'CVMB


EF
1PMJGFNP
Z 
(BMBUFB
1PFNBT
7BSJPT
-VJT
EF
(óOHPSB
Z
"SHPUF
4PMFEBEFT

̈Á·3⁄4·Ä¿1⁄4
 

Å
¦Å¿Ë1⁄4Ã1⁄4
¿
š·Â·É1⁄41⁄4
̈É¿ÌÅÉ1ÅÇ1⁄4Ä¿Ö
Ÿ3⁄4»·É1⁄4ÂÓÈÉ1Å
Ÿ1·Ä·
¢¿Ã̧·Ì·
̈·ÄÁɦ1⁄4É1⁄4Ç̧ÊÇo

¢Ê¿È
»1⁄4
šÅÄoÅÇ·¿ —ÇoÅÉ1⁄4
В переводах с испанского Павла Грушко
¦ÅÔ÷
a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿À

ISBN 978-5-89059-368-9
Гонгора-и -Арготе Луис де. Поэма Уединений; Сказание о Полифеме
и Галатее; Стихотворения / Пер. с исп. П. Грушко. — СПб.: Издательство
Ивана Лимбаха, 2019. — 264 с., ил.
© П. М. Грушко, составление, переводы, статьи,
комментарии, 2019
© Н. А . Теплов, о формление обложки, 2019
© Издательство Ивана Лимбаха, 2019
Г65
УДК 821.134.2 -13 «16» = 161.1 = 03.134.2
ББК 84.3 (4Исп) 511.2 - 45- 021* 83.3
Г65
Книга издана при поддержке
Министерства образования, культуры и спорта Испании
Подбор иллюстраций Павла Грушко
На с. 6 –7 фото переводчика у портрета Гонгоры работы Диего Веласкеса (1622).
Бостонский музей изящных искусств
В книге впервые на русском языке представлен полный художественный
перевод «Поэмы Уединений» («Soledades») великого испанского поэта эпохи
барокко Луиса де Гонгоры-и-Арготе (1561–1627) в виртуозном переводе
Павла Грушко.
Творчество Гонгоры (наименование гонгоризм стало своего рода синонимом
литературы барокко) глубоко повлияло на литературный процесс и оказа-
лось чрезвычайно важным для развития испанского языка. Всё написанное
поэтом (при жизни не было опубликовано ни одной книги; стихи перепи-
сывались от руки и печатались лишь в антологиях) вошло в классический
канон испанской литературы. Празднование 300-летия со дня смерти Гонго-
ры стало актом сплочения известных художников и поэтов во главе с Феде-
рико Гарсиа Лоркой; группа получила название «поколения 1927 года».
В издание включены и другие произведения Гонгоры, а также статьи,
глоссарии и примечания к текстам, подготовленные переводчиком, —
они помогут читателю в восприятии уникального тёмного стиля гонгоров-
ских поэм.

Сыновьям
Дмитрию и Кириллу
Грушко

̄ÊÃ
ÁÅÇÅÂ1⁄41ÈÁÅoÅ
»1ÅÇ·
¿
„a1⁄4»¿Ä1⁄4Ŀ֒


»ÅÄ·
¢Ê¿È·
»1⁄4
šÅÄoÅÇÒ¿—ÇoÅÉ1⁄4
Павел Грушко


Гонгора был первым, кто осмелился защищать
темноту, притом не как следствие своего стиля,
а потому что увидел в ней эстетическое начало1
.
Эмилио Ороско Диас
šÅÄo
Гонгора (Góngora) — гонг, гром, горн. Эти русские слова, по звучанию не столь
далёкие от своих испанских собратьев — gong, trueno, horno, — неизменно воз-
никают при чтении его произведений, особенно вслух. В разные эпохи этот
гонг звучал то глуше, то громче, созывая на спор ярых противников и страст-
ных приверженцев поэта.
Таинственное, магическое заключено, конечно, не в фамилии, мифоло-
гизированной в истории испанской и мировой литературы, а в самих произ-
ведениях Гонгоры, особенно в тех, которым присущ тёмный стиль.
Трудно найти в обозримом пространстве испанской поэзии фигуру бо-
лее своеобразную. Противоречивость и цельность. Фольклорная чистота
и учёная вычурность. Детская ранимость и едкий сарказм.
Лёгкое дыхание романсов:
Хохотуньи, попрыгуньи
из квартала моего,
бойтесь Времени — юницам
только горе от него.
1
Orozco Días E. Introducción a Góngora. Barcelona: Crítica S. A .,1983. P
. 101.


Озорные, подчас скабрёзные летрильи:
Что, молясь о сыне в храме,
дева сохнет над свечами, —
что ж,
но не знать, какая свечка
принесёт ей человечка, —
ложь.
Изумительные по завёршенности, рельефной чеканности и бронзовой инстру-
ментовке сонеты:
Лоб, горло, рот и волосы, цветите,
доколе — вами бывшие в зените —
хрусталь и злато, лилия и мак
не только потускнеют и увянут,
но вместе с госпожой своею канут
в скудель, туман, земную персть и мрак.
И вершины его поэзии — «Сказание о Полифеме и Галатее» и «Поэма Уеди-
нений» — с их причудливыми синтаксическими волютами, ярчайшими ме-
тафорами и полифонией, как в этих строках, описывающих ручей:
Вдоль берегов, цветами окаймлённых,
спешит он (словно Амальтеи рог
их изобильно разметал по склонам,
хрустальным звоном наделив поток),
в своё сребро дома вправляет он,
себя стенами градов осеняет,
объемлет скалы, островки пленяет,
из грота горного, где был рождён,
течёт он к жидкой яшме, в чьей пучине
предел его деяньям и гордыне.
Ярость критиков и страсть поклонников (а их появилось немало не только
в Испании, но и в заморских испанских колониях) раскачивали этот колокол,


отлитый из неведомого до той поры сплава, гул которого, вобравший широ-
кий диапазон тональностей, никого не оставил глухим — ни тех, кто затыкал
уши от непереносимых раскатов, ни тех, кто зачарованно спешил на призыв
этого набата по обе стороны Атлантики.
Выдающийся поэт испанского Золотого века, Гонгора явился вершинным
представителем литературного направления, которое со временем получило
название барокко и гонгоризм; его произведения нашли преданных продолжа-
телей и недалёких подражателей в Европе и в американских странах испан-
ского языка.
При оправданном его самопочитании и пристальном интересе к нему
избранных современников, ни он, ни они не могли и вообразить, в какой мере
его перо творит будущее испанского языка.
šÅÄoÅÇ·
¿
̧·ÇÅÁÁÅ
Если допустить, что развитие литературы всецело находится в руках Прови-
дения, то Гонгору, великого поэта эпохи барокко2, кардинально повлиявшего
на испанский литературный процесс, оно породило в пору как нельзя более
яркую, драматичную.
Это уплотнённое время мировой истории, уместившейся в XVII век, было
обусловлено в Испании социальным и экономическим кризисами, неуклонным
падением испанского могущества, крушением ценностей и идеалов Возрож-
дения. Не столь экстравагантным кажется высказывание Хосе Марии Валь-
верде: «Барокко — это Ренессанс навыворот»
3
.
Произведения барокко были продуктом жизненных и идейных факторов,
предполагавших особую деятельность не только в искусстве, но и перед ли-
цом действительности во всей сложности её проявлений. И диктовались ощу-
щением опасности и непостоянства общественной и личной жизни.
Крушение иллюзий, пессимизм, ощущение общественной и личной не-
устроенности рождают в людях новое видение мира. С особой остротой
2
Так называется перенасыщенный вычурными приёмами художественный стиль, вос-
последовавший эпохе Возрождения. Полагают, что сам термин барокко пришёл из пор-
тугальского языка (barroco), где он обозначал раковины неправильной формы и как
синоним всего грубого и фальшивого употреблялся негативно, ругательно по отноше-
нию к произведениям нового стиля в архитектуре, музыке и литературе.
3
Valverde J. M . Barroco (una visión en conjunto). Barcelona: Montesinos SA, 1981. P. 10 .


чувствуют «поворот времени» художники, ищущие выход своим эмоциям,
идеалам и средствам их выражения. Защитная реакция пробуждает жизнестой-
кость, производную от обострённого ощущения каждым своей неповторимой
индивидуальности, от веры в собственную значимость и самоценность. На
смену гуманизму идеалистическому приходит жизненный гуманизм — че-
ловеческое и жизненное начала пропитывают все сферы искусства, обуслов-
ливают творческие побуждения.
Отчасти этим объясняется и парадоксальное появление отвратительно-
го, натуралистического, физиологического — уродов, карликов и блаженных
в жизни и на полотнах художников, карикатурного отражения жизненных
коллизий, порою трагических, и всё это — рядом с прекрасным, идеальным.
Восхищение миром, его красотой, открытой мастерами Возрождения,
ведёт к чувственному переосмыслению, к экзальтации и преувеличениям реаль-
ных достоинств вещей. «Будучи создателем наиболее амбициозных по вопло-
щению и технике произведений искусства, явленных европейской поэзией, —
пишет Эмилио Ороско Диас, — Гонгора не отделял свою поэзию от жизни:
даже в самых отделанных и изысканных вещах видна его горячая жажда по-
стижения реальности»4
. Эта реальность открывает человеку всю эфемерность
его существования, преходящий характер всего, что его окружает.
Не столь смиренно острая стрела
стремится в цель угаданную впиться,
и в онемевшем цирке колесница
венок витков стремительно сплела,
чем быстрая и вкрадчивая мгла
наш возраст тратит. Впору усомниться,
но вереница солнц — как вереница
комет, таинственных предвестниц зла.
Закрыть глаза — забыть о Карфагене?
Зачем таиться Лицию в тени,
в объятьях лжи бежать слепой невзгоды?
4
Orozco Díaz E. Espíritu y vida en la creación de las «Soledades» gongorinas // En torno
a Góngora. Madrid: Júcar, 1986. P
. 251–252.


Тебя накажет каждое мгновенье:
мгновенье, что подтачивает дни,
дни, что незримо поглощают годы.
Главными признаками мира и человеческого существования полагаются дви-
жение и все производные от него — смена времён года, перемещение, пре-
ображение и обветшание, воспринимаемые как сущностные качества, которые
так важно уловить в стремительном их видоизменении, запечатлеть на бума-
ге либо на холсте. Любимые поэтами символы — языки пламени, пузырьки
воды, струи потока.
Удручённый непостоянством всего земного, человек обращает взгляд
в сторону сверхъестественного. Духовное материализуется, а повседневное,
обыденное приобретает черты духовного. Жанром, наиболее удобным для
выражения личных чувств и мыслей человека этой поры, как никогда прежде,
становится поэзия. Поэт видит в реализации чувств через текст своё личное
спасение.
Это и эпоха невиданного расцвета испанского театра, в котором зрите-
ля больше всего подкупает реальность происходящего на сцене. В то же вре-
мя художнику открывается вся театральность окружающей жизни. Образ
жизни как сна утверждается в искусстве той поры, приобретает особое значе-
ние — физическая реальность не может быть воспринята иначе как эмпири-
ческая, что прекрасно выразил современник Гонгоры — Бартоломе Леонардо
Архенсола:
И если правда ложью оказалась,
зачем рыдать, когда и детям ясно,
что всё в природе — лицедейство сплошь.
И неба синь, что нас слепит всечасно,
не небо и не синь. Какая жалость,
что вся эта краса — всего лишь ложь.
Люди того поворотного времени лишь смутно чувствовали перемены. «Весь-
ма дурные вести доходят отовсюду, — сокрушался Франсиско де Кеведо5
,—
5 Франсиско Кеведо-и-Вильегас (1580–1645) — великий прозаик и поэт золотого века
испанской литературы; крупнейший испанский сатирик.


и хуже всего, что все таких и ждали... Всё это <...> не знаю, то ли заканчи-
вается, то ли закончилось. Многие вещи, которые с виду существуют и могут
быть, на деле исчезли, став пустым словом, мнимостью»
6
. Обэтомегосонет
«О краткости жизни и о том, насколько ничтожным кажется прожитое»:
Кто скажет, что такое жизнь?.. Молчат!
Оглядываю лет моих пожитки,
истаяли времён счастливых слитки,
сгорели дни мои — остался чад.
Зачем сосуд часов моих почат?
Здоровье, возраст — тоньше тонкой нитки,
избыта жизнь, прожитое — в избытке,
в душе моей все бедствия кричат!
Вчера ушло, а Завтра не настало,
Сегодня мчать в Былое не устало.
Кто я?.. Дон Был, Дон Буду, Дон Истлел...
Вчера, Сегодня, Завтра, — в них едины
пелёнки и посмертные холстины.
Наследовать успенье — мой удел.
Кризис экономики, неверие в завтрашний день, обнищание привели к новой
метафизике, к новому видению мира, который воспринимается как оксюмо-
рон, парадокс (этакий «прикол», говоря языком современной молодежи), как
разупорядоченный порядок, ладный разлад, как нечто близкое к написанному в ту
же эпоху Шекспиром «The time is out of joint...» — высказыванию, знакомому
нам по переводу Бориса Пастернака: «Порвалась дней связующая нить...»
7
(Не эти ли чувства испытываем мы в начале нашего XXI столетия?)
Термин барокко появился позже, нежели само направление в искусстве.
Поначалу обозначая определенный стиль, он стал маркером XVII века, в ко-
тором имели место явления не только барочные. XVIII век предал барокко
6
Valverde J. M
a
. El Barroco. Barcelona: Monesinos Editor S. A ., 1980. P
. 12.
7 Более внятен, на мой взгляд, перевод Михаила Лозинского: «Век расшатался...» — и осо-
бенно Анны Радловой: «Век вывихнут...»


почти полному забвению, но в XIX веке барокко, во взаимосвязи с Ренессан-
сом, начинают рассматривать как выражение чередующихся принципов, ни
один из которых не может претендовать на главенство8
.
Полюсами планеты Барокко явились две разновидности тёмного и труд-
ного стиля — культеранизм (culteranismo), преимущественно в поэзии, и кон-
септизм (conceptismo) в прозе. Гонгора и Кеведо9, находясь на этих полюсах,
стали яркими выразителями данных направлений, чьи изобретательные фи-
липпики, при всей язвительности, содержат этические и эстетические взгля-
ды обоих направлений. И всё же, при кажущейся оппозиции, они в своей
основе были выражением схожего аристократизма. С той разницей, что культе-
ранисты прибегали к нагнетанию экспрессии, конденсации языковых средств,
оригинальности в лексике, привнесению латинского словаря и синтаксиса,
гармонии и музыкальности стиха, блеску образов и метафор. А концептисты,
яростно нападая на «темноту» первых, исповедовали идею сложности умоза-
ключений, остромыслия, концепта. Разумеется, и то и другое направления
влияли друг на друга; у Гонгоры-культераниста немало свидетельств острых
умозаключений, как, например, в сонете «На Христово рождение»:
Стократ от человека к смерти путь
короче, чем от Бога к человеку!
Основные черты стиля Гонгоры и всего направления, названного впослед-
ствии гонгоризмом, — з аконченность и точность формы:
Присяга воина шпорит,
любовь арканит на месте:
но выйти на сечу — трусость,
уйти от милой — бесчестье.
8
В 1927 году группа выдающихся испанских писателей, художников и музыкантов так
называемого Поколения 27-го года (Generación del 27), заявившая о себе серией публичных
выступлений в ходе празднования трёхсотлетия со дня смерти Луиса де Гонгоры лек-
циями, чтением стихов Гонгоры и комментированными публикациями его произведе-
ний, знаменовала поистине редкостный всплеск интереса к поэту далекого XVII века.
К этому времени в испанском языке уже бытовали слова и обороты речи, бывшие в ди-
ковину современникам поэта.
9
Полемические нападки Кеведо на Гонгору см. на с.243 – 248 наст. изд.


Тонкое чувство гармонии, цвета, звука:
Серебра была светлее
Фисба, младости картина,
отсвет хрусталя и злата,
двух смарагдов и рубина.
Словно памятки златые —
в перстни свившиеся кудри.
Лоб её — как жаркий полдень,
отражённый в перламутре.
Словесная орнаментация с избытком культизмов:
Пусть для Минервы отжимают злато,
пусть дуб к лозе наведается в гости —
и лоб Геракла увенчают грозди,
и потрясает палицей Леней.
Прииди, о прииди, Гименей.
Сложные построения фраз:
Воздушная едва могла арена
вместить сей алчный сброд,
но снят клобук — и взыскан день мгновенно
злым Беркутом, чей вертикален взлёт
(он гарпия, но — северного края),
сверлит он тучу ложную, взмывая
туда, где свет правдив, и там парит, —
над бегством сброда истинный Зенит.
Изобретательные метафоры:
Сосна, чей ворог вечный на вершине —
неугомонный Нот,
дала скупой оплот —
разбитый брус (был сей дельфин не мал)
юнцу, чей разум помрачён в пучине:


он в Ливии солёной путь искал,
доверясь древесине.
Замена природных явлений мифологическими существами: Вулкан вместо
огня, Бахус вместо вина, Церера вместо пшеницы, Феб вместо солнца и т. п . Зо-
лото у Гонгоры — всё, что имеет золотистый оттенок: мёд, оливковое масло,
женские локоны.
Основа этой необычной ткани — эрудиция, сложившаяся из достойного зна-
ния мифологии, библейских сюжетов, греческой и латинской литератур, исто-
рии и культуры Испании. Мы находим у поэта не только упоминание Нила,
но и Волги, он знаком с астрономией и великими географическими откры-
тиями. Все эти познания стали опорами изобретательных метафор.
Это полотно ткалось совершенно новым поэтическим языком при помо-
щи заимствования, в основном из латинского, или видоизменения испанских
слов, что побудило его соперников говорить, что он пишет на полулатинском,
полуиспанском, а Кеведо — уязвить Гонгору кличкой жаргонгора10. Описы-
ваемые поэтом ситуации, предметы и персонажи до крайности рельефны,
гиперболизированы. Незначительные детали выступают на первый план, что
позволило Федерико Гарсиа Лорке заметить: «Для него яблоко столь же огромно,
как море, а пчела столь же поразительна, как лес».
Большое значение придавал Гонгора эпитету, который в сочетании с под-
час далеким существительным рождал метафору-загадку. В его стихах пти-
цы — крылатые цитры, ручей — жидкое серебро, поле пшеницы — белокурое море,
а море — волновой мрамор, парус — летучий лён. Сами по себе эти точно отобран-
ные словосочетания придают языку Гонгоры пластическое своеобразие, но
важно и то, что они вовлекали читателя в своеобразную игру-угадайку, побуж-
дали эти метафоры разгадывать. Да простится сравнение — не бессмыслен-
ными загадками, а увлекательными кроссвордами представали гонгоровские
тексты для тех эрудитов, кому докучала поэзия традиционных виршеплетов.
Синтаксис Гонгоры, изобиловавший длинными периодами, придавал
его стихам вид храмов, построенных не из мелких кирпичей, а из огромных
мраморных глыб. А причудливые инверсии напоминали пышные барочные
10
Мой посильный русский вариант каламбура «jerigóngora» из полемического стихотворе-
ния Франсиско де Кеведо; этот каламбур на испанском почти копирует слово «jerigonza»
(жаргон, тарабарщина, абракадабра, дурачество).


порталы и алтари новой архитектуры. Эти средства (назову их вертикальными
опорами его поэзии) дополнялись необычными по обилию и симметрии сред-
ствами горизонтальными — двучленными, распашными, похожими на крылья
парящей бабочки строками:
... любовь истает, остаётся яд...
... мой пыл любовный, план безумный мой...
... ручьи рычали, реки восставали...
... вчера богиня, ныне прах земной...
... там блещущий алтарь, а здесь успенье...
... златые Фивы и священный Рим...
... в насупленной ночи, в пучине пенной...
... трон королям и колыбель их детям...
... огнём рубин и молнией алмаз...
Творец гомеровского масштаба, инвентаризатор мира посредством невидан-
ных, написанных на Адамовом языке метафор, мастер симметрично органи-
зованной строки и сверхдлинных стихотворных периодов, напоминающих
гулкое падение высоких водопадов, он стал алхимиком, который, сварив в испан-
ском тигле заимствованные из древних и современных ему языков слова, добыл
слиток новой поэзии.
›1⁄4ÉÈÉ1Å
1 
¡ÅÇ»Å11⁄4
	 r 

В рамках жизни Гонгоры (1561–1627) произошли события, в разной мере по-
влиявшие на испанскую жизнь, это:
мятеж морисков в Альпухарре (Гонгоре 7 лет);
Варфоломеевская ночь во Франции (11 лет);
гибель Непобедимой армады (27 лет);
убийство Генриха III во Франции (28 лет);
банкротство королевской казны (35 лет);
установление автономии Нидерландов (36 лет);
смерть Фелипа II; чума, достигшая родной Кордовы в 1598 г. (37 лет);
начало изгнания морисков (48 лет);


убийство во Франции Генриха IV (49 лет);
начало Тридцатилетней войны (57 лет);
английские пуритане на «Май Флауэр» достигают берегов Америки (59 лет);
восходит на престол Филип IV, Оливарес — фаворит (60 лет);
Англия объявляет войну Испании (65 лет);
1627 год (год смерти 66-летнего Гонгоры):
потеря флота с сокровищами Новой Испании;
банкротство испанской казны.
Он родился 11 июля 1561 года в Кордове, весьма большом по тем временам
городе на реке Гвадалквивир, который насчитывал от 11 до 12 тысяч жителей.
Мать звали Леонор де Гонгора-и -Фальсес, отца — дон Франсиско де Арготе.
Предположительно он появился на свет на старинной улице Лас-Павас
(ныне Томаса Конде) в особняке дяди со стороны матери — Франсиско де Гон-
горы, бенефициария религиозной общины Кордовского собора.
Первенца при крещении на следующий день появления на свет нарекли
Луисом в память о деде по материнской линии. В дальнейшем поэт неизменно
использовал материнскую фамилию — Гонгора. В XVI веке это не было рас-
пространённым явлением и делалось обычно в видах получения покровитель-
ства или материальной поддержки родственника. В его случае эти надежды
связывались с опекой со стороны упомянутого дона Франсиско, который
передал впоследствии ему и другим членам семьи часть своих церковных
прибылей и должностей.
Обе семьи родителей восходили к отвоевателям юга Испании, конки-
стадорам, сражавшимся с маврами, обе семьи издавна поселились в Кордове.
Дед по материнской линии Луис Бадома де Гонгора, в честь кого был назван
будущий поэт, принимал участие в сражении за Кордову в качестве воена-
чальника в частях королевства Наварры, за что король наградил его некото-
рыми владениями и сделал одним из городских советников.
Отец Луиса — дон Франсиско де Арготе принадлежал к знатному роду,
предки которого были из Астурии. Он был лиценциатом права, по оконча-
нии Саламанкского университета занимал должность коррехидора11 в Хаэне
и Мадриде, а позже — судьи по состояниям, конфискованным инквизицией
в Кордове. По свидетельству современников, это был человек чрезвычайно
сведущий в праве и литературе.
11
Коррехидор — администратор; судья в городах и провинциях феодальной Испании.


Имели хождение слухи о том, что предки (род Фальсес) со стороны ма-
тери были выкрещенными евреями, что впоследствии доставило поэту не-
мало огорчений, особенно стараниями его главного гонителя Франсиско де
Кеведо с его более чем прозрачными намеками, как то: «христьянин притвор-
ный», «стихи сво и я умащу свининой», «срамной священник, ты рождён скотиной, /
поэтому тебя и не крестили», «твой нос горбатый, / он всем даёт понять в мгновенье
ока, / что ты не эллин, а раввин треклятый», «ты в едь книжник бородатый», «к старым
себя христианам / не причисляй, словоблуд»12
.
Дом, где прошло детство поэта, находился рядом с кафедральным собо-
ром. Отец интересовался гуманитарными науками, был эрудированным че-
ловеком и заядлым библиофилом, в доме была богатая библиотека. Любовь
к книгам рано пробудила чувственность Луиса и его склонность к поэзии.
Нельзя представить себе в точности, каким было его детство. Несомнен-
но, это был шаловливый ребенок, он не сторонился детских игр той эпохи,
упомянутых в его знаменитом романсе «Сестрица Марика...»: девочки пля-
сали под кастаньеты и бубен, играли в дочки-матери, а мальчики изображали
бой быков, скакали на палках с прилаженными конскими головами:
Скрестим камышинки
мы в честном бою,
и, может, Барболу
я встречу мою,
дочь пекаря — ту,
что живёт за углом,
она мне пирожные
носит тайком —
пирожные с кремом,
не сыщешь вкусней,
блудить13 за дверями
мне нравится с ней.
12
В недавнем исследовании кордовский ученый Энрике Сория Меса убедительно подтверж-
дает еврейские корни не только Гонгоры, но и Кеведо, а также Фрай Луиса де Леона,
Святой Тересы де Хесус и многих других выдающихся писателей испанского Золото-
го века, о чем они знали и чего страшились в атмосфере всеобщей ксенофобии и остра-
кизма. Soria Mesa E. El origen judío de Góngora. Hannover E.T.C., 2015.
13
На скабрёзность этого оборота в оригинале (hacerlas bellaquerías) указал Антонио Кар-
реньо (Góngora L. de. Romanses. Madrid: Cátedra, 1988. P
. 98).


Мальчик учился в кордовской иезуитской школе — единственной в городе,
где преподавались гуманитарные дисциплины. Её ежегодно посещали шесть-
сот учащихся. Почти наверняка можно сказать, что там он изучал граммати-
ку, греческий, латынь, познакомился с навыками перевода, комментирования,
началами философии, азами музыки и, возможно, с фехтованием. Предпо-
ложительно именно там он начал упражняться в искусстве стихосложения.
Одно из происшествий чуть не стоило ему жизни, когда, по рассказу со-
временника, «гуляя со сверстниками в Уэрта-дель-Рей, он упал с весьма вы-
сокой стены и раскроил себе голову; медики признали его безнадёжным,
мальчика препоручили реликвии Святого Альваро и приложили её, после
чего страждущий чудесным образом выздоровел, к изумлению людей, кои
видели его, и врачей с хирургами, кои его лечили»14
. (В одной из биографий
Гонгоры упомянуты — как следствие этого падения — постоянные головные
боли, объясняющие-де затемнённость его стиля.)
Большинство биографов, начиная с современника Гонгоры Хосе де Пельи-
сера, сходятся на том, что для формирования поэта огромное значение имел
сам факт его рождения в Кордове — городе глубоких культурных традиций
и таких замечательных умов, как Сенека, Лукан и Хуан де Мена.
Кордова была знаменита как город одного из выдающихся монументов
мира — великолепной мавританской мечети (её строительство было начато
Абдерраманом в 785 или 786 годах и велось сто лет без перерыва). После Ре-
конкисты в пространстве мечети учредился кафедральный собор — этот
собор-мечеть, где 12 июля 1561 года был крещён Гонгора, стал местом его по-
гребения 23 мая 1627 года.
Родной город с его дворцами-алькасарами, площадями и патио, узкими
кривыми улочками и рекой Гвадалквивир не раз становился темой его стихо-
творений, как, например, сонета «Король всех рек, стремительный поток...»:
Король всех рек, стремительный поток,
чья слава — волн хрустальных отраженье,
на чьё чело и космы в белой пене
сосновый бор короной пышной лёг
там, где за ближнею горой исток
сестры Сегуры, — ты, в своём движенье
по землям андалузским, в гордом рвенье
кипящий на стремнинах грозный бог...
14
Pariente A. Góngora. Madrid: Júcar, 1982. P
. 14.


Биограф Гонгоры Мигель де Артигас указывает на два события, получившие
большой резонанс в Кордове около 1569 года, а именно — на восстание мо-
рисков в Альпухарре, заставившее призвать горожан и направить их в Грана-
ду, а также на прибытие в Кордову в 1570 году для наблюдения за этими со-
бытиями короля Филиппа II. В комиссию чествования короля, среди других
знатных людей города, входили отец Луиса и его дядя — дон Франсиско; по-
мимо этого, здесь находился в это время их родственник Франсиско Эрасо,
входивший в свиту самого сильного в ту пору европейского монарха. Тот же
Мигель де Артигас полагает, что зрелище пышной придворной жизни яви-
лось зачатком будущих долголетних и, в общем-то, тщетных притязаний
поэта на дворцовые милости.
Луису было девять лет, и на него должны были также произвести впечат-
ление пограничные романсы, получившие в то время новое распространение
среди христиан-идальго. Похожие сюжеты были блистательно разработаны
им в ряде романсов, написанных позже, как, например, в романсе «Служил
королю в Оране...»:
Три сотни берберов стали
причиной ночной тревоги —
луна их щиты лучами
нашла на глухой дороге,
щиты поведали тайну
немотным вышкам дозорным,
вышки — кострам тревожным,
костры — барабанам и горнам,
а те — влюблённому другу,
который на нежном ложе
застигнут нежданным громом
военной меди и кожи...
Дон Франсиско де Гонгора, бенефициарий кафедрального собора в Кордове,
получавший (не без содействия упомянутого родственника Эрасо, состоявше-
го секретарем на службе у короля Филиппа II) церковные доходы в кордовской
епархии, отказал доходы от приходов Каньете-де-лас -Торрес, Гуадалмасан и Сан-
таэлья в пользу старшего племянника Луиса для обеспечения его дальнейшей
учёбы, на склонность к которой указывало незаурядное развитие мальчика.


Это обеспечение предрешало его церковную карьеру — Луис в четырна-
дцать лет непременно должен был принять постриг. Однако нет никаких свиде-
тельств какой-либо его религиозной одержимости, — Гонгора был набожен как
обычный испанец той эпохи, хотя его перу принадлежат несколько замечатель-
ных текстов на темы вероучения, как например, сонет «На Христово рождение».
Повиснуть на кресте, раскинув длани,
лоб в терниях, кровоточащий бок,
во славу нашу выплатить оброк
страданьями — великое деянье!
Но и Твоё рождение — страданье,
там, где великий преподав урок,
откуда и куда нисходит Бог,
закут не застит кровлей мирозданье!
Ужель сей подвиг не велик, Господь?
Отнюдь не тем, что холод побороть
смогло Дитя, приняв небес опеку, —
кровь проливать трудней! Не в этом суть:
стократ от человека к смерти путь
короче, чем от Бога к человеку!
Вака де Альфаро рассказывает, как в марте 1576 года (Луису 15 лет) историк
Филиппа II Амбросио де Моралес, пораженный познаниями и остроумием
подростка, воскликнул: «Да у тебя, мальчик, большой талант!».
¥ÉÇÅÎ1⁄4ÈÉ1Å
1
̈·Â·Ã·ÄÁÈÁÅÃ
ÊÄ¿11⁄4ÇÈ¿É1⁄4É1⁄4
	 r 

В сентябре (или в первых числах октября) 1576 года пятнадцатилетнего Гонго-
ру в сопровождении наставника бакалавра Франсиско де Леона отправляют
учиться в Саламанкский университет. 18 ноября, после сдачи вступительного
экзамена по грамматике, Луиса зачислили на факультет канонического права.


В Саламанке он находился до 1579/1580 учебного года, значился выход-
цем из «благородной», то есть именитой и состоятельной, семьи.
К той поре на протяжении нескольких лет Испания была ввергнута
в атмосферу тёмного национализма: мнимые и реальные заговоры держали
власть в страхе, многие приписывались проискам иностранных держав, были
приняты строжайшие меры к ввозу и печатанию книг. Саламанкский универ-
ситет находился под приглядом инквизиции.
С университетом Саламанки, одним из наиболее престижных в Европе,
были связаны такие выдающиеся умы, как Небриха, Франсиско Санчес де
лас Бросас («Эль Бросенсе»), Мельчор Кано, преподобный Доминго де Сото,
Альфонсо эль Тостадо, Коваррубиас, маэстро Виктория, Франсиско де Са-
линас, Педро Понсе де Леон, Антонио Агустин, Педро Сируэло и другие.
Приезд Гонгоры в Саламанку совпал с выходом из тюрьмы прославленно-
го поэта — преподобного Луиса де Леона15, восторженно встреченного студен-
чеством университета. Могло бы послужить эпиграфом к «Поэме Уединений»
Гонгоры, написанной тремя десятилетиями позже, стихотворение Луиса де
Леона «По выходе из тюрьмы»:
Здесь зависть и злой навет
меня в заточенье держали,
такая доля едва ли
учёному мужу во вред, —
вдали от житейских сует,
сколь стол и кров ни убоги,
среди благодатных полей
я жил лишь в мыслях о Боге,
забыв о мире в остроге,
как мир — о доле моей.
Скорее всего, молодой Гонгора общался с Луисом де Леоном и Франсиско
Санчесом де лас Бросас, готовившим в ту пору издание Гарсиласо де ла Веги.
Франсиско Санчес де лас Бросас превозносил кордовского культераниста
15 Луис де Леон (1527/28–1591) — крупнейший поэт саламанкской школы; монах-августи-
нец; автор теологических сочинений; переводчик и комментатор древних текстов (пере-
вёл «Песнь песней»).


ХV века Хуана де Мену, чей взгляд на поэзию был близок душе культераниста-
Гонгоры.
В Саламанке, помимо знакомства с выдающимися умами того времени,
Гонгора имел возможность завязать дружеские отношения с отпрысками са-
мых известных испанских семейств. Один из исследователей обращает вни-
мание на этот факт, как немаловажный для формирования поэта, имея в виду,
что культеранизм предполагал выходящее за чисто литературные рамки
аристократическое поведение. Впрочем, разные это были отпрыски. По сар-
кастическому свидетельству Габриеля дель Корраля:
Про учёных с умом осла,
невзирая на их осанку,
говорят: он вошёл в Саламанку,
да она в него не вошла.
Язвительна и обмолвка Гонгоры о некоторых выпускниках его альма-матер:
Что юрист из Саламанки
узнаётся по осанке, —
что ж,
но что новые перчатки —
не свидетельство о взятке, —
ложь...
Именно в конце обучения в Саламанке проявилось яркое дарование Гонгоры.
Самые ранние его стихи относятся к 1580 году, и среди них — первое напе-
чатанное произведение. Это «Песнь», предварявшая перевод на испанский
язык «Луизиад» великого португальского поэта Луиша де Камоэнса, выпол-
ненный севильским поэтом Луисом Гомесом де Тапиа.
Пролейся, песнь военная,
из раструба кастильского...
Сплошь дактилические рифмы этой «Песни», вычурные и даже смешные на
испанский слух, в 52-строчном стихотворении — дань распространившейся
в ту пору итальянской моде.


В литературных кругах города Гонгора впервые прочитал некото-
рые свои произведения, что послужило началом его известности. Он знал
латынь, читал на итальянском и португальском и делал первые стихотвор-
ные опыты на них. Годами позже, следуя итальянской моде, он сложил
четырёхъязычный сонет, что вместе с некоторыми другими подобными
приёмами дало повод для многочисленных эпиграмм в его адрес, в том чис-
ле — принадлежащих перу его главного гонителя, упомянутого Франсиско
де Кеведо, написавшего откровенно оскорбительный «Романс на дона Луиса
де Гонгору»:
Автор жеманных припевов,
звуков испанских палач,
крутятся вирши юлою,
а непонятно, хоть плачь.
Саламанкский университет в ту пору почитался «первейшей матерью всех
наук», однако здесь, по свидетельству современника, «игральные карты лис-
тались так же, как „Римское право“, если не больше». Биографы в один голос
указывают, что в университете юный Луис пристрастился к карточной игре —
он пронёс это увлечение через всю жизнь, что временами наносило немалый
ущерб его материальному положению.
Занимался Гонгора мало и, по примеру сверстников, не отказывал себе
в развлечениях и фривольных похождениях. Он с иронией вспоминал, что
в Саламанке все мысли его были сосредоточены на поэзии, и даже то немно-
гое, что он почерпнул из гражданского и церковного права, он использовал
в стихах как элементы для сравнений, метафор и насмешек. При всём том,
писал Хосе Пельисер де Салас, «хотя его эрудиция не была глубокой, её было
достаточно, чтобы в его произведениях не было недостатка в античных об-
рядах, формулах, нравах и церемониях — находилось и место для всего ми-
стического, аллегорического, ритуального и мифологического»16
. Читал он
много, что заметно выделяло его среди поэтов той поры. Гонгора, который
чрезмерно любил жизнь, поэтическое действие, сам процесс создания стихов,
вряд ли корпел дни и ночи над книгами, но у него были пожизненные при-
вязанности: прежде всего — Вергилий, Гораций и Клавдиан, а из испанцев —
16
Pellicer de Salas y Tovar J. Vida de don Luis de Góngora. Ed. Adrián Izquierdo. 2018 .


