
идейку об «упадке» международного коммунистического
движения, ссылаясь на раскольническую деятельность
пекинских лидеров и пытаясь играть на
националистических пережитках в отдельных социалистических
странах. В качестве примера можно сослаться на изданный
в 1972 г. в США труд «Коммунистические государства
в состоянии смятения».
Одним из основных «теоретических этапов» на пути
к теории «дезинтеграции» явились попытки оторвать
ленинизм от марксизма, представить ленинизм
порождением «русской специфики» и на этой основе утвердить
тезис о «национальных марксизмах», «национальных
коммунизмах».
Для доказательства этих положений буржуазные
ученые прибегают к фальсификации ленинизма. При
этом ленинизм часто подменяется троцкизмом. Так,
специалист по троцкизму И. Дейчер признает, что
буржуазные ученые черпают свои аргументы прямо или косвен
но из этого источника.
По мнению американского автора А. Грегора,
следует различать классический «западный» марксизм и
ленинизм как «политическую традицию, которая в
основе не западного происхождения». Б. Вольф из Гуверов-
ского института войны, революции и мира (США)
пытается представить творческое развитие марксизма в
51

ленинизме как его ревизию. Здесь мы прямо
сталкиваемся с идейно-политическим блокированием
буржуазных идеологов с правым оппортунизмом.
В своих «Размышлениях о революции» профессор
Гарвардского университета А. Улам также попытался
оторвать марксизм как теоретическое наследие К.
Маркса и Ф. Энгельса от его дальнейшего развития. В. И.
Лениным и от революционной практики, получившей свое
воплощение в Октябрьской революции. А. Улам
обвиняет марксистов-ленинцев в том, что они якобы
«оторвались не только от его (марксизма. — Б. М.) истори-
ко-детерминистских корней, но в значительной степени
от его материального фона».
Подобные писания преследуют одну цель: объявить
ленинизм «неподходящим» для других стран, за
исключением самых отсталых.
Этот идеологический прием является явной
фальсификацией. Великое революционное учение Маркса,
Энгельса, Ленина — марксизм-ленинизм — представляет
собой единое неразрывное целое, цельную и стройную
систему философских, экономических и
социально-политических взглядов. С именем В. И. Ленина связан новый
этап в творческом развитии марксизма, его вклад в
марксистское учение столь велик, что оно по праву
называется марксизмом-ленинизмом. Исторический опыт
камня на камне не оставляет от попыток буржуазных и
ревизионистских идеологов противопоставить ленинизм
марксизму, изобразить ленинизм как специфически
русское явление. Да, В. И. Ленин родился в России и
боролся за социалистическую Россию. Но он никогда не
отрывал российское революционное движение от
мирового революционного движения. Учение Ленина впитало
в себя все, что было создано лучшими умами
человечества, в нем обобщен и слит в единое целое всемирный
опыт классовой борьбы трудящихся. Все ленинское
учение проникнуто идеями пролетарского
интернационализма и исключает какое-либо обособление и тем более
противопоставление географических районов, континентов
и зон. «
«Ленинизм,—говорится в Тезисах ЦК КПСС «К 100-
летию со дня рождения Владимира Ильича Ленина»,—
это марксизм эпохи империализма и пролетарских
революций, эпохи крушения колониализма и победы
национально-освободительных движений, эпохи перехода че-
52