Хуан де Мена и Гарсиласо. Именно из-за любви к поэзии он со страстью
отдался изучению языков, в особенности греческого, латыни и итальянского,
и очень гордился этим.
Латинизированная лексика, имена мифологических персонажей и другие
учёные средства, характерные для высокой поэзии, свидетельствуют о том,
сколь рано встал Гонгора на тропу культеранизма. Но с самого начала —
одновременно — он пишет и стихи в народном духе, полные плутовства
и двусмысленностей — бурлескные романсы и летрильи.
Что у всенощной вдовица
тихо стонет и томится, —
что ж,
но что стонет без расчёта,
чтоб её утешил кто-то, —
ложь...
В 1581 году имя Гонгоры уже не значится в списках студентов Саламанкско-
го университета, так что нельзя с уверенностью сказать, закончил ли он курс
до возвращения в Кордову.
˜1⁄4Ä1⁄4Ë¿Í¿·Ç¿À
ÈÅ̧ÅÇÄÅoÅ
Á·Æ¿ÉÊ·
В родной город Гонгора вернулся известным поэтом. Его первые стихи — че-
тыре романса — помечены предыдущим годом. Его тексты распространяют-
ся в списках. Помимо вышеупомянутой «Песни» в «Аустриаде» Хуана Руфо,
опубликован сонет Гонгоры, а в 1585 году Сервантес восхваляет его в своей
«Галатее». Сборник стихотворений Гонгоры был издан лишь через год после
его смерти, но уже с 1604 года его имя становится широко известным в Испа-
нии, так как его романсы помещены в «Генеральном Романсеро» (1604), а так-
же во «Второй части генерального Романсеро» и в «Первой части Соцветия
известных поэтов Испании» (1605).
Дядюшка Франсиско де Гонгора вновь одаривает его — на этот раз из сво-
их церковных доходов. Для упрочения положения племянника дядя способст-
вует тому, что Гонгора принимает сан диакона. Доходы (в 1585 году они состав-
ляли 1450 дукатов) обеспечивают Гонгоре безбедную жизнь. В дальнейшем


он последовательно становится секретарём, казначеем и ключником собор-
ного капитула.
В 1587 году новый епископ Кордовы дон Франсиско Пачеко, большой
любитель литературы и ревностный служитель культа, проверяет поведение
церковного персонала. Гонгоре, среди прочих провинностей, инкриминиру-
ется то, что во время службы он часто покидает своё место, много болтает,
посещает корриду, позволяет себе легкомысленные похождения, общается с ко-
медиантами и пишет куплеты непристойного содержания. Остроумно оправ-
дываясь, Гонгора письменно отвечает: «Не столь скандальна моя жизнь, и я не
настолько стар, чтобы мальчишество могло ставиться мне в упрёк... Правда,
в куплетах я позволил себе некоторую свободу, но она не настолько велика, как
о ней судят, а остальные куплеты, что мне приписывают, вовсе не мои». Хотя
эти прегрешения не были чрезмерными (о чём свидетельствует ироничный
тон покаяния), документ характеризует образ жизни поэта. Епископ предписал
ему придерживаться церковных установлений и воздержаться от посещения
боя быков; помимо этого, на него был наложен штраф в 4 дуката.
Этот период жизни Гонгоры — наиболее счастливый. Не будучи руко-
положён в священники (его посты — чисто хозяйственные и административ-
ные), Гонгора, отпрыск уважаемой и влиятельной кордовской семьи, может
позволить себе всё, что пожелает: чтение, посещение праздников и корриды,
общение с комиками, карточную игру и сочинение стихов.
Любовные стихи этой поры недвусмысленно свидетельствуют о много-
численных увлечениях молодого поэта. Он испытывает глубокое уважение
к слабому полу, без какой-либо заносчивости или снисхождения, которые
отличали мужчин того времени. Нет достоверных сведений о его реальных
связях, но возникающий в стихах собирательный образ женщины, почти бес-
телесный, свидетельствует о богатстве и возвышенности чувств, пример
чему мы находим в одном из сонетов 1582 года:
Чистейшей чести ясный бастион
из легких стен на дивном основанье,
мел с перламутром в этом статном зданье
божественною дланью сочленён,
коралл бесценный маленьких препон,
спокойные оконца, в чьём мерцанье


таится зелень изумрудной грани,
чья чистота для мужества — полон,
державный свод, чья пряжа золотая
под солнцем, вьющимся вокруг влюблённо,
короной блещущей венчает храм, —
прекрасный идол, внемли, сострадая,
поющему коленопреклонённо
печальнейшую из эпиталам!
Это вершина испанской любовной лирики. Гонгора боготворит женщин, его
едва сдерживаемая чувственность пропитана торжественным восторгом и тро-
гательным восхищением.
¦ÊÉ1⁄4Ï1⁄4ÈÉ1¿Ö
ÆÅ
ŸÈÆ·Ä¿¿
	 r 

Административная работа Гонгоры была безупречной, он неизменно вы-
зывался исполнять любое поручение капитула, особенно когда речь шла об
устройстве празднеств или о поездках. Это не мешало ему интенсивно пи-
сать: к 1590 году (поэту 29 лет) сочинены 33 романса, 6 летрилий, 40 сонетов
и 4 стихотворения в жанре arte mayor17.
Похоже, всякий раз ему не терпится покинуть Кордову, несмотря на
трудности передвижения в тряских экипажах по каменистым либо пыльным
дорогам Испании с остановками на неудобных постоялых дворах. Одно из
свидетельств подобных неудобств — сонет 1609 года:
Клопы и мулы съесть меня хотят:
одни — напасть развалистой кровати,
других я одолжил, забыв о плате,
тому, кто сгинул двадцать дней назад.
17 К arte mayor относятся поэтические тексты с разным количеством слогов в строчках;
в основном варьируются строки с семью и одиннадцатью слогами. К примеру: «Сей эле-
мент, который / четырежды сто раз служил опорой».


Прощайте, доски, старые стократ,
обломки рей, скрипевших на фрегате
отчизна общая кровавой рати,
бесчинствующей тридцать дней подряд!..
Гонгору влечёт ко двору, где его стихи уже известны в такой мере, что вызы-
вают сатирические отклики завистливых соперников. До 1603 года, когда
он на протяжении нескольких месяцев оставался при дворе в Вальядолиде,
Гонгора совершил по поручению капитула множество поездок, в том числе
в 1593 году — в Саламанку.
Во время этого посещения Саламанки он, предположительно, позна-
комился с Лопе де Вегой, который был секретарём герцога Альбы. Но, так же
как при вторичной встрече в 1600 году, они не выказали друг к другу симпа-
тии и неоднократно впоследствии ввязывались в полемику.
В этот период Гонгора не спешит с возвращением в родной город, час-
то ссылаясь на заболевания, которые не были слишком серьезными, кроме
одного — в Саламанке, которое чуть не стоило ему жизни, когда он про-
вёл в постели несколько месяцев, и дало повод написать один из лучших со-
нетов («О хвором путнике, который влюбился там, где ему был дан приют»),
в котором реальное сочетается с идеальным в лучшем вкусе культераниста
Гонгоры:
Больной и одинокий в глухомани,
с дороги сбившись в сумраке ночном,
скиталец бедный брёл с большим трудом,
напрасно звал, ища тропу в тумане.
Внезапно пса он слышит завыванье, —
его бессонным голосом ведом,
прибрёл скиталец наш в пастуший дом,
взамен пути найдя приют в блужданье.
Наутро та, что кутала свой сон
в мех горностая, нежностью проворной
в полон сумела хворого забрать.


За сей приют заплатит жизнью он.
Уж лучше бы скитаться в чаще горной,
чем этой смертной хворью захворать.
В Вальядолиде, где королевский двор находится с 1601 года (к слову сказать —
года написания «Гамлета»), поэт встречает многих друзей по Саламанке. Кро-
ме того, он знакомится с графами Лемосом, Салданьей и устанавливает добрые
отношения с графом Салинасом.
Насколько известно, Гонгора никогда не был за пределами Испании, но,
похоже, желал этого. К примеру, его частые посещения маркиза де Айамонте,
который питал к нему дружеские чувства, были связаны с надеждами сопро-
вождать того в Мексику, когда маркиз был назначен вице-королем, но, к вяще-
му разочарованию Гонгоры, от назначения отказался.
Он твердо надеется получить какое-нибудь престижное место, уповая
на помощь знатных знакомых, — Гонгора полагает, что эта пора (после смерти
в 1598 году Филиппа II, при новой атмосфере при дворе Филиппа III) бла-
гоприятна для его намерений. Однако успехов не добивается. Он остаётся без
денег и вынужден занять 1500 реалов.
В это время в Вальядолиде находились Сервантес, Эспинель, Линьян,
Уртадо де Мендоса и Педро Эспиноса. Последний, составляя сборник роман-
сов, отобрал у Гонгоры (что говорит о всё возраставшей славе кордовского
поэта) большое — наибольшее в сборнике — число текстов. А ведь в книгу во-
шли романсы столь знаменитых поэтов, как Хуан де Аргихо, братьев Архенсо-
ла, преподобного Луиса де Леона, Висенте Эспинеля и, конечно, Лопе де Веги
и Кеведо. Здесь же, в Вальядолиде, началась яростная полемика между Гон-
горой и Кеведо. В эпиграмме на Гонгору Кеведо кривит душой, утверждая,
что тот — поэт без читателей:
Я слышал, будто дон Луисом
написан на меня сонет:
сонет, быть может, и написан,
но разве рождено на свет
то, что постигнуть мочи нет?
Иных и чёрт не разберёт,
напишут что-нибудь — и вот
себя поэтами считают.


Увы, ещё не пишет тот,
кто пишет то, что не читают.
Стихи этого периода посвящены куртуазным темам — празднествам, со-
стязаниям и скорбным событиям, как, например, кончине герцогини Лерм-
ской:
Вчера богиня, ныне прах земной,
там блещущий алтарь, здесь погребенье,
и царственной орлицы оперенье —
всего лишь перья, согласись со мной.
Останки, скованные тишиной,
когда б не фимиама воскуренье,
нам рассказали бы о смертном тлене, —
о разум, створы мрамора открой!
Там Феникс (не Аравии далёкой,
а Лермы) — червь среди золы жестокой —
взывает к нам из смертного жилья.
И если тонут корабли большие,
что делать лодкам в роковой стихии?
Спешить к земле, ведь человек — земля.
Придворная жизнь не радует поэта, он саркастически отзывается о многих
здешних событиях — к удовольствию знати, изнурённой жизнью в этой
импровизированной столице, где столько неудобств для придворных и ад-
министрации двора.
̈1⁄4Ã1⁄4ÀÄÒ1⁄4
¿ 
¿ÄÒ1⁄4 
ÆÇÅ̧Â1⁄4ÃÒ
	 r 

Гонгора возвращается в Кордову. В 1604 году умирает его отец. А в ноябре
1605 года в стычке ранен племянник — Франсиско де Сааведра. Хирург на-


стаивает на трепанации черепа, после операции племянник умирает. Семья по-
дает в суд на убийцу, начинается долгий процесс, который длился до 1609 года,
нанеся семье большой материальный урон.
В эти годы Гонгора, как прежде, время от времени выезжает из Кордо-
вы — в Севилью, Лепе, Алкалу, Бургос, Сальватьерру де Алава, Памплону, Пон-
теведру, Сантьяго, Монфорте, Куэнку, Гранаду. Многие из этих мест остави-
ли след в его стихах.
Дон сеговийский Мост — само страданье,
но вместо слёз в глазах его песок.
Он по реке скорбит, но видит Бог —
на нём не траурное одеянье.
Уретра подвела её. Рыданье
кастильских прачек оглашает лог,
и вяз сутану пышную совлёк,
напялив ту, что носят лютеране.
У медиков суждения другие —
что смерть её не смерть, а летаргия,
чему причиной знойный суховей,
что в первых числах декабря, не позже,
покойницу Реку на хладном ложе
ослицы отпоят мочой своей.
В этих путешествиях он не забывает свои интересы, в частности надеется
на протекцию маркиза де Айамонте, которому посвящает несколько стихотво-
рений, посетив его резиденцию в Лепе в 1607 году, — но в этом году маркиз
умирает. Посещает он также в Монфорте графа Лемоса, назначенного новым
вице-королём Неаполя, в надежде попасть в его свиту.
В 1609 году Гонгора приезжает на короткое время в Мадрид, куда возвра-
тился королевский двор. Разросшийся город ужаснул его:


Как Нил поверх брегов — течёт Мадрид.
Пришелец, знай: с очередным разливом,
дома окраин разбросав по нивам,
он даже пойму Тахо наводнит...
Пребывание в Мадриде совпало с окончательным вердиктом суда по делу об
убийстве племянника, суд оправдал убийцу. Потрясённый Гонгора пишет
трагические терцины «Несчастны те, что верят господам».
В 1611 году Гонгоре пятьдесят лет. Его экономическое положение оставляет
желать лучшего. Ежегодный доход в 1450 дукатов — сумма достаточная, чтобы
достойно жить в Кордове. Однако, верный семейной традиции, Гонгора, по при-
меру покойного дяди, отказал часть своей ренты с правом наследования двум
племянникам. К тому же у него оставались неоплаченные долги. И всё же, по-
заботившись о будущем племянников, он чувствует большое облегчение.
¦ÅÇ·
̧ÅÂÓÏ¿Ì
ÆÅÔÃ
	 r 

Это начало заключительного этапа жизни Гонгоры, точка наивысшего твор-
ческого напряжения, которое обессмертит его имя: Гонгора приступает к на-
писанию двух больших поэм — «Сказания о Полифеме и Галатее» (1613)18
и «Поэмы Уединений» (1614).
Разочарование от соприкосновения со столичной жизнью, потрясение
от несправедливого правосудия, крушение иллюзий и усталость — лишь по-
воды, толчки для создания эпохальных произведений, на которые подвигнул
поэта «поворот» испанского времени.
Андрес де Альманса-и -Мендоса распространяет в Мадриде «Сказание
о Полифеме и Галатее» и первую часть «Поэмы Уединений», новаторскую
сложность и стилистическую изысканность которых страстно осуждает его
товарищ — литературный критик Педро де Валенсия.
«Сказание о Полифеме и Галатее» больше, чем какие-либо другие опыты
Гонгоры, являло растерянному читателю свою естественную неестественность.
Даже от ученых мужей это произведение требовало определенных познаний
18
См. статью «Поиск естественной неестественности» в наст. изд.


и немалых усилий. С избытком наделённое приемами изощрённого стиля,
«Сказание» изобиловало тёмными местами, трудно поддававшимися рас-
шифровке, — в то же время её октавы светились неповторимыми, поразитель-
но свежими красками.
Убранством скудным стынут над скалой
стволы, их кронам, схожим с дикой шкурой,
безветрием обязана и мглой
пещера больше, чем скале понурой, —
слепое ложе и приют гнилой
для жуткой ночи, а приметой хмурой —
птиц полунощных безобразный сброд,
чьи клики скорбны и тяжёл полёт.
Таков провал, который в толще чёрной
разъят земли томительным зевком,
где Полифем, гроза округи горной,
глухой чертог обрящет, тёмный дом
и для овечьих стад загон просторный:
все кряжи скрыты мрачные кругом
их массами слепящими, которым
призывом дикий свист, валун затвором.
Содержание поэмы — любовь нимфы Галатеи к Акиду, вызвавшая ревность
и гнев Полифема, который убивает соперника, — история, рассказанная
многими авторами, и прежде всего Овидием, однако перо Гонгоры придало
сюжету редкостную яркость и завершённость.
«Сшибка» двух лагерей придала ещё большую сенсационность поэмам
Гонгоры, окружило его имя ореолом славы и терновым венцом хулы.
Едкой сатирой защищал Гонгора своё главное детище в сонете «Хулите-
лям „Поэмы Уединений“»:
Темна, забыв суровых правил свод
(по мнению бранчливого кретина),
к Дворцу по улицам Мадрида чинно,
на свет родившись, Соледад плывёт.


В Латинский храм войти ей не дал тот,
кто греческие смотрит сны, скотина,
кто, псальму жалкую гнуся картинно,
божественно — вовеки не споёт.
Она плывёт сквозь море человечье.
Там ей хвалы поют, постигнув суть,
здесь — чужестранкой нарекли в злоречьи.
Желая скудным знанием блеснуть,
чужая злость перхает, точно свечи,
к Виктории ей освещая путь.
В чём же заключалась новизна этой поэмы? «Когда сравнивают „Поэму“ Гонго-
ры со всей предыдущей испанской поэзией, — пишет Антонио Каррейра, —
новации настолько бросаются в глаза, что, вне произведений самого поэта,
не находится никаких прецедентов. В то же время о Гонгоре можно сказать,
как о Малере19, который средствами прошлого созидал будущее»20
.
Новаторским было использование возвышенной, эпической сильвы21 для
лирического повествования, использование самых высоких формальных
средств для воспевания простого сельского мира, природы, самых обычных
вещей и занятий.
Новизна была и в образе пилигрима, странного юноши, городского
аристократа, инертного, бездействующего в среде простолюдинов, случайно
попавшего в буколические обстоятельства и остающегося в тени, — толпа
несёт его куда ей заблагорассудится, а он — лишь сторонний наблюдатель
чужой жизни, и образ его так же не завершён, как и вся поэма. Не узнавалось
ни географическое местоположение, ни историческое время поэмы. Конечно,
угадывались симпатии автора к простой жизни и его неприятие ханжеского
придворного мира, искусственной жизни высшего общества, что нравилось
19
Adorno T. W. Mahler. University of Chicago Press, 1996.
20
Carreira A. La novedad de las «Soledades». Crepusculos pisando (Once estudios sobre las
«Soledades de Luis de Góngora»). Presses Universitaires de Perpignan, 1995. P
.
79.
21
Сильва в поэзии — строфа или свободно длящийся текст, состоящий из чередующих-
ся одиннадцатисложных и семисложных строк.


одним и раздражало других. Но так трудно было пробиться к смыслам сквозь
причудливую оболочку, — даже не из-за новодельных слов, а из-за витиева-
того синтаксиса, с ног на голову поставленных инверсий и рифм, подчас
удалённых одна от другой на десяток строк.
И, однако, этот звук будоражил, а свет слепил.
¦ÅÇÉÇ1⁄4É
С портрета Гонгоры, написанного Диего Веласкесом в 1622 году22, на нас
обращён живой, чуть надменный взгляд. Если долго смотреть на портрет,
становится неясным — суровость или доброта, презрение или застенчи-
вость залегли в уголках рта. Портрет, при всём своеобразии, мог бы слу-
жить прототипом испанца, какими кажутся жители Пиренейского полу-
острова неиспанцам, черпающим ассоциации из произведений живописи
и литературы.
В 1622 году поэту шестьдесят один. Лопе де Вега на год младше. Шек-
спир и Галилей — на три. Злосчастный для Гонгоры год: убит его друг — поэт
граф де Вильямедиана, всё лето сильно болят глаза, он разбит известием о смер-
ти покровителей — Родриго Кальдерона и графа де Лермы, испытывает
нужду. Всерьёз подумывает о возвращении в родную Кордову из Мадрида
(здесь он — королевский капеллан при дворе Филиппа IV).
Загадочное излучение исходит от этого портрета, написанного Веласке-
сом за пять лет до смерти поэта. «Чудесная, капризная голова великого мысли-
теля и несносного человека, — сочетание, встречающееся столь часто, когда
мы имеем дело с выдающимися поэтами!» — обмолвился об этой работе Хосе
Ортега-и -Гассет. Всё в аскетическом лице Гонгоры выражает зоркость, твёр-
дость, сарказм. Загадочность облика, отнесённая Ортегой-и-Гассетом на счет
необычной манеры письма Веласкеса и заставившая даже усомниться в при-
надлежности портрета его кисти («Веласкес написал его в совершенно не-
свойственной ему манере»), — не была ли вызвана у художника необходи-
мостью с помощью особой, необычной манеры прорваться в необычный
мир человека «поворотного времени»? Пристальный взгляд обращён то ли
22
Веласкесу 23 года. Этот портрет я увидел впервые в Бостонском музее изящных искусств
в 2003 г. (см. фотографию на с. 6 –7 наст. изд.).


в прошлое, то ли в будущее, то ли на внешний реальный мир, то ли в себя,
в мир иллюзий.
Определенную связь между живописным образом поэта и его творче-
ством нашёл Дамасо Алонсо: «Голова Гонгоры была поистине впечатляющей:
лысина в обрамлении всё ещё чёрных волос, гладкий лоб, тонкий, чуть сви-
сающий, с горбинкой нос, удлинённое лицо, нахмуренные брови, две резкие
вертикальные складки над усами и одна горизонтальная на подбородке, при-
бавить к этому родинку на правом виске. Он смотрит на нас искоса. Всё в нём
указывает на интеллект, проницательность, силу, пунктуальность, некое от-
странение. Эти качества, относимые к его облику, к его ментальности, можно
отнести и к его поэзии в целом...»
23
Не без влияния уникальных поэтических экспериментов жизнь поэта всё
больше становилась жизнью отшельника. Не без влияния жизненных колли-
зий, враждебных амбициям Гонгоры, его поэзия всё больше герметизирова-
лась, накапливала потенцию смысловой магмы, которая с наибольшей мощью
изверглась в «Поэме Уединений» — вершинном тексте, этом сплаве его жиз-
ненного и творческого опытов, наиболее полно представляющем Автора.
Загадочный взгляд, «портрет в портрете», облик души Гонгоры, единст-
венного поэта, запечатлённого Веласкесом, который вряд ли в то время ис-
пытывал какое-либо расположение к автору, — не есть ли взгляд пилигрима
из «Поэмы Уединений»:
Стопы скитальца — суть мои стихи,
и вкупе — нежной музы откровенье;
в глухом уединенье
те замерли, чтоб эти зазвучали...
Так начинается Посвящение герцогу Бехарскому, предваряющее «Поэму
Уединений». В нём автор осознанно определяет поэму как совокупность ре-
альных шагов /стоп и вымышленных стоп стихотворных, и — в их взаимовлия-
нии — как откровение, напечатлённое Музой в уединении поэта. (Гонгора
писал поэму в пригороде Кордовы — Уэрте де дон Маркос.) Предельно ёмкая
формула из трёх элементов (жизнь + творчество = откровение) позволяет,
по подсказке поэта, рассматривать произведение, созданное в критическую
23
Alonso D. Góngora y el gongorismo. Madrid: Gredos, S. A., 1978.


пору жизни, как некую идеальную сумму жизни и творчества, их совокупный
продукт, квинтэссенцию этики и эстетики поэта.
¦ÅÈÂ1⁄4»Ä¿1⁄4
oÅ»Ò
Оставшиеся годы, вплоть до смерти Гонгоры, словно обращены вспять —
к периоду написания «Поэмы Уединений». Жизнь привела к написанию этой
поэмы, — теперь поэма предопределяет жизнь, которая в апреле 1617 года
неожиданно снова приводит поэта в королевский дворец. Возможно, он обя-
зан этим участию некоторых друзей, возможно — растущей славе «Сказания
о Полифеме и Галатее» и «Поэмы Уединений».
Гонгора — королевский капеллан. Ему 56 лет, он получает 15 000 мара-
веди в год, сумму весьма незначительную. К тому же не удается исхлопотать
должность регента Кордовского собора и милостей для второго племянника.
Письма к друзьям говорят о больших материальных затруднениях. Гонгора
ставит не на тех, надеется на содействие людей, которые утрачивают влияние
или втянуты в водоворот интриг, столь обычных в правление Филиппа III
и Филиппа IV. Помимо этого, несколько охладевают отношения с родными,
в основном из-за племянника Луиса, который не платит щедрому дяде долж-
ным уважением. Гонгора пишет свой знаменитый бурлескный романс о Пира-
ме и Фисбе, который он считал своим лучшим произведением.
Губы Фисбы — из кармина,
зубы — белых перлов нити
(ведь и вы в суконке — злато,
жемчуг — в кумаче храните).
Так Венера с юрким сыном
с помощью трёх юных граций
примешала к нежным розам
белых лепестков акаций.
После вступления на трон в 1621 году Филиппа IV возвышается его фаворит
Оливарес, на которого Гонгора возлагает большие надежды, мечтая как-то
улучшить своё положение. В 1623 году Оливарес обещал поэту сделать его
капелланом Кордовского епископата с жалованьем в 400 дукатов, но обещание


не выполнил, что побудило отчаявшегося Гонгору написать исполненный
трагической иронии каламбурный сонет «О долгожданной пенсии»:
Худые башмаки, зола в печурке, —
неужто дуба дам, дубовой чурки
не раздобыв, чтобы разжечь очаг!
Не медли то, о чём я так мечтаю!
Сказать по чести, я предпочитаю
успеть поесть — успенью натощак.
В 1625 году Гонгору вызывают в суд за неуплату налогов. Оливарес советует ему
издать книгу и, получив деньги от продажи, улучшить своё положение. Гонго-
ра пытался собрать ходившие в рукописях стихи, но так и не издал их. Великий
современник кордовского поэта — Кеведо — намеренно выкупил здание, что-
бы выставить на улицу снимавшего там комнаты поэтического соперника 24.
Уже несколько лет Гонгора нездоров, у него болят глаза и почки. Он меч-
тает вернуться в Кордову, в свой сад, как только исполнятся обещания, дан-
ные ему при дворе. Приступ апоплексии приводит к частичному параличу.
Королева посылает к нему своих докторов. Он пишет завещание, признавая
долги, которые несколько уменьшились за счёт сокращения расходов.
В конце жизни Луис де Гонгора находится в безнадёжном положении,
его одежда и карета настолько обветшали, что он практически не имеет воз-
можности выезжать из дома. В 1626 году он практически теряет рассудок.
Немного оправившись, Гонгора возвращается в родную Кордову, где ему
было суждено прожить ещё год. В течение всего этого времени он часто те-
ряет память. Отношения с родными несколько поправились.
Федерико Гарсиа Лорка вдохновенно представил себе кончину своего вели-
кого предшественника:
«Наступает 1627 год. Гонгора болен. Угнетённый долгами, в душевных
терзаниях он возвращается в свой старый дом в Кордове... Он одинок, не оста-
лось ни друзей, ни покровителей... Кордова, самый меланхолический город
Андалусии, живёт, ничего не скрывая. Нечего скрывать и Гонгоре. Он теперь
дряхлая развалина. Его можно уподобить пересохшему роднику, который
24
Ныне это улица Кеведо в Мадриде.


некогда бил мощной струёй. С балкона ему видны смуглые всадники, гарцу-
ющие на длиннохвостых конях, и увешанные коралловыми бусами цыганки,
которые спускаются стирать бельё к сонному Гвадалквивиру, кабальеро, мо-
нахи и бедняки, выходящие на прогулку в часы, когда солнце скрывается за
гребнем гор ... Сам не знаю, по какому странному наитию видятся мне три
мориски Айша, Фатима и Марьен из знаменитого напева: легконогие, в вы-
горевших от солнца платьях, они звенят бубнами под его балконом... Гонго-
ра как никогда одинок... Он обмолвился, что у него остались только книги,
его дворик и брадобрей... Утро 23 мая 1627 года. Поэт всё время спрашива-
ет, который час? Он выходит на балкон, но видит теперь одно синее пятно...
Он осеняет себя крестным знамением, вытягивается на своём ложе, которое
пахнет айвой... Старые друзья пришли, когда его руки уже остывали... Див-
ные, аскетические руки без перстней, удовольствованные тем, что сотворили
удивительный барочный алтарь „Поэмы Уединений“»
25.
Умер поэт в доме сестры, в воскресенье, в Троицын день. Его тело было
упокоено в часовне Святого Варфоломея в Кордовском кафедральном собо-
ре — там, где лежали останки его отца и его дяди.
В декабре Хуан Лопес де Викунья опубликовал произведения Гонгоры,
тут же изъятые святой инквизицией. Они не издавались до 1633 года.
Лопе де Вега, будучи критиком Гонгоры, всё же понимал величие его твор-
чества и в «Ответе на письмо по поводу новой поэзии»26 признался: «Дабы
Ваша светлость убедилась, что я противлюсь токмо дурному подражательству
и глубоко почитаю того, кому подражают, завершу суждение своё сонетом, со-
чинённым в честь этого сеньора, когда две его замечательные поэмы не нашли
должного признания у него на родине:
О лебедь андалузский, голос твой
для Тахо — неземное наслажденье,
пусть Бетис27 пребывает в заблужденье,
забыв, что он прославлен был тобой.
25 Lorca G. F. La imagen poética de don Luis de Góngora // Lorca G. F
. Obras completas. T. I. P
. 1055.
26
Lope de Vega. Colección escogida de obras no dramáticos. Madrid, 1935. (Biblioteca de autores
españoles).
27 Намёк на родной город Гонгоры — Кордову на реке Гвадалквивир, старое название ко-
торой — Бетис.

Душа волшебной музыки живой,
пленительны твои „Уединенья“,
серебряная арфа вдохновенья,
струн золотых божественный настрой!
Не скрыться Галатее белоногой
от света твоего — её дорогой
отныне стал твой стих, Парнасский бог!
Затмится зависть славою твоею,
хрусталь волны надгробьем стал Орфею,
тебе — небес сияющий чертог!»

ž·Ã1⁄4ÉÁ¿
Á
Æ1⁄4Ç1⁄41Å»Ê

„ ¦ÅÔÃÒ
a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿À’


¤·Î·ÂÅ
Ç·̧ÅÉÒ
В годы учёбы в Московском институте иностранных языков на Остоженке
(1950 –1955) имя Гонгоры ютилось на периферии моего сознания. В то время
«искусство принадлежало народу» (причудилось Кларе Цеткин это высказыва-
ние Ленина или тот и впрямь так обмолвился1), так что Гонгора расфасовывал-
ся советским литературоведением на две части: одну, филейную, «понятную
простому народу» (большинство романсов и летрилий2) и вторую, мозговую,
«народу непонятную» (большие поэмы)3.
Читать тогда на испанском эти произведения мне не довелось, а то, что
я читал в скудных переводах4, не запомнилось. В то время я жадно покупал
редкую литературу по испанистике и некоторые сведения о поэте почерпнул
из благоприобретённого русского перевода «Истории испанской литературы»
Джорджа Тикнора в дореволюционном издании и из книги, напечатанной
после революции — «Испанская литература» Джеймса Фицмориса-Келли5.
Первое серьёзное знакомство с произведениями Гонгоры на испанском,
с его жизнью и творчеством произошло на Кубе, первой моей испаноязычной
загранице6
. В конце 1963 года в Гаване Национальным советом по культуре
были изданы «Стихи» Гонгоры с предисловием Хосе Марии де Коссио7. В это
издание вошла также «Поэма Уединений» и, что немаловажно, знаменитый
прозаический перевод-комментарий «Поэмы Уединений» Дамасо Алонсо8, вы-
дающегося исследователя творчества Гонгоры.
Тогда же в газете «Revolución» появилась статья о гравюрах Пикассо к со-
нетам Гонгоры с изображением этих работ8
. А от поэта Элисео Диего и четы
поэтов Синтио Витиера и Фины Гарсиа Маррус я получил бесценные подар-
ки — «Поэтическую антологию в честь Гонгоры» и упомянутую «Поэму Уедине-
ний»9
. К тому же на Рождество из Испании пришел на Кубу корабль с красным
вином, традиционной рождественской нугой-турроном и немалым числом


агиларовских изданий10 на тонкой библейской бумаге, среди них — собрания
сочинений классиков испанской поэзии, в том числе 1300-страничное полное
собрание (на то время) произведений Гонгоры11
.
По прошествии пяти десятилетий моя гонгоровская библиотека на испан-
ском языке насчитывает несколько десятков изданий, включая редкие, приобре-
тённые в разные годы в ряде испаноязычных стран. А длительное пребывание
в Бостоне открыло доступ в Центральную библиотеку и книгохранилища
Гарвардского, Бостонского и Тафтского университетов, где наличествует поч-
ти всё, что может интересовать занимающихся Гонгорой испанистов.
«ÅÇÿÇÅ1·Ä¿1⁄4
ÆÅ»ÌÅ»·
Á
Æ1⁄4Ç1⁄41Å»Ê

„¦ÅÔÃÒ
a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿À’
С самого начала, очутившись в бурном водовороте между Сциллой испан-
ского оригинала и Харибдой «взятых на карандаш» первых строк переклада,
я столкнулся с дилеммой, которую один из мэтров советской школы перево-
да драматизировал так: явить читателю температуру трупа или предъявить
живого поэта?
Первое, разумеется, отпадало — это значило бы, условно говоря, опери-
ровать русским языком протопопа Аввакума, тексты которого за архаичностью
и сегодня вынужденно публикуются в переводе со старорусского на совре-
менный русский язык. Но и второе — льстивое заискивание перед читате-
лем — представлялось ложным. (Вспоминается: «Сделайте нам красиво!» как
того требует товарищ Мезальянсова в пьесе Маяковского «Баня»).
Марина Цветаева в статье «О Гумилеве» обмолвилась: «Дать лучшему чи-
тателю <...> несравненную радость в сокрытии открытия»
13
.
Что касается Гонгоры — четыре столетия ученые и поэты занимались
и до сих пор занимаются открытием того, что поэт умышленно сокрыл в «Ска-
зании о Полифеме и Галатее» («Fábula de Polifemo y Galatea» с любовным
треугольником Циклопа, нимфы Галатеи и юного Акида)14 и особенно в вос-
последовавшей «Поэме Уединений» («Soledades») — о молодом скитальце,
попавшем после кораблекрушения сначала к крестьянам, а затем к рыбакам.
Сюжеты этих двух больших поэм могут уложиться каждая в горстку слов,
однако умы исследователей, повторюсь, будоражатся не перипетиями этих
стихотворных повествований, а тем, как они рассказаны. Приступая к напи-
санию «Поэмы Уединений», Гонгора отнюдь не намеревался присоседиться


к «Георгикам» Вергилия или к отшельническим «Письмам с Понта» Овидия
(их творения и без него были хорошо известны образованным испанцам).
Именно для лучшего читателя, упомянутого Цветаевой, для избранных эруди-
тов той поры15 задиристый поэт испанского барокко намеренно мглисто, вы-
чурно, причудливо, скандально явил свои поэмы.
В сентябре 1615 года, в ответ на одну из нападок, он так определил свой
умысел: «...за честь почитаю выглядеть тёмным в глазах невежд, как это
и подобает учёным мужам; пусть неучам кажется, будто с ними глаголют по-
гречески, стоит ли метать жемчуга перед свиньями <...> Открыв то, что
находится под спудом этих тропов, сознание поневоле будет пленено и, пле-
нившись, доставит себе удовольствие»
16
.
Анонимный автор приписывает ему также высказывания: «Верховный
судия моим творениям я сам» и «Хочу что-то написать для немногих»
17
.
Чтобы понятнее было, с чем пришлось иметь дело, приведу для примера на-
чало «Поэмы Уединений» на испанском, мой перевод этого отрывка и его
расшифровку, сделанную Дамасо Алонсо.
Era del año la estación florida
en que el mentido robador de Europa
(media luna las armas de su frente,
y el Sol todos los rayos de su pelo),
luciente honor del cielo,
en campos de zafiro pace estrellas,
cuando el que ministrar podía la copa
a Júpiter mejor que el garzón de Ida,
náufrago y desdeñado, sobre ausente,
lagrimosas de amor dulces querellas
da al mar, que condolido,
fue a las ondas, fue al viento
el mísero gemido,
segundo de Arïón dulce instrumento.
Порой, когда весь мир цветёт на диво,
и вор Европы (чьё обличье лживо,
и полумесяцем — таран на лбу,
и, словно Солнце, все лучи на шкуре),
слепящий бог лазури,
гнал в луг сафирный звёзды на пастьбу,
тот, кто не хуже пастушонка с Иды,
Юпитера поить бы мог нектаром,
тонул, отверженный, свои обиды
любовные волнам доверив ярым,
да так, что жалкий стон
достиг и ветра, и воды безбрежной,
подобьем лиры нежной,
к чьим струнам прикасался Арион.
Цветущей порой года, когда обманный похититель Европы (то есть Телец-Бык, кем обер-
нулся Юпитер, дабы похитить дочь финикийского царя Европу, ведь именно в цветущем
апреле входит Юпитер-Солнце в созвездие Тельца), чей лоб вооружён лунным серпом рогов,
и словно космы Солнца — его испускающая лучи шкура; когда эта сверкающая слава


небес в сапфирных полях пасёт звезды (то есть находится в небе одновременно с сол нцем,
скрадывающим звёзды), — этой самой порой один юноша, который, подобно юному
Ганимеду, был бы достоин на горе Иде прислуживать виночерпием тому же Юпитеру,
потерпев кораблекрушение и при этом, будучи отверженным невестой и в разлуке с ней,
жаловался водной стихии на свою несчастную любовь, да так, что, милостью сострада-
ющего Океана, жалостные стоны юноши успокоили ветер и волны, почти так же, как
если бы горестный напев отрока уподобился нежной лире Ариона (плывя из Италии в Ко-
ринф, замыслили моряки, зарясь на богатства музыканта Ариона, бросить его в пучину;
Арион умолил позволить ему перед смертью спеть и, получив разрешение, начал играть
на лире, на звуки которой приплыли дельфины; понимая, что не будет помилован
злоумышленниками, Арион бросился в воду, но один из дельфинов отнёс его к берегу).
Мало-помалу в этой непростой посреднической ситуации я склонился (по-
началу подсознательно, в дальнейшем всё более осмысленно) к тому, что моё
переложение должно быть не филологическим, не научным, не смысловым,
не подстрочным и, уж конечно, не разъяснительным, а литературным, художе-
ственным. И при этом оно должно вызывать у современного читателя видение
странной вычурной поэмы, порождая у него как насмешливое недоумение,
так и неотвязное любопытство.
¦ÅÈ¿ÂÓÄÒ1⁄4
ÈÇ1⁄4»ÈÉ1·
¿
ÆÇ¿ÃÒ
Помимо печально неизбежных потерь, обусловленных разностью ассоциа-
тивных догадок у испанских и русских читателей, отсутствием связи с латы-
нью и разной удалённостью от античных мифологий и европейских поверий,
оставались трудно разрешимыми другие иноязычные и чисто гонгоровские
«подвохи»18
.
Начать с того, что непереводимо само название поэмы — «Soledades» из-за
многозначности испанского понятия «soledad». Оно означает как «умышленное
или непроизвольное отдаление от людей», так и «пустынное или необитаемое мес-
то», а также (что более приемлемо в контексте данного повествования) «тоску
и уныние из-за отсутствия, смерти или утраты кого-то или чего-то».Как раз
тоска по возлюбленной снедает юного пилигрима на всём протяжении поэмы.
Вряд ли на русском можно найти одно слово, вбирающее все эти значения,
даже используя упоминаемое Далем слово однота, которое мне очень нравится.
Не забудем также, что поэт мыслил написать четыре Уединения: среди горцев,


рыбаков, охотников и пустынников. Не озаглавить же это произведение в пе-
реводе «Поэма Скитаний по разным местам путника, тоскующего по возлюблен-
ной, отвергнувшей его»? Попутно упомяну, что, по мнению главного оппонен-
та Гонгоры — Хуана де Хауреги19, название явно противоречит неизменно
многолюдному окружению героя (пастухами, рыбаками, охотниками и др.) .
«При таком множестве сопутствующего люда, при эдакой гурьбе играющих,
поющих, пляшущих до упада, — какого дьявола называть это уединениями?»
20
Определенных усилий при переводе потребовала намеренная (по аналогии
с испанским стихосложением) чёткая рифмовка, без «размытия» в падежных
окончаниях, допустимых в русской поэзии, вроде рифмы забота — работой.
(Управление падежами в испанском языке осуществляется не суффиксами,
а предлогами, что не изменяет вида существительных.)
Главной сложностью, однако, явилась симуляция вычурного «макарон-
ного» стиля, подражание гонгоровскому «суржику» из смеси испанского язы-
ка с заимствованиями из других языков.
ž·É1⁄4ÃÄ1⁄4Ä¿Ö

¿3⁄4̧ÒÉÅÁ
·ÂÂÕ3⁄4¿À
¿
Ã1⁄4É·ËÅÇ
«Почти не встречаешь отрывка, — писал Хауреги, — который полностью
раскрыл бы нам замысел автора... О всяких пустяках, о петухах и курицах, о хле-
бе и яблоках, о прочих немудрёных вещах рассказывается столь путано и не-
вразумительно, что слова моего родного кастильского наречия туманят моё
сознание; Бог мой, что за рвение к косноязычию, что за корявый стиль!»
Приведу примеры, оставленные мной в переводе без расшифровки:
В Ливии солёной — то есть в солёной пустыне моря.
Карбункул — стрелка компаса в ночи... — Свет, к которому устремлён взгляд.
Жидкая яшма — метафора моря.
Нунций Феба — петух, чей крик возвещает восход солнца.
Греческое чудо — Троянский конь.
Полярный Зверь — Полярная звезда в созвездии Малой Медведицы.
Звезда верховного ареопага — Юнона и боги на Олимпе.
Богини кипрской птица... — Голубь, посвященный Афродите, которая вышла
из моря на берег Кипра.