ловечества от капитализма к социализму и
строительства коммунистического общества» 1.
Реальная действительность заставляет и отдельных
буржуазных авторов делать характерные признания.
Так, сотрудник университета Дж. Кэррола (Огайо)
Г. Хэмпш писал в книге «Введение в теорию
коммунизма»: «Ленинизм и современная идеология,
распространенная в Советском Союзе и в коммунистическом мире,
в своей основе марксистские». И далее: «Движение,
начатое Марксом, развитое Энгельсом, затем Лениным и,
наконец, реализованное в современных
коммунистических странах, является единственно жизнеспособной в
настоящее время интерпретацией Маркса». Отвечая на
аргументы сторонников версии «ревизии» марксистами-
ленинцами идейного наследия Маркса, Хэмпш
подчеркивал: «...Большевики... оставались верными идее,
которую они определяли как «творческое развитие»
марксистской теории». Теория империализма Ленина, писал
он, представляет собой закономерное развитие идей
Маркса.
Классификация ленинского учения как
«антизападного» либо поиски ему «альтернативы» на мусорной
свалке истории имеют целью дать «теоретическое»
обоснование попыткам подрыва единства социалистических
стран, принципа пролетарского интернационализма, или,
говоря словами канадского антикоммуниста Г. Скиллин-
га, поощрению «эволюции национального коммунизма
внутри советского блока».
Этой же цели служит конструирование различных
ревизионистских «моделей» социализма. Так, профессор
Карлтонского университета (США) А. Бромке
выдвинул в 1972 г. «четыре типа коммунизма», существующих,
по его словам, в Восточной Европе. Западногерманский
специалист по социалистическим странам насчитал
«только» три «модели коммунизма». М. Харрингтон в
работе «Социализм» (1972 г.) побил все рекорды,
выдвинув уже более девяти «типов социализма».
Характерна поспешность, с которой антикоммунисты
реагируют на любую деформацию теории и практики
марксизма-ленинизма со стороны ревизионистских
кругов. В чем причина подобной оперативности? Идеоли-
1 К 100-летию со дня рождения Владимира Иль.та Ленина.
Тезисы ЦК КПСС. М., Политиздат, 1970, с. 5.
53

гов буржуазии, несомненно, страшат
всемирно-исторические успехи социалистического содружества,
революционизирующее влияние этих успехов на общую обстановку
в мире. Отсюда все усиливающиеся попытки
антикоммунистических стратегов подорвать социалистические
страны изнутри, сбить их по возможности с правильного
пути. Буржуазные идеологи готовы выдать за
«социалистическую модель» любое извращение марксистско-
ленинских принципов организации общества.
Для современных методов идеологической борьбы
весьма характерно использование реакционными
историографами леворевизионистских концепций. Так, ими
была использована маоистская легенда о мнимом
сговоре «сверхдержав» как в настоящем, так и в прошлом,
буржуазная историография ухватилась за эту легенду
в связи с полным крахом мифа об «экспорте революции»
в страны Восточной Европы. Так, видный американский
историк П. Зибери, касаясь положения в послевоенной
Европе, вынужден писать не о «руке Москвы», а о
«руке Америки». Американский дипломат Дж. Кэмпбелл
откровенно признал наличие в послевоенные годы у
экспансионистских кругов США стремления «поставить
свою ногу в дверь, ведущую в Восточную Европу», т. е.
осуществить экспорт контрреволюции. Английский
историк-международник П. Кальвокоресси добавляет к
этому характерный штрих: «Соединенные Штаты желали
оказать на Москву давление с тем, чтобы американский
и английский представители в Контрольных комиссиях
для освобожденных стран получили скорее большую,
чем меньшую власть по отношению к своему русскому
коллеге. А давление включало в себя то соображение,
что атомная бомба должна заставить русских дважды
задуматься, прежде чем принять противоположную
позицию».
Советский Союз не спасовал перед этим давлением
и в соответствии с принципом пролетарского
интернационализма оказал братским странам, ставшим на путь
социализма, помощь в борьбе против происков
империализма и внутренней реакции. <
Однако этот вывод не устраивает тех, кто пытался
и пытается вбить клин в содружество социалистических
государств. Поэтому в антикоммунистических кругах
Запада стала распространяться «концепция», согласно
которой в период после второй мировой войны вообще не
54

было никакой принципиальной борьбы между
внешнеполитическими курсами социализма и капитализма, а имел
место некий «сговор» между СССР и западными
державами на основе «раздела сфер влияния в Европе». Об
этом заявлял, например, западногерманский историк
Г. Граберт. А протроцкистскин историк И. Дейчер
переворачивает миф о советском «экспорте революции» в
миф о советском... «экспорте контрреволюции» (!).
Разумеется, «концепция» эта не выдерживает не
только сколько-нибудь серьезной научной критики, но
даже и испытания элементарной логикой. Различные ее
компоненты явно противоречат друг другу.
Братская бескорыстная помощь Советского
Союза странам, вставшим на путь строительства новой
жизни, слишком хорошо известный исторический факт,
чтобы антикоммунистам удалось ее дискредитировать.
Так, по расчетам польских экономистов, кредиты,
предоставленные Советским Союзом только ПНР в 1945—
1949 гг., равнялись стоимости машин и оборудования,
полученных 11 западноевропейскими странами по
плану Маршалла 1. И это только одно из многих
проявлений пролетарского интернационализма—одного из
ведущих принципов советской внешней политики.
Показательно, что авторы солидной работы «Европа
и мир с 1914 года» А. Нэптон и Т. Дерри, характеризуя
положение в социалистических странах Восточной
Европы, отмечают, что применение там социалистических
принципов планирования и ведения хозяйства, или, как
они пишут, «курс на индустриализацию в сочетании с
большой программой общественных работ и
механизацией сельского хозяйства», был «подходящим методом
для того, чтобы покончить с ужасающей нищетой,
которая с незапамятных времен уродовала лицо общества
в этих странах». А. Нэгпон и Т. Дерри признают, что
усиление экономических связей стран Восточной Европы с
Советским Союзом «стимулировало развитие как раз
тех отраслей промышленности, в которых нуждались
эти страны». Авторы прямо говорят о процветании в
Восточной Европе, отмечая, что «общий рост
производства сопровождается значительным усилением
разделения труда между различными странами Восточного
блока».
1 «Проблемы мира и социализма», I960, № 6, с. 61.
£5

Испытывая явный недостаток убедительных
аргументов, а также под давлением последних позитивных
перемен в международных отношениях «школа
догматиков» вынуждена лавировать. Один из ее представителей
3. Бжезинский в октябре 1972 г. выдвинул тезис, что
складывающиеся новые отношения между СССР и
США — лишь видоизмененный вариант «ранее
проводившейся политики сдерживания». Бжезинский выражал
надежду, что под влиянием новых тенденций на
международной арене и внутренних проблем советская
система претерпит желательные для империалистов
изменения. В длительной перспективе, утверждал этот
рыцарь «холодной войны», развитие международных
отношений будет более благоприятно для Запада, чем для
СССР.
Расчеты на идеологическое разоружение, «эрозию»
социализма выразились в шумной антисоветской
кампании на Западе под лицемерным лозунгом «защиты
прав человека». Показательно, что в целях внушения
ненависти к прогрессивным движениям ворошится не
только настоящее, но и прошлое человечества. Так,
английский историк Р. Кобб в книге «Реакция на
французскую революцию», опубликованной в 1972 г., прямо
заявляет, что его цель — продемонстрировать отсутствие
связи между революцией и многими важнейшими
сторонами жизни человека, обратить внимание на
отрицательные аспекты революций, на их «пренебрежение»
интересами личности К Идя дальше, некоторые экстремистски
настроенные буржуазные идеологи, в сущности,
пытаются поставить СССР ультиматум: «Или меняйте свой
образ жизни, или «холодная война». Об этом прямо
писал упомянутый выше В. Леонхард в статье,
опубликованной американским журналом «Форин Афферс» в
октябре 1973 г. Известно, что попытки строить отношения
с Советским Союзом не на основе равноправия, а на
основе диктата, вмешательства в его внутренние дела
делались и в прошлом, но уже тогда они показали свою
полную несостоятельность.
Значительное отличие от «догматической школы»
проявляет реалистическое направление буржуазной
историографии, важным элементом позиции которого
является признание, хотя и без особого энтузиазма, необрати-
1 R. Cobb. Reactions to the French Revolution. L., 1972.
56