®Ç1⁄43⁄4Ã1⁄4ÇÄÅ
̧ÅÂÓÏ¿1⁄4
Æ1⁄4Ç¿Å»Ò
Хрустальным зодиаком стал с тех пор
для доблестной сосны, ведущей спор
с повозкой солнечной, чей путь короче,
но не кривая, а прямей прямого, —
костёр взмывает и гнездо готово,
сей элемент, который
четырежды сто раз служил опорой
для свода дня и брачным ложем ночи,
открыв тончайшую из серебра
текучую скобу, — она связала
сей Океан и тот, равно один,
целующий Столпы или кармин
Аврорина ковра.

Недвижный островов застывших флот
в морях Зари я прославлять не стану, —
числом своих не козней, а красот
и разностью своей они могли бы
стать равными сладчайшему дурману
реки Эврот, где, узрив среди вод
охотниц обнажённых дивный сход
(слоновой кости глаже их изгибы,
паросский в коих мрамор отражён),
погибнуть был бы счастлив Актеон.

Тропу осилив, чей упруг излом
(которую с трудом
спрямили бравые простолюдинки
по тетиве ухабистой тропинки),
с плечами онемевшими (притом
что молоды, хотя и груз не мал)
носильщики устроили привал.


ŸÄ11⁄4ÇÈ¿¿
Столь многих дол просторный и стократ
поток собрал горянок...

Поняв, что им пути —
сколь Солнцу добрести
до рокового Запада, — в тревоге
(так ищет к ночи стая шумных птах
ночлег на вяза кряжистых ветвях,
чей ствол омыт протокой у дороги,
когда Аврора к нашим антиподам
уносит розы светлого чела),
гурьба снялась, хоть и без крыл была,
столь были быстроноги,
туда, где вышками — перед Заходом —
дозорными вились дымки села.
™ÒÈÆÇ1⁄4ÄÄ¿1⁄4
ÈÂÅ1·
Существительные: стопы, древо, селянин, алчба, тяжба, чело, пришлец, сребро, оратай,
кормщик, лучезарец, ристанье, баталья, скаред, приязнь, дрот, глава, пергамин, чело, огне-
ворот, сопутник, тул, плат, звездосвод, взлесок, тканьё, ковы, чревобесье, раденье, прибы-
ток, сладкопитье, лилеи, дива, дол, звездоблюститель, вертоград, усталь, тщанье.
Прилагательные: страшащий, сафирный, ярый, кичливый, блазнящий, приявший, еди-
нослитый, златой, хладный, многошумный, ущербнолунный, вострый, новозданный, все -
дневный, хриплогласый, ярмлённый, влекомый, пышнозелёный, голубонебесный, докучный,
златящий, отверзнутый, речистый, дичливый, судьбинный, неторопкий, стоустый.
Числительные: многажды, мирьяд, двудесять, нисколь.
Глаголы: обагрять, лобзать, тмить, тщится, торить, вперять, приветить, мчать,
привадить, скогтить, алкать, застить, убояться, узрить, стяжать, обиноваться,
смуглить, блазнить, хладить, оледенять, подъемлить, зрить, починать, речить.


Иные формы: резов, доколе, доселе, ране, дотоле, коль, коим, сей, сыне (обращение),
сызмала, внеуём, един.
ž·ÁÂÕÎ1⁄4Ä¿1⁄4
Изначально переводческое увлечение Гонгорой было вызвано желанием по-
сильно воспроизвести на русском языке изобретательные приёмы, ошелом-
ляющее разнообразие языковых средств и тёмный стиль его больших поэм.
В дальнейшем на повышенный интерес к поэту, как я теперь понимаю, влияло
предощущение распада страны, находившее отзвуки во многих настроениях,
отражённых в произведениях кордовского поэта, сознававшего крушение
империи, что сходилось с моими убеждениями перестроечного россиянина,
дрейфующего от мы к я.
Отголоски общения с Гонгорой, замечу кстати, я нахожу в некоторых
своих стихах, как, например, в строках, написанных в 1976 году:
Попроще просят, пооткрытей.
Япрощебы—исамнепрочь,
да разве просто свет наитий
словесную обрящет плоть.
И злаки вызревают в муках,
одолевая сорняки.
А сколько поиска в излуках
неровно вьющейся реки!
Судьба всему и вся выносит
свой приговор не просто так.
(А тот, кто как попроще просит,
уж этот вовсе не простак.)
Головоломна лёгкость моста,
путь мысли, ищущей слова.
И жизнь досталась мне так просто,
что просто кругом голова.


В поддержку моей переводческой позиции приведу наблюдение известного
исследователя «Поэмы Уединений» Роберта Джеймса21 по поводу неколебимой
приверженности Гонгоры изощренному стилю этого шедевра эпохи испанского
барокко. Сделав некоторые поправки, Гонгора оставил без внимания враждеб-
ные нарекания и большинство добрых советов своих друзей. Не убрал ни одно-
го высокопарного, книжного и «заморского» слова, не принял требований
сделать поэму более удобочитаемой. Это наблюдение убедило, как и при пе-
реводе «Сказания о Полифеме и Галатее», в приемлемости формально «жёстко-
го» (отнюдь не формалистического) метода воссоздания барочной формы.
Переводя это намеренно зашифрованное Гонгорой произведение, я ста-
рался посильно воспроизводить синтаксическую структуру и как-то имити-
ровать лексический материал (при этом некоторые стилистические подобия
я встречал у относительно барочных русских поэтов XVII и XVIII столетий22).
Такой подход способствовал созданию примерного образа оригинала (тем-
пературы не трупа, но атмосферы) с его изощренной полистилистикой, что
при «разъяснительном» методе явило бы в переводе нечто иное.
Предвидя возможные упреки по поводу вычур и зауми в моих переводах
«Сказания о Полифеме и Галатее» и «Поэмы Уединений», я предусмотритель-
но запасся ссылками на литературу, посвящённую ожесточенным дебатам
порицателей и защитников Гонгоры23. (Что не преуменьшит моего уважения
к замечаниям, которые помогут при подготовке возможных переизданий.)
Не раз мне казалось, будто я сторонний наблюдатель жестокой схватки
русского языка с испанским. Испанский наступает во всеоружии витиеватого
барокко XVII века с присущей ему пышностью позднего Возрождения, с заим-
ствованиями из итальянского, португальского, латыни и греческого. А русский,
за отсутствием похожих опытов, отчаянно сражается, вовлекая в битву заим-
ствования из старорусского и церковно-славянского.
С особой благодарностью я вспоминаю поддержку, которую оказали моему
увлечению Гонгорой профессор Николай Иванович Балашов (1919–2006),
включивший в 1967 году мою работу в анонс издательства «Академия»; Сер-
гей Филиппович Гончаренко (1945–2006), опубликовавший в 1987 году мой пе-
ревод «Сказания о Полифеме и Галатее» в «Тетрадях переводчика»; мой колле-
га по работе в Литинституте им. М . Горького профессор Станислав Бемович
Джимбинов (1938–2016), горячо побуждавший скорее завершить перевод
«Поэмы Уединений»; Лилиана Бреверн, редактор «Лирики Гонгоры» в изда-
тельстве «Художественная литература» и автор предисловия к этому изданию


Светлана Ерёмина; Российский гуманитарный научный фонд, поддержавший
в 1998 году мой проект «„Поэма Уединений“ Гонгоры — сумма жизни и твор-
чества»; поэт, переводчик и литературовед Виктор Куллэ, опубликовавший
в бытность главным редактором журнала «Литературное обозрение» мою
статью «Шум испанского двора и уединения дона Луиса де Гонгоры-и-Арготе»
с переводом фрагмента «Поэмы Уединений» и его расшифровкой; Наталья
Коновалова, извлёкшая для меня из Ленинской библиотеки стеклографи-
ческую копию многотомного «Словаря произведений Гонгоры»24; препода-
ватель МГИМО Мария Кристина Родригес Ириондо (1914–2004), которая
в 1974 году привезла мне в подарок из Испании пять важных исследований
поэзии Гонгоры; профессор Кордовского университета Карлос Клементсон
Сересо, деятельно помогавший мне при работе в архивах, а также Институт
Сервантеса в Москве (в лице руководителя отдела культуры Татьяны Пига-
рёвой и директора Абеля Мурсии), где я выступал с сообщениями о работе
над своим переводом.
Упомяну и тех коллег-переводчиков Гонгоры, ревностное соревнование
с которыми благотворно влияло на мою работу, это Марк Самаев, Майя Квят-
ковская, С. Гончаренко, Вл. Резниченко, Вл. Андреев, Александра Косс.
И, разумеется, появление полного перевода «Поэмы Уединений» не со-
стоялось бы без решительного участия Издательства Ивана Лимбаха.
Не забыть и то, что мне неизменно сопутствовала незримая поддержка
Михаила Бахтина: «В художественном произведении как бы две власти и два
определяемых этими властями правопорядка: каждый момент может быть
определён в двух ценностных системах — содержания и формы, ибо в каждом
значимом моменте обе эти системы находятся в существенном и ценностно-
напряжённом взаимодействии»25
.
¦Ç¿Ã1⁄4ηĿÖ

1
Клара Цеткин говорит об этом в книге «Воспоминания о Ленине» (1924).
2
Летрилья (исп. letrilla) — жанр испанской поэзии, особенно популярный в XVI–
XVII веках; берёт своё начало в народной песенной культуре.
3
Скорее всего, мнения их составлялись не столько из чтения оригиналов Гонго-
ры, сколько от ознакомления с подобными суждениями зарубежных исследова-
телей.


4
Хрестоматия по западноевропейской литературе. Эпоха Возрождения / Сост. Пури-
шев Б. И. М.: Учпедгиз, 1938. С переводами Валентина Парнаха двух сонетов
Гонгоры, которые выдержали испытание временем.
5 Тикнор Д. История испанской литературы: В 3 т. М.: Издательство К. Т. Солдатён-
кова, 1891; Фицморис-Келли Д. Испанская литература. Пг., 1923.
6
В течение двух лет (с 1962 по 1964 г.) я был старшим переводчиком в составе ки-
ногруппы студии «Мосфильм», снимавшей картину «Я — Куба».
7 Góngora Luis de. Poesías. Consejo Nacional de Cultura. La Habana. 1963. Хосе Мария
де Коссио (José María de Cossío Martínez-Fortún, 1892–1977) — испанский писатель,
критик и издатель.
8
Дамасо Алонсо (1898 –1990) — испанский поэт и филолог, представитель Поколения
27-го года.
9
Статья Фернандо Г. Кампоамора «Пикассо представляет Гонгору». Rotograbado de
Revolución. 1963.
10
Из знаменитой серии книг к трёхсотой годовщине со дня смерти Гонгоры, знаме-
новавшей легендарный всплеск интереса к нему.
11
Издательство «Агилар» (Aguilar), созданное в 1923 г. Мануэлем Агиларом Муньосом,
просуществовало до 1982 г.
12
Góngora y Argote L. de. Obras Completas. Madrid: Aguilar, 1961.
13
Гумилев Н. С . Собр. соч.: В 4 т. Вашингтон, 1964. Т. 2 . С . 357–360 . Курсив в цитате мой.
14
«Сказание о Полифеме и Галатее» в моём переводе было опубликовано в 1987 г.
в «Тетрадях переводчика» (вып. 22) и в антологии «Павел Грушко. Облачение теней»
(М.: Центр книги Рудомино, 2015).
15 Думаю, нынешние эрудиты, в том числе и я, намного дальше от этих жемчужин
античной древности.
16
Как не вспомнить пушкинское «Из Пиндемонти»: «...никому / Отчёта не давать,
себе лишь самому / Служить и угождать...» или из «Езерского»: «...твой труд / Тебе
награда; им ты дышишь, / А плод его бросаешь ты / Толпе, рабыне суеты...»
17 Аноним. «Тщательное исследование мнений о поэтических произведениях дона
Луиса де Гонгоры» (Escrutinio sobre las impresiones de las obras poéticas de don Luis
de Góngora y Argote). 1633. Манускрипт Эстрада (Фонд Ласаро Галдиано).
18
Для переводчиков художественной литературы полезным снадобьем от горького
сознания непереводимости может служить ободряющая мысль Михаила Бахтина:
«Понимание текста активно и носит творческий характер. Творческое понима-
ние продолжает творчество, умножает художественное богатство человечест-
ва». Бахтин М. М . Эстетика словесного творчества. 2 -е изд. М .: Искусство, 1986.
С. 366.
19 Хуан Мартинес де Хауреги-и-Уртадо де ла Саль (1583 –1641) — поэт, художник,
переводчик и литературный критик.

20
В русском литературоведении можно встретить такие переводы этого названия,
как «Уединения», «Одиночества», «Поэмы Уединения», «Поэмы Одиночества».
21
Jammes R. Apuntes sobre la génesis textual de las «Soledades». Crepusculos pisando (Once
estudios sobre las «Soledades de Luis de Góngora»). Presses Universitaires de Perpignan,
1995. P. 137–139.
22
Профессиональное стихотворство, привнесённое в Россию в XVII в. Симеоном
Полоцким, зиждилось на силлабической системе стихосложения (как и испанское!),
заимствованной из польской поэзии, организующим принципом которой являет-
ся лишь равное количество слогов в рифмующихся строчках. Осталось бы так,
структура современного русского стиха не отличалась бы от испанской, что на-
много облегчило бы труд, как говорили в то время, переводниковъ.
23
Orozco Díaz E. Lope y Góngora frente a frente. Madrid: Gredos, 1973; Martínez Alarcón A.
La batalla entorno a Góngora. Barcelona: Antoni Bosch, 1978; Pariente Á. Entorno
a Góngora. Madrid: Júcar, 1987; Pérez López M. M. Pedro de Valencia, primer crítico gon-
gorino. Ediciones Universidad de Salamanca.1988.
24
Alemany y Selfa B. Vocabulario de las obras de don Luis de Góngora y Argote. Real Acade-
mia Española. Madrid, 1930.
25 Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М ., 1975. С. 36 .

¦ÅÔ÷


a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿À


¦ÅÈ1ÖÐ1⁄4Ä¿1⁄4
š1⁄4ÇÍÅoÊ
˜1⁄4Ì·ÇÈÁÅÃÊ
Стопы скитальца — суть мои стихи
и вкупе — нежной Музы* откровенье;
в глухом уединенье
те замерли, чтоб эти зазвучали.
А ты, чьих копий светятся верхи
(из елей вал, зубцы из бриллиантов!),
кто будит горы в блещущей кольчуге —
страшащих небо ледяных гигантов*,
где рог, чьё эхо повторяют дали,
к тебе зверей согнал со всей округи,
что грудами застыли среди нив,
пунцовой пеной Тормес обагрив, —
придвинь ко древу древко, что роняет
со стали кровь на снег, который стал
краснее, чем коралл,
пока умелый ловчий расправляет
на вековой сосне и грубом буке
(затмивших скалы высотой своей)
блистательный трофей —
медведя, что лобзал в предсмертной муке
святое древко твоего копья
там, где шатром — тенистые края
дубовых крон, а величавым троном —
над вензелем ручья высокий брег,
твоим великолепьем освящённый,
мой Герцог просвещённый,
у волн прохладных членам утомлённым
дозволь остыть, смири горячий бег
1– 4. Эти стопы (с тихов) — суть
стопы (шаги) пилигрима: те — за-
терявшие ся в скитании, а эти —
напечатлённые Музой.
5–12. Описание мест, где Герцог
охотится, прочёсывая горы (Гиган-
тов, ужасающих Небо), и где охот-
ничий рог приваживает звер ей, оба-
гряющих кр овью воды реки Торме с.
13–24 . Поэт пр осит покровителя
приставить к дереву древко копья,
пока ловчие подвешивают на де-
ревьях охотничьи трофеи; описа-
ние места привала.
25–37. Поэт пр осит Герцога по-
зволить приблизиться к нему —
бродячим стопам поэта и напев-
ным стопам его стихов, в надежде,
что муза Эвтерпа своей свирелью
5
10
15
20
25

там, где трава пробилась над ручьём,
и дай достичь напевным стопам цели,
стопам бродячим, что достичь хотели
монаршей цепи на гербе твоём.
Пусть добрым обовьёт она узлом
свободу, чья Судьба в несчастьях тмилась,
тогда Эвтерпа*, милостью на милость,
доверит ветру нежный свой напев,
свирелью трубы Фамы* одолев.
приглушит трубы Фамы (Славы),
поскольку эта поэма — отнюдь не
героическая.
30
35
* Знак (*) отсылает к Мифологическому словарю на с. 253–268 наст. изд.


a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿1⁄4
Æ1⁄4Ç1Å1⁄4

Порой, когда весь мир цветёт на диво,
и вор Европы* (чьё обличье лживо,
и полумесяцем — таран на лбу,
и, словно Солнце, все лучи на шкуре),
слепящий бог лазури,
гнал в луг сафирный звёзды на пастьбу, —
тот, кто не хуже пастушонка с Иды,
Юпитера* поить бы мог нектаром,
тонул, отверженный, свои обиды
любовные волнам доверив ярым,
да так, что жалкий стон
достиг и ветра, и воды безбрежной
подобьем лиры нежной,
к чьим струнам прикасался Арион*.
Сосна, чей ворог вечный на вершине —
неугомонный Нот*,
дала скупой оплот —
разбитый брус (был сей дельфин не мал)
юнцу, чей разум помрачён в пучине:
он в Ливии солёной путь искал,
доверясь древесине.
Проглоченный отцом Океанид*,
он вскоре был извергнут, жив едва,
у самых ног утёса, чья глава —
травы и пуха тёплого сплетенье;
весь в водорослях, в пене,
он там укрылся, где укрыл гранит
Юпитерову птицу.
1–14. День первый. Весенней порой,
когда одновременно с Солнцем
восходит плане та Юпитер (чьё имя
заимствовано у бога Юпитер а, ко-
торый, обернувшись быком, похи-
тил однажды красавицу Европу),
пр екрасный юноша (подобно Гани-
меду, он был бы достоин служить
виночерпием тому же Юпитеру)
терпел кораблекрушение, страдая
при этом от разлуки с отвергнув-
шей его возлюбленной.
15–21 . Спас юношу обломок сна-
сти, который, подобно дельфину,
вынес его на берег.
22–28 . Прибежищем ему стало под-
ножие скалы, на вершине которой
гнездились орлы: птицы, посвящён-
ные Юпитеру.
5
10
15
20
25


Песок целуя, малую частицу
от судна, нёсшую его к земле,
являет он скале,
которую смягчил,
сколь ни тверда, сей благородный пыл.
Одежды сняв, измокшие до нитки,
песку отдав всё то, что им в избытке
дал Океан*, усталый пилигрим
доверил их Светилу,
что языком своим
их лижет, жаркую умерив силу,
в неспешном сладкопитье,
сколь ни мала волна в малейшей нити.
Уже небес окраинный простор,
вечернюю не одолев дремоту,
мешает горы моря с морем гор,
утратив позолоту,
и странник жалкий, облачившись снова
в то, что отторг у яростного рёва,
во тьме, ступая по колючкам, тщится
осилить склон, чью кручу даже птица
не каждая осилит, — так, усталый,
в смятенье он одолевает скалы.
Вершину одолев
(посредника и неприступный вал
меж немотой полей
и рёвом Океана),
ступая всё смелей,
он тусклый увидал,
манящий из тумана
маяк среди дерев:
на круче в бухте смеркшейся округи
он смутно очертил причал лачуги.
«Лучи, — он рёк, — пусть вы не Диоскуры*,
а всё ж от вас, мерцающих, судьба
моя зависит!» — и, дерев страшась,
29–33. Юноша дарит скале, в виде
подношения, тот о бломок снасти,
который вынес его на берег.
34 – 41. Юноша сушит на песке
одежду.
42–51. Предвечерней порой юно-
ша взбирается по кручам к вершине.
52 – 61. С вершины он р азглядел
вдали едва различимый огонь.
62–83. Он молит лучи о спасении
и спешит добраться до жилища
прежде, чем непогода погасит эти
лучи (какие бы ночные твари, вы-
30
35
40
45
50
55
60


чьи могут ревностные шевелюры
прервать меж ними связь
или слепого ветра ворожба,
он, словно селянин,
кому уступы гор, что гладь равнин,
как селянин, следя
за ярким (пусть и в пелене дождя),
за ясным (хоть и в звёздной буре ярой)
рубином — за тиарой
(коли не лжёт неясная молва)
рогатой мрачной твари, чья глава —
ночного дня Светило-колесница:
так юноша проворный
свой путь в полночной стыни,
в глухой чащобе горной
торит, как на равнине,
вперив глаза (хоть морось и клубится)
в карбункул — стрелку компаса в ночи,
как лес ни злись, а ветер ни ворчи.
Во мгле собака злая
к жилью влечёт его, прогнать желая,
и то, что в дали сонной
едва мерцало призрачным огнём,
могучим дубом оказалось в нём —
огромной стрекозой испепелённой.
Так он прибрёл туда, едва живой,
где козопасы без помпезных фраз
приветили скитальца, в поздний час
Вулкан* венчая свой.
«Благословен Судьбой
приют, что неизменно гостю рад,
храм Палес*, пышной Флоры* палисад!
Не нынешнее тщанье —
чертить, кроить, стирать и всё сначала,
чтоб выпуклость небес собой являло
мышленные молвой, не прегради-
ли ему путь).
84 –89. Слабый огонь оказался ко-
стром.
90 – 93 . Отрока люб езно привеча-
ют пастухи у костра, который упо-
добляется богу огня Вулкану.
94 –136. Юноша возносит хвалы
этому приюту, противопо ставляя
его надменным дворцам.
65
70
75
80
85
90
95


возвышенное зданье,
а неказистый дрок, облёкший дуб, —
и скромный слажен сруб,
где не булат ограда,
а поверней, чем свист, ведущий стадо,
пастуший нрав простой.
Благословен Судьбой,
приют, что неизменно гостю рад!
Не для Алчбы кичливой твой уклад,
на восхваленья падкой,
и не для Твари гадкой,
чьей служит пищей аспид из пустыни;
не для того, кто в девичьей личине
является, тая
звериное обличье,
как Сфинкс*, что славословием отвлёк
Нарцисса* от ручья;
и не для тех, кто на пустые кличи
бесценный тратит Времени песок:
пышнейшая рутина,
претящая душе простолюдина,
что оперся на гнутый посох свой.
Благословен Судьбой
приют, что неизменно гостю рад!
Не вхожа Лесть в твой сад, —
блазнящая сирена
Дворцов Монарших, чей порог смиренно
лобзали щепы стольких ураганов —
трофеи упоительных обманов.
Здесь Чванству лапы Ложь не золотит,
когда оно, бахвальства не умерив,
вращает сферу перьев,
и, воск утратив с крыльев, фаворит,
не канет с выси солнечной в прибой.
Благословен Судьбой
приют, что неизменно гостю рад!»
100
105
110
115
120
125
130
135


Не с хмурых гор, казалось, что родят
скорее дикость, нежели приют,
был этот мирный люд,
спасённого приявший благосклонно
с тем пылом чистым, как во время óно,
где в заросли цветущей
был дикий жёлудь пищей, ясень кущей.
Не белый лён — рядна чистейший плат
покрыл сосны квадрат,
и в дерзкий, но не для резца, самшит,
чей и без вычур бесподобен вид,
льют молоко, рождённое с Зарёй,
которым на челе её затмили
корону белых лилий, —
струёй, настолько хладной и густой,
в чьё даже ложкой не проникнуть лоно, —
твореньем старого Алкимедона*.
Тот, что супругом был двум сотням коз
почти пять лет, чьи зубы не жалели
гроздей и в ожерелье
у Вакха*, а не то что с диких лоз
(кто был в любовных тяжбах мил Амуру*,
доколе молодой его собрат
не спас, не столь рогат и бородат,
лозин священных, смерть принесши туру),
копченьем лёг пред ним,
багровый каждым мускулом своим.
На пробке он почил в покое мира
меж тонких шкур, которых нет нежней,
как принц, между голландских простыней,
парчи миланской, пурпура из Тира.
И не был измождён в угарном хмеле
(Сизифом*, что, достигнув высоты
с претяжеленной глыбою тщеты,
проснувшись, видит, что внизу доселе).
Ни воинские горны не гремели,
не донимал разбитый барабан,
136–142 . Описание мирных оби-
тателей этих мест.
143–162 . Описание стола, утв ари
на нём и нехитрых блюд: молока
и козьего мяса.
163–175. Мирный сон отрока.
140
145
150
155
160
165
170


лишь пёс, досужей злостью обуян,
сухой листок облаивал с надрывом,
что с падуба был ветра сдут порывом.
Уснул он, а разбужен щебетаньем
пернатых бубенцов,
вещавших Солнцу о рассвете раннем,
оно из пенных выплыло дворцов,
наметив меж дерев
пастушьей кущи сочный барельеф.
Простившись, благодарный, на пороге,
пришлец покинул кров; с ним рядом тот,
кто путника ведёт
к стоящей близ дороги,
глядящей в неоглядные просторы
немой скале смиренной
над бушевавшей некогда ареной
сатиров*, населявших эти горы.
Смущённый гость взор обратил к простору,
стопам послушен, что послушны взору,
на дереве мастиковом застыв,
венчавшем, как балкон, крутой обрыв.
Простор, на карте стиснутый, — стократ
просторен, солнцем спутанный в тумане
и тонущий в обманном расстоянье.
Восторг, чьи речи — немота, а взгляд —
пленён, следит за блещущим потоком,
лучистым чадом гор,
чей сбивчивый, но звучный перебор
поля терзает (не в ущерб, а с проком);
вдоль берегов, цветами окаймлённых,
спешит он (словно Амальтеи* рог
их изобильно разметал по склонам,
хрустальным звоном наделив поток),
в своё сребро дома вправляет он,
себя стенами градов осеняет,
176 –181. День втор ой. Пробужде-
ние от сна.
182 – 211. О трок, отправившись
в путь с одним из селян, любуется
открывшимся простором.
175
180
185
190
195
200
205


объемлет скалы, островки пленяет,
из грота горного, где был рождён,
течёт он к жидкой яшме, в чьей пучине
предел его деяньям и гордыне.
«На поле вместо башенных громад
теперь деревья, — молвил козопас,
в безудержной печали, —
созвездия на их зубцах сияли
подобьем жарким праздничных лампад,
и не клюкой — мечом тогда я тряс.
Сегодня груда голого гранита
вьюнками перевита,
так время льстит останкам и каменьям
безудержным цветеньем».
Ему с усладой юноша внимал,
когда оружия и псов лавина
вдруг пронеслись, чуть не сметая скал,
за волком, оторвав простолюдина
от дружеской беседы с тем, кто ждал
её конца, — с откоса,
который над равниною вознёсся,
он вывел на дорогу пилигрима,
а сам помчал за пролетевшей мимо
охотничьей оравой,
числа прибавив ей и брани бравой.
Скиталец брёл и размышлял о Пане*
воинственном и Марсе* козлоногом,
единослитых в пастухе, чьим слогом
он упивался ране,
покуда слух не стал ногам преградой,
застигнутый усладой
певучих струн, которыми звенела
горянка, примостившись у ствола
212–221 . Печаль коз опаса при виде
руин.
222–232 . Мимо пр оносятся пр есле-
дующие волка охотники, которые
увлекли за собой козопаса.
233–258. Отр ок и его спутник встр е-
чают прелестных про столюдинок.
210
215
220
225
230
235
240


над речкой, что волну не уняла,
но, шумная дотоле, — онемела.
Другая рядом сельская юница
стекло живое со стеклом реки
сводила дивным ковшиком руки,
что это посрамит, а с тем сравнится.
А там зелёный берег для убора
лилеи подарил и розы той,
чьи волосы в цветах — как Феб* златой,
а смена красок — ясная Аврора*.
Другая в белых пальцах ранит мерно
два чёрных камня, чей согласный стук
прогнал бы сон и мёртвых скал, наверно.
Под грубый зычный звук
другая пляшет дива, —
в движениях игрива,
но взглядами скромна,
чащобу растревожила она.
Столь многих дол просторный и стократ
поток собрал горянок, что, пожалуй,
покажется в деревьях мерой малой
зелёный хор дриад*:
чудесным наводненьем
селенье за селеньем
по склонам гор спускается с верхов
на свадьбу пастухов.
Из дуба, чей провал
в ущербе тесном юношу скрывал,
он взором пил красу, а слухом лад
размеренных рулад.
Пришлец искал Силена*,
вакханками* считая этих дев
(иные нимфы* вышли бы, надев
колчаны непременно);
покуда сей поток,
весьма резов и звонок,
завистник Фермодонта, не привлёк
259–266 . Описание горянок, спе-
шащих на свадебное торжество.
267–283 . Юноша, затаившись в дуп-
ле дуба, наблюдает за девушками,
сравнивая их с вакханками и ама-
зонками.
245
250
255
260
265
270
275


на берег безоружных амазонок,
чьи шумные ватаги,
ликуя, мирные вздымают стяги.
Бегут, смеясь, крича
(по мненью пилигрима,
никто из них не ведал брачных уз);
а вслед, неся цветов душистый груз
на лбу, где два луча
пробились еле зримо,
чарующая тёлочка спешит
под пение цевниц
за матерью, чей так же лоб увит,
в кругу юнцов цветущих и юниц.
Тот связки нёс, спускаясь между скал,
тяжёлых чёрных птиц, чей гребень ал,
кому в мужья страж похотливый дан,
рассветный нунций Феба с громкой глоткой
и алою бородкой,
чей злата краше пурпурный тюрбан.
Тот, взяв за холку, нёс
пятнистое обилье
игривых, нежных лакомок-ягнят,
что блеяли до слёз,
не в силах стричь дразнящие их взгляд
цветы, что их же головы увили.
Ни дол, в горах сокрытый,
ни лаз кривой, ведущий в глубь земли,
не сделались защитой,
крольчат пугливых не уберегли —
трофей богатый, что на плечи лёг:
не груз — уменья ловчего итог.
Ты, иноземка-птица
(заносчива, притом что некрасива),
заморских Индий фея, —
как складчатый янтарь со лба ни тщится
украсить грудь сафирного отлива, —
ты пиршество украсишь Гименея*.
284 –334 . Описание даров, пр една-
значенных для свадебного пира:
это корова с тёлочкой, куры, ягня-
та, кр олики, павлин, куропатки,
мёд и оленёнок.
280
285
290
295
300
305
310