мости происходящих в мире перемен. Для
характеристики интерпретации «реалистами» проблемы «холодной
войны» и разрядки можно сослаться на работы двух
известных западных авторов — М. Шульмана и Л. Галле.
Проследим эволюцию их взглядов в развитии, для чего
сравним их работы 60-х годов с работами, вышедшими
в текущем десятилетии.
Начнем с М. Шульмана, выпустившего в 1966 г.
книгу «За пределами холодной войны». В этой работе Шуль-
ман воспроизводит основной тезис догматиков о якобы
«экспансионистском характере» внешней политики СССР
и возлагает на него ответственность за возникновение
«холоднбй войны». Вместе с тем Шульман уже в этой
книге выдвинул положение о «смягчении» советского
внешнеполитического курса в 50-е годы, что открывало,
по его словам, возможности сотрудничества между
Востоком и Западом по ряду вопросов. Этот второй тезис
в работе Шульмана конца 1973 г. превратился в
положение о возникновении нового этапа в международных
отношениях, который Шульман характеризует как
появление возможности осуществления «изменений в мире»
ненасильственным путем. Американский автор
констатирует наличие условий для сотрудничества между
СССР и США в области экономики и политики. Вместе
с тем он исключает из сферы сотрудничества
идеологию и идеологическую борьбу, хотя и не выражает
одобрения идеологической «словесной перепалке» |.
Аналогичный отход от догматических установок
претерпели и взгляды профессора института
международных исследований в Женеве Л. Галле. Уже в работе
«Холодная война, как история», вышедшей в 1967 г.,
Галле, пересматривая тезисы догматиков, объявил, что
главный мотив внешнеполитического курса СССР не
«стремление к мировому господству», о котором так
много шумит эта школа, а соображения безопасности,
обусловленные географическим положением страны.
С позиций школы «реальной политики» Галле
рассматривал весь исторический процесс как бесконечную
борьбу сторонников и противников того или иного
соотношения сил. Характерно, что уже в статье,
опубликованной в октябре 1973 г., Галле приходит к выводу, что
время формально объявленных и открыто проводимых
1 «Foreign Affairs», 1973, October.
57

войн, так же как и общих войн с участием великих
держав, ушло в прошлое. Этот вывод Галле весьма важен,
если учесть существование в буржуазной историографии
милитаристского крыла, уверяющего, что «война —
спутник человеческого существования», вытекающая будто
бы из «исконно присущего» людям стремления «добить
своего соперника», как, например, подчеркивалось в
«Энциклопедии военной истории», изданной в 1970 г. в
Нью-Йорке.
Позитивным моментом в исследованиях
реалистического направления является критика ряда
догматических положений, до последнего времени считавшихся
незыблемыми в буржуазной историографии. Так, его
представители уже в начале 60-х годов поставили
вопрос о неправомерности употребления понятия
«тоталитаризм» по отношению к советскому строю. В то же
время они выступили против расчетов сторонников теории
«конвергенции» на «перерождение» социализма.
Говоря о полемике западной историографии по
проблеме разрядки, следует упомянуть и о так называемом
критическом направлении, основанном профессором
Висконсннского университета В. Вильямсом. Это
направление, представленное известными специалистами
по истории международных отношений (Д. Флеминг,
Г. Альпровиц, Г. Колко и др.), уже давно и весьма
резко выступало против политики «холодной войны».
Названные авторы убедительно показали несостоятельность
мифа «о советской угрозе», беспочвенность
антикоммунистической, антисоветской пропаганды. Тем самым они
внесли свой вклад в оздоровление международной
атмосферы.
Интересными с точки зрения положительных
сдвигов в международных отношениях является ряд работ,
посвященных экономическим и политическим
отношениям нашей страны с другими государствами в прошлом.
Выше говорилось о тех .фальшивых инсинуациях
относительно «исторической отсталости» русских людей,
исходящих из антикоммунистических кругов. Но вот перед
нами книга профессора Иллинойского университета
Д. Маккея «Пионеры прибылей. Иностранное
предпринимательство и русская индустриализация, 1885—1913»
(1970 г.). На основании сравнения экономических
данных об иностранных капиталовложениях в России в
конце XIX — начале XX в. автор приходит к выводу, что
58