На двух плечах жердина
сто птиц являет: клювы из рубина,
из алого сафьяна сапожки,
как тот, что скорняки,
с берберами соперничая смело,
выделывают в сей глуши умело.
Аврорина слеза
(коль впрямь нектар сочат её глаза) —
то, что до Солнца, облетая долы,
унесть успели пчёлы,
цветы целуя и росы стекло,
в ячеи мягким золотом легло,
чтоб слитым быть в кувшин,
который нёс на свадьбу селянин.
С ушами были наравне почти
скупые разветвленья
на лбу невинном юного оленя,
он упирался, совестясь идти:
близ свадебного ложа
и тень намёка малого негожа.
Тропу осилив, чей упруг излом
(которую с трудом
спрямили бравые простолюдинки
по тетиве ухабистой тропинки),
с плечами онемевшими (притом
что молоды, хотя и груз не мал)
носильщики устроили привал
там, где усталым был дарован сон
потоком, что умерил шумный гон
не от красот ли юных,
чьи трели приютил у волн своих:
слоновой кости ножки их — на струнах
звенящих струй — точёные колки
меж тёмных катышей на дне реки,
когда и ветер неусыпный стих.
335–349. Описание привала на бе-
регу ручья; сравнение ручья с ги-
тарой.
315
320
325
330
335
340
345


Не дольше медлил дуб изгнать из чрева
скитальца молодого,
чем тот, кто меньше всех устал, — припасть
к тончайшему кармину, коим дева
была облачена — умерить страсть
среди нежнейших роз её покрова.
Наш пилигрим приветствует селян
и, получив тотчас
ответ и радость удивлённых взоров,
в тени камней приют обрящет свой.
И тут, не пряча увлажнённых глаз,
признав в его одеждах Океан,
чью влагу не извлёк и Солнца норов,
чей след мерцал небесно-голубой, —
старик учтивый
так рёк, увенчанный седою гривой:
«Какою из тигриц,
пред кем Гирканский край клонился ниц,
был вскормлен тот впервой,
кто первым (то иль это море — нивой)
вспахал, оратай злой,
дол волновой злосчастною сосной,
чей лён, подобный Клитии* ревнивой,
ведомый ветром, — ткань, а не цветок?
Оружья больше враг плавучий влёк
(как в чешуе — в древесном облаченье)
к далёким берегам за морем пенным,
чем огненных мучений
к фригийским (чудо греческое) стенам.
Труд моряков привадил камень тот, —
который (наподобье мха, что льнёт
к скале) спешит к молниеносной стали,
облёкшей Марса, ластясь что есть сил
к жемчужине, что ярче всех светил
на полуночной сферы покрывале, —
350 –355. Юноша покидает дупло
дуба; один из молодых селян пре-
даётся утехам с подругой.
356 –365. Отрок прив етствует се-
лян; к нему, спасшемуся по сле ко-
раблекрушения, обращается печаль-
ный старец.
366 –506. Речь старца, скорбяще-
го о потере сына, который погиб
в море. Описание связанных с мо-
рем открытий.
350
355
360
365
370
375
380


к звезде, что Полюс наш собой венчает,
чья мощь столь велика,
что камень сей влечёт издалека,
в зените же смещает
от алого балкона
Авроры дивной до сырого склона,
где пепел дня сокрыли
потёмки в хладной голубой могиле.
Любовнику Звезды свой перелёт
доверив, дуб крылатый обогнёт
любой опасный мыс, скогтит, жесток,
любой, сколь ни таится, островок.
Вёл Тифий* судно первое несмело
и — не одно — вёл Палинур* умело,
пусть и по морю, тесному, как пруд,
чей знаменит пролив,
который стерегут
столпы Алкида*, на века застыв.
А ныне Алчность (кормщик не отдельных
дерев, а рощ дремучих корабельных)
отца пучины — Океан смятенный
(из чьих монарших вод
Феб что ни день встаёт,
рождённый в них и в них же умирая,
воды увидеть не надеясь края)
седою старит пеной,
лишая мир малейшего раденья —
алкать свои владенья.
Три ели, что трезубец осквернили
Нептуна*, первыми свершив насилье,
никем не совершённое дотоле,
коснулись Запада лиловых штор,
которыми он застит Солнца взор,
волн омрачая синее раздолье.
Летучих аспидов презрев обилье
(для солнца темь, для воздуха отрава),
не убоясь карибских дротов острых,
385
390
395
400
405
410
415
420


её знамёна, чья не меркнет слава,
на перешейке диком усмирили
свирепых листригонов в перьях пёстрых;
сим перешейком Океан разъят,
бессильный сочленить (хрустальный гад)
главу в короне Севера и хвост
в чешуйках Южных звёзд,
средь стылых антарктических морей.
К другому Полюсу другие древа
она вела, чтоб из ракушек чрева
извлечь их белоснежных дочерей
и столь коварные для алчных глаз
металлы, кои взять не мог Мидас*.
Сей тщетно элемент, объятый страхом,
китов сзывал и воинства акульи,
замуровавшись в пенные валы,
свои пески седым унизив прахом
первопроходцев, коих и орлы,
жалея, исклевать не посягнули —
затем, чтоб этот жалкий прах страшил
вторых среди его упрямых вод.
Но, Алчность, ты, упрямый мореход
глубоких Стикса* струй, в своём дерзанье
не устрашилась в злобном океане
отверзнутых могил.
Мыс, где Эол* в пещерах новых скрыл
замкнувши каждую скалой-засовом,
Борея*, что страшит стоустым рёвом,
и Австра*, что вовек не сушит крыл,
ты славно обошла, — твоё ветрило
сей мыс Надеждой доброй окрестило.
А там, звездоблюстителей внушенья
поправши мореходные законы,
по нише самой близкой к Солнцу зоны,
презрев и штиль и кораблекрушенья,
Авроры царство ты облобызала,
чей пурпурный залив — жемчужин сад,
425
430
435
440
445
450
455


а для жемчужин этих в недрах спят
оправы из бесценного металла;
и гостьей в сельве аравийской стала,
где для чудесной птицы, чей полёт,
как радуга крылатая высот,
но не кривая, а прямей прямого, —
костёр взмывает и гнездо готово.
Хрустальным Зодиаком стал с тех пор
для доблестной сосны, ведущей спор
с повозкой солнечной, чей путь короче,
сей элемент, который
четырежды сто раз служил опорой
для свода дня и брачным ложем ночи,
открыв тончайшую из серебра
текучую скобу, — она связала
сей Океан и тот, равно один,
целующий столпы или кармин
Аврорина ковра.
Легла ладья, что путь сей указала,
во влажный храм Нептуновых глубин:
в бессмертной памяти освящена
под именем Виктории она.
Недвижный островов застывших флот
в морях Зари я прославлять не стану, —
числом своих не козней, а красот
и разностью своей они могли бы
стать равными сладчайшему дурману
реки Эврот, где, узрив среди вод
охотниц обнажённых дивный сход
(слоновой кости глаже их изгибы,
паросский в коих мрамор отражён),
погибнуть был бы счастлив Актеон*.
На горстку островов разъятый лес,
скупой податель ароматной специи,
чей нелегко достался лёгкий вес
Египту, с устьев Нильских на уста
перепорхнув к сластолюбивой Греции
460
465
470
475
480
485
490
495


(не гвоздь, а шпора для большого рта,
в Рим припоздав, спасла гвоздика та
Катона честь и чистоту Лукреции), —
сей лес оставим, друг, в морской глуши,
отнявшей у меня, с богатством вместе,
того, кто светом был моей души,
где вьёт гнездо стервятник чёрной вести».
На этом смолк со стоном,
топя рассказ в рыданье удручённом,
речистый селянин,
чей ветром стал достаток, морем — сын.
Его утешили бы гостя речи, —
сколь долги в кратком возрасте несчастья,
когда бы, кладь свою взвалив на плечи
с усердьем муравьёв, несущих зёрна,
вновь не пустились горцы в путь проворно,
числом дорогу застя,
а пылью — небо. Осушил старик
скупой нектар своих седин почтенных
и, подняв странника, промолвил: «Сыне,
я вожаком отныне
стал армии горянок несравненных;
и если света ищет твой тупик
и не гнетёт зарок определённый,
будь гостем жалостной моей души
и с нами к вожделенным поспеши
учтивым тополям — к стене зелёной
в углу укромном леса
там, где редеет ясеней завеса.
Последуй за чарующим отрядом,
уважь присутствием своим и взглядом
венчальный здешних пахарей обряд,
твои одежды больше говорят
про чин, чем про бесчинство непогоды,
иль скуден ум, когда в избытке годы».
507–530. Старец приглашает юно-
шу сопроводить селян на свадеб-
но е торжество.
500
505
510
515
520
525
530


Отвергнуть благодарный гость не мог
приязнь пленительного легиона
и честь — почтить столь славное событье.
Ликуя, мчатся там, где нет аллей
с рядами стройными осокорей,
где шелестящий свежий ветерок
и густолистое дерев укрытье
в извечном споре, — что верней хладит:
от зноя веер иль от солнца щит?
Так в мерном плясе звонкий эскадрон
с гор поспешающих певуний статных
ленивому сопутствует ручью:
целуя комли вязов неохватных,
хрусталь живой крадёт у юбки он,
на миг открывшей ладную свою
колонну на котурне, что ревниво
сияющее сберегает диво, —
лишь стоит юбке шевельнуться, скаред
ручью хрустальные отколы дарит.
Горянок стройных пенье хоровое
могло бы даже древо вековое
(его и ветр свирепый
не сокрушил бы, обративши в щепы)
увлечь в свой танец, сколь бы ни был тих
напев и неприметна поступь их.
Пестреют птиц пернатые свирели,
что вторят немудрёной сей капелле,
а ручеёк, чтоб слышалось ясней,
на каждом голыше к усладе слуха
из белой пены вьёт подобье уха,
сколь от истока перебрал камней.
А горцы похваляются, заране
призы стяжая свадебной поры
в прыжках завидных либо в состязанье
борцов горячих, либо в гонке пыльной;
наислабейший, выказав дерзанье
531–561. Юноша принимает при-
глашение; описание перехода.
562–572. Горцы бахвалятся своими
грядущими победами в состяза-
ниях.
535
540
545
550
555
560
565


всех одолеть, победные дары
сулит жене, та сушит пот обильный
на воспалённом лбу
супруга свежей розы лепестками,
столь жаждет он взять верх над земляками,
прыжки осилив, гонку и борьбу.
Просторный тихий дол был как магнит
для троп, числом, сколь у звезды лучей,
под сенью ольх тенистых и ракит;
здесь извлекла Весна,
в апрель обута, в май облачена,
из камня, что нарциссами увит,
обильно искры сыплющий ручей.
Приют прохладный сей
прибежищем был лестным
всем пастухам окрестным,
а пришлым пастухам — концом пути,
где свой конец сам путь спешит найти.
На звук хрустальной кантилены мчится
гурьба горянок, жаждой истомлённых,
так, на манок летя, перепелица,
тенёт не зрит зелёных
средь злаков, не начавших колоситься.
Что ни сучок — поющих листьев хор
на тополе, чьи в прозелень седины,
но ни Зефир*, ни клёкот соловьиный
ничуть не усладили старца с гор, —
ему, неблагодарному, претят
цветы, прохлада, птичьих трелей лад, —
ступает он на свежих трав ковёр,
нисколь тому не рад,
как на палящий Ливии песок,
ему в жемчужных змейках мнятся гады
Понта Эвксинского, чьи гонит яды
от губ своих и ног.
573 – 641 . Последний переход к се-
лению, где состоится свадебное тор-
жество.
570
575
580
585
590
595
600


Мужи свой путь продолжили одни,
не так ли в равноденственные дни
воздушною дорогою своей
нет, не крылатые влекутся шхуны,
а стаи парусников-журавлей, —
то полнолунны, то ущербнолунны,
когда они то сводят, то разводят
концы перёных крыл, точь-в -точь выводят
при взмахах на незримом пергамине
большие буквы-клинья.
Меж тем горянки, сень дерев избрав,
чьи фрески вечно свежи, никнут к лону
(чьё полотно не выткать и Сидону
Турецкому), — к холсту зелёных трав.
Едва они приникли к ним челом,
как — равная красою и числом —
ещё одна весна своё сиянье
добавила ручьям — селянок сход
(родством не дальше с женихом их род,
чем их селенья), припася заране
дары, спешат на свадебный обряд.
Так те и эти славный театр творят,
в котором сцен немых нет и в помине;
на неширокой мирной луговине
не снег ли выпал, солнца жар презрев, —
снег в красочных покровах,
(ему на травах новых
дивится тень дерев)?
Поняв, что им пути —
сколь Солнцу добрести
до рокового Запада, — в тревоге
(так ищет к ночи стая шумных птах
ночлег на вяза кряжистых ветвях,
чей ствол омыт протокой у дороги,
когда Аврора к нашим антиподам
605
610
615
620
625
630
635


уносит розы светлого чела),
гурьба снялась, хоть и без крыл была,
столь были быстроноги,
туда, где вышками — перед Заходом —
дозорными вились дымки села.
Мужей неторопливый эскадрон
проворством спутниц был опережён,
вступивших в поселенье прежде них,
когда свой свет день уступил огням
парадного вулкана —
суть башне храмовой в венце шутих,
что в небеса пустые непрестанно
метал искусно храм
подобьем ярких стрел пороховых
(а не комет — багровых вестниц лих).
Сей отрока пленит огневорот,
а старца злит: огня излишне много,
его вполне заменит факел Бога,
не ровен час, шальной огонь с высот,
как жаркий Фаэтона* воз, падёт,
и под золой предстанет поутру
то, что селеньем было ввечеру.
Он отрока привёл к Алкида кронам, —
они вихры зелёные сплетали
при искры сыплющем огне, в зерцале
ручья, при каждой вспышке отражённом.
Несть ладных юношей меж тополей
и дивных дев, — охотно бы Светило
себя в звезду мизерную вместило,
чтоб дивой, самой скромной, восхититься,
сейчас, когда тепло его лучей
на Ганге дальнем смуглит лебедей.
Волынка побуждает в пляс пуститься,
а цитра петь блазнит,
Полярный Зверь покинул свой зенит,
могучий пляшет бук,
642 – 688. Приход в селение, где
путников восхищает фейерверк;
они веселятся, пока их не одоле-
вае т устало сть; наступает вторая
ночь.
640
645
650
655
660
665
670


у эха на слуху тишайший звук,
оно себя подобьем грома мнит;
что ни волна в ручье — фонарь стеклянный:
свет — бликов отблеск, а стеклом — вода.
Сон на веселье ставит невода,
отнюдь не усталь: танец неустанный,
как хлыст, селян бодрить не устаёт.
Огни, чьим языкам потерян счёт,
на несколько часов ночь развенчали,
с лучами Солнца состязаясь смело,
они во тьме кромешной день почали
и, опочив, себе ж могилой стали:
испепелясь, их огненное тело
надгробьем затвердело.
Однако буйный шум ночная мгла,
хотя и ненадолго, уняла;
лишь лавр священный стонет,
железом вострым донят.
Лишает пышной густолистой сени
ольху, чей стройный обнажился стан,
безжалостное рвенье
плечистых поселян.
Степенный осокорь, кого не сдюжит
ни хриплый Эвр*, ни исступлённый Нот,
чей гладкий ствол, хотя и грубый, служит
бумагой для пастушьих вензелей,
влекут в селенье — с тем, что сам Эрот*
от всех осокорей держал в секрете.
Сии деревья стали на рассвете
явленьем новых рощиц и аллей,
что, посреди текучих хрусталей,
на вертограды городов похожи.
На белопенном Солнце будят ложе
не птичьи трели, коих нет нежней,
а два топаза, — ими Гименей,
как молотками, в дверь Востока бьёт.
689 – 704. Возведение искусствен-
ных рощиц и аллей.
705–721. День третий. На рассвете
селянин ведёт отрока к месту сва-
дебного празднества.
675
680
685
690
695
700
705


Уже златые удила жуёт
упряжка ослепительная Феба,
вступая на сафирный эллипс неба;
и селянин повлёк
пришельца в многошумный уголок,
там юный гость любуется учтиво
(кому ковры и шёлк отнюдь не в диво)
на пышные покровы
дерев зелёных в новозданном парке
со стогнами, где к празднеству готовы
сплошь розами украшенные арки
и где гнетут садов висячих склоны,
не меньше, чем лилеи, — анемоны.
Представил горец жениху младому
сопутника, и вслед — отцу седому
той дивы, что себя в себе таит,
потупя взор в молчании смущённом,
чьей прелести сравним речистый вид
с тугим, зелёным, трепетным бутоном,
где розы девственной краса теснится,
а кромка лепестка
стыдом пунцовым тронута слегка,
которым обинуется юница.
Её почёл бы юный гость четой
коль не царю — герою в ратном стане,
и вспомнил тотчас о надменной той,
что обрекла страдальца на скитанье
и чуть ли не на гибель в океане.
То Солнце, что себя забыть велит,
нещадно перья памяти палит,
где в пепле червь глухой, что рыл дотоле
неспешно в чувстве сладостном ходы, —
оратай ныне горестной страды, —
вседневной сей недоли.
И робкий цвет узрев лилейной кожи,
чуть озарённый пламенем гвоздики
722–749. Гостя знакомят с жени-
хом, отцом невесты и с невестой,
любуясь которой он с горечью вспо-
минает отвергшую его деву.
710
715
720
725
730
735
740


на лике поселянки, дивно схожий
с подобным цветом на желанном лике, —
он будто разумом попрал гадюку,
соча из-под ресниц
души смятенной муку,
но тут число немалое цевниц
и прочих инструментов немудрящих
взыграло в двух ватагах под напев
прелестных отроков и дивных дев,
на торжество венчания спешащих.
Неисчислимых пахарей томленье
уняло вмиг явление
младой четы: жених — в расцвете лет
и прибылей, коих у прочих нет,
невеста — всех цветов весенних мера
и звёзд слепящих сфера.
Две шеи стягивает всё тесней,
средь роя лучников, чьи метки стрелы,
силком единым строгий Гименей,
к нему попеременно две капеллы
взывают — дев, чей нежен кроткий взор,
и статных отроков негромкий хор.
Хор первый
«Прииди, Гименей, туда, где ждёт,
пусть он бескрыл и зряч, жених-Эрот,
чьи, ниспадая, пряди осеняют
пушок, златящий лик,
пушок, похожий на Весны цветник,
а пряди, как лучи, на лбу сияют.
Он в эту сызмала влюблён юницу —
Психею* пашни вешней, нимфу — жницу
Цирцеи* смуглой. Раннею порой
девичества, её зари второй,
того, чей пыл не угасает к ней,
750–766. Появление молодой четы.
767 – 844. Два хор а попер еменно
призывают бога Гименея.
745
750
755
760
765
770
775


под сенью брачного венца укрой.
Прииди, бог всех свадеб Гименей.
Хор второй
Прииди, Гименей, к той, чей стыдливо
румянец знаменует день (Аврора —
свет несравненный девственного взора)
и чьи два солнца, пылкие на диво,
Норвегию могли бы опалить,
а снег ладоней — Конго побелить.
Гвоздик апрельских ранние рубины
(что жарко в злато вплетены волос)
и яркая (что сводит половины
в единство дружное) гирлянда роз —
в расцвете робком щёк её повинны,
которой нет скромней.
Прииди к ней, прииди, Гименей.
Хор первый
Прииди, Гименей, пусть перья плещут,
не грубые, а тех крылых чад,
что в чаще леса вьются вкруг дриад;
из тулов пусть посеребрённых мещут
охапки розанов, венцы сирени;
другие — верных стражников грозней —
от хриплогласой защитят селенье
вещуньи, чей полёт бедой чреват;
а эти, чередуясь, — нежный плат
на ложе стелют, где, оставшись с ней,
пчелой сластолюбивой он прильнёт
к её устам — испить гиблейский мёд.
Прииди, о прииди, Гименей.
780
785
790
795
800
805


Хор второй
Прииди, Гименей, пусть цуги птиц
(синь глаз — их перья — в золоте ресниц)
примчат Богиню, молодым во благо, —
звезду верховного ареопага;
пусть узам брачным честь она окажет,
кои благая ветхость лишь развяжет;
Юнона* ныне для красы невинной, —
она пусть в луны разные Люциной*
её обитель многажды уважит;
и пусть Ниобу* мир увидит в ней
(не смертную, не эту,
что сколом мраморным ниспала в Лету*).
Прииди, о прииди, Гименей.
Хор первый
Прииди, Гименей, и пусть Природа,
союзница земная Звездосвода,
даст молодым потомство крепких рук —
быков смирять, пшеничною волной
суровую топить всю землю вкруг;
а юной зеленью повитый луг
белить отар овечьих сединой,
успев траву состарить до заката.
Пусть для Минервы* отжимают злато,
пусть дуб к лозе наведается в гости —
и лоб Геракла* увенчают грозди,
и потрясает палицей Леней*.
Прииди, о прииди, Гименей.
Хор второй
Прииди, Гименей, пусть дочерей
родит для Палес, сколь сынов — Афине*,
став матерью, та, что юница ныне.
Те — овцами, что лилий всех белей,
810
815
820
825
830
835


истопчут взлески и речной стремнине
волнистую подарят шерсть ягнят;
а те — Арахны* спесь остепенят,
иное изъявить тканьё готовы,
не похищение любви, не ковы
Зевеса*, дабы обольстить верней,
дождём ли золотым, глаза слепящим,
лебяжьим ли обличием манящим.
Прииди, о прииди, Гименей».
Напевов сладкая эпиталама
молодожёнов в милый их приют
из ближнего сопроводила храма.
Едва ярмлённые, бычкам они,
не изнурённым пахотой, сродни,
что плуг с делянки на себе влекут
в соломенный, манящий их, закут.
Явились все, и седовласый тесть,
чьё благородство щедрости под стать,
сколь с дальних гор и ближних дол ни есть
гостей, всех к трапезе спешит позвать,
где, уготованная наперёд,
снедь безыскусная столы гнетёт.
Вольно ваять скульптуры из салфеток
искуснику, кто мнёт их так и этак
на белой камке фландрских скатертей.
А тут столы домашним льном покрыли,
где щедрая Церера* для гостей
явила яблок сочных изобилье
(златые — Аталанте* — удила).
Приносят яства, коим не мила
отрава и не любо чревобесье;
не в золоте червонном,
не в серебре чернёном
свои хмельные Вакх подносит смеси, —
в бесхитростном стекле, где нежат глаз
рубин и бледный брат его — топаз.
845–851. Молодых пров ожают из
храма в их дом.
852–882. Приглашение го стей к тра-
пе зе, описание стола, еды и вина.
840
845
850
855
860
865
870


Спешит к застолью, только лишь с огня,
унять желудков рвенье
румяный (воску мягкому родня)
сырок нежнейший, доброе раденье
молочницы, чья белая рука
(хотя сквозят на ней прожилок тени)
цвет не утрачивает молока;
но ни орех, таящийся дичливо,
и ни айва, чей морщится наряд,
вакхический потоп не усмирят,
его лишь вкусная уймёт олива.
Лишь унесли столы, возникли трели
былой Сиринги* — нынешней свирели,
и шесть красавиц с гор и шесть равнинных
(руно волнистое на юных спинах
янтарь хранит от ветра тонкотканный), —
четыре терны споро
впорхнули в круг поляны
и ладной дюжиной пустились в пляс,
а Муза, что меж них была (коль скоро
готов дикарок привечать Парнас),
рекла: «Живите в счастье
до склона долгих, не докучных лет,
а станут докучать — любви обет
пусть от любой вас охранит напасти.
Да умалится снега белизна
и серебро, начищенное ярко,
той пряжею судьбинною, что Парка*
вам щедро ниспошлёт с веретена.
Пусть не жалеет рук
Фортуна*, охранительница пашен,
немалым хлопая прибыткам вашим;
как ни ярится плуг,
как ни востра лопата, —
в несхожих днях пусть щедрым будет дар
земли — смолоченного горы злата
и выжатый нектар.
883–890. Танец девушек.
891–943. Одна из девушек произ-
но сит здравицу в честь молодых.
875
880
885
890
895
900
905


Пусть больше будет (чем на горных склонах
фиалок и раскидистых дубов)
у вас и коз бродячих, и коров,
клеймёных без числа и неклеймёных.
Пусть пойма больше вам взрастит ягнят,
чем луг — травинок, чем роса — мирьяд
жемчужин жидких явит;
пусть, равная речным бурунам белым,
шерсть, покоряясь ножницам умелым,
овец от груза белого избавит.
Пусть много будет грубо сбитых, тесных,
для пчёл приютов ваших, что в окрестных
полях цветы бесчестят вешним днём;
Аравия — мать запахов чудесных,
край ароматных смол —
да умалится жидким златом пчёл,
что полнит поры ульев внеуём.
В богатстве пусть сопутствует удача,
но в меру, — дабы Зависть в озлобленье
не наплодила аспидов в селенье,
сколь не было их и в долине плача.
Меж крайностей — обильем и нуждой —
потомков пусть научат середины
держаться предстоящие годины,
дабы не стали крайности — бедой:
в надменных городах столпов вершины
лучам Юпитеровым больше рады,
чем лучезарца Феба,
щадит пастушью хижину гнев неба,
леса вокруг палящий без пощады.
Лебяжьим пухом убелённых вас,
оратаев, пускай в покое поля
застанет смертный час
и на плите оставит ваша доля
для долгих лет короткий ваш наказ».
Последние слова хвалы учтивой
уняли пляс, и в тишине ревнивой
944 –1076. Невеста с подругами вы-
шли в палисад, где состоялось состя-
зание борцов, прыгунов и бегунов.
910
915
920
925
930
935
940
945


вступила с целой сотнею подруг
невеста в затканный травою круг,
как новый Феникс* (пламенем перённый,
рассветным жаром Солнца обагрённый, —
он в окруженье, сколь их ни парит,
звонкоголосых свит,
пронизав облака, венчает воды
Царя всех рек, чей брег ветрам в наследье
огромные, но не пустые своды
оберегает не одно столетье:
их, для посмертных варварских трофеев,
воздвиг Египет в память Птолемеев).
Стволы дерев, уподоблявших лес,
раздвинули, образовав навес
тенистый над ареной, где селяне —
борцы, — являя наготу телес,
не медля вступят в жаркое ристанье.
Едва невеста вышла, как в запале
два мужа, — каждый взором был суров, —
недюжинными мышцами взыграли,
льны белые их чресла прикрывали,
а кожу — тёмный власяной покров.
Объяв друг друга, выдыхали дым,
хотя и не был магмою их пот,
стал каждый каждому узлом тугим,
так тесно к вязу и лоза не льнёт,
тот цепкий плющ, а тот прочней стены, —
борясь, Землей вскормлённые сыны,
пусть не Алкиды, норовят они
упасть и тут же встать, — на горных кручах
так сосны, сколько буря их ни гни,
прямятся на корнях своих могучих.
Един их славит приз, а четверым
другим — венец лавровый служит славой,
сим поединок завершился бравый.
950
955
960
965
970
975
980


Вечерней тенью театр на треть застлало,
когда юнец, тщеславьем одержим,
померяться в прыжках зовёт удало
амфитеатр толпящихся селян.
Тому, кто станет первым в состязанье,
разложен бурый на траве кафтан,
вокруг — надменных дюжина горян
шумит (как те завистливые птицы,
слетевшие, чтобы клевать зеницы
Аскалафа*, который перья в страхе
ершил). Тот, тяжкие подъемля плахи,
сноровкою кичится пред иными,
другой, играя мышцами тугими,
бодрит свой гордый нрав.
Черту стопой босой поцеловав,
задиристый, вознёсся отрок оный, —
по воздуху его шагов длина
трём дротам на земле была б равна.
Восторг, на мраморе запечатлённый,
застывших лиц под дугами бровей
соперников хладит, оледенив
их ноги; лишь один, других бравей
пастух простой, в ком жив благой порыв
к триумфу, сколь ни тучен, уязвлённый,
плечистый, крепкий, словно дуб морёный,
решил, хоть и тяжёл,
сразившись с воздухом, покинуть дол,
свой вес преодолев, чьё тяготенье
сулит Икару* горному паденье,
и впрямь на мягкий дёрн он пал, как тот —
на воду твёрдую с иных высот.
Не тучный, сухопарый, вслед за ним
другой спешит, снедаемый азартом,
вполне — и даже более — сравним
с голодным леопардом,
со скакуном и с крапчатым муфлоном,
который скачет по Сардинским склонам
985
990
995
1000
1005
1010
1015


и, спрыгнув на песок береговой,
знак не оставит раздвоённый свой.
Успешней толстяка, влекомый славой,
почти след первого попрал ногой
сей горец сухощавый.
Пнув кон, по ветру прошагал другой.
Всех, сообразно прыти, наградили.
Потом гостей вниманье пробудили
Бореи дольных пашен, Австры гор,
чей разрешится в быстром беге спор:
там, где Церера землю золотит,
и там, где серебром Нептун мостит
на дне свои чертоги,
когда б их лёгкие, как перья, ноги
хлебов и волн коснулись —
там ни колосья бы не шелохнулись,
ни пена бы не обмерла в тревоге.
Их было дважды десять стройных тел;
два вяза, ветви запустив друг в друга —
пышнозелёный бегу их предел;
к нему, как со струны тугого лука,
их рой стремглав слетел —
едино двудесять свистящих стрел.
Столь быстрые, что даже не пылят
(в полёте не тревожит землю птица),
неторопкий — резвее лани мчится,
за увальнем не поспевает взгляд,
не уследив за самым тихим — разом
заходит ум за разум.
Бежать им выпало почти треть мили
до Геркулесовых дерев (они
едва издалека приметны были),
но лёгкие ступни
трёх юных бегунов, других быстрее,
путь вровень сократили,
чем зорких судей донельзя смутили.
Не крепче дочь надменную Пенея*,
беглянку, чьей красой был упоён,
1020
1025
1030
1035
1040
1045
1050
1055

которую кора от бед спасла, —
её не крепче обнял Аполлон*,
чем, добежав до вожделенной меты,
два грубых крепко оплели ствола
тройным узлом атлеты.
Будь сам Алкид арбитром меж ветвей,
он не решил бы — кто примчал быстрей,
пусть был бы даже каждый лист в сто раз
приметливей, чем зоркий лиса глаз.
Покамест всё ещё триумф — ничей,
и остывает света колесница,
в глубь моря погружаясь, — Гименей
желанье мужа юного стремится
в объятьях остудить жены прелестной,
лучи затеплив голубонебесной
звезды, которая, сменив свой цвет,
рубином смутный возвестит рассвет.
Не выяснив, кто лучший из троих
в летучей сей баталье,
судья вручает всем из чистой стали
три палаша кривых.
Юнона рада, больше не резвится
шалун-Амур, а новая цевница
красивых нимф зовёт и фавнов* страстных
молодожёнов проводить прекрасных
в их дом, который красит вереница
лучистых звёзд недвижных, а над ним —
комет блуждающих трескучий дым.
Простясь со всеми, кто почтил венчанье,
Венера* (ныне скромная), заране
устлав постель белейшим пухом птах,
что мчат её карету в небесах,
подводит юных к мягкой сей арене,
Амур, божок крылатый, в угожденье
Пеннорождённой*, также умягчил
пером своим для пылких битв настил.
1060
1065
1070
1075
1080
1085
1090
1077–1091. Молодых провожают
в опочивальню.


a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿1⁄4
1ÉÅÇÅ1⁄4
r d
1
1
Эта поэма осталась неоконченной. В испанских изданиях дата проставляется именно так.
Прилив морской восходит по ручью,
который, встречи алча, торопливо
с утёса óтчего спешит, кипящий,
не только испивая соль прилива
но в ней и смерть свою, —
хрустальной бабочкой бескрылой он,
лишь пеной окрылён,
стремится на Тефиды* блеск манящий.
Круша песка валы,
кентавром многопенным Океан
(одновременно море и поток),
в день дважды попирающий песок,
склон одолеть не в силах, сколь ни рьян,
а пресный спад, ниспадший со скалы,
испытывая запоздалый стыд,
как будто вспять спешит.
Не так ли самый резвый из бычков,
с чуть явным полумесяцем рогов
на нежном юном лбу,
не выстоит неравную борьбу
с быком, чей рог — угроза ураганам:
на то же пораженье он обрёк
ручей, бушуя в гневе неустанном, —
Отец всех вод в венце зелёной пены
и водорослей белых, — так поток
сколь дыбится, столь пятится, смиренный.
1–26. В этом месте два раза в день,
во вр емя приливов, море вторгает-
ся в ручей, что похоже на схватку
быка с неопытным телёнком.
5
10
15
20
25


На берегу, чей зыбкий окаём —
оправа столь громадного зерцала,
Заря скитальца и гостей застала, —
те переплыли устье прошлым днём,
поспев на пир в ковчеге под шатром
из веток краснотала.
Феб камни осветил на мелком дне,
когда возник скрип вёсел в стороне:
там в лодке горбились два рыбака,
чья пóд воду ушла в узлах пенька.
Так соловьёв не услаждало пенье
зелёный дуб, ладьёю ставший днесь,
дабы восход Авроры превознесть,
как рыбака напев, в тоске немалый,
сковавший волны и смягчивший скалы.
Напев столь жалостный понудил рать
лишь знаками немотными взывать
к толпе, что, схожий дуб обременяя,
им встреч из бухты выплыла, пиная
хрустальную стопами вёсел гладь,
два берега связуя лоскутом
незримой ленты — подвижным мостом.
Усердный сей челнок,
с ватагою торопкой
вслед за собой чёлн певуна повлёк,
чей невод в две дуги на воду лёг
свинцом тяжёлым и легчайшей пробкой.
Взойдя на судно большее гурьбой,
сие рыбачье братство
шлёт грубоватый свой
привет, нехитрое своё приятство
(их бури хрипло школили тому)
скитальцу, что облюбовал корму
ладьи певучей, пусть и небольшой.
Та, убеляя гребни волн, летит,
27 – 53. Третье утро. Гости, при-
плывшие накануне на свадьбу, го-
товясь к возвращению, призыва-
ют пер евозчиков на другом берегу
устья, но не криками, а жестами, так
как не хотят потревожить печаль-
ный напев одного из двух рыбаков
в лодке, появившейся в устье.
54 –72. Отрок решает продолжить
странствие не в лодке перевозчи-
ков, а на малом судёнышке упомя-
нутых рыбаков.
30
35
40
45
50
55
60


а эта, малая, плывёт степенно
по глади бухты, чья седая пена,
лаская тёмный брызгами бушприт,
как будто горло облекла живое
императрицы перуанской Койи
огорлиями жемчугов бессчётных,
добытых Югом в глуби вод дремотных.
Не больше Солнце высушило слёз
на раноутренних фиалках чёрных,
чем намотал жемчужин лодки нос,
столь взор пленяющих, сколь иллюзорных.
Им поклонился гость, и рыбаки
забросили не те большие сети,
что, скрадывая много моря, мало
воды удерживают, а — ставки,
нехитрые переплетенья эти,
на лабиринт подводного Дедала*
похожие (не из земли — из льна):
при множестве проёмов всё ж стена.
Рыбачьим чаяньям благоволит
лиман своею живностью подводной:
не станет устрице плотоугодной
укрытьем тесный щит,
что яства, вкус дразнящие, таит, —
наследье чувственности первородной
той дочери, спокон веков младой,
дитя пучины той,
кого в хрустальной пене
жемчужница качала при рожденье.
В пеньковый тюль рядится камбала;
а вёрткого угря, сколь ни была
отменно скользкой кожа, —
на избавленье из сетей надёжа —
от пагубной канвы не сберегла.
Тончайшую обременяют сеть,
73–111. Описание улова: это устри-
цы, угри, камбала, ло со сь, судак
и другая рыба.
65
70
75
80
85
90
95


притом и малой нити не порвав,
лосось, царей изысканная снедь
(коль сам — не царь среди Нептуна трав),
и озорной судак, бесценный лов,
в былом — услада консульских столов.
А с ними и другие,
те в скромной чешуе, а те нагие, —
вся живность этих вод, —
в узилище наплававшись пеньковом,
нагромоздилась на чёлне дубовом,
что не спеша плывёт
к приюту благостному у ракиты,
чьи не из грубых лоз, —
из тростниковых стеблей стены свиты,
а кровлею — рогоз.
И пилигрим, печалью угнетён,
под вёсел мерный плеск, приняв за лиру
ковчег певучий, обратил к Зефиру
свой соразмерный стон:
«Когда не ветра слог —
моей недоли слёзные стенанья,
что льются, сердце раня,
то это — стоны крови, кровь души;
ты их в своей тиши
храни, о море, ставшее в свой срок
опекой мне, сколь ни ярился Рок.
Ты, море, сберегло
меня верховной властью от невзгоды,
с тобой пребудут годы,
которые спасла доска простая,
и плыл я, соль глотая,
а рядом Смерть-галерник, чьё весло —
коса — грозило мне снести чело.
112–171. Отрок, обращаясь к морю,
поверяет ему свои печали.
100
105
110
115
120
125


Где б ни был — на чужбине
иль обретаясь вновь в родном краю, —
тебе я жизнь свою
отдам, коли её не пресекла
та, что меня на бегство обрекла
из плена, дабы цепи я поныне
влёк по пескам, — добро, что не в пучине.
Мой дерзкий ум в Зенит
легко вознёсся, перьями сверкая;
и пусть, молвы алкая,
упав, тебя он не нарёк собой, —
но перья, что листвой
опали, как их время ни казнит,
архив небес прозрачных сохранит.
Пять лет провинность эта
штурвал сменяла в бегстве ненадёжный
на посох мой дорожный,
жестокое вменяя испытанье
моей несмелой длани —
отсечь крыла греховного обета,
будь то в краю Заката иль Рассвета.
Врагиня дорогая,
коль смерть моя тебя не укорит,
пусть запоздалый стыд
обронит краткий вздох мне в утешенье,
и на одно мгновенье
пусть даже, проблеснув, слеза скупая
и высохнет, щеки не увлажняя.
Крушенье ли второе
прервёт иль смертной стали остриё
скитание моё, —
не мелководье и не горсть земли
меня бы погребли, —
130
135
140
145
150
155
160


пусть урной Море станет голубое,
а толща Гор — надгробною плитою.
Таким пусть возместит
Любовь безмерным склепом мой исход;
в тиши алмазных вод
мои истают кости, и под спуд,
не раздавив, возьмут
мой прах вершины гор, коли хранит
волна — молчанье и, как пух, — гранит».
Не глухо море (толкам веры нет):
оно не любит бурей устрашённым
ответствовать или ревёт в ответ,
но зыблет множество ушей при штиле,
оратая напевным внемля стонам,
посеянным на ниве, чью всхолмили
поверхность волны, лёгкие чуть свет.
Безмолвной море губкою впитало
слезливое сие благодаренье,
из коих благозвучных стоп немало
в своём ревнивом рвенье,
в два росчерка незримого пера,
списал крылатый Нот;
а нимфа Эхо*, обратившись в грот,
с украдкой любопытного вора
последний нежный слог, сколь ни был тёмен,
похитила, когда открылся, скромен,
вид хижин в отдаленье.
В лагуне островок лежит зелёный,
почти от берега не отделённый,
сравнимый с черепахою ленивой,
у самой суши плавая, не смог
ни разу он поцеловать песок,
обласканный волной неторопливой.
172–189 . Море, ве тер и эхо внем-
лют его рассказу.
190 – 204 . Описание острова, близ
берега, и двух хижин на нём.
165
170
175
180
185
190
195


Сколь сей в приливы панцирь ни понижен,
на взгорке место есть для бедных хижин,
где скудость обретается святая,
садовницу Помону* почитая.
Две хижины — простые с виду клети —
из ветхого сложили матерьяла,
и та, что больше, колыбелью стала
двум братьям кровным, а в другой повети,
помимо дел вседневных, чинят сети.
При хижинах скитальца тешит взгляд
просторное подворье, чей уклад
равно далёк от помпы и нужды.
На сходне их встречает у воды
седой отец, сынам и гостю рад, —
чем не второй Нерей*! —
не тем, что среди скал его обитель
и он морского братства предводитель,
а что отец шести прелестных фей,
прекрасных несравненно, —
морские звёзды, млечных высей пена.
Поклон отвесив гостю, кличет он
(раздвинув кличем тростников заслон)
трёх дочерей цветущих,
для рыб обманы из тесьмы плетущих.
Трёх остальных являет сад, их лики —
для лилий снег, румяна для гвоздики.
Так в парке, где искусный слажен грот,
дождь из жемчужных капелек зеваку
обдаст внезапно по чьему-то знаку
(коль сам фонтанщик ключ не повернёт) —
не грот — а Водочерпия сосуд:
он плещет, а простак стопою грубой
куда ни ступит — водомёт сугубый,
и там, где с виду сушь, — вода и тут.
Смутили гостя взгляд
на зов отца явившиеся шумно
205–238. Пилигрима и двух рыба-
ков встречает старец — отец ше-
сти дочерей; три из них плели сети,
а о стальные пришли из сада.
200
205
210
215
220
225
230


жемчужины (не влажны, но слепят), —
те, что накинули на тростники,
чьи Нот узлы на стеблях нежить рад,
свои узлы тугие из пеньки, —
и три другие, чьи в саду Вертумна*
ухоженном кривые лезвия
спасали сад от цепкого репья.
Учтивого скитальца восхитил
свет Солнца, что вместился в шесть светил,
и он их пылким одарил приветом
и, усладясь стыдливым их ответом,
он принял старца мудрого совет —
отведать (пусть бы длился сей обед
до ужина большого)
обилье рыб, вкуснее коих нет,
не купленных — из своего улова.
День странника младого
чредой заминок скрытых удлинив,
старик, под изумрудной сенью ив,
являет гостю пар лебяжьих диво,
они, заслышав старца, торопливо
плывут к нему (равно
домашних кур влечёт к себе зерно).
На камышинах, чистых и сухих,
они выводят лебедят своих;
когда она в осоке стоном нежным
оповещает о своей беде,
супруг — свой выводок влечёт к воде,
что Спея*, что Несея*,
чья кожа снега белого белее,
завидуют их перьям белоснежным.
Зрит на власах зелёных Гелиады*
пришелец то, что сплёл из лозняка
старик, когда был юн, — род клобука
(хотя и груб, а всё ж ласкает взгляды).
Вскарабкавшись легко на гладкий ствол,
239–313. Старец приглашает го стя
разделить с ними т рапезу. А до это-
го показывает ему сво ё хозяйство:
ле бедей, голубей, кр оликов, пчёл
и коз.
235
240
245
250
255
260
265


сумев на ветках верхних умоститься,
он гнёзда зыбкие умело сплёл,
где гулит хрипло, по любви томится
богини кипрской птица.
На мачтах, чей скромнее рост, тесна
корзина — с гроздью лёгких гнёзд она
ни видом, ни искусством не сравнится.
Вблизи пленил его не меньше взгорок,
чьи лаврами обрамлены края,
где чуткая, из потаённых норок,
предстала взору прыткая семья
крольчат (им ветер — верная охрана),
они в цветах резвятся, сколь ни рано,
но, как ни донимает их тревога,
свинцового не упредят ожога.
Дуплистый ясень ветхий, чей продлён
век милостивой щедростью времён,
дабы унизить пробковое древо
живучестью и пустотою чрева,
над скромным долом пышно вознесён,
се — крепость для царицы, но иной,
что вьётся без меча и без короны,
подобьем Амазонки* и Дидоны*,
звенящей ратью правя, — неземной
республикой, чьи крепкие валы
из лёгкой пробки; в этом Карфагене
дом тускло золотеющей пчелы,
сок пьющей ветров чистых в упоенье,
сбирающей немых созвездий мёд,
душистую испарину высот;
дуплистый ствол кривой — её посад,
жилища — лёгкой пробки ячеи,
куда, обшарив островок, спешат
плебейские рои.
Потом пришли на берег, где проливу
не робкий мыс дерзит — крутой утёс,
270
275
280
285
290
295
300


на чьих мерцают скосах звёзды коз,
подобных в небе диву
десятому: его главу венчают
цветы, бока сиянье излучают.
«Те, — старец благостный отверз уста, —
утёс облюбовавшие, и эти
(лишь четырёх недостаёт до ста,
их волны стерегут и ветра плети)
пасутся вольно, жадные их зевы
отнюдь не посягают на посевы».
Влеком островитянином седым,
с почтеньем отрок следовал за сим
владельцем многих малых дел, но стала
преградой дерзкой их стопам сосна:
своей стопой корявою она
ручья хрусталь текучий попирала.
Ручей, как змей придавленный, не яд
в испуге исторгал, а блёсткий град
жемчужин, источающих прохладу,
сперва виясь, свой ток затем спрямив,
цветы он ими кроет, похотлив,
дарёные Зефиром вешним саду,
чьи облачает он стволы в свою
сребрящуюся влажно чешую.
Шесть тополей, на чьих стволах вьюнки
(не шесть ли тирсов греческого бога,
на свет двураз рождённого двурога,
чьи под гроздями прячутся рожки?), —
вточь юноши, которые сплотили
в дни Бахуса* весёлый хоровод, —
они венчают дол, где в изобилье
просыпал Май на землю хлопья лилий,
сколь тополиных крон ни тесен свод.
314 –336. Описание поляны, где их
ждёт трапеза.
305
310
315
320
325
330
335


Здесь шесть сестёр, что красотой равны,
поставили, обидев без причины
скупым пространством щедрый дар Весны,
столы из невесомой древесины,
чьей благостынею, веков спокон,
хотя был твёрдым корм, но лёгким сон.
Снег, что соткали дев прелестных длани,
в домашние преображённый ткани,
столы уважил блеском скатертей.
Лишь сели, не блюдя обыка всуе,
искусницы на выточенной туе
едой в молчанье обнесли гостей.
Вода, на малых голышах дробясь,
хрустальной лютнею вблизи звенела,
а птиц шумливых ладная капелла
плющей зелёных украшала вязь;
намного больше девяти числом,
таили эти музы под крылом
изысканные дуги нежных лир,
поющих трепетно, пусть и не в лад,
на языках различных, — по-другому,
чем там, где яства бременят порфир,
где сладостно лишь три Сирены* льстят
Юпитеру морскому.
Вслед ужину скупой хвалой старик
ответить Провидению спешит,
а гость глаголет: «Славные седины,
которые не остями плавник
расчёсывал, не зубьями самшит,
а истинные тяготы судьбины!
Пусть вас хранит сей грубый изумруд
на зыбком мраморе с его волнами,
и сети обретут
покой, а увлажнённый временами
и просыхающий на малый срок
337–360 . Сёстры угощают скиталь-
ца под журчание ручья и птичьи
трели.
361 – 387. Пилигрим славит хо-
зяина.
340
345
350
355
360
365
370


на супротивном берегу песок,
как древняя Камбайя,
для лодки праздной станет впредь далёк,
хоть и узка протока, — поминая,
сколь был докучным Океан для Кин,
ветрами чтимых, чьи влекли ветрила
туда, где жаркая мерцала жила
и звёзды в сфере каменных глубин.
От бедной хижины до бедной лодки,
как мудрый землемер, сей путь короткий
пусть ваша мнит ступня землёю всей,
не раковины пурпурные ей
помеха, а останки статных шхун,
трезубцем кои истерзал Нептун
там, где число обломков не равно
страданьям тяжким канувших на дно».
«О юноша, немало утекло
воды, — старик ответствовал, — когда
пеньковые двум братьям невода
я отказал и крепкое весло;
с тех пор рассветов нежных череда
меня под клик будила лебединый,
когда Аврора, от седин Титона*
сбежав, румянила мои седины
(хоть стар и я) — не на горе крутой
(где изредка меж скал
увидишь след муфлона,
где коршун редко пика достигал),
а на утёсе, над морской водой, —
с него взираю я на театр Судьбины,
прожорливой донельзя, чьи глубины
погостом стали, жадно испивая
то, что в древесных чашах Новый Свет
подносит (дань Америк), завивая
надгробья пены лёгкие вослед.
388 – 417. Старик начинает рассказ
о том, как он опекает детей, гово-
ря вначале о двух своих сыновьях,
которые ловят рыбу сетями.
375
380
385
390
395
400
405


Пусть груб, держу я зорко на примете
то, как Луна меняет облик свой,
при каждой перемене лов иной,
и в каждый лов свои потребны сети
с различною бечёвок толщиной, —
я сита эти отдаю сынам
процеживать морскую глубь с ладьи,
и в них, случается по временам
(меж безымённой мелюзги плавучей,
что недостойна даже чешуи),
тунец упруго плещется могучий.
Ещё две лодки мне иных милее, —
в одной моя охотница Тифея*,
моя Диана*-рыболов в другой, —
двух дочерей земных союз морской;
без тулов и сетей,
они в ловитве пользуют своей
лишь гарпуны без лишних оперений,
(не те тупые, коими Протей*,
взбивая пузыри, пасёт тюленей).
Пусть грузный, но проворный (не шутя
быка морского видели в тюлене),
увидев пурпур вен своих, в смятенье
он пашню моря бороздит, пыхтя,
на тросе дрожком, что соединён
с железом, уязвившим тело зверье,
спастись в подводной норовит пещере
иль, острова вдали, меж рифов, он;
подобно Паркам, теребящим нити,
дочь бравая вослед тюленьей прыти
то намотает, то отпустит трал,
уловкам зверя ловко потакая,
и ждёт, когда он ей вернёт, сникая,
длину пеньки, которую забрал.
Но сдался и, зубцы высоких скал
забрызгав, он утёсу свой нанёс
418– 444. Затем он рассказывает
о дочерях, которые пользуются толь-
ко гарпунами; одна из них успеш-
на в добыче тюленей.
410
415
420
425
430
435
440


удар всей тушею (чем не утёс?)
и кровью камни густо заплескал.
Эфира, дочка (та, что из янтарной
жемчужницы тебе испить дала
обильный свет, почерпнутый в протоке,
ревнивица отважной Филодоки*,
кровь отворившей бестии коварной),
чьи голубая сетка прибрала
златые космы, на своём челне
вернулась наконец в утеху мне.
Не я ль остерегал её, крича
(всё зря!), рыдал, стараясь уберечь
не от акулы злобной — палача
торговцев алчных, гибнущих в ненастье,
и не от той, прозвание меча
носящей, что, мои терзая снасти,
вонзить желала и в меня свой меч,
а от зелёной и седой напасти —
сатира водяного, что в пучине
на честь девичью посягать привык,
чей гнусен человековидный лик,
а вместо ног кривой плавник дельфиний!
Не слыша слов моих, не видя слёз,
она бечёвкой тонкою сдружила
с легчайшей пробкою свинец грузила,
чей от поры до времени заброс —
отвесный иль скользящий по воде —
привадой звучной влёк со всех сторон
диковинных созданий легион,
в текучей обитающих среде.
Одно из них в щитках из клейкой стали
(с которой сладит и алмаз едва ли) —
в литой кольчуге, блёсткой от хребта
до края раздвоённого хвоста, —
спешит на тень обманного живца
445–511. Втор ой дочери удалось
умертвить никому дотоле неведо-
мо е морское чудовище.
445
450
455
460
465
470
475


и, лёгкую, глотает торопливо
союзницу отвесного свинца, —
а дочь, отринув хрупкое своё
весло, бросает крепкое копьё
и нудит воздух трепетать пугливо,
пока оно к волне спешит ретиво,
а под водой его немой полёт
божок влюблённый направляет в цель,
меж двух щитков копьём отверзнув щель:
и там, где крови выход, — смерти вход.
Одну волну другой перекрывая
и горы пены над водой взвивая,
зверь уязвлённый (смертный моря страх!)
бунтует, сбросить норовит причину
мученья своего, но как пучину
ни будоражь, хоть и во всех морях, —
ему стальная спица
не даст освободиться.
Эфира, между тем, кручёный трос
разумно рубит (коль подбита птица, —
излишне, чтоб за нею гнался пёс).
Она домой плыла, удручена,
когда увидела близ валуна,
как, закипая, мерными кругами
расходится волна,
и, выбрав меж другими острогами
ту, что не менее иглы остра,
она большого багрит осетра.
Причалила, горда своим уловом,
а на Восходе мы узрели новом
(на близком, за проливом узким, пляже)
то чудище, о коем здешний люд
доднесь не ведал, чьей махине даже
благой песок едва сыскал приют».
480
485
490
495
500
505
510


Засим Зефир морской отнял у них,
в порывистом и трепетном стремленье,
свет дня избытого и речи их,
на влажных принеся крылах своих
нежнейшее томленье
двух юных рыбаков в тенётах страсти,
чьи годы одинаковы и снасти.
Крылатый, рассекая хрустали,
явился на серебряном овале
внук пены, что вдали
внял отрокам, которые в печали
свои Зефиру поверяли беды, —
таких цевниц перёных (и у Леды*
подобных нет) Каистр* не привечал,
Меандр* таких печальных не качал.
И ядом сладким волны отравив,
Амур (чьи вёсла — стрелы)
сопроводил их лодки в те пределы,
где с островком целуется прилив.
Меж тем отрада берега — Ликид
и с ним Микон, чей мил округе вид
(их голосам завидуют Сирены:
ведь для немых дельфинов как магнит
страдальцев трепетные кантилены),
пеняют горько на свою планиду,
стихами исповедными: Ликиду
по сердцу многоумная Левкиппа* —
десятый дивный отблеск Аганиппа*,
другому — Хлорис*, столп из хрусталя, —
подобных див не ведала земля.
Ликид
Зачем тебя, ты думаешь, челнок
(ты мне, младенцу, бедной люлькой был),
512–530. Вечером заслышались лю-
бовные напевы двух юношей.
531–611. Один из них, Ликид, влюб-
лён в Левкиппу, втор ой, Микон, —
в Хлорис.
515
520
525
530
535
540


я лебедем к сим берегам повлёк?
Чтоб нежным пеньем скрасить свой итог.
И если не спалит тебя мой пыл,
надгробьем, килем вверх, меня, мой чёлн,
накрой, приемля поцелуи волн.
Микон
Мой чёлн усталый, всех дерев родня,
отец мой, опекающий меня,
чьи подвигают вёсла жизнь мою
туда, где я напевные пролью
стенанья, горестный удел виня, —
плавучей урной сбереги мой стон,
моим напевом мерным упоён.
Ликид
Искал ракушки я, годами млад,
не те, что алчных перлами манят,
не те, чей в море Тирском завиток
свой пурпур пестует века подряд, —
когда меня двух солнц твоих ожог
испепелил, чему не счесть примет
там, где от пепла стал твой берег сед.
Микон
Ещё не отличал я от челна
фрегата, что избороздил сполна
Нептуновы моря, как, тяжелы,
меня любви сковали кандалы, —
сумнясь, прочти, какие письмена
выводят цепи на песках твоих,
сколь ветер с моря ни сдувает их.
545
550
555
560
565


Ликид
Подаренный мне щедрым небом лик
(о нежная вражда) — пускай на миг
не льстиво отразит лагуны гладь,
а о достатке можешь ты узнать
у вод морских — насколько он велик:
столь я сетей забросил, сколь тенёт
на Иде юный Ганимед* неймёт.
Микон
Не гладкая лагуна, не стекло
(чем не вода, застывшая светло?),
а зависть обо мне судить велит
младым атлетам, коих злит мой вид;
а в море у меня силков число
не меньше, чем у бога-кабана,
чья в чаще злость ревнивая страшна.
Ликид
Весь перламутр, оглаженный кремнём,
с узором, что кремнёвым остриём
в песчаной мастерильне нанесён,
Ликоте*-нимфе дарит Палемон*,
а та — им украшает дверь в моём
жилье бесхитростном, чьи стены я
из ненадёжного сплетал ветвья.
Микон
Всегда несхожей формы и длины,
сперва белым-белы, потом красны
без листьев ветки древа в донный грот
Тритон* — морей трубач — своей несёт
наяде Нисиде*, — взмыв из волны,
570
575
580
585
590
595


она кораллы эти до зари
крепит любовно на моей двери.
Ликид
Не у коры узнав, а от камней,
сколь стоек я в любви, — о Гименей,
приблизь, свои лодыжки окрылив,
день свадьбы, — молодости бег ретив.
Ликоте, краток день твоих лилей:
шмель, самый невзыскательный, — и тот
с увядшего цветка не взыщет мёд.
Микон
Коли напрасен волн бессонных труд,
что камни целовать не устают,
где выбита любви моей печать, —
пусть факел брачный не заставит ждать.
О Нисида, пойми, нам годы лгут,
цветёт младой миндаль, не зная бед,
а в нём, подобен Парке, — короед.
Пусть и не Ревность — Зависть на балконе
сафирном лучезарные явила
(хотя и эфиопские) светила
с двумя Медведицами, масти дивной,
с их жаждою — над морем — неизбывной
в круженье медленном на небосклоне,
но — ах! — поскольку музыкой без меры
круговоротной сферы
для этой двойни дикой заглушён
двух юных рыбаков любовный стон,
они бы долу с дочерьми Цифея*
спустились, волн запрет нарушить смея,
когда бы только их небесный пыл
Тефиды донный хлад не остудил.
612–634. Любовная исповедь юно-
шей была услышана.
600
605
610
615
620
625


Сплетение пленительных рулад
для гостя стало милостью отрадной!
Лишь для него? — Подобно губке жадной,
нектар обильной нежности был рад
впитать утёс, громада из громад.
И разве не испила в упоенье
отроковиц безгрешная чета
яд сладостный крылатого плута,
все слоги пропитавший в кантилене?
Пыл благородный
скитальца, в горестной разлуке сходный
с любовью к даме дивной красоты,
велит ему, без выспренней тщеты
витийства, велеречия пустого, —
но вдумчивыми обходясь словами, —
просить островитянина седого
наречь зятьями тех, кого нарёк
сей берег много раньше сыновьями,
чем ранил их сердца слепой стрелок.
Улыбкою одобрив сей резон,
объятия скитальца принял он
и собственных сынов.
Амур — Меркурий* славного известья —
вмиг молодых повлёк
влюблённых рыбаков от их челнов
к худым стопам их будущего тестя.
Слепой Зевесова орла птенец,
верней — крылатый лис, лишённый зренья,
малец-политик, чьи постичь решенья
не мог бы ни один министр-мудрец
в том Королевстве топком, где лагуна
муруется, страшась причуд Нептуна!
О, сколько нежных у тебя затей
для услаждения не двух богов —
двух небожителей меж облаков,
а двух юнцов влюблённых меж сетей!
635– 676. На склоне дня скиталец
про сит остр овитянина благово-
лить юношам, влю блённым в его
дочерей.
630
635
640
645
650
655
660


Ужель седые — матери твоей
ваянья — видятся тебе в бурунах,
что вёсла рыбаков взвивают юных?
Проделками твоими уязвим,
дворцы покинул скорбный пилигрим,
чей взор, униженный их высотой,
спешил налюбоваться красотой
архитектуры, что крадёт величье
у геометрии и чьё обличье —
из яшмы и порфира; и сейчас
среди сетей он в хижине простой
ютится, жертвой став твоих проказ!
Мчи прочь от укоризн, подобье птичье,
но к лодкам прежде юношей верни,
где, о тебе забыв, уснут они!
Лишь только Оры* в облаченьи Дней
на разномастной двоице коней —
игреневом и рыжем — золотую,
сверкающую затянули сбрую
с избытком хризолитовых камней, —
как, хижину покинув, пилигрим,
кого напутствовали добрым словом,
сел в лодку к двум счастливым рыболовам,
где каждый отрок — за веслом своим.
Сперва их лодка проплыла под сенью
утёсов, с коих так и не смогли
смыть волны давешнюю кровь тюленью,
затем, когда, пересекая плёс,
они косили вёслами рогоз, —
на скромном возвышении вдали,
всхолмившем ровный горизонт слегка,
где заросли густые перешли
в то, что ухоженным предстало садом, —
открылась светлая стена их взглядам,
677–709. Четвёртый день. Утр ом пи-
лигрим продолжил путешествие
в лодке юношей.
665
670
675
680
685
690
695


чьи камни убелили не века,
не ветхость сединою одарила,
а мрамора паросского белила,
который вряд ли мог от пришлеца
скрыть тайное величие дворца.
Сколь жарких кос румяное Светило,
из Океана выплыв, распустило, —
все в зеркалах колонн нашли отсвет
(пусть и округлых): россыпью монет
их бликованье землю позлатило.
Пред этой красотой восторг резонный
стал якорем для лодки, побудив
дивиться чудному дворца обличью
(а не громоздкому его величью), —
тут звучный рога хриплого призыв
раздался, поначалу отдалённый,
затем вблизи, но столь же потаённый.
Ключом к открытью врат
стал зычный шум, когда на мост подъёмный
над узким рвом сокольничий отряд
вступил, в ловецкой страсти неуёмный —
был явный в нём (хотя на первый взгляд
неясный) строй, а голосов задор
для слуха был отрадой из отрад.
Был весь в зелёном хор
ловцов, чьё многошумное число
в смущенье берег тихий привело.
Едва широкий к Солнцу лоб воздел
Зефира сын проворный, чей удел —
быть крылоногим скакуном на свете
(от ветреного дуновенья мать
плодущая смогла его зачать,
родив средь пряных трав Гуадалете), —
как, жаркий из ноздрей исторгши дым,
710–734. Путники становятся сви-
детелями выезда сокольников, ко-
торые отправились на охоту с лов-
чими птицами.
700
705
710
715
720
725


он ржанием лучи на небосклоне
приветит звонко, и другие с ним.
А рыжие с игреневыми кони,
что колесницу Феба мчат в Зенит,
с небесной сферы отвечают им.
Нестройный топот ревностных копыт
не глушит ладный клёкот стаи птичьей
(чей норов услаждается добычей);
от Конго до Норвегии она,
крылатой хитрости сосредоточье, —
без света дня, но не во мраке ночи,
без воли, но вольна, —
день повидав, спешит вернуться стая,
от попеченья ветер избавляя —
её опекуна.
Сапсан — его молниеносен взлёт,
нападки грозные когтей мгновенны
(гнездо — не на Олимпе ли он вьёт,
не в тучах ли, откуда цаплю бьёт
чью ногу серебрят охлопья пены?);
злой Кречет, чьи крыла милует Нот,
кипрянин родом, точно голубицы
твоей, Венера, быстрой колесницы;
могучий Беркут, в буйности жесток,
снискавший честь Зеландии взъярённой
(хотя и самый дюжий в стае оной,
но мощь его стальных корявых ног
простейший сдержит кожаный шнурок);
Тетеревятнику всех мест родней
зелёный пепел стылых Пиреней
и Геркулесова столпа опора,
которую кусает океан;
летучая услада тех, кто споро
наматывает в Ливии тюрбан, —
Лунь зоркий, чьё крыло,
735–798. Описание ловчих птиц:
это сапсан, кречет, беркут, тетере-
вятник, лунь, орлан, ястреб и сыч.
730
735
740
745
750
755
760


в полях Мельона, храброго влекло
охотника-ливийца
вслед за лисой пугливою (коль скоро
внезапно появившаяся львица
не учинит, Мельонова царица,
на небольшой арене
большое горестное представленье);
в Европе нашей рыб нещадный враг, —
не в том ли далеке Орлан-рыбак,
где в раковинах Юга Феб доселе
хоронит долгие свои века,
ты корм вкушал туземного царька?
Перечить дерзко ветру, — неужели
ты варваром учён? Не верю я:
и голый Инка в знатном ожерелье,
и Мексиканец в перьях — их забота
не знатный обык сей, а лишь тенёта,
будь то на грифа иль на воробья.
На крепкой длани горца молодого
сидит, как будто тонкий прут под ним,
и перья клювом теребит кривым
британский Ястреб в ожиданье лова, —
медлительный, так царственно парит
сей, мнивший Талоса* сгубить, Дедал, —
племянника, что куропаткой стал,
чью тирский пурпур ногу багрянит.
Шар, в перья сумрачные облачённый,
на жизнь в потёмках местью обречённый
прелестной кражи Стиксова владыки, —
он от перчатки до плеча сокрыл
грудь отрока — не счесть ревнивых крыл
вкруг двух топазов, чьи зловещи блики, —
сей грузный призрак стал
последним в стае грозных опахал.
765
770
775
780
785
790
795


Пёс длинношёрстый (храбрый водолаз,
в реку иль в глубь морскую сей же час
нырнуть готовый — поскорей достичь
с небес упавшую на воду дичь,
испепелённую клевком Сапсана,
чей взлёт на небосклон
великодушно Лебедем прощён)
шум своры зычным рыком множит рьяно
в ошейнике нарядном (хоть и свит
из шёлка он — его не мягок вид).
Вслед — именитый, голубых кровей,
хоть и не крепкой стати
принц, что в природной скромности своей
чуждается высокомерья знати.
Легчайшей пеной Бетиса вспоён,
всей пышностью его державных вод, —
конь светозарный истово грызёт
златые удила, что чуть приметно
его смиряют бешеный разгон;
не только звёздами гордится он,
на шкуре светлой мреющими денно,
но тем, как беззаветно
к ладоням принца, коль не суверена,
поводья льнут (не эта ли рука
достойна скипетра!). Наверняка
так петли и змея не вьёт на склоне,
сколь круча ни скользка,
как резвые оскальзывались кони,
по спуску голому спеша к лагуне,
чей берег при отливах явит ил,
где змеек блёстких больше в полнолунье,
чем бед наводит на Египет Нил.
799– 808 . Описание пса-водолаза.
809–830. Описание принца на коне.
800
805
810
815
820
825
830


Тростник, что прежде нимфой дерзкой был,
чей ныне скромен вид,
край заводи каймит,
в ней камышовка рада
двоить пушок воздушного наряда,
чью белизну и снег не умалит;
от праздности иль в ожиданье зла
летунья клювом точит два крыла,
чьи лезвия она, взмыв с камышинки,
скрестить готова с ветром в поединке.
Меж тем гурьба на берег прибрела
спокойного залива,
её завидев, камышовка живо
своей лишила тени зеркала
лагуны. Не слетает и стрела
с парфянских сухожилий столь стремливо:
вовек перу на заострённой спице
не уподобиться перу на птице.
Натасканный на лов, венчает тучи,
взнесясь на них (хотя его приволье
срамит летящий с ним сверчок гремучий —
искусная оковка с бубенцом),
Тетеревятник, выращенный в холе,
что на высокой, выше сосен, круче
добыт, там, где пушистым был птенцом,
а Бетис под утёсом был юнцом —
простым ручьём, не боле.
Не только примечает гость, как птица
парит, готова к жертве устремиться,
но он свободно всякий счесть бы мог
в лагуне камышовый стебелёк,
который жемчугом росы искрится.
Он за испанцем роковым следит,
который хищно воздух бороздит,
чтоб закогтить снежок, в холодном страхе
831 – 848 . Описание камышовки,
испуганной появлением охотни-
ков.
849–857. Высоко взмывает тетере-
вятник.
858–874. Пилигрим зорко следит
за полётом тетеревятника, кото-
рый готовится напас ть на камы-
шовку.
835
840
845
850
855
860
865


метнувшийся в камыш, не столь густой,
чей на ветру колеблющийся строй —
не лучшее укрытие для птахи.
Здесь чает беззащитная спастись,
сочтя, что эта штора
надёжнее, чем высь,
но шумно гонят зоркие ловцы
её к тому, чьи в перьях смолкнут скоро
подвязанные к лапам бубенцы.
Едва он сел, как в трауре своём,
вполне уместном рядом с казнью оной,
ворона жадная, в траве зелёной
таящая багрянку под крылом, —
щербатую соперницу рубина,
чья жарко пламенеет сердцевина, —
ракушку завитую прячет, злая,
в цветах, заслышав гон,
своим сердитым карком поднимая
тьму чёрную ворон,
чьи перья — сочной зелени позор,
лик Солнце застится от их обилья.
Почуяв ночь, раскрыл Аскалаф крылья,
он грузно опустился на бугор,
где гравий и травинки сплочены,
как мрамор, чьи прожилки зелены.
Быстрей, чем крылья мрачные простёр
сутулый соглядатай Прозерпины*,
взвилась, небесный затемнив простор,
орда, чей гнусен ор;
клубясь подобно тучам, их лавины
на взор златой обрушились тотчас,
отнюдь не из вражды к иной породе,
а из корысти алчной — искони
доныне, сколь сверкает звёздных глаз, —
их на небесном своде
все выклевать хотели бы они.
875–901 . Тревога вороньей стаи;
вор оны нападают на сыча, привле-
чённые золотым цветом его глаз.
870
875
880
885
890
895
900


Воздушная, едва могла арена
вместить сей алчный сброд,
но снят клобук — и взыскан день мгновенно
злым Беркутом, чей вертикален взлёт
(он гарпия*, но — северного края),
сверлит он тучу ложную, взмывая
туда, где свет правдив, и там парит, —
над бегством сброда истинный Зенит.
Помочь зависшему над алчной тучей
немедля Кречет вылетел могучий,
не пулей, — хитрые вия витки,
так, словно бить беглянок нет резона
(они притом изрядно далеки, —
ну, хитрый грек!). Меж тем одна ворона,
клевком испепелённая, ниспала,
чуть не дымясь, почти не слыша звона,
что изнизу грозит, — мечась устало
меж двух когтистых тропиков, она,
своей орбиты вольной лишена,
вновь высоты взыскует, где её
ждёт давешнего клюва остриё.
На вздутый небольшой комок, чья кожа
черна, подверженный попеременно
ударам лютым в голубой пустыне,
летунья изморённая похожа
меж стен текучих в роковой теснине,
где элемент прозрачный столь смиренно
поддерживает сдвоенную злость, —
всё зрение своё им отдал гость.
Злой Кречет (в круге первом, над землёй,
он чистотой не блещет) ждёт, жесток,
пощипанный, едва живой комок,
чтоб нанести ему удар стальной:
так воздуху свой долг вернула птица,
успев последним хрипом с ним проститься.
902– 936 . Взмывший беркут и па-
рящий у самой земли кречет —
словно молот и наковальня для во-
роны, которую они умертвят.
905
910
915
920
925
930
935


Воздушных сцен занятный вид прельстил
чужанина, что с рыбарями плыл
у самой кромки берега (их судно
усталым ловчим двигалось сопутно,
и вёсла, с их шагами наравне,
песок царапали на мелком дне),
не упустил из виду
того, кто вечно догоняет свиту,
птиц подбирая ловчих в стороне.
Убогие, стоящие поврозь,
возникли слаженные вкривь и вкось
лачуги — там рыбачьи, здесь пастушьи, —
промеж воды и суши,
где заводи в поля
вдаются в той же мере,
в которой, почитая волн доверье,
вдаётся в море косами земля.
Беспёрые цыплята (чья охрана —
наседки, что топорщат грозно перья)
вокруг лачуг безлюдных неустанно
снуют: их обитатели подались
в лагуны Главка*, в луговины Палес.
О, сколько лютых сотворила лих
чета корсаров злых:
то коршуны — коварны их круги
(по счастью, втуне зломышленья их)
над мельтешеньем жёлтой мелюзги,
что с писком ищут матерей подол,
чей глас — труба, а перья — частокол.
Меж тем в галопе рьяном
скакун, чей скраден блёсткий пот туманом
его дыхания, достиг устало
стен (так и называть их не пристало)
937–945. Плывя с рыбаками вдоль
бер ега, пилигрим наблюдал за все-
ми перипетиями охоты.
946–965. Описание лачуг на бере-
гу и цыплят, которых з аслоняет от
коршунов курица.
966 – 979. К хижинам прискака-
ла кавалькада усталых охотников,
к которым возвращаются ловчие
птицы.
940
945
950
955
960
965

из перевитого рогозом дёрна.
Постанывая тихо, вновь покорно
вернувшийся с высот,
норвежский ураган к перчатке льнёт.
Расправил шумные крыла страшила, —
мрак воздуха срамной
и ясности денной, —
чья сплетня Сицилийскую лишила
богиню нежной дочери родной,
что стала богу Гадеса* женой.
970
975


šÂÅÈÈ·Ç¿À
Á
„¦ÅÔÃ1⁄4
a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿À’
¦ÅÈ1ÖÐ1⁄4Ä¿1⁄4
o1⁄4ÇÍÅoÊ
˜1⁄4Ì·ÇÈÁÅÃÊ
Герцог Бехарский — дон Алонсо Диего Лопес де Суньига-и -Сотомайор (1577–
1619) — покровитель Гонгоры.
a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿1⁄4
¦1⁄4Ç1Å1⁄4
2. ...вор Европы... — Зевс, обернувшийся быком и похитивший Европу, дочь
царя Агенора.
7. Ида — гора близ Трои, где охотился Ганимед.
20. ...в Ливии солёной... — То есть в солёной пустыне моря.
82. ...карбункул — стрелку компаса в ночи... — От лат. carbunculus — уголёк, дра-
гоценный камень гранат. Объяснение Дамасо Алонсо: «Свет, к которому, подобно
стрелке компаса, устремлён взгляд».
108 –111 . Не для Алчбы кичливой твой уклад, на восхваленья падкой, и не для Твари гадкой,
чьей служит пищей аспид из пустыни... — Под Алчбой подразумевается Зависть; Тварь
гадкая — аллюзия к эмблеме No 74 («Зависть») Джованни Андреа Альчиато, на которой
изображена женщина со змеёй во рту; аспид из пустыни — намёк на змею, которая
умертвила Клеопатру.
131. ...сферу перьев... — Имеется в виду распущенный хвост павы.
133. ...канет... в прибой... — Аллюзия на падение Икара.
210. ...к жидкой яшме... — Метафора моря.
277. Фермодонт — река в Малой Азии; упоминается в сказаниях об амазонках.
294. ...нунций Феба... — Петух, чей крик возвещает восход солнца.
311. ...заморских Индий фея... — Пава.
319. Берберы — здесь: жители Марокко.
334. ...и тень намёка малого негожа. — Намёк на измену.
367. Гирканский край — греческое название области вдоль юго-восточного берега
Каспийского моря (в бассейне современных рек Гурган и Атрек); входила в состав
Персии.
371. ...злосчастною сосной... — Метафора корабля.