«русские быстро становятся конкурентоспособными» и
зачастую даже превосходят иностранцев в деловом
отношении *.
Показательно, что преподаватель Стэнфордского
университета (США) М. Мэнколл в работе «Россия и
Китай. Их дипломатические отношения до 1728 г.»
(1971 г.), по существу, выступил против тезиса маоистов
об «извечной враждебности» России к Китаю.
Рассматривая русско-китайские отношения от их возникновения
до первой четверти XVIII в., Мэнколл высказал мысль,
что Россия стремилась прежде всего к установлению
экономических связей европейского типа, в то время как
китайские правители привыкли рассматривать все
народы как данников Китайской империи. Сравнивая
политику России в отношении Китая в XVII—XVIII вв. с
курсом европейскх держав, Мэнколл делает вывод, что
Россия умела идти на компромиссы, решать спорные
вопросы мирным путем2.
Изменение подхода буржуазной историографии к
проблеме разрядки, пожалуй, наиболее наглядно можно
проследить по эволюции взглядов видного
американского дипломата и историка Дж. Кеннана. Кеннан, как
известно, был главным теоретиком политики
«сдерживания коммунизма», ставшей официальным курсом США
в период президентства Трумэна. Однако неудачи этого
антикоммунистического курса заставили Кеннана
пересмотреть первоначальные установки. Уже в 1957 г. в
лекциях, прочитанных в Англии, Кеннан подчеркивал:
«Я думаю, что мы должны остерегаться отклонять идеи
только потому, что они совпадают с идеями,
выдвинутыми противоположной стороной. Было бы
неправильно думать, что предложения Москвы никогда не
совпадают со здравыми и трезвыми суждениями». В книге,
вышедшей в 1961 г., Кеннан писал: средства массового
уничтожения делают еще более абсурдной идею, что
планы всеобщей войны могут быть подходящим
средством для защиты западного общества от «вызова
русского коммунизма». В 1966 г. Кеннан прямо высказался
против политики антикоммунизма, подчеркнув, что эта
1 J. McKay. Pioneers of Profit. Foreign Entcrpreneurship and
Russian Industrialization 1885—1913. Chicago, 1970.
2 M. Mancall. Russia and China. Their Diplomatic
Relations to 1728. Cambridge, 1971.
59

политика противоречит интересам США. Наконец, в
статье «После холодной войны», опубликованной в
октябре 1972 г., Кенпап констатировал провал политики
«холодной войны» в отношении СССР. Он
приветствовал реалистическое признание послевоенных границ
европейских стран. По мнению Кеннана, между СССР и
США нет таких политических проблем, которые нельзя
было бы решить мирными средствами. Поэтому,
подчеркивал он, обе стороны должны сосуществовать,
развивать свои отношения, избегая вооруженного конфликта.
К подобному выводу приходит все большее число
западных авторов. Так, в феврале 1972 г. М. Банди
отмечал, что расхождения во взглядах между Москвой и
Вашингтоном не могут служить основанием для риска
ядерной войны и что конфронтация вовсе не является
универсальным средством международной политики.
Аналогичных взглядов придерживается французский
историк Ф. Девиллер.
В эволюции буржуазной историографии по проблеме
разрядки имеется своя историческая логика. Активно
отстаивая идею мирного сосуществования и
сотрудничества стран с различным общественным строем, внешняя
политика СССР исходит не из пацифистских иллюзий,
а из трезвого учета основных тенденций развития
всемирно-исторического процесса, сложившегося
соотношения сил на международной арене. Она руководствуется
ленинской философией мира, философией прогрессивной
общественно-экономической системы, демонстрирующей
свои преимущества в мирном соревновании с
капитализмом. «Наша философия мира, — отмечал Л. И.
Брежнев,— это философия исторического оптимизма.
Несмотря на сложность и противоречивость современной
ситуации, мы уверены в успехе широко развернувшегося
ныне мирного наступления» !.
Философия исторического оптимизма, естественно, не
означает фаталистической веры в автоматическую
реализацию идей мирного сосуществования. Как
отмечалось, влиятельные империалистические круги и
обслуживающая их интересы реакционная историография
пытаются застопорить процесс международной разрядки.
Однако нельзя не учитывать, что вся совокупность ве-
1 Л. И. Брежнев. Ленинским к\рсом. Речи а статьи, т. 4.
AV, Политиздат, 1974, с. 341.
60