378. ...чудо греческое... — Троянский конь.
379. ...камень тот... — Магнит, освоенный моряками в плаваниях.
383. Жемчужина — аллюзия к Полярной звезде.
393. Любовнику Звезды... — Здесь: Север, на который указывает стрелка компаса.
394. ...дуб крылатый... — Метафора парусного судна.
399. ...по морю, тесному, как пруд... — С редиземноморье.
413. Три ели... — Здесь: каравеллы Колумба.
419. Летучих аспидов... — Уподобленные ядовитым змеям дротики.
422. ...её знамёна... — То есть знамёна Алчности.
423. ...на перешейке... — Подразумевается Панамский перешеек, пересечённый
Нуньесом де Бальбоа в 1513 году.
426 – 428. ...бессильный сочленить (хрустальный гад) главу в короне Севера и хвост в чешуй-
ках Южных звёзд... — На старинных картах Атлантический океан назывался Северным
морем, а Тихий океан — Южным морем. Метафора змеи, пожирающей свой хвост, —
вероятная аллюзия к эмблеме No 132 («Вечность») Джованни Андреа Альчиато;
Южные звёзды — созвездие Южного Креста.
431. ...она вела... — Подразумевается Алчность.
432. ...белоснежных дочерей... — То есть жемчужины.
435. Сей... элемент ... — Подразумеваются воды океана.
443. ...вторых... — Воспоследовавшие за Нуньесом де Бальбоа экспедиции.
457. Авроры царство... — Индия, до которой Васко да Гама доплыл в 1498 году.
462. ...чудесной птицы... — Мифологическая птица Феникс.
466–473. Хрустальным Зодиаком стал... для доблестной сосны... сей элемент, который четы-
режды сто раз служил опорой для свода дня и брачным ложем ночи, открыв... скобу... — Опи-
сывается кругосветное мореплавание Фернандо Магеллана на корабле «Виктория»,
длившееся четыреста дней. Доблестная сосна — корабль; сей элемент — океан; текучая
скоба — пролив, открытый Магелланом и названный его именем.
475. Столпы — Геркулесовы столбы в Гибралтарском проливе.
475 – 476.
...кармин Аврорина ковра. — Кармин (кошениль, киноварь) — красный
краситель, получаемый из карминовой кислоты, производимой самками кошенили
в Японском море.
482. ...в морях зари... — Имеется в виду Филиппинский архипелаг.
486. Эврот — одна из крупнейших рек на Пелопонесском полуострове.
491. ...горстку островов... — Подразумеваются Молуккские острова, родина гвоз-
дики.
498. ...Катона честь и чистоту Лукреции... — Имена, символизирующие старую
римскую аристократию, которая отличалась добродетельностью и неприятием по-
роков и роскоши.
544. ...хрусталь живой... — Метафора женской ножки.
585. На звук хрустальной кантилены... — Метафора журчащей воды ручья.
600. Понт Эвксинский — древнее название Чёрного моря.
614. Сидон Турецкий — город в древней Сирии, бывший центром ткачества.
654. Факел Бога — атрибут бога Гименея.


671. Полярный Зверь — подразумевается Полярная звезда в созвездии Малой Мед-
ведицы.
696. ...ни хриплый Эвр, ни исступлённый Нот... — Эвр в древнегреческой мифоло-
гии — божество восточного ветра; Нот — олицетворение горячего южного ветра.
698. ...бумагой для пастушьих вензелей... — Подразумеваются любовные откровения,
которые пастухи вырезают на стволах осокорей (разновидность тополя).
737–738. То Солнце, что себя забыть велит, нещадно перья памяти палит... — Воспоми-
нание о возлюбленной испепеляет память юноши (словно крылья Икара).
762. ...лучников, чьи метки стрелы... — То есть Купидоны.
788. Половины — невеста и жених.
796. Тулы — колчаны.
804. Гиблейский мёд — по названию горы и города Гиблы в Древней Сицилии, зна-
менитых свои мёдом.
807. ...синь глаз — их перья — в золоте ресниц... — Подразумеваются павлины.
809. ...звезду верховного ареопага... —
То есть Юнону.
827. Пусть для Минервы отжимают злато... — Масло из олив (оливковое дерево
посвящено богине Минерве).
842. ...дождём ли золотоым... — Имеется в виду Зевс, проникший к Данае в виде
золотого дождя.
843. ...лебяжьим ли обличием манящим. — Поразившись красотой Леды, Зевс на реке
Еврот предстал перед ней в образе лебедя.
881. Вакхический потоп — обилие вина.
883–884.
...трели былой Сиринги... — Спасаясь от преследований Пана, нимфа
Сиринга превратилась в болотный тростник, из этого тростника Пан изготовил
многоствольную флейту, названную сирингой по имени нимфы.
887. ...янтарь... тонко тканный... — Янтарного цвета лента, стягивающая волосы.
888. Терна — группа из трёх персон.
892. Парнас — горный массив в центральной части Греции; в древнегреческой
мифологии священная гора Аполлона.
907. ...смолоченного горы злата... — То есть пшеница.
908. Выжатый нектар — вино.
929. Долина плача — ад.
953. ...Царя всех рек... — То есть Нил.
954. ...огромные, но не пустые своды... — Пирамиды.
957. Птолемеи — династия правителей Египта в IV–I веках до н. э .
975. ...упасть и тут же встать... — Аллюзия к мифу: великан Антей потребовал,
чтобы Геракл боролся с ним; когда Антей чувствовал, что начинает терять силы, он
прикасался к своей матери Земле и снова обретал силу.
1048. Геркулесовы дерева — тополи.
1056. ...которую кора от бед спасла... — Прекрасная нимфа Дафна, которую пре-
следовал охваченный страстью Аполлон, взмолилась к родителям, чтобы они изме-
нили её облик, и была превращена в лавровое дерево.
1086 –1087. ...птах, что мчат её карету... — То есть лебедей.


a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿1⁄4
™ÉÅÇÅ1⁄4
36. ...в узлах пенька... — Пеньковая рыболовная сеть.
48. Подвижной мост — переправа.
66. Койя — императрица у древних инков.
76. Ставок — вертикальная сеть.
84. Тесный щит — раковина.
87. ...той дочери, спокон веков младой... — Подразумевается Афродита.
91. Пеньковый тюль — рыболовная сеть.
95. Пагубная канва — сеть.
105. Пеньковое узилище — сеть.
140. Нарёк собой... — По легенде, после падения Икара в море оно стало называть-
ся Икарийским.
176 –178. ...оратая... на ниве... — То есть бороздящего волны скитальца.
181. Благозвучные стопы — напев.
183. ...в два росчерка незримого пера... — Имеется в виду ветер Нот, который кон-
цами крыльев касается волн.
196. Сколь сей в приливы панцирь ни понижен... — О б раз острова во время прилива.
203. Поветь — нежилая пристройка.
219. Обманы из тесьмы — рыболовные сети.
226. ...Водочерпия сосуд... — Водочерпий — синоним Водолея, одного из знаков
Зодиака, в изображении которого присутствует кувшин.
232. Жемчужины. — Подразумеваются шесть дочерей старого рыбака (см. ст. 213).
235. ...узлы тугие из пеньки... — Рыболовные сети.
240. Шесть светил — Те же дочери старого рыбака.
271. ...богини кипрской птица. — Голубь — птица, посвящённая Афродите, которая
вышла из моря на берег острова Кипр рядом с городом Пафос.
273. Корзина — улей.
279. ...им ветер — верная охрана... — Нюх позволяет вовремя почуять опасность.
293. Карфаген — финикийское государство со столицей в одноимённом городе,
существовавший в древности на севере Африки; согласно преданию, город основала
царица Дидона.
305–306 .
... диву десятому... — То есть Козерогу, десятому знаку Зодиака.
329. ...тирсов греческого бога... — Тирс — в античной мифологии жезл Диониса,
обвитый плющом и виноградными листьями.
340. Невесомая древесина — пробковое дерево.
342. ...хотя был твёрдым корм... — Имеются в виду жёлуди.
347. Выточенная туя — плошка.
353. ...намного больше девяти числом... — То есть больше числом, чем девять Муз.
360. Юпитеру морскому — то есть богу Нептуну.
367. Грубый изумруд — зелёный остров.
376. Кины — гербы Королевства Португалии.
404. Древесные чаши — метафора каравелл, уподобленных деревянным чашам.


412. Сита — неводы.
461. ...сатира водяного... — То есть одного из тритонов в свите Нептуна.
479. ...союзницу отвесного свинца... — То есть пробковый поплавок.
520. Серебряный овал — раковина.
521. Внук пены — Амур, сын Афродиты («пеннорождённой»).
524. ...цевниц перёных... — То есть кликающих лебедей.
539. ...десятый дивный отблеск Аганиппа... — К девяти музам автор прибавляет
десятую — многоумную Левкиппу (музы исполнялись вдохновения, когда пили из
Аганиппа, источника у подножия горы Геликон).
558–559. ...в море Тирском завиток свой пурпур пестует... — В античных источниках
тирский пурпур — краситель различных оттенков: от багряного до пурпурно-фиоле-
тового, извлекавшийся из моллюсков-иглянок.
571. Нежная вражда — аллюзия к возлюбленной, отвергнувшей юного странника.
582–583. ...бога-кабана, чья в чаще злость ревнивая страшна... — Подразумевается
ревнивый бог Марс, который обернулся диким кабаном, чтобы растерзать Адониса,
которого полюбила жена Марса Афродита.
593. ...ветки древа... — Подразумевается коралловое дерево.
599 – 601. ...о Гименей, приблизь, свои лодыжки окрылив, день свадьбы... — Просьба к Ги-
менею ускорить торжество, уподобившись быстроногому богу Меркурию (изобра-
жается с крылышками на лодыжках).
614 – 615. ...(хоть и эфиопские) светила с двумя Медведицами... — Подразумеваются
пять созвездий: Кассиопеи, Цефея, Андромеды, Большой и Малой Медведиц. Так как
Цефей, персонаж древнегреческой мифологии (муж Кассиопеи и отец Андромеды), —
царь эфиопов, Гонгора нарёк звёзды трёх первых созвездий эфиопскими.
620. ...двойни дикой... — Имеются в виду Кассиопея и Андромеда.
633. ...крылатого плута... — То есть Амура.
644. Слепой стрелок — Амур.
648. Амур — Меркурий славного известья... — Амур, быстрый, как Меркурий.
652 – 653. Слепой Зевесова орла птенец, верней — крылатый лис, лишённый зренья... —
Проворный Амур уподобляется птенцу орла (посвящённого Зевсу), а своей зоркостью
напоминает лиса (хотя повязка на глазах и лишает его зрения).
656 – 657. ...в том Королевстве топком, где лагуна муруется, страшась причуд Нептуна! —
Подразумевается Венеция.
660. ...двух небожителей меж облаков... — Аллюзия к высокородной знати.
662 – 664. Ужель седые — матери твоей ваянья — видятся тебе в бурунах, что вёсла ры-
баков взвивают... — Буруны, взвиваемые вёслами, описаны как ваяния Афродиты.
674. Подобье птичье — Амур.
724. Зефира сын проворный... — Конь.
726 –728. ...от ветреного дуновенья мать плодущая смогла его зачать, родив средь пряных
трав Гуадалете... — По легенде, андалузские кони рождались от соития кобылиц
с западным ветром Зефиром и росли на пастбищах в долине реки Гуадалете.
740 –741. ...без света дня, но не во мраке ночи, без воли, но вольна... — Ловчая птица на
ремешке и с клобучком на глазах.


747. Олимп — самый высокий горный массив в Греции; в древнегреческой мифо-
логии священная гора, место пребывания богов во главе с Зевсом.
751. ...кипрянин родом... — По легенде, родина кречета — остров Кипр.
754. Зеландия — во времена Гонгоры мятежная провинция Нидерландов.
759. ...зелёный пепел стылых Пиреней... — По одной из легенд, в древности эти горы
объял пожар, спаливший всю растительность; возможно, отсюда и название — Пи-
ренеи (от греч. pyros — огонь).
765. Мельон — в древности название области на севере Сахары.
788–789 . ...сей, мнивший Талоса сгубить, Дедал, — племянника, что куропаткой стал... —
Аллюзия к двум мифам: в одном Дедал был превращён Аполлоном в ястреба, в дру-
гом Дедал, из зависти к племяннику Талосу, превратил его в куропатку.
791–793 . Шар, в перья сумрачные облачённый, на жизнь в потёмках местью обречённый
прелестной кражи Стиксова владыки... — Аллюзия к мифу: Аскалаф был превращён
в сыча (шар, в перья облачённый) за донос на похищенную Плутоном (владыкой Стикса)
Прозерпину (прелестную кражу...).
796. ...двух топазов... — То есть глаз сыча.
797–798 .
...сей грузный призрак стал последним в стае грозных опахал... — Сыч оказал-
ся последним в стае ловчих птиц.
804–805. ...чей взлёт на небосклон великодушно Лебедем прощён... — Гипербола: Сапсан,
взмывая, достигает чуть ли не созвездия Лебедь.
809 – 812. ...мменитый, голубых кровей... принц, что в природной скромности своей чуж-
дается высокомерья знати. — Аллюзия к графу де Ньебла, которому посвящено «Ска-
зание о Полифеме и Галатее».
821. ...к ладоням принца, коль не суверена... — См. предыдущее примеч.
831. Тростник, что прежде нимфой дерзкой был... — Нимфа Сиринга, отвергнув Пана,
была обращена им в тростник.
863. Он за испанцем роковым следит... — Следит за тетеревятником, родина кото-
рого — Испания.
865 – 866.
... снежок, в холодном страхе метнувшийся в камыш... — Аллюзия к объятой
ужасом камышовке.
878. Багрянка — морской моллюск из семейства иглянок.
892. ...сутулый соглядатай Прозерпины... — Сыч (см. примеч. к стихам 791–793).
895 – 896.
... их лавины на взор златой обрушились... — Вороны, привлечённые «золо-
тыми» глазами сыча.
906. Северный край — см. примеч. к стиху 754.
907. ...тучу ложную... — Метафора вороньей стаи.
915. Хитрый грек — см. примеч. к стиху 751.
917 – 918. ...почти не слыша звона, что изнизу грозит... — Подразумевается звон ко-
локольца на ноге кречета.
919. ...меж двух когтистых тропиков... — Между двумя ловчими птицами, одной
вверху, другой внизу.
925. ...в голубой пустыне... — Метафора воздуха.
929. ...сдвоенную злость... — Аллюзия к двум ловчим птицам.

945. ...птиц подбирая ловчих в стороне... — Имеется в виду человек, подбирающий
сбитых птиц, не найденных собаками.
963. ...жёлтой мелюзги — То есть цыплят.
973. Норвежский ураган — один из соколов.
977 – 979.
... чья сплетня Сицилийскую лишила богиню нежной дочери родной, что стала
богу Гадеса женой. — Навет Аскалафа (превращённого в сыча) лишил рождённую
в Сицилии богиню Цереру дочери Прозерпины, которую похитил бог подземного
царства и смерти Плутон.

̈Á·3⁄4·Ä¿1⁄4


Å
¦Å¿Ë1⁄4Ã1⁄4
¿ 
š·Â·É1⁄41⁄4


(1)
Стихи, чей звучный мне насказан строй
премудрой Тальей*, что пастушкой мнится,
когда — мой граф! — багряною порой
на мальву дня меняет мак денница, —
услышь, мглу Ньеблы золотя сырой,
стихи, что извлекла моя цевница,
коль ты уже у стен Уэльвы, граф,
не режешь высей, не томишь дубрав.
(2)
Пусть на руке сокольника ретиво,
голодный, перья теребит ловец
или на жёрдочке, столь тих на диво,
что чуткий не очнётся бубенец;
узду златую — пеной — пусть лениво
посеребрит арабский жеребец;
и пёс уймётся на шелковой своре.
А зычный рог уступит цитре в споре.
(3)
Нелёгкий, да прервётся миром спор
в досуге чутком и молчанье чинном,
чтоб в августейший твой проник шатёр
напев свирепый, спетый исполином.
В этой октав е поэт про сит увлечён-
ного охотой графа де Ньебла вы-
слушать его стихи.
Чтобы стихи могли быть услыша-
ны, поэт просит сокола, жеребца
и пса угомониться.
Поэт просит своего покровителя,
пользуясь пер едышкой на охоте,
выслушать стихи, об ещая до стой-
но прославить ими го сподина.
5
10
15
20


Твой вкус дай Музам* усладить, сеньор,
и пусть моя ликующим зачином
рожка (а он у Фамы* — не второй)
в земных пределах род прославит твой.
(4)
Там, где подошву Лилибея рьяно
понт сицилийский пеною сребрит
(таит ли эта полость горн Вулкана*
иль прах Тифея* этот склеп таит),
где бледный пепла след хранит поляна,
чей тяжким ремеслом унижен вид
или позывом гнусным, — кляпом стала
высокая скала во рту провала.
(5)
Убранством скудным стынут над скалой
стволы; их кронам, схожим с дикой шкурой,
безветрием обязана и мглой
пещера больше, чем скале понурой, —
слепое ложе и приют гнилой
для жуткой ночи, а приметой хмурой —
птиц полунощных безобразный сброд,
чьи клики скорбны и тяжёл полёт.
(6)
Таков провал, который в толще чёрной
разъят земли томительным зевком,
где Полифем*, гроза округи горной,
глухой чертог обрящет, тёмный дом
и для овечьих стад загон просторный:
все кряжи скрыты мрачные кругом
их массами слепящими, которым
призывом дикий свист, валун — затвором.
Указав место действия поэмы (это
Сицилия), поэт начинает описание
пещеры Полифема, пр одолжая его
в двух последующих октавах.
25
30
35
40
45


(7)
Был как большая мускулов гора
свирепый сей (Нептунов* сын, страшила,
чей зрак на сфере лба пылал с утра
почти что ровней старшего светила)
циклоп*, кому сосна, сколь ни храбра,
жердиной лёгкой став, трусливо льстила
под грузным гнётом, тоньше тростника:
день — посох овчара, другой — клюка.
(8)
Чернеющих волос поток волнистый —
подобье сумрачных летейских вод,
терзает пряди ветер норовистый,
спадающие грязно и вразлёт,
а бороды каскад (как сын нечистый
спалённых Пиреней) на грудь течёт,
чьи неумело, изредка и всуе
перстами цедит он густые струи.
(9)
В Тринакрии нет зверя среди скал,
сколь злобным ни был бы и быстроногим,
чей бег помог бы и зубов оскал
сберечь свой мех, любезный краскам многим:
уже овчиной стал тот, кто пугал
того, кто крался призраком убогим,
волов к загону с пахоты гоня
по смутным тропам меркнущего дня.
(10)
С чуланом (чем полней, тем больше) схожа
сума, где плод круглится налитой,
Описание самого Полиф ема в этой
и следующей октавах.
Поэт рассказывает, как Полиф ем
одолевает самых свирепых звер ей.
Плоды в суме Полиф ема.
50
55
60
65
70


гнетущий с поздней осени все ложа
травы, чья спорит мягкость с добротой:
рябина, чья морщит на сене кожа,
и груша с колыбели золотой
соломы, чья ревнивая охрана
и спрячет плод, и наведёт румяна.
(11)
В его суме, колючей, как каштан,
айва, ни спелой масти, ни зелёной,
и яблоко, чья розовость — обман
в отличие от бледности смущённой,
и с дуба (гордость гор — он, как титан,
был веку золотому доброй кроной)
дар и еда (хоть груб сей плод и плох)
невиннейшей и лучшей из эпох.
(12)
Воск и пенька скрепили — и напрасно! —
сто камышин, чей дикий стон сгущён
стократным эхом столь же громогласно,
как воском и пенькой скреплённый стон.
Лес возмущён и на море ненастно,
Ломает свой завитый рог Тритон*,
оглохли парус и весло от зыка, —
столь Полифема яростна музыка!
(13)
Дориды* дочь ему всех нимф* милей,
когда-либо рождённых в пышной пене,
то Галатея*, прелесть Граций* ей
Венера* подарила в упоенье.
Два светозарных ока, звёзд ясней,
Перечисление плодов.
Описание цевницы Полифема и воз-
действие этой дикой музыки.
Люб овь Полифема к прекрасной
нимфе Галатее. Её описание в этой
и следующей октавах.
75
80
85
90
95
100


белейшее венчают оперенье:
Юноны* лебедь, а равно павлин
Венеры, столп Нептуновых глубин.
(14)
Аврора в нимфе чистоту лилеи
сплела с кармином розы огневой,
смущён Амур*: что впору Галатее —
снег пурпурный иль пурпур снеговой?
Зря подражает жемчуг Эритреи
её челу: разгневан бог слепой —
на ушке перламутровом, в отместку,
он блеск в златую заточил подвеску.
(15)
На зависть нимфам, боги, сколь ни будь
их в море, отдают сердца шалунье:
малыш крылатый горд, вслепую путь
верша на раковине по лагуне.
Зелёнокудрый, чью стесняет грудь
не чешуя, а стоны, — Понтий* втуне
гордячку на возке из хрусталя
умчать в серебряные мнит поля.
(16)
Морской юнец — лазурь чела в кораллах
нежнейших — Палемон*, кому казной
вода от Маяка на злобных скалах
до Мыса оконечности иной, —
как Полифем (пусть в меньших, но немалых
терзаньях) к ветроногой нимфе той
стремится, что, его заслышав пени,
в цветах быстра, как он в кипящей пене.
Люб овь морских боже ств к Гала-
тее. Нимфу полюбил Главк.
Морской бог Палемон тоже влю-
бился в Галатею.
105
110
115
120
125


(17)
Красавице бегущей стать бы рад
пловец влюблённый сладостной препоной:
пусть и не аспидом для дивных пят —
плодом златым для быстроты смущённой;
но разве лестный блеск и смертный яд
вольны пресечь полет стрелы, перённой
презреньем? Догонял когда и где
косулю на земле дельфин в воде!
(18)
Сицилия — рог Вакха*, сад Помоны*, —
щедра на всё, что прячет и родит:
тот множит пышные гроздей короны,
а та румяные дары плодит,
Цереры* воз здесь летним цепом склоны
пшеничные от веку не щадит,
торят к её колосьям спелым тропы,
как муравьи, провинции Европы*.
(19)
Горам завидным Палес* воздаёт
щедрее, чем Церера всем равнинам.
Здесь в поле золотого града гнёт,
там шерсть, как снег, пушит бока вершинам.
И все, кто снег стрижёт, и злато жнёт,
и чаны полнит выжатым кармином, —
от веры или страсти нимфу тут
за божество, пусть и без храма, чтут.
(20)
Но всё же есть алтарь: там, где крылатой
волною пенной смочен брега скат, —
первины оставляет там оратай,
Продолжение темы пр едыдущей
октавы.
Начало б еглого описания Сицилии.
Завершае тся описание Сицилии.
Любовь, которую испытывают к Га-
латее все мужи острова.
Дары, приносимые пахарями, овча-
рами и садовниками.
130
135
140
145
150
155


овчар — слепое первоплодье стад,
рог Амальтеи, в благах тороватой,
садовник ивовой циновке рад
отдать, которую сплетала ловко
дочь скромная, сколь ни проста циновка.
(21)
Пылает младость, и неспешный плуг
лишь гладит земли, что взрезал доселе,
волом едва влачимый, чей досуг,
хозяйскому под стать, — блуждать в безделье;
без пастуха, что им свистел, на луг
бредут стада, не слыша, чтоб скрипели
пращи: там, где пастух-бедняк исчез,
свистит — зефир, скрипит — дубовый лес.
(22)
Пёс ночью нем, а днём, меж скал блуждая
из тени в тень, где ляжет, там и спит.
Скот блеет, жалким блеяньем рождая
тень волка, что из тьмы ночной хрипит.
Он кровь одной, жестокость услаждая,
на то, что кормом для другой, кропит.
Свист воскреси, Амур, иль пусть в тенёта
хозяина возьмёт, как пса, дремота!
(23)
А быстроногая, под лавр упав,
чей ствол ожогов солнечных не знает,
жасмины (коих столько, сколько трав
вкруг тела снежного) к ручью склоняет.
Со сладким стоном сладкий стон связав,
один другому соловей пеняет,
руладой в сон глаза её маня,
дабы три солнца не спалили дня.
Красота Галатеи воз буждает юных
обитателей острова.
В отсутствие влюблённых пасту-
хов сторожевые псы не охраняют
стадо, и на него нападают волки.
Галатея отдыхает у ручья и засыпа-
ет под напевы птиц.
160
165
170
175
180


(24)
Как саламандра в Солнце, Пёс рычащий
ерошил шкуру звёзд своих, когда
(пыль во власах, пот на челе, слепящий,
как молнии из бисерного льда)
явился Акид*: видя Запад спящий
двух нежных солнц, чей сон двоит вода, —
он ртом и взором пьёт, про все забывший,
хрусталь текучий и хрусталь застывший.
(25)
Был Акид — Купидонова* стрела —
рождён Симетис* дивной и сатиром*,
в ком совмещён вид мужа и козла, —
и был он чтим земным и водным миром.
Так сталь магнит пленительный нашла,
поклонник — спящим ослеплён кумиром, —
богатый тем, что дарит бедный сад,
плодят коровы и дубы растят.
(26)
Миндаль с небесной влагой загустелой,
чья мякоть зелена, но не крепка,
близ нимфы ставит он в плетёнке белой
и масла ком на листьях тростника,
а в лёгкой пробке, выделки умелой,
златое чадо дуба-старика, —
сладчайший улей из дупла, в чьи недра
весна нектар на воск сочила щедро.
(27)
Горяч, ручью он руки отдаёт
и холод струй ко лбу подносит ими
между двух мирт, подобных в пене вод
В разгар жары к мес ту, где спит
Галатея, пришёл Акид: склонив-
шись к ручью, он пь ёт, глядя на
спящую нимфу.
Описание Акида.
Дары, которые Акид о ставляет око-
ло спящей Галатеи.
Акид о свежает руки и лицо водой
из ручья. Робкий ветер ок веет над
спящей Галатеей.
185
190
195
200
205
210


зелёным цаплям с перьями седыми.
Фавоний* вольной кисеи разлёт
питает льстиво вздохами своими
над ложем (нет воздушней гамака!),
чьи тени свежи, а трава мягка.
(28)
Едва вскипев, ручей сереброзвонный
нарушил плеском тишину полей,
она, обидев свой приют зелёный,
косою стала собственных лилей.
Бежала бы, но столь студён рожденный
в груди испуг, разлитый ленью в ней, —
что стынет быстрый лёт и лёгкость бега
от льдистых перьев и капканов снега.
(29)
Мёд в пробке видит, сгусток молока
на тростнике и рядом плод в корзине,
но где дароподатель, чья рука,
даря, богиню чтит и сон богини?
Сто раз пропасть готова, но пока
немалый знак сей льстивой благостыни,
хоть изваянье снега холодней,
волненье потеснив, дал думы ей.
(30)
Нет, не циклоп — виновник лестной дани,
не гнусный Фавн* и не иной урод,
живущий в сельве, чью узду желанье
ослабило, а сон трикрат гнетёт.
Младенец-бог в повязке — вот чьи длани
пышнейшую добычу, дивный плод,
готовят древу матери в трофеи —
доныне гордый норов Галатеи.
Плеск воды, которой умывается
Акид, пробуждает испуганную Га-
латею.
Галатея находит дары Акида, но не
видит того, кто их принёс.
Галатея гадает, кто принёс дары.
Амур решает сломить неприязнь
нимфы, которую она выказыв ает
ко всем.
215
220
225
230
235
240


(31)
И с веток той, чей больше ствол ручьём
оплёскан, — мирты, что взросла степенно,
в хрустальный тул злачёным остриём
грудь белую он превратил мгновенно.
И львица непокорная тайком
разглядывает щедрый дар смиренно,
пеняя, что хозяину даров
хозяином — дремучий леса кров.
(32)
Она бы позвала, но оробела,
не зная, как зовётся чаровник,
каков, хоть кистью робкою умело
творит фантазия желанный лик.
Стопы, чей страх исчез, пыл гонит смело
в тень, где предстал пугливой в тот же миг
на ложе поля — том же поле брани —
юнец, сокрывший сном своё желанье.
(33)
Зрит вид его и, в сне не усомнясь,
нависла на одной ноге над сонным
(с дремотою мирясь, на ложь ярясь
риторики немой, сокрытой оным), —
не так гнездо венчает птичий князь,
порой лучом слетая оперённым
на коршунёнка, коему была
укрытием возвышенным скала,
(34)
как нимфа, в состязании учтивом,
не только спящего венчает сон,
но и не рада нежным переливам
Амур ранит ст релой Галатею, кото-
рая теряется в догадках.
Галатея ищет и находит Акида, ко-
торый притворился спящим.
В трёх октавах рассказано о том,
как Галатея любуется спящим.
245
250
255
260
265


ручья, чей робкий уняла бы звон;
следя из-за ветвей за юным дивом, —
как радужно набросок оживлён,
который начертал в её сознанье
Амур, что кистью грудь терзал ей ране, —
(35)
получше место выбрав, зорко зрит
в чертах его могучих то, что мило
не мягкостью, чей не сразил бы вид,
а силой, чья краса её сразила.
Волос его копна смущённым льстит
лучам почти запавшего светила;
пушок у рта его — цветник, чей цвет
не столь цветущ, поскольку дремлет свет.
(36)
Верней для аспида в глуши засада
там, где не стрижен милый взору лог,
чем тщательно причёсанного сада
изысканно-приятный уголок, —
его мужавый лик Амур для яда
быть сладостной привадою обрёк;
и Галатея, не страшась нимало,
пьёт всё жаднее зелье из фиала.
(37)
И юноша, сколь прорезь ни мала
для сна дозорного, следя, как разом
и неспокойна нимфа, и смела,
в лицо ей впился Аргусом* стоглазым;
он линзой в думы ей проник, — чела
ни бронзой не укрыть ей, ни алмазом:
в своих палладионах так Эрот*,
стен не сломав, огонь вовнутрь ведёт.
В бесхитростной красоте Акида за-
ключён любовный яд, жадно испи-
тый Галатеей.
Лукавый Акид, притворяясь спя-
щим, внимательно следит за нере-
идой.
270
275
280
285
290
295


(38)
И в тот же миг, покинув дрёмы лоно,
младую гордо он являет стать,
к ногам слоновой кости пал влюблённо,
чтоб золото котурна целовать.
Так моряка не может с небосклона
луч предугаданный перепугать,
тем паче буря, чьи ясны затеи, —
нет равной оторопи Галатеи.
(39)
Не столь дичлива, а скорей нежна,
веля счастливцу разогнуть колени,
юнца с улыбкою зовёт она
не сну продленье дать, а роздых — лени.
Утёс крутой, чья вогнута стена,
их, как шатёр, сокрыл в прохладной сени,
где плющ — его завесы зелены —
обвил стволы и обнял валуны.
(40)
А на ковре, чьим изумрудным флёром
унижен тирский (ведь его шелка
не зря, спрядая нити червем спорым,
ткала Весна, искусна и ловка), —
под миртой, самой пышной, льнут с задором
друг к другу — этот пылок, та легка —
голубка к голубку, их песнь похожа
на зов любовный, слух четы тревожа.
(41)
Ворканьем хриплым жар младой раздут,
но Галатеи мягкие уклоны
предел отваге Акида кладут
Акид порывается поцеловать ступ-
ню Галатеи.
Успокоившись, Галатея позволяет
Акиду поднять ся. Описание ме ста,
которое станет ложем любви.
Они испытывают взаимное влече-
ние, глядя на голубей и слыша их
воркование.
Акид порывается приласкать Гала-
тею, та мягко уклоняется, что ещё
больше горячит юношу.
300
305
310
315
320


и хору птиц, чьи возбуждают стоны.
Он меж плодов и волн, как тот, чей труд —
всевечный голод и одни уроны:
немалый ад, когда близ райских нег
хрусталь — уклончив, а плоды — как снег.
(42)
Едва дозволил голубям задорным
рубиновых два клюва слить Эрот, —
в гвоздику впившись, Акид ртом проворным
к двум лепесткам карминным жадно льнёт.
Левкоям белым и фиалкам чёрным,
сколь Книд и Пафос их плодят, — с высот
Амур ниспасть даёт на то, что позже
заменит брачное влюблённым ложе.
(43)
Дыханье — дым, а храп — огонь, хотя
и в мыле удила, — Этон* пронёсся
туда, где, Грековы столпы златя,
коляски жаркой омочил колёса,
когда, слеп от любви, циклоп, пыхтя,
верх дикого обременил утёса, —
промеж каменьев острых и коряг
утёс напоминал слепой маяк.
(44)
Судья горам и брегу, — беззаботно
он влил, застыв на выступе крутом,
во флейты, кои воск связует плотно,
дыхание, как мех, огромным ртом;
и нимфа, вняв им, стала бы охотно
былинкой, перстью на ветру, листом,
чем, нежа юный вяз лозой, в напасти
не жить от страха, умирать от страсти.
Поцелуй Акида. Дождь из цветов
над брачным ложем.
Близится восход солнца. В эту по-
ру Полифем поднимается на вер-
шину скалы.
Взобравшись на скалу, циклоп игра-
ет на цевнице. Страх Галатеи.
325
330
335
340
345
350


(45)
Но лозы рук хрустальные крепки, —
любовь их вьёт и страх неизречённый
вкруг бедного ствола, что на куски
топор изрубит, ревностью точённый.
Меж тем пещеры, холмы и пески,
цевницей грубою предвосхищённый,
настиг, как гром, всё пепелящий глас:
вам, Пиэриды*, уступлю рассказ!
(46)
«О Галатея, чья краса нежнее
Авророй отягчаемых гвоздик
и снежных перьев кликуна снежнее,
чей сладок над волной последний крик;
ты статной птицы краше и пышнее,
чей синий веер стольких глаз тайник,
сколь звёзд в небесном светится сафире,
но два твоих — прекраснейшие в мире!
(47)
Тефиды* светловласых дочерей
и волн беги, — пусть море подивится:
хоть свет исчез с коляскою лучей,
его двоит в глазах отроковица.
Пускай от белизны твоих ступней
в песке ракушка всякая сребрится, —
им дивная твоя даёт нога
зачать — не от росинок — жемчуга.
(48)
Глухая дочь глубин, как ветру — скалы,
не внемлешь ты стенающему мне;
крадут ли красностволые кораллы
Любовь и ужас не позволяют Гала-
тее б ежать. Полиф ем поёт, — поэт,
чтобы описать этот напев, просит
помощи у Муз.
Циклоп превозносит красоту ним-
фы, сравнивая её нежно сть с гвоз-
диками, б елизну — с лебяжьими
перьями, а о санку — с павой.
Гигант умоляет Галатею покинуть
море.
Полифем молит Галатею выслушать
его напев.
355
360
365
370
375