дущих тенденций общественного развития указывает на
мирное сосуществование не только как на единственно
разумную, но и как на исторически закономерную
альтернативу.
В ожесточенной полемике вокруг проблемы мирного
сосуществования противники международного
сотрудничества неоднократно обращались к прошлому, пытаясь
доказать «историческую несостоятельность» идеи
сотрудничества двух противоположных систем. В годы
«холодной войны» в американской историографии возникла
концепция о существовании чуть ли не «естественной
враждебности» между народами СССР и США.
Однако исторические факты, напротив,
демонстрируют примеры сотрудничества обеих стран. Как отмечал
известный американский историк Ф. Р. Даллес, «Россия
фактически защищала независимость Соединенных
Штатов». Стал уже хрестоматийным эпизод из времен войны
американского народа за независимость в конце
XVIII в., когда русское правительство, объявив
«вооруженный нейтралитет», оказало значительную поддержку
молодой республике Соединенных Штатов. В XIX в. во
многих случаях русско-американское сотрудничество
было весьма эффективным. Не случайно именно тогда
возникла концепция «естественных союзников» — России и
Америки. Сторонники ее подчеркивали, что интересы
этих двух держав нигде не сталкиваются, а география
и международная обстановка прямо диктуют им
взаимное сближение. Как писал выдающийся американский
государственный деятель Т. Джефферсон, обеим
странам «самой судьбой предназначено быть друзьями».
Любопытно, что концепция «естественных
союзников» пережила и Джефферсона, и XIX век, и все
коренные перемены в исторических судьбах обеих стран.
Она стала реальностью в разгар второй мировой войны,
когда США и СССР выступили как союзники по
антигитлеровской коалиции. Ф. Р. Даллес писал в 1944 г.:
«Наша традиционная дружба основывается не на
чувствах или отдельных проявлениях доброй воли, а на
реальной оценке обеими державами своих национальных
интересов. Это последовательно прослеживается со
времени нашего давнего сотрудничества в защите свободы
морей до нашей совместной борьбы против угрозы
фашизма».
Советско-американские отношения в годы второй ми-
61

ровой войны являются, пожалуй, наиболее яркой
страницей в истории сотрудничества обеих стран. Советский
Союз без колебаний откликался на обращения
союзников о поддержке, когда этого требовали интересы
совместной борьбы с фашизмом. Осенью 1944 г., когда
немцы нанесли сильный удар по англо-американским
войскам в Арденнах и поставили союзников перед
возможностью катастрофы, Советское Верховное
Главнокомандование передвинуло сроки наступления на советско-
германском фронте. В грандиозном наступлении от
Балтийского моря до Карпат приняло участие 150
советских дивизий с большим количеством артиллерии и
авиации. Советские армии прорвали немецкий фронт и
Отбросили гитлеровские войска на сотни километров.
Наступление гитлеровцев на Западе было остановлено,
и союзники выправили положение. Таков один из
примеров отношения СССР к своему союзническому долгу.
Участники переговоров с СССР в период войны
приводят свидетельства, опровергающие утверждения
реакционных буржуазных идеологов о «невозможности»
сотрудничества с СССР. «Президент и я, — отмечал в
своих мемуарах государственный секретарь США К. Хэлл,—
считали, что мы можем иметь дело с Россией...»
«Русские были великолепными союзниками, — писал бывший
военный министр США Г. Стимсон. — Они воевали в
соответствии со своими обязательствами». «Россия
выполняла каждое ранее достигнутое соглашение», —
подчеркивал У. Лэги.
Так отвечает история на вопрос о возможности
эффективного сотрудничества между государствами,
принадлежащими к различным социально-экономическим
системам.
Несомненно, значительное влияние на позитивные
изменения в буржуазной историографии оказали
внешнеполитические события последних лет. Между СССР и
США подписаны огромной важности документы —об
основах взаимоотношений обеих стран в соответствии с
принципами мирного сосуществования и о
предотвращении ядерной войны, о мерах по ограничению
стратегических вооружений. Заключен ряд соглашений о
взаимовыгодном сотрудничестве во многих областях. В
орбиту мирного сосуществования включились десятки
больших и малых государств. Достигнутые успехи в разрядке
Международной напряженности вызывают «эрозию» ста-
62