мой стон, тебя баюкая на дне,
иль под нестройных раковин хоралы
(грубей музыки — да! — нет в глубине)
ты водишь хоровод, — услышь, сколь нежен
мой голос, пусть гласитель и отвержен.
(49)
Пастух я, но стадами так богат,
что долы полоню, сколь ни широки,
на склонах гор покровы моих стад,
под ними высыхают рек потоки;
но вымена сколь щедро не струят
и сколь в моём не накопилось оке, —
там молока, здесь слёз, — величина
богатств моих и бед моих равна.
(50)
Сочась нектаром, глушь, благоухая,
тайком от коз-прожор мне припасла
побольше ульев, чем цветов иная
сочла, мечась, сметливая пчела,
там, старые стволы обременяя,
рои в апреле, взмывши из дупла,
членятся в мае, чтоб янтарь в усладе
цедить, прядя лучей златые пряди.
(51)
Юпитера бескрайних волн я сын,
хоть и пастух; ужель не льстит гордыне,
что на хрустальном троне властелин
тебя невесткой наречёт в пучине?
Откликнись Полифему, он один
могуч на берегу, таких поныне
Феб* не видал от Инда жарких вод
до Волги вялой, заточённой в лёд.
Полиф ем восхваляет св ои богат-
ства, начиная с упоминания стад,
и приравнивает о билие молока
к обилию своих слёз.
Полифем превозно сит свои владе-
ния и обилие мёда.
Он молит Галатею не отвергать
столь могучего мужа.
380
385
390
395
400
405


(52)
И сидя, я сорву рукой могучей
на кроне фиговой плод наливной,
а встав, я заслоню тенистой кручей
стада бесчисленные в летний зной.
Высок ли я, коли покрыться тучей
спешит гора, чтоб вровень быть со мной,
коль на небе могу, как на скрижали,
напечатлеть перстом мои печали?
(53)
У берега на камне стерегла
свой выводок морская альциона,
когда светлей сафирного стекла
лагуна скрала облик мой влюблённо.
Там, узрив солнце моего чела,
я узрил и зеницу небосклона, —
не ведала, чей верх, вода-судья:
циклоп ли в небе иль небесен я.
(54)
Со стен других олень являет взору
отростки лет; не здесь свой кажет клык
зверь, чей крутой хребет, размером с гору —
как вострый частокол гельветских пик,
а голову — тот, кто в иную пору
за то платился ею, что проник
в мой грот, где ныне я ему радею,
усталому, влюблённый в Галатею.
(55)
Корабль богатый берега песок,
разбившись в щепы, целовал уныло
богатствами, которые Восток,
Циклоп бахвалится своим р остом.
Полифем рассказывает, как, загля-
нув в морскую гладь, увидел свой
огромный глаз.
Он уверяет, что, влю бившись в Га-
латею, сменил жестоко сть на добро-
ту и б ольше не увешивает стены
пещеры головами зверей и путни-
ков.
В двух октавах следует упомина-
ние о гибели генуэзского корабля,
гружённого в осточными товарами.
410
415
420
425
430


пресытясь, изрыгнул из пастей Нила.
В тот день уздою нежной зычный рог
пучины вздыбленной остепенила
(и ветер, необузданный досель)
вожжами сладкими моя свирель,
(56)
когда о глыбы волн ломая реи,
бук лигурийский, что разъят в куски,
благоуханные тюки Сабеи
и полные Камбайи сундуки
(заморский дар, умноживший трофеи
скалистой Сциллы*) вынес на пески —
злосчастный хлам, который гарпий своры
два дня от моря уносили в горы.
(57)
Второй доской стал генуэзцу грот —
и телу гостя и его товарам;
лишь эти высохли, оживший тот,
о страшном рассказав крушенье с жаром,
за лучший мой, в соломе зревший, плод
и плод, на нитке зревший, отдал даром
из бивня зверя, что, пугая Ганг,
нёс башни, сокрушая строй фаланг,
(58)
лук дивный и колчан блестящий — славу
искусника, украсившего кость,
Малаккский принц богине в дар на Яву
послал их, как про то поведал гость.
Взяв в руки лук, а на плечо оправу,
мать превзойди и сыну вызов брось,
чтоб тотчас стать под этим небосклоном
морской Венерой, горным Купидоном».
О приёме, оказанном потерпевше-
му кораблекрушение купцу, кото-
рый подарил Полифему...
...искусно выделанные из слоно-
вой ко сти лук и колчан; Полифем
готов подарить их Галатее.
435
440
445
450
455
460


(59)
Ужасный голос, но не боль певца
об эту пору прерывают козы,
чьи рожки мерзкие и чья трусца
на Бахусовы посягнули лозы,
гроздь нежную губя. Его лица
звероподобен вид, страшны угрозы,
и столько мещет валунов праща,
что поколеблен занавес плюща.
(60)
И два влюблённых сердца сладкозвучных,
нежнейших уз разъяв тугой клубок,
по жёсткой гальке, среди тёрнов тучных,
взыскуют пену волн крылами ног:
не так ли, вызволив от птиц докучных
посев, неосторожный страж совлёк
и заячью чету, два дружных пыла,
свёл коих розный пол, бразда сдружила.
(61)
И узрив — дикий муж — неслышный скок
испуга снежного к морской пучине
(столь зорок, что нагого, пусть далёк,
ливийца зрит с его щитом в пустыне),
он отрока, — сколь древних буков мог
ревнивый гром смутить, — смутил в теснине:
так, упредив разъятье мутных туч,
опережает гул слепящий луч.
(62)
Он в ярости безмерной вырывает
из кручи горной большую из плит,
метнув её, он юношу сбивает, —
Полиф ем пр огоняе т коз, разоря-
ющих виноградник. Крики и кам-
ни до стигают укрытия Галатеи
и Акида.
Галатея и Акид, спасаясь, бегут
в сторону моря.
Зоркий Полифем замечает убега-
ющих влюблённых.
Отломив огромную скалу, он бро-
сает её в Акида.
465
470
475
480
485
490

нет урн грузней, тяжеле пирамид.
И нимфа слёзно к божествам взывает,
коих и Акид умолить спешит,
и тут же кровь, что выжал гнёт фатальный,
те обратили в чистый ток хрустальный.
(63)
Как только плоть его угнетена
была столпом ужасного утёса,
стопы дерев, чья дивна толщина,
текучий бисер вен омыл белёсо.
Кость белая — жемчужная волна,
целуя дол, сребрит пески откоса:
Дорида, с неизбывною тоской,
чтя зятя, нарекла его рекой.
Кровь раздавленного Акида пото-
ком устремляется к морю, где его
вст речает мать Галатеи Дорида.
495
500


šÂÅÈÈ·Ç¿À


Á
„̈Á·3⁄4·Ä¿Õ
Å
¦Å¿Ë1⁄4Ã1⁄4
¿ 
š·Â·É1⁄41⁄4’
1
3. ...мой граф... — Гонгора обращается к графу де Ньебла (1579 –1636) в надежде
заручиться его опекой.
5. Ньебла — город в провинции Уэльва (слово niebla на испанском обозначает
«туман, изморось»).
6. Цевница — старинный духовой музыкальный инструмент: многоствольная
флейта, свирель.
8. ...не режешь высей, не томишь дубрав. — Аллюзия к полёту ловчих птиц и поис-
ку зверей.
10. ...голодный... ловец... — Выдержанная в дрессировке ловчая птица.
12. Бубенец — необходимый атрибут соколиной охоты, он крепится к лапам или
на хвост ловчей птицы. В «Поэме Уединений» соколиной охоте посвящён большой
фрагмент в «Уединении втором» (стихи 735–979).
16. ...зычный рог уступит цитре в споре. — Просьба, чтобы вместо грубой охотничьей
трубы зазвучала мелодичная цитра поэта.
19. ...августейший... шатёр... — Граф де Ньебла принадлежал к знатному роду.
23. ...рожок (а он у Фамы — не второй)... — Выражается уверенность, что его
рожок не менее звучный, чем рожки и трубы Фамы (Славы).
25. Лилибей — древний пунический город на западной оконечности Сицилии,
с трёх сторон окруженный морем.
42. ...земли томительным зевком... — Иносказательно — пещера.
62. ...спалённых Пиреней... — По одной из легенд, в древности эти горы объял
пожар, спаливший всю растительность; возможно, отсюда и название — Пиренеи
(от греч. pyros — огонь).
65. Тринакрия — древнегреческое название острова Сицилия; у Гомера — остров
бога солнца Гелиоса, на котором обитало волшебное стадо коров, числом соответ-
ствовавшее дням года.
70. ...кто крался призраком убогим... — О б раз пастуха, который страшится диких
зверей.
86. ...был веку золотому доброй кроной... — Ветвистая крона дуба была для людей
в то время единственной сенью.
89–90. Воск и пенька скрепили... сто камышин... — О браз огромной цевницы Полиф ема.
109. Жемчуг Эритреи — то есть жемчуг Эритрейского (древнее название Красного)
моря.
1
Ряд расшифровок «Сказания о Полифеме и Галатее» содержится в моей статье «Поиск
естественной неестественности» на с. 157–160 наст. изд.


111. ...на ушке перламутровом, в отместку, / он блеск в златую заточил подвеску. —
Намёк на то, что жемчужная кожа Галатеи превосходит сияние жемчуга.
115. Малыш крылатый — Амур.
123. ...вода от Маяка на злобных скалах / до Мыса оконечности иной... — То есть от
маяка на острове Сицилия в Мессинском проливе до Лилибейского мыса.
132. ...плодом златым для быстроты смущённой... — Аллюзия к древнегреческому мифу
об Аталанте: знаменитая быстротой в беге, она предлагала искателям своей руки со-
стязаться с ней. Гиппомен перехитрил её с помощью золотых яблок Афродиты, ко-
торые он во время бега ронял по одному: поднимая их, Аталанта отстала, и Гиппомен
первым достиг цели.
141. Цереры воз — воз богини плодородия и урожая Цереры уподоблен молотилке.
147. ...золотого града гнёт... — Горы пшеничного зерна.
148. ...шерсть, как снег, пушит бока вершинам... — Имеются в виду отары овец.
150. Выжатый кармин — вино.
166. ...не слыша, чтоб скрипели пращи... — Пращами отгоняли волков.
177–178. ...лавр... чей ствол ожогов солнечных не знает... — Ствол лавра защищён
пышной кроной.
179–180. ...жасмины (коих столько, сколько трав вкруг тела снежного)... — Белизна
«снежного тела» Галатеи схожа с обилием цветков жасмина среди травы.
184. ...дабы три солнца не спалили дня. — Два солнца — глаза Галатеи.
185. ...Пёс рычащий ерошил шкуру звёзд своих... — Подразумевается созвездие Боль-
шого Пса.
189 – 190. ...Запад спящий двух нежных солнц, чей сон двоит вода... — Глаза уснувшей
нимфы уподоблены зашедшему на западе солнцу.
192. ...хрусталь текучий и хрусталь застывший. — Ручей сияет, как тело спящей Галатеи.
193. Купидонова стрела — Акид, чья красота ранит сердце Галатеи.
219 – 220. ...она... косою стала собственных лилей... — Поднявшись, Галатея отдели-
ла от травы своё лилейное тело.
224. ...от льдистых перьев и капканов снега... — Холодный страх сковывает Галатею,
которая не может скрыться, уподобившись птице или лани.
231. ...хоть изваянье снега холодней... — Скованная страхом Галатея.
234. ...иной урод... — Намёк на присутствие сатира.
237. ...Младенец-бог в повязке — Амур.
239–240. ...древу матери в трофеи — доныне гордый норов Галатеи. — Акид надеется, что гор-
дая нимфа, смирившись, станет трофеем на мирте — дереве Венеры (матери Амура).
243–244. ...в хрустальный тул злачёным остриём грудь белую он превратил... — Грудь
Галатеи, в которую угодила стрела Амура, уподоблена тулу (колчану).
259 –260. ...на ложь ярясь риторики немой, сокрытой оным... — Галатея сердится на
многоречивое молчание Акида, соблазняющего её своим видом.
261. ...птичий князь... — здесь: орёл.
272. ...Амур, что кистью грудь терзал... — Амур с его стрелой уподобляется живо-
писцу с кистью.
278. ...лучам почти запавшего светила... — Волосы Акида сравниваются с лучами
заходящего солнца.
296. ...стен не сломав, огонь вовнутрь ведёт. — Аллюзия к Троянскому коню.

324–327. ...как тот, чей труд — всевечный голод и одни уроны... когда... хрусталь — уклончив,
а плоды — как снег. — Аллюзия к Сизифу. По одной из версий мифа, стоя по горло в воде,
он не может напиться и, видя близ себя роскошные плоды, не может вкусить их.
332. ...к двум лепесткам карминным жадно льнёт... — Подразумеваются губы Галатеи.
333. Книд — город в малоазийской области Греции, который славился культом
Афродиты; Пафос — город на Кипре, являвшийся центром почитания этой богини.
338. Грековы столпы — Геркулесовы столпы.
346. ...флейты, кои воск связует плотно... — Большая цевница Полифема.
350. ...нежа юный вяз лозой... — О браз Галатеи, обнявшей Акида.
364. ...ты статной птицы краше и пышнее... — Подразумевается лебедь.
370 –371. ...хоть свет исчез... его двоит в глазах отроковица. — Галатея удерживает
в глазах сияние зашедшего солнца.
381. ...грубей музыки — да! — нет в глубине... — Оппозиция «да – нет» нередко
встречается в стихах Гонгоры.
400. Юпитера бескрайних волн я сын... — Циклоп бахвалится, что его отец — сам
Нептун, который в море равен Юпитеру на суше.
403. ...на хрустальном троне властелин... — Тот же Нептун.
420 – 421. Там, узрив солнце моего чела, я узрил и зеницу небосклона... — Циклоп, увидев
в воде отражение своего ока, счёл солнце оком неба.
434 – 435. ...богатства, которые Восток... изрыгнул из пастей Нила. — Восточные то-
вары поступали в Средиземноморье через Нил.
441. ...бук лигурийский... — Имеется в виду генуэзский корабль.
442. Сабея — древнее государство в южной части Аравийского полуострова, воз-
никшее во II тыс. до н. э.; было перевалочным пунктом в торговле.
443. Камбайя — столица одноименного государства в одной из провинций Бри-
танской Индии.
446–447 .
...гарпий своры два дня от моря уносили в горы... — Грабители с окрестных гор.
448. Второй доской стал генуэзцу грот... — Пещера Полифема уподобляется спаси-
тельному обломку корабля, потерпевшего кораблекрушение.
454 – 455. ...зверя, что, пугая Ганг, нёс башни, сокрушая строй фаланг... — Боевой слон.
461. ...мать превзойди и сыну вызов брось... — Аллюзия к Венере и её сыну Купидону.
463 – 464.
... стать... морской Венерой, горным Купидоном... — Призыв быть в море
прекрасной, как Венера, а в горах — меткой лучницей, подобной Купидону.
481. ...испуга снежного... — Подразумевается белейшая кожа испуганной нимфы.
483. ...ливийца зрит с его щитом в пустыне... — Одноглазый Циклоп зорок настоль-
ко, что видит даже по ту сторону Средиземного моря.
484 – 485. ...он отрока, — сколь древних буков мог ревнивый гром смутить, — смутил... —
Крик Полифема подобен грому.
487. ...опережает гул слепящий луч. — Намеренно оставленная в переводе неточ-
ность соответствующего стиха в оригинале (previene rayo fulminante trompa).
491. ...нет урн грузней, тяжеле пирамид. — Уподобление скалы погребальным усы-
пальницам.
502–503. Дорида... чтя зятя, нарекла его рекой. — Дорида — в древнегреческой ми-
фологии океанида — мать Галатеи; после того как раздавленный скалой Акид пре-
вратился в поток, назвала поток его именем.

¦Å¿ÈÁ
1⁄4ÈÉ1⁄4ÈÉ11⁄4ÄÄÅÀ


Ä1⁄41⁄4ÈÉ1⁄4ÈÉ11⁄4ÄÄÅÈÉ¿
™ÅÈÈÅ3⁄4»·Ä¿1⁄4
Å̧Ç·3⁄4·
ÆÅÔÃÒ
¢Ê¿È·
»1⁄4
šÅÄoÅÇÒ¿ —ÇoÅÉ1⁄4
„̈Á·3⁄4·Ä¿1⁄4
Å
¦Å¿Ë1⁄4Ã1⁄4
¿ 
š·Â·É1⁄41⁄4’
Ä·
ÇÊÈÈÁÅÃ
Ö3⁄4ÒÁ1⁄4
Павел Грушко


Это произведение, одно из наиболее барочных у великого испанского поэта
XVII века Луиса де Гонгоры-и -Арготе, требует определённых познаний и не-
малых усилий даже от читателей испанского оригинала. С избытком наде-
лённая приёмами изощрённого стиля, поэма изобилует тёмными местами,
порой трудно поддающимися расшифровке, — в то же время многие из её
октав привлекают неповторимыми, поразительно свежими красками.
Содержание поэмы — любовь нимфы Галатеи к Акиду, вызвавшая рев-
ность и гнев циклопа Полифема, который убивает соперника, — история, пе-
ресказанная многими авторами, и прежде всего Овидием, однако перо Гонго-
ры придало этому сюжету редкостную яркость и завершённость.
При переводе главной трудностью и явилось посильное воссоздание об-
раза поэмы, которая должна восприниматься современным русским читателем
как произведение приверженца тёмного стиля, эрудита, не только знакомого
со всем объёмом позднеренессансной культуры, но намеренно затемняющего
своё творение.
Сам Гонгора объяснил, почему он это делает: «Открыв то, что находит-
ся под спудом этих тропов, сознание поневоле будет пленено и, пленившись,
доставит себе удовольствие». Иными словами, Гонгора хотел пробудить любо-
пытство читателя, распалить его страсть к разгадыванию, тем самым льстя себе
разгадкой.
Что же это за тропы? Каковы способы их воссоздания на русском языке?
Прежде всего рассмотрим лексический материал, словесную массу.
Это широкий круг имён, названий и понятий мифологических (Талия, По-
лифем, Галатея, Нептун, Амур и т. п.), географических (Ниэбла, Уэльва, Пиренеи,
Европа, Эритрея и т. п.), космических (Солнце, созвездие Пса и т. п.) . Они легко
поддаются воссозданию и — в силу несколько большей отдалённости русской
культуры от античных мифологий и средиземноморской географии — хорошо
подчёркивают в переводе вычурный стиль поэмы, особенно в случаях прида-
ния отдельным именам архаичного написания: Талья, Нептунов. В некоторых


местах, из соображений рифмовки и для большего ритмического удобства,
я заменял латинское имя греческим аналогом (Амур — Купидон) и наоборот,
исходя из того, что и Гонгора не был в этом последователен.
Это и затемняющие стиль заимствования слов из других языков (чаще
всего из латинского). За невозможностью черпать в большинстве случаев из
этого источника (ибо у русского слуха нет родственной чуткости к латыни,
как у испанского), я решил в данном случае использовать русские архаизмы
и редкие синонимы, зачастую черпая из церковно-славянского, играющего
в данном случае роль «русской латыни». Это такие глаголы, как насказать,
мниться, торить, сребритьи т. д .; существительные цевница, чертог, зрак, лилея,
овчар, персты, око, первины, оратай, первоприплодье и т. д.; прилагательные полунощ-
ный, норовистый, светозарный, тороватый и т. д .; наречия от веку, доселе, стократ,
тяжеле и т. д. и другие формы: сей, сколь, вкруг и т. д . Из этого материала в со-
четании с обычным, общеупотребительным словарём и реконструировались
изобретательные гонгоровские приёмы.
Во-первых, метафоры-загадки, которые у Гонгоры образуются эпитетом
в сочетании с подчас далёким существительным:
de la tierra bostezo — земли зевок (пещера);
la exprimida grana — выжатый кармин (вино);
ambas luces bellas — два дивных солнца (глаза) и т. д .
Во-вторых, замечательные гонгоровские двучленные, распахнутые, как кры-
лья бабочки, строки:
peinar el viento, fatigar la selva —
не режешь высей, не томишь дубрав;
о purpura nevada, о nieve roja —
снег пурпурный иль пурпур снеговой.
В-третьих, причудливые волюты инверсий, как в нижеследующем фрагмен-
те октавы:
Был как большая мускулов гора
свирепый сей (Нептунов сын, страшила,
чей зрак на сфере лба пылал с утра
почти что ровней старшего светила)
циклоп...


В-четвёртых, большие, порой переходящие из октавы в октаву периоды.
В-пятых, аллитерации, как мягкие, так и обострённо подчёркнутые:
перстами цедит он густые струи;
он блеск в златую заточил подвеску;
там шерсть, как снег, пушит бока вершинам;
обвил стволы и обнял валуны.
Лишь в особо сложных случаях мы позволили себе поиск эквивалентов исхо-
дя из функции образа, стараясь посильно сохранить его структуру, а также
звуковые и колористические черты, как, например:
que es rosas la alba у rosicler el día —
на мальву дня меняет мак денница.
Здесь, за отсутствием совпадающих по корню слова аналогов, мы заменили
пару rosas-rosicler на мальва-мак, перенеся внимание с корневого подобия на
звуковое (при сохранении «цветочной» природы образа) и усилив аллитера-
ционный заряд строки новой парой день-денница. Мы сочли уместным уплот-
нение русского поэтического материала с помощью повышенной компрессии,
сжатия, напряжения строки, а порою и целых блоков, что сближает, на наш
взгляд, перевод с барочным оригиналом и отчасти с испанским стихосложе-
нием вообще, в котором наличие синалефы (соединение воедино последней
гласной слога с первой гласной последующего слова) и дифтонгов повышает
удельный вес строк:
коль ты уже у стен Уэльвы, граф;
стопы, чей страх утих, пыл гонит смело;
чем, нежа юный вяз лозой, в напасти...
При этом я исхожу, в противовес некоторым нормам «благочтения», из того,
что русская речь, при всём консонантизме языка, обладает прекрасными арти-
куляционными возможностями, звуковым симфонизмом, который в данном

случае как нельзя более уместен. В отдельных случаях я намеренно оставил
неточности, встречающиеся у Гонгоры, как, например:
Previene rayo fulminante trompa —
Опережает гул слепящий луч.
Выбирая способ рифмовки, я счёл необходимым чередовать от начала до
конца поэмы мужские и женские рифмы, что соответствует балансу оконча-
ний в русской поэзии. (Перевод одними женскими рифмами, какие только
и наличествуют в оригинале «Полифема», практикой русского стихосложения
определяется как монотонность.) Для придания ритму менее закованного
хода я использовал ударения, «возбуждающие» канонический двенадцати-
сложный ямб, что, к слову сказать, «намекает» на менее акцентируемую струк-
туру испанской силлабики. К примеру:
Был как большая мускулов гора... (‘ – – ‘ – ‘ –
–
–‘)
Верней для аспида в траве засада... (– ‘ – ‘ –
––
‘–‘ –)
Коих и Акид умолить спешит... (‘ – – ‘
––
–
‘ –’)
Чтязятя,нареклаегорекой...(‘ ‘ – – – ‘ – ‘ – ‘)
Избранный метод перевода мы определили бы как формально (отнюдь не
формалистически) жёсткий метод, максимально использующий приёмы само-
го автора для перевыражения формы, которая является дополнительным
«сопутствующим» содержанием. Иными словами, мы попытались подобным
образом воссоздать образ поэмы, последовательно заимствуя у Гонгоры, как
у «иноплеменника», несколько странные для языка перевода средства (по
примеру самого поэта, откровенно заимствовавшего из других источников).
Разумеется, данный подход уместен далеко не всегда, а лишь в случаях,
подобных этому, когда естественна неестественность, когда имеешь дело с про-
изведением подобного стиля, который Дамасо Алонсо назвал «конденсатом,
уплотнением до крайности всех элементов поэзии Возрождения».

̈É¿ÌÅÉ1ÅÇ1⁄4Ä¿Ö


§Å÷ÄÈÒ
1

Девица, и статью
и ликом красна,
вдова не вдова
и жена не жена,
свой светоч в слезах
провожая на рать,
пеняла, печальная,
глядя на мать:
«Пойду на откос,
ослепну от слёз!»
За что мне, родная,
в поре молодой,
не ведая счастья,
познаться с бедой
и с тем обручиться,
кто за семь морей
увозит ключи
от свободы моей!
«Пойду на откос,
ослепну от слёз!»
Слезами застлало
очей торжество,


лишилась я радости
видеть его,
зачем мне глаза,
коль ушёл на войну
мой мир ненаглядный, —
оставил одну!
«Пойду на откос,
ослепну от слёз!»
Корите вы ту,
что несчастнее всех,
я плачу, но разве
терзание — грех?
Добра мне желая,
не делайте зла,
я слёз не лила бы,
когда б умерла!
«Пойду на откос,
ослепну от слёз!»
Будь сердце холодным,
да хоть из кремня, —
кто плакать не станет,
взглянув на меня, —
не горько ли видеть,
как вянет живьём
пунцовая роза
в расцвете своём!
«Пойду на откос,
ослепну от слёз!»
Так сгиньте же ночи,
в которых нет глаз,
чей свет и в моих


до рассвета не гас!
Как жить мне, что делать
с моей однотой
в постели с одной
половиной пустой!
«Пойду на откос,
ослепну от слёз!»
1580


Сестрица Марика,
на праздники нас
никто не заставит
отправиться в класс.
Ты юбку с жилеткой
наденешь цветной
и сетку приладишь
под гребень резной.
Я в новой сорочке
играть побегу
и в куртке, которую
так берегу,
да бабкин подарок
пасхальный возьму —
берет, и к берету
прилажу тесьму,
святую тесёмку,
алее всех роз, —
её мне сосед
с богомолья привёз.
Мы к мессе с тобою
поспеем с утра,
даст денежку тётя —


жена глинчара.
Мы купим на полдник
(но только молчок!)
турецких бобов
и люпина кулёк,
а под вечер в сквере
мы станем играть,
я — в тореадора,
ты—вдочкиимать
с сестрой Мадаленой,
с Хуаной сестрой,
с кузиной Марикой
и Лолой кривой,
а вынесет мать
кастаньеты на двор,
ты будешь до ночи
плясать для сестёр.
Малышка Андреа
под бубен споёт:
«Не верю я, мама,
в траву-приворот!..»
А я из бумаги
ливрею скрою
и тутовым соком
её побагрю,
и шапку с зубцами,
акнейнабока—
два чёрных пера
из хвоста петушка,
которого мы
перед самым постом
в саду апельсинами
насмерть забьём.
Потом на тростинку
я флаг нанижу,
две белые кисти
к нему привяжу,


из кожи я вырежу
морду коня
и к палке прилажу
узду из ремня,
помчусь на дыбках,
а за мной полетят
на площадь соседнюю
тридцать ребят,
скрестим камышинки
мы в честном бою,
и, может, Барболу
я встречу мою,
дочь пекаря — ту,
что живёт за углом,
она мне пирожные
носит тайком —
пирожные с кремом,
не сыщешь вкусней,
блудить3 за дверями
мне нравится с ней.
1580

Пасха девушкам мила,
да прошла!4
Хохотуньи, попрыгуньи
из квартала моего,
бойтесь Времени — юницам
только горе от него.
Как бы вас не усыпила
пышной молодости лесть!
Из цветов увядших Время
норовит гирлянды плесть.


Пасха девушкам мила,
да прошла!
Годы быстрые несутся,
легче ветра их крыла,
словно гарпии, уносят
наши яства со стола.
Не на это ли пеняет
ароматный чудо-цвет,
растерявший на закате
то, что дал ему рассвет?
Пасха девушкам мила,
да прошла!
Вам заутреней казался
вешней жизни перезвон,
а уже вечерним звоном
душу вам печалит он, —
обесцветил ваши щёчки,
отнял блеск и лёгкий шаг,
срок пришёл, и ветхость ваша
вас лишает юных благ.
Пасха девушкам мила,
да прошла!
Та, чьи очи голубели,
а коса златой была,
нынче злится, желтолица,
не глядится в зеркала,
потому что лоб атласный
и младая кожа щёк,
как епископская ряса —
в складках вдоль и поперёк.
Пасха девушкам мила,
да прошла!


А другая, у которой
лишь один остался зуб
(да и этому могилой
стал намедни жидкий суп),
так воскликнула, рыдая:
«Мой единственный зубок!
Ты ль жемчужной белизною
женихов ко мне не влёк!»
Пасха девушкам мила,
да прошла!
И поэтому, глупышки,
прежде, чем придёт пора
разменять златые косы
на кудель из серебра, —
любят вас — и вы любите,
навострите зоркий глаз:
иль не видите, что рядом
кое-кто проворней вас?
Пасха девушкам мила,
да прошла!
1582

К жёсткой прикован скамейке
раб на турецкой галере —
руки впиваются в вёсла,
очи впиваются в берег.
Пленник Драгута5, под стоны
вёсел и вызвон кандальный,
глядя на берег Марбельи6,
морю пеняет, печальный:
«Море, священное море,


чьи побережия в пене
стали ареной для стольких
страшных кораблекрушений,
наше испанское море,
льнущее нежным приливом
к стенам любезной отчизны,
царственным и горделивым,
весть от жены принеси мне —
вправду ли сохнет родная,
как в письмеце написала,
долю свою проклиная?
Если и вправду роняет
слёзы с откоса, то вскоре
ты превзойдешь жемчугами
дальнее Южное море7
.
Море священное, слышишь, —
просят о милости двое,
ты ведь не рыба, а море, —
что же молчишь, как немое?
Может, она утопилась,
долгой не вынесла муки?
Тольконеверюявэто—
я же не умер в разлуке.
Десять годин бесконечных
я без неё и свободы,
цепью прикованный к вёслам,
жив, презирая невзгоды!»
Тут вдалеке забелели
шесть парусов нашей веры8
,
и содрогнулся под плетью
пленник турецкой галеры.
1583



Служил королю в Оране
испанец с двумя пажами,
а сердцем своим и жизнью
служил смуглокожей даме,
и любящей, и любимой,
и благородной, и нежной, —
с ней был он, когда тревогу
пробили в ночи кромешной.
Три сотни берберов стали
причиной ночной тревоги —
луна их щиты лучами
нашла на глухой дороге,
щиты сообщили тайну
немотным вышкам дозорным,
вышки — кострам тревожным,
костры — барабанам и горнам,
а те — влюблённому другу,
который на нежном ложе
застигнут нежданным громом
военной меди и кожи.
Присяга воина шпорит,
любовь арканит на месте:
но выйти на сечу — трусость,
уйти от милой — бесчестье.
Он выхватил меч, и тут же
его обняла за плечи
подруга, чьи слёзы были
красноречивее речи:
«Ну что же, ступайте в поле,
а я умру от рыданий,
без вас постель моя станет
безрадостным полем брани.
Ну что ж, наденьте доспехи,
порадуйте генерала:
любви моей — у вас вдосталь,


а вас ему — недостало.
А лучше нагим бегите,
слезам моим вы не вняли,
и, значит, вам щит не нужен —
ведь ваше сердце из стали...»
Но храбрый испанец, внемля
её мольбе неуклонной,
ответил своей сеньоре,
и нежной, и огорчённой:
«Верность любви и чести
храня всегда и повсюду,
я буду с вами душою,
а телом в сражении буду.
Позвольте уйти солдату,
и пусть он внемлет, царица,
набату во имя ваше,
во имя ваше сразиться».
1587

Оружьем владеют ловко
и в сече храбры отменно
все мавры из Канастеля9,
но нет храбрее Асена:
Роланд Берберийский ужас
наводит на поле брани
на португальца в Сеуте
и на испанца в Оране.
И был бы самым счастливым
Асен, когда бы не случай —
когда бы смог он закрыться
щитом от стрелы колючей,
которую Белерифа,
дочка Али Мулея,


метала из лука тугого,
сердец мужских не жалея.
Послушный её капризам,
любовных причуд радетель, —
Божок, чьи очи в повязке,
тому судья и свидетель.
Уже африканец грозный,
отведав в одно мгновенье
предательскую надежду
и верное огорченье,
сдаётся в полон врагине,
вручив ей с душою вместе
ключи от своей свободы
и стяги веры и чести,
а та, в седле или пеша,
сквозь заросли с тропок торных,
глядит, как зверь покорённый —
вожак зверей непокорных —
своей королевской гривой
и страшною кожей чёрной
творит раболепно стену
вокруг красы её вздорной.
Гордец, которому равных
не сыщешь в Африке целой,
кто смуглых девиц пленяет
своею накидкой белой,
кто мчит на карей кобылке,
чьи столь воздушны копытца,
что даже песок не может
печатями их разжиться,
а бесподобная сбруя
из тонкого филиграна
ничем не унизит славы
кордовского чекана, —
душой стремится к балконам,
где благо его гнездится:
издали глянуть — голубка,


а подойдёшь — орлица.
Потешив своим недугом
сына Венеры10 вволю,
несчастный мавр, проклиная
лютую свою долю,
следит за красою смуглой,
застигнутой среди сада
заботой, чьё нежное имя
не знает его отрада, —
уже гвоздику вплетает
она в золотые пряди
и тщетно остыть стремится
в озёрной льстивой прохладе,
и, грудью тревожа заводь,
охваченная томленьем,
свои прекрасные очи
поит своим отраженьем.
Негаданной перемене
рабыни её дивятся,
из коих одна сказала,
прикрыв улыбкой злорадство:
«Бог видит, моя сеньора!
Пускай из-за козней беса
вовеки мне не увидеть
родимых башен Хереса,
если в этом лукавстве
птенец Любви11 не таится,
который недели за две
окрепнет и оперится!»
И стыд ей кожу усеял
розами алого цвета
и лилиями, поскольку
стыд не находит ответа.
И вот уже мечет Эрос,
забыв обо всём на свете,
самые острые стрелы,


самые крепкие сети.
И бедная Белерифа
так же встречает врага,
как светозарного Феба*
весною встречают снега.
1590

Льёт слёзы невеста,
и есть отчего,
пропал её милый,
тоска без него.
Оставил девчушкой,
втупоруейлет
всего-то и было,
сколь минуло вслед.
Льёт слёзы в разлуке,
легко ли одной,
а солнце за солнцем,
луна за луной,
и память всё нижет
жестокой рукой
печаль за печалью,
тоску за тоской.
Устала пенять,
а слёз не унять.
И матушка тянет
к ней руки с мольбой:
«Не кончишь реветь,
я покончу с собой».
А дочь неутешная
ей говорит:


«В два глаза не выплакать
стольких обид.
Мне, матушка, слёз
не унять нипочём,
забыть бы хотела,
а слёзы ручьём,
их столько же, сколько
пленяющих стрел
вонзил в моё сердце
крылатый пострел12.
Я песни забыла,
а петь соберусь,
в напевах одна
бессловесная грусть:
ведь тот, кто уехал,
вина моих слёз,
молчанье оставил,
а голос унёс.
Устала пенять,
а слёз не унять
1590

Пену веслами взбивая,
увлечённые охотой,
мчат галеры Барбароссы13
за малюткой-галеотой14
,
на которой мальоркинец,
бороздит простор с невестой —
нежною валенсианкой,
столь же знатной, сколь прелестной.
Удостоенный любовью,
он к родной Мальорке мчится,


чтобы славно справить Пасху
и с любимой обручиться.
Сколь ни унижала волны
сноровистых вёсел сила,
сколь ни тщился белый ветер
слиться с белизной ветрила, —
из-за мысов вероломных,
словно зверь к добыче свежей,
подбирался смертный ужас
всех испанских побережий.
Он застал врасплох добычу,
кровожадною короной
вознеся четыре мачты
над одною обречённой.
Этих — алчное желанье,
тех — тоска и страх снедает,
и, роняя бисер влажный,
дама горестно рыдает:
«Милый мой попутный ветер,
если ты наперсник Флоры*, —
насладясь моею данью,
защити от хищной своры!
Ты, который в гневе можешь
в щепы на песчаных косах
корабли разъять — страшнее,
чем на вздыбленных утесах,
ты, одной и той же силой
в злости и в смиренье кротком
разбивающий армады,
не чиня ущерба лодкам, —
ветер, помоги ветрилу
ускользнуть от рук тирана,
как голубке белокрылой
от когтистых лап орлана!..»
1593



В бедной хижине пастушьей,
чьи война простила стены
(то ли их дубы укрыли,
то ли были столь презренны),
где пастуший мир в овчине
гонит в предрассветной рани
в горы с поля козье стадо
или в поле с гор — баранье, —
гостем отрок, чья удача —
излеченье от увечий,
и кого Амур сподобил
не стрелой, а доброй встречей:
жилы, в коих крови мало,
очи, в коих ночи много,
в поле узрила младая
участь племени мужского.
Знать не зная сарацина16,
сходит тут же с иноходца,
видя сколькими цветами
свежей крови воздаётся.
Гладит лик его и чует
жар Амура в розах кожи,
чьи от смертного дыханья
лепестки на снег похожи.
В розах тот за тем таится,
чтоб стрела его литая
юной кровью благородной
доняла алмаз Катая17
.
И уже — Божок проворный —
взор ей дарит, душу тронув
жаркой жалостью, рождённой
среди нежных скорпионов.
Так её кремень рассыпал,
ощутив удар нежданно,


искры влажные — о жалость,
дочь измены и обмана!
Язвы травами врачует,
пусть пока и без успеха,
кои в этих дивных дланях —
ранам лестная утеха.
Ей Амур повязку дарит,
но она, порвав одежды,
раны юноше бинтует:
прикрывает Солнце вежды!..
Был последний узел стянут
в миг, когда — хвала Зевесу —
селянин на лошадёнке
появляется из лесу.
И ему препоной стало
девы горькое стенанье —
оторопь стволов могучих
и глухих камней вниманье.
Та, для чьих копыт уместней
лес, чем площади дворцовы,
добротою отвечает
на отчаянные зовы.
Селянин на лошадь робко
помещает иноверца,
в коем стало крови мало,
но взамен неё — два сердца,
и тропу (хотя Светило
и рассталось с окоёмом)
к дому ищет, не по стрелке —
по дымку над милым домом,
где учтивая селянка
незнакомцев приютила
(в нём два сердца еле живы,
слепы два её светила).
Не пером, а мягким сеном
ровно устилает ложе —


не оно ли для счастливца
брачным сделается позже?
Пальцы, божества земные,
в ту же ночь легко и споро,
силы юные удвоив,
возвращают жизнь Медоро
и вручают с целым царством
красоту, стократ милее
первой страсти Адониса18
и второй тщеты Арея19.
И уже бесстыдным роем
купидончики над кровом
разжужжались, точно пчёлы
у дупла в стволе дубовом.
(Сто узлов завяжет зависть
на хвосте змеи для счёта:
сосчитать все поцелуи
голубей — её забота,
но Любовь исхлещет Зависть,
как бичом, хвостом змеиным,
дабы грязь не приставала
к белым перьям голубиным!)
От одежд его струится
дивное благоуханье,
он забросил лук и стрелы,
позабыл о ятагане.
Он теперь не трубам внемлет, —
а призывным птичьим стонам,
шарф кисейный Афродиты* —
вместо стяга над влюблённым.
А у девы грудь открыта,
и на ней — волос лавина
(брошь нужна — сорвёт гвоздику,
шпилька — веточку жасмина).
Пав к ногам её, колосья
снег её20 обули в злато,


дабы ноги не исчезли
под лучами супостата.
Поутру раскрыт над ними
веер стаи быстрокрылой,
ветерки им слух ласкают
лестью или сплетней милой.
Нивы им ковёр подносят,
лес — прохладные палаты,
ключ поющий — сновиденья,
соловьи — свои кантаты,
а деревья имена их
на кору свою стяжали
в пику мраморной колонне,
к сраму бронзовой скрижали.
Каждый ясень, каждый тополь —
их имён лесная веха,
клич «Анхéлика» кочует
по долинам, словно эхо.
Даже гроты, где безмолвье
мраку не уступит бездны,
их объятьями обжиты,
коим страхи неизвестны...
Дом, чьё ложе стало брачным,
вы, селяне-хлебосолы,
воздух, ключ, дубы и нивы,
птицы, луч, цветы и долы,
ясень, тополь, гроты, кручи, —
этой неги очевидцы, —
да хранит вас Громовержец
от Орландовой21 десницы!
1602



Над рекой горянки пляшут
среди сосен поутру,
Хукар22 на камнях играет,
ветер — на ветвях в бору.
Не из водной колыбели
стая белая наяд
и не спутницы Дианы,
коим лес покорный рад, —
а горянки, свет Куэнки23
,
чьё подножье среди трав
две реки целуют нежно,
ноги им поцеловав.
Как венок, сплели весёлый
хоровод из белых рук,
чтобы переменой в танце
не порушить дружный круг.
Славно пляшут поутру
девушки в бору!
Аравийским златом блещут,
множат Фебовы лучи
косы их, всех роз пышнее, —
ослепительней парчи.
Их Куэнка облачила
в цвет небес и цвет надежд —
ни сапфирам, ни смарагдам
не унизить их одежд.
Ножка (если только юбка
отворит просвет для глаз)
на снегу жемчужно-белом
бантом очарует вас —
так в круженье соразмерном,
скромной копией колонн,
на нежнейшем пьедестале
столп хрустальный вознесён.


Славно пляшут поутру
девушки в бору!
Черноту агатов звонких
ранит пальцев белизна, —
инструмент слоновой кости,
что и Муз лишает сна:
молкнут птицы, стынут листья,
и река смиряет ход,
чтоб услышать, как юница
поутру в бору поёт:
«Горянки с гор Куэнки
в бору чаруют вас,
те — собирая шишки,
а те — пускаясь в пляс.
Бьют шишкою о шишку,
орешки шелушат,
а то и жемчугами24
их вылущить спешат,
смеются, отвергая
любовных стрел алмаз,
те — собирая шишки,
а те — пускаясь в пляс.
Слепой божок у Солнца
глаза занять бы рад,
чтоб углядеть горянок,
которые летят
по Солнцу, что под ноги
им стелет сотни глаз, —
те — собирая шишки,
а те — пускаясь в пляс.
1603




Я про Пирама и Фисбу*
с позволения гитары
вам поведаю — про верность
и страданья юной пары.
Как и вам, мне не известно,
кто их родичи, лишь знаю,
как зовётся их отчизна,
а засим я начинаю.
Серебра была светлее
Фисба, младости картина,
отсвет хрусталя и злата,
двух смарагдов и рубина.
Словно памятки златые —
в перстни свившиеся кудри.
Лоб её — как жаркий полдень,
отражённый в перламутре.
А глаза — само веселье,
если не сполох надежды.
чьи берёт весна оттенки
в день триумфа на одежды.
Губы Фисбы — из кармина,
зубы — белых перлов нити
(ведь и вы в суконке — злато,
жемчуг — в кумаче храните).
Так Венера с юрким сыном
с помощью трёх юных граций
примешала к нежным розам
белых лепестков акаций.
Ни дитя, ни дева (зубки
скажут вам о том же самом),
в туфлях, тесных с непривычки,
с пряжкою, на зависть дамам.
Был отец смиренный старец,
матушка — точь-в -точь колода,


милые простолюдины,
мягче воска, слаще мёда.
Что бы дочка ни спросила,
старики всегда на страже:
молоко лебяжье спросит —
сливки ей несут лебяжьи.
Это ль диво, если в мире
не сыскать прелестней чада?
Очи, милые двум душам,
четырёх очей услада,
материнских рук сноровка
и забота рук отцовых;
прежде — Зорька колыбели,
нынче — День перин пуховых...
1604


На сад погляди цветущий,
милая Исабель:
весною — горькая завязь,
а летом — медовый хмель.
Ревнуешь, про сон забыла
и сердишься, что жених
доволен (ведь ты ревнуешь)
и слеп (глядит на других),
жесток (трунит над тобою),
заносчив (давно пора
сегодня же извиниться
за то, что было вчера).
Пускай надежда осушит
весенних очей капель,


а ревность — залог приязни,
ведь вы влюблены досель:
весною — горькая завязь,
а летом — медовый хмель.
Аврора, сестра Авроры,
зачем в предутренний час
влюблённых глаз пробужденье
туманить затменьем глаз?
Свой взор проясни — жемчужин
не жертвуй зря гордецу,
ведь то, что к лицу Деннице,
сиянью Дня не к лицу.
Туман прогони, чтоб видеть
яснее милую цель.
Кому не известна ревность
и вздохи первых недель?
весною — горькая завязь,
а летом — медовый хмель.
1608

Береги ягнят, пастушка,
а не честь свою: ведь тот,
кто тебя красоткой сделал,
от тебя другого ждёт.
Ты чиста, как непорочный
горностая белый мех,
но ведь мех снимают на ночь,
неужели это грех?
Неприступность — свойство камня,


а девице не к лицу,
но и камень, как ни крепок,
подчиняется резцу.
В бурю выстоит ракита —
у неё нога крепка,
а листочки — верят даже
дуновенью ветерка.
И лоза, что обвивает,
словно дочь, замшелый вяз,
лавру гроздья налитые
выставляет напоказ.
Не одной пчеле подставил
губы алые цветок,
и другие вправе пчёлы
сладостный отведать сок.
Гладь зеркальная речная
лику милому верна,
но исчез он — и другого
отразит в себе она.
Образец непостоянства
Афродиты сын Эрот*:
он из перьев крылья ладит
и на стрелы их берёт.
Не гаси сухим расчётом
жар, пылающий в крови,
пусть ни верность, ни измена
не главенствуют в любви.
Нить златая не удержит
вольных девичьих волос,
лишь бечёвка шерстяная
обуздает тяжесть кос.
И на солнце, не мигая,
не гляди, а кто орлом
на него глаза таращил,
тот ослеп, и поделом.
Под покровом белых крыльев

ты напрасно прячешь страсть,
словно птица той Богини,
что из пены родилась25
.
К богу юному взывая,
полюбившемуся ей,
нимфа высохла и стала
тихим эхом средь полей.
Если хочешь, злая дева,
над округой в час ночной
неприкаянно метаться, —
то и впредь гнушайся мной.
1621


¢1⁄4ÉÇ¿ÂÓ¿
26

Что скорлупки заменили
туфли моднице Менгилье, —
что ж,
но чтоб Менга без помоги
в два корыта вдела ноги —
ложь.
Что женился дон Бездельник
на красавице без денег, —
что ж,
но что он не пустит смело
красоту супруги в дело, —
ложь.
Что у всенощной вдовица
тихо стонет и томится, —
что ж,
но что стонет без расчёта,
чтоб её утешил кто-то, —
ложь.
Что нарядов у красотки
тьма и муж отменно кроткий, —
что ж,
но что муж не знает, скаред,
кто жене обновы дарит, —
ложь.


Что старик седым ложится,
а наутро — как лисица, —
что ж,
по что луковый отварец
на себя не вылил старец, —
ложь.
Что клянется дон Подонок,
будто вкусным был цыплёнок, —
что ж,
но что мы от зубочистки
не узнали о редиске, —
ложь.
Что отцу искать не к спеху
мужа, дочери в утеху, —
что ж,
но что, времени не тратя,
дочь отцу не сыщет зятя, —
ложь.
Что для бледности невинной
дама лакомится глиной, —
что ж,
но поверить, что сеньора
не страдает от запора, —
ложь.
Что, молясь о сыне в храме,
дева сохнет над свечами, —
что ж,
но не знать, какая свечка
принесет ей человечка, —
ложь.
Что юрист из Саламанки27
узнаётся по осанке, —
что ж,


но что новые перчатки —
не свидетельство о взятке, —
ложь.
Что больных врачует гений
сотней мудрых изречений, —
что ж,
но чтоб нас не излечила
смерть ученого светила, —
ложь.
Что у франта наготове
поговорка и присловье, —
что ж,
но что мы, сказать по чести,
не нашли их во «Флоресте»28
,—
ложь.
Что внимает серенаде
Менга со слезой во взгляде, —
что ж,
но что ей не снится проза
вроде денежного воза, —
ложь.
Что священник упоённо
проповедует с амвона, —
что ж,
но что лучшие цитаты
не из книг чужих изъяты, —
ложь
Что гитара до рассвета
может тренькать то да это, —
что ж,
но что нас не доканали
упражнения канальи, —
ложь.


Что солдат корабль оставил
и домой стопы направил, —
что ж,
но что он вернулся с брани,
потому и ходит в рвани, —
ложь.
Что от скромного поэта
по два года ждешь сонета, —
что ж,
но что чванный нескладёха
в день не сложит двух и плохо, —
ложь.
Что подай в мужья дикуше
тихий нрав при звонком куше, —
что ж,
но что с нею спать не вправе
звонкий куш при тихом нраве, —
ложь...
Что у выкреста деньжат
взять взаймы крещёный рад, —
что ж,
но что в день святого рядом
кредитора видеть рад он, —
ложь.
Что дублоны к скупердяге
приплывают по сотняге, —
что ж,
но что сын, гуляка тонкий,
их не спустит по тысчонке, —
ложь.
Что Нарцисс* главой своею
чтониденьвраюпошею,—
что ж,


но что зад его прекрасный
не терзает ад ужасный, —
ложь.
1581

Был бы в сытости живот,
а молва не в счёт29.
Про монархов рассуждаем,
про раздел всея земли,
а меня — не обдели
маслом, свежим караваем,
дай зимой варенья с чаем,
водки, чтоб согреть живот,
а молва не в счёт.
Пусть на серебре и злате
принц снедает целый куль
позолоченных пилюль,
чтобы трапезу прияти,
мне и шкварки будут кстати —
прямо с противня да в рот,
а молва не в счёт.
В январе, когда на склоны
снег покровом хладным лёг, —
мне бы жаркий камелёк,
да орешки раскалёны,
да про дни седые оны
поскладнее анекдот,
а молва не в счёт.


У купца к монетам рвенье,
чтоб звенели в кошелю,
я же поутру люблю
блеск ракушек в белой пене
и внимаю Филомене*
там, где ива воду пьёт,
а молва не в счёт.
Юный грек30 в порыве смелом
к жрице Геро* ночью плыл,
а меня в давильню пыл
к струям гонит алым, белым,
где блажен душой и телом
посреди пьянящих вод,
а молва не в счёт.
Пирам, Фисбой упоённый,
повенчал себя мечом,
кровью, хлынувшей ручьём,
мне — по сердцу торт слоёный:
мой резец, в него вонзённый,
поострей меча сечёт,
а молва не в счёт.
1581


Нет, не только соловей
славит милую с ветвей, —
с поднебесного шатра
бубенцы из серебра
и свирели золотые
чествуют Зарю с утра
и Светила молодые.

Не одних Сирен* перёных
голоса нежны весной,
коим пенною волной —
купы тополей зелёных, —
в нежных зовах упоённых
горний свод взывает к ней:
нет, не только соловей
славит милую с ветвей, —
с поднебесного шатра
бубенцы из серебра
и свирели золотые
чествуют Зарю с утра
и Светила молодые.
Сладость, что с высот струится,
негой душу напоив,
не пернатых Лир мотив,
не крылатая Скрипица, —
инструмент иной стремится
цель настичь стрелой своей:
нет, не только соловей
славит милую с ветвей, —
с поднебесного шатра
бубенцы из серебра
и свирели золотые
чествуют Зарю с утра
и Светила молодые.


̈ÅÄ1⁄4ÉÒ
31

НА СМЕРТЬ ЮНЫХ СЕНЬОР,
ДВУХ СЕСТЁР, УРОЖЕНОК КОРДОВЫ32
Ко двум хрустальным урнам припадая,
застывшим на подножиях стеклянных,
страдает Бетис33 возле бездыханных
двух нимф*, в сыром прибежище блуждая.
Столь их краса ему мила, младая,
что, нимф иных не видя, обуянных
тоской при виде двух кончин нежданных,
он, над телами хладными рыдая:
«О души, — молвит, — ваш полёт безгрешный
следить бы я хотел к священным гнездам,
где свет не меркнет, сам себе довлея!
И небо, видя плач мой неутешный
и вашу прелесть, нас подарит звёздам, —
двух новых Близнецов и Водолея!»
1582

Чистейшей чести ясный бастион
из легких стен на дивном основанье,
мел с перламутром в этом статном зданье,
божественною дланью сочленён,


коралл бесценный маленьких препон,
спокойные оконца, в чьем мерцанье
таится зелень изумрудной грани,
чья чистота для мужества — полон,
державный свод, чья пряжа золотая
под солнцем, вьющимся вокруг влюблённо,
короной блещущей венчает храм, —
прекрасный идол, внемли, сострадая,
поющему коленопреклонённо
печальнейшую из эпиталам!
1582

Златое Солнце вышло на порог
Востока, вслед пылающей Авроре:
пунцовые цветы в её уборе,
на нём лучей сверкающих венок.
Руладами восторга и тревог
омыли птицы в крепнущей лазори
(те в нежных трелях, эти в горькой вторе)
студёный воздух и зелёный лог.
Тогда, явившись миру, Леонора
в своих палатах утренних запела,
даруя ветру плоть, а камню — дух.
Умолкли птицы, выцвела Аврора?
Или она, явившись мне, успела
похитить — Господи! — мой взор и слух?
1582



О чистая душа текучей глади,
серебряного ручейка покой,
простёртого ленивою лукой,
поющего в медлительной усладе!
Ты отраженье дал моей наяде,
меня тревожа негой и тоской,
она лицо — свой снег и пурпур свой —
в твоей обрящет блещущей прохладе.
Теки, как тёк: уверенной рукой
хрустальные держи потуже вожжи,
смирив теченья норовистый ход:
негоже, чтоб её красу кривой
узрел, простёртый на глубинном ложе,
с трезубцем стылым Повелитель Вод34.
1582


От горьких вздохов и от слёз смущённых,
исторгнутых душой, лишённой сна,
влажны стволы, листва сотрясена
седых дерев, Алкиду посвящённых35.
Но заговором ветров возмущённых
листва от гнета вздохов спасена,
и влага слёз в стволах потаена —
уже ни слёз, ни вздохов укрощённых.


Мой нежный лик и тот расстался с данью
очей моих — она бесплотной дланью
тьмы — или ветра — стёрта потому,
что дева-ангел, дьявольски земная,
не верит мне: горька тщета двойная —
вздыхать на ветер и рыдать во тьму!
1582


Король всех рек36, стремительный поток,
чья слава — волн хрустальных отраженье,
на чьё чело и космы в белой пене
сосновый бор короной пышной лёг
там, где за ближнею горой исток
сестры Сегуры37
, — ты, в своём движенье
по землям андалузским, в гордом рвенье
кипящий на стремнинах грозный бог, —
мне, чуть живому от любовной неги,
поправшему на благодатном бреге
песок твой славный жалкою стопой, —
скажи: ты видел на своих откосах
среди пастушек золотоволосых
красу, что Клори превзойдёт собой?
1582



Покуда злату горше всех обид
волос твоих злачёные каскады
и лилия, как ей глаза ни рады,
твой белоснежный лоб не умалит,
покуда рот, чей дразнит жаркий вид,
отвёл от мака страждущие взгляды,
а горло в пору утренней прохлады
своим сияньем и хрусталь затмит, —
лоб, горло, рот и волосы, цветите,
доколе — вами бывшие в зените —
хрусталь и злато, лилия и мак
не только потускнеют и увянут,
но вместе с госпожой своею канут
в скудель, туман, земную персть и мрак.
1582


Мария, ослепляющая нас
умом своим и красотой в зените, —
пока Денница льнёт к твоей ланите,
а День к челу, а Феб к алмазам глаз,
и дерзкий ветер для незлых проказ
летучее руно избрал, чьи нити
Аравия хранит в земном укрытьи38
и Тахо в дюнах золотых припас, —


покуда Феб сияющий не тмится,
и блещущему Дню не мил ночлег,
и смертоносных туч бежит Денница,
а то, что было златокудрым кладом,
не серебрит победно белый снег, —
сполна упейся цветом, светом, златом!
1583

ХУАНУ РУФО О ЕГО «АУСТРИАДЕ»
39
Мой Руфо, новый Цезарь40 был тобой
столь пламенно воспет, столь величаво,
что не решить, за кем осталось право
быть первым, кто из вас двоих герой?
Желает Фама*, суд свершая свой,
чтобы двоим принадлежала слава,
двоих не погребла забвенья лава,
венец лавровый был — его и твой.
Равны вы оба по уму и силе,
в своём искусстве каждый победитель,
в изящном слоге — ты, в сраженье — он.
По праву вас обоих наградили:
его — мечом разящим Марс-воитель,
тебя — священной лирой Аполлон!
1585 [1584]



 

Так разнозвучно и в таком томленье
рыдает соловей, что я готов
поверить, будто сонмы соловьёв
в его стеснённом горле множат пени.
Как будто о бесчестном преступленье
оповещая братьев-певунов,
он пишет, скорбный, жалобу без слов
на изумрудных листьях этой сени.
Не зли Судьбину — не в твоей ли власти
сменить жильё и выплакать несчастье,
твой клюв свободен и крыло твоё.
Пусть тот скорбит, кто, в камень обращённый,
не может, зачарованный Горгоной*,
ни плакать, ни сменить свое жильё.
1584

Сладчайший рот, чьи манят жемчуга
испить нектар, затмивший знаменитый
ликёр, Юпитером* на Иде питый,
чей всех прекрасней винолий-слуга41, —
влюблённые, коль жизнь вам дорога,
не троньте, — меж пунцовых губ сокрытый,
грозит Амур стрелою ядовитой,
как жало ждущего в цветах врага.


Не обольщайтесь тем, что рдеют ало
и пахнут, влажно бисером сверкая,
как розы с пурпурных Авроры гряд, —
не розы это — яблоки Тантала*
влекут и ускользают, завлекая:
любовь истает, остаётся яд.
1584

Не столь смятенно обойти утёс
спешит корабль на пасмурном рассвете,
не столь поспешно из-под тесной сети
пичугу страх на дерево вознёс,
не столь — о нимфа — тот, кто вышел бос,
бледнеет, убегая, как от плети,
от луга, что в зелёном разноцветье
ему змею гремучую поднёс, —
чем я, Любовь, от взбалмошной шалуньи,
от дивных кос и глаз её желая
спастись, стопам препоручив испуг,
бегу от той, кого воспел я втуне.
Пускай с тобой пребудут, нимфа злая,
утёс, златая сеть, весёлый луг!
1584




Фантазия, смешны твои услуги, —
напрасно тлеет в этом белом сне
запас любви на призрачном огне,
замкнув мои мечты в порочном круге, —
лишь неприязнь на личике подруги,
что любящему горестно вдвойне:
как нелюдимый лик ни дорог мне, —
уж это ль снадобье в моём недуге?
А Сон, податель пьес неутомимый
в театре, возведённом в пустоте,
прекрасной плотью облачает тени:
в нём, как живой, сияет лик любимый
обманом кратким в двойственной тщете,
где благо — сон и благо — сновиденье.
1584


Не вами ли оплакан Фаэтон*
испепелённый, лиственные дивы,
не умалят ни пальмы, ни оливы
прохладного величья ваших крон.
Наяд* игривых белый легион
(сколь солнечные стрелы ни гневливы)
чтит больше вашей тени переливы,
чем тихого ручья зелёный склон.


Целует (сколь ни люто лето с вами)
вам комли (прежде бывшие стопами)
обильною водой поток живой.
Оплачьте (только вы оплакать в силах
безумный жар намерений бескрылых)
мой жар любовный, план безумный мой.
1584

Из озорства проказливый хорёк
(из тех, что лапкой в кошелёк — и тягу)
на хвост дворняге прицепил не флягу,
а — господи прости! — огромный рог.
Несчастный пёс со всех пустился ног,
влача грохочущую колымагу,
народ кричит, — я эту передрягу
(коль там смеются) адом бы нарёк.
А тут явилась строгая вдовица,
чей муж решил на небо удалиться,
она воскликнула: «Какой позор!
Чтоб шавка волочила по брусчатке
то, что иных разило в жаркой схватке
и шло другим на головной убор!»
1588



О Мансанарес!42 В шутках непременно
твой поминают мост, и неспроста:
тебе хватило бы и полмоста,
ему — и море будет по колено.
Но нынче гребни влажные надменно
ты поднял, прочим рекам не чета,
хотя весь март каникул43 духота
поток твой иссушала, как геенна.
Ответь во имя мага, чья водица
с цикорием — слабительное сусло,
которым и тебя поят ручьи:
как, обмелев, ты вновь сумел разлиться?
«Вчера ослу поилкой было русло,
сегодня — стоком для его мочи».
1588

О КОРОЛЕВСКОМ ЭСКОРИАЛЕ СВ. ЛАВРЕНТИЯ44
Священных куполов златые главы!
Вам облака дарят свой алый пыл,
унижен Феб — вы ярче всех светил,
гигантов неба вы лишили славы.
Юпитера лучи — вам для забавы.
Сей храм, что в бегство Солнце обратил,
великому страдальцу45 посвятил
король великий преданной державы46.


Священная опора Властелина,
кто Новым Светом правит и народы
Востока грозной подчинил рукой.
Не хмурься, Время, пощади, Судьбина,
Восьмое Чудо, да продлятся годы,
в которых правит Соломон Второй.
1609 [1589?]

ДОНУ КРИСТОБАЛЮ ДЕ МОРА47
О древо-герб, твой королевский щит
пять ягод сочных красят, шелковица48
,
в них кровь твоих воителей струится
и гибель юных любящих горчит49;
в краю, где Тахо многоводный мчит50
,
в чьих струях звонких золото таится51,
с тобой и пальме гордой не сравниться,
и лавру, чей чарует стройный вид.
В листве твоей червь выпрядает нити,
ты для крылатых певунов укрытье,
усталым — даришь тени благодать.
Я вытку память о тебе по праву
и трелью заглушу чужую славу,
и дам обет — твой храм в пути искать.
1589



О ХВОРОМ ПУТНИКЕ, КОТОРЫЙ ВЛЮБИЛСЯ
ТАМ, ГДЕ ЕМУ БЫЛ ДАН ПРИЮТ52
Больной и одинокий в глухомани,
с дороги сбившись в сумраке ночном,
скиталец бедный брёл с большим трудом,
напрасно звал, ища тропу в тумане.
Вдруг слышит он собаки завыванье, —
её бессонным голосом ведом,
прибрёл скиталец наш в пастуший дом,
взамен пути найдя приют в блужданье.
Наутро та, что кутала свой сон
в мех горностая, нежностью проворной
в полон сумела хворого забрать53.
За сей приют заплатит жизнью он.
Уж лучше бы скитаться в чаще горной,
чем этой смертной хворью захворать.
1594

Моя Селальба, мне примнился ад:
вскипали тучи, ветры бушевали,
свои основы башни целовали,
и недра извергали алый смрад.
Мосты ломались, как тростинки в град,
ручьи рычали, реки восставали,
их воды мыслям брода не давали,
во мраке дыбясь выше горных гряд.


Дни Ноя54
, — люди, исторгая стоны,
карабкались на стройных сосен кроны
и кряжистый обременяли бук.
Лачуги, пастухи, стада, собаки,
смешавшись, плыли мёртвенно во мраке.
Но это ли страшней любовных мук!
1596

СВЯЩЕННОЙ ГОРЕ ГРАНАДЫ55
Кресты святые сей горы оправа,
ни праведней, ни краше нет высот.
Огонь сокрыв, она сиянье льёт,
в ней Этны пыл и Монгибеля слава56
.
Она трофей достойный и управа
на тех, кто был заботой из забот
для неба, чей атаковала свод
гигантов непокорная орава57.
Иным гигантам отворилось лоно,
которые достигли небосклона
угодной небу силою святой.
Останкам их и подвигам укрытье —
сия священная земля. Почтите
деянья их учтивою стопой!
1598



 
НАСМЕШКА НАД КАБАЛЬЕРО,
КОТОРЫЙ СО ВСЕМ ТЩАНИЕМ ПРИГОТОВИЛСЯ
К ПРАЗДНИЧНОМУ ТУРНИРУ
Все краски спорят на его ливрее,
на чёрной шапке ровен перьев цвет,
белее снега белизна манжет,
браслетка — дар очередной Никеи58
,
девиз и вензель, знатного знатнее,
в узорчатые ножны меч одет,
нога в сафьяне, шпоры — звонче нет,
узда — такой не сыщешь и в Гвинее,
гарцует добрый конь, от рукоятки
до острия копьё готово к схватке,
и вымпел снят — ну, Амадис, держись!
С небрежностью, обдуманной заране,
в седле застыв, он скачет на ристанье...
А тут барбос — возьми да привяжись!
1598

НА ХРИСТОВО РОЖДЕНИЕ
Повиснуть на кресте, раскинув длани,
лоб в терниях, кровоточащий бок,
во славу нашу выплатить оброк
страданьями — великое деянье!
Но и Твоё рождение — страданье,
там, где великий преподав урок,


откуда и куда нисходит Бог,
закут не застил кровлей мирозданье!
Ужель сей подвиг не велик, Господь?
Отнюдь не тем, что холод побороть
смогло Дитя, приняв небес опеку, —
кровь проливать трудней! Не в этом суть:
стократ от человека к смерти путь
короче, чем от Бога к человеку!
1600

НА ПОГРЕБЕНИЕ ГЕРЦОГИНИ ЛЕРМСКОЙ59
Вчера богиня, ныне прах земной,
там блещущий алтарь, здесь погребенье,
и царственной орлицы оперенье —
всего лишь перья, согласись со мной.
Останки, скованные тишиной,
когда б не фимиама воскуренье,
нам рассказали бы о смертном тлене, —
о разум, створы мрамора открой!
Там Феникс* (не Аравии далёкой,
а Лермы60) — червь среди золы жестокой —
взывает к нам из смертного жилья.
И если тонут корабли большие,
что делать людям в роковой стихии?
Спешить к земле, ведь человек — земля.
1603



Красавицы, ужель каприз слепой
презреньем вас вооружит и хладом?
Кто андалусца не приветит взглядом,
бежит его учтивости живой!
В саду не он ли молит, сам не свой,
о милости — вздыхает с вами рядом?
Кто на корриде всех смелей, кто градом
точнейших стрел разит предмет любой?
Глаза, где нежность светится уликой,
крадёт кто чаще всех на танцах в зале,
чем славный андалусский кавалер?
Его, низающего кольца пикой61,
не раз за ловкость судьи награждали,
в ристаниях — за храбрости пример!
1603

КРАСИВОЙ ДАМЕ, КОТОРУЮ ПОЭТ
ВПЕРВЫЕ УВИДЕЛ ДЕВОЧКОЙ
Коль улучить из колыбели смог
меня Амур, — что делать мне, царица,
сейчас, когда в твоих глазах гнездится
крылатое дитя, нагой стрелок?
Меня в бутонах аспид подстерёг,
который ныне в лилиях таится,
была приманкою твоя Денница,
а Полдень твой меня на плен обрёк.


Твой свет я славлю голосом печали,
как соловей из клетки, чья кручина
и нежность напитали каждый звук.
Твоё чело зарницы увенчали,
а ясная твоя краса — причина
напевов птичьих, человечьих мук.
1603

О ПРАЗДНЕСТВАХ В ВАЛЬЯДОЛИДЕ62
Арена и трибуны — вешний сад,
чьи пёстрые цветы — услада взоров,
двенадцати быков тигриный норов —
добыча лезвий, яростных стократ,
явление двух пышных кавалькад —
букет из принцев, грандов и сеньоров,
ливреи всех оттенков и узоров —
небесной радуги земной парад,
здесь каждый конь Фавонию* 63 за брата,
чьи удила Перу лишили злата!
Но скажет Феб, к иным щитам скользя,
чья славится краса, а не обилье:
увидеть то, что видишь на Хениле64
,
на Писуэрге — и во сне нельзя.
1603



О ПОЛОТНАХ И РЕЛИКВАРИЯХ ГАЛЕРЕИ,
ПРИНАДЛЕЖАЩЕЙ КАРДИНАЛУ
ДОНУ ФЕРНАНДО НИНЬО ДЕ ГЕВАРЕ65
Кто б ни был ты, усталый пилигрим, —
замри пред блеском щедрой благостыни.
Сколь ни светло от стёкол в сей святыне, —
здесь живопись лучом слепит своим.
Под небом Фив66 ты входишь в вечный Рим, —
где славный кардинал Гевара ныне
приют от суеты в своей твердыне
тебе дарит, предел страстям земным.
Здесь узришь ты анахоретов лица
и спутников Петрова галеона67,
и древний ларь, где до скончанья дней
их ветхая одежда сохранится,
а там — придворных неземного трона.
Пришелец мой, цветами их увей.
1607

Герцогу де Фериа
О ДОНЬЕ КАТАЛИНЕ ДЕ АКУНЬЯ68
О мореход придворный, погоди, —
ты ко Дворцу плывёшь в слепом задоре,
но здесь — второе Средиземноморье
и хор сирен певучих вкруг ладьи.


Брось вёсла, от ушей не отводи
ладоней: что ни голос в нежном хоре —
то отмель или риф тебе на горе,
и что ни серафим — подвоха жди.
Чем звук вернее, тем верней кончина,
так музыка сладка и благочинна,
что, кажется, не верить ей нельзя...
Беги от той, что струны щиплет нежно
и, скалы подвигая, безмятежно
поёт, разинь безжалостно разя!
1609

Лилеи, кои Солнце с небоската
плодит весною, словно снег земной,
чья возле Тахо на косе речной
из перлов снедь, а колыбель из злата,
и розы, вожделенье ветра-фата,
чьи перья треплют трепет кружевной,
стремясь у лепестков любой ценой
кармина вымолить и аромата, —
они любой из ваших стоп навек
обязаны своей красой. Не к дланям, —
к стопам спешит цветов влюбленный взгляд!
Сияньем вашим побежден их снег
и утренний румянец, а дыханьем —
развеян их небесный аромат!
1609



Дон сеговийский Мост — само страданье,
но вместо слёз в глазах его песок.
Он по Реке скорбит, но видит Бог —
на нём не траурное одеянье.
Уретра подвела её. Рыданье
кастильских прачек оглашает лог,
и вяз сутану пышную совлёк,
напялив ту, что носят лютеране.
У медиков суждения другие —
что смерть её не смерть, а летаргия,
чему причиной знойный суховей,
что в первых числах декабря, не позже,
покойницу Реку на хладном ложе
ослицы отпоят мочой своей.
1609
69
Клопы и мулы съесть меня хотят:
одни — напасть развалистой кровати,
других я одолжил, забыв о плате,
тому, кто сгинул двадцать дней назад.
Прощайте, доски, старые стократ,
обломки свай, скрипевших на фрегате,
отчизна общая кровавой рати,
бесчинствующей тридцать дней подряд!


Вернитесь, мулы, чьих копытец пытка —
пустяк перед размерами убытка,
чинимого отсутствием копыт!
Покинув Двор, теснящийся в лощине70
,
загон, служивший выгоном скотине,
я отправляюсь есть рагу в мой скит.
1609

НА КАБАЛЬЕРО,
КОТОРЫЙ НАЗВАЛ СОНЕТОМ РОМАНС71
Зуд музыки почуял на неделе
сын Перансулесов72, и в тот же час
запели сонмы струн, входя в экстаз —
их было, что снастей на каравелле.
Написанный моим дружком пропели
ему о схватке двух цветков рассказ,
чей поединок из-за синих глаз
был пострашней кошачьей канители.
То был романс, и был он просто чудо,
но то ли слушатель был глух, как дед,
иль исказила слог певцов простуда, —
судите сами, — только наш эстет
певцам сказать послал с доном Бермудо:
«Пусть повторят сей сладостный сонет!»
1609



 
О СТРОГОМ ПРИМЕРЕ, КОИМ СВЯТОЙ ИГНАТИЙ
ОБРАЗУМИЛ РЫБАКА73
Глосса на заимствованный стих:
«В пучине мёртвой — свет живых огней...»
В насупленной ночи, в пучине пенной,
слепой моряк свернуть с пути готов,
услышав сладкозвучный гиблый зов,
исторгнутый лукавою Сиреной.
Но в ревностной заботе неизменной
Святой Игнатий, мглы сорвав покров,
вселяет в ледяной хрусталь валов
свет негасимый милости явленной.
Меняет паруса корабль пропащий
и судит рифы и призыв манящий
морских блудниц из роковых камней.
Лобзает брег, ведомый горней силой,
которая зажгла в среде унылой —
в пучине мёртвой — свет живых огней.
1610

О МАДРИДЕ
Как Нил поверх брегов — течёт Мадрид.
Пришелец, знай: с очередным разливом,
дома окраин разбросав по нивам,
он даже пойму Тахо наводнит.


Грядущих лет бесспорный