рых догматических антикоммунистических установок,
способствуют появлению и развитию позитивных
тенденций в подходе к решению внешнеполитических проблем.
* * *
Рассмотрение новейших работ буржуазной
историографии со всей ясностью показывает, что идеологическая
борьба охватывает практически все периоды всемирной
истории, что завершение невероятно напряженного
исторического периода «холодной войны» вовсе не означает
автоматического краха порожденной им
психологической атмосферы, антикоммунистических взглядов и
настроений. В буржуазной историографии еще сохраняют
немалое влияние определенные
реакционно-догматические силы, враждебные идеям разрядки и
международного сотрудничества. Очевидно, что борьба за торжество
реализма не только в политике, но и в исторической
науке не обещает быть легкой.
Однако резкое падение влияния, идейная и
моральная дискредитация антикоммунистической идеологии,
дальнейшее возрастание притягательной силы идей
марксизма-ленинизма вынуждают более гибких
представителей антикоммунизма приспосабливаться к
меняющейся обстановке, срочно модифицировать свой
пропагандистский арсенал. Суть новых маневров
антикоммунизма сводится к проведению «стратегии мирного
проникновения», к использованию атмосферы
международной разрядки в целях более «рафинированной»
пропаганды буржуазной идеологии. Затушевывая всемирно-
исторические успехи реального социализма и в то же
время выдавая нестабильное, кризисное состояние
капиталистического мира за некий «социальный
динамизм», буржуазные идеологи пытаются представить
современный капитализм как «глобальный прототип»,
образец экономического, общественного и
интеллектуального развития для всех стран, а на социализм навесить
ярлык крнсервативности. Подобные приемы призваны
опровергнуть непреложный исторический факт, что
капитализм давно утратил историческую перспективу и
является не будущим, а прошлым человечества.
Характерной особенностью модифицированного
антикоммунизма является широкое использование идейного
и тактического арсенала оппортунизма, фактическое
идейно-политическое блокирование с реформизмом,
«левым» и правым ревизионизмом. Именно опираясь на
63

теоретическую и практическую деятельность
ревизионистов, буржуазная историография выдвинула теорию
«дезинтеграции» мирового коммунистического и
рабочего движения. Со своей стороны ревизионисты
обращаются к антикоммунистическим, антисоветским трудам
буржуазных историографов в целях обоснования своего
политического курса. Не случайно, что обветшалый миф
«о советской угрозе» обрел вторую жизнь на страницах
пропагандистских изданий в КНР. С другой стороны,
обращает на себя внимание серия работ ряда авторов,
стоящих на позициях антикоммунизма и
благожелательно оценивающих «китайскую модель социализма». В
наблюдаемом «сходстве крайностей» имеется своя
историческая логика — все это говорит о пошатнувшихся
позициях антисоветчиков разных мастей.
Указанным негативным тенденциям в буржуазной
исторической науке противостоят другие, позитивные
тенденции. Разрядка международной напряженности
отражает неуклонное изменение соотношения сил на
мировой арене в пользу социализма, ведет к повышению
активности миролюбивых сил, к росту влияния
реалистически настроенных кругов в западных странах.
В этой связи не случайно появление в буржуазной
историографии все большего числа таких авторов, которые
призывают к трезвой оценке существующего
соотношения сил, критикуют политические настроения, связанные
с периодом «холодной войны», отмечают опасность
ядерной конфронтации и подчеркивают необходимость
следовать политике мирного сосуществования.
Выступая на собрании избирателей Бауманского
избирательного округа 14 июня 1974 г., Л. И. Брежнев
отметил: «Между представителями агрессивных сил и
сторонниками реализма развертывается борьба
практически во всех буржуазных странах. Но какие бы острые
формы ни принимала эта борьба, мы уверены в одном:
будущее не за приверженцами «холодной войны», не за
теми, кто хотел бы толкнуть народы в пропасть
войны» К Этот оптимистический вывод подкрепляется всем
ходом всемирно-исторического процесса, всем опытом
общественного развития в прошлом и настоящем.
1 Л. И. Брежнев. Все для блага народа, во имя
советского человека. М., Политиздат, 1974, с. 27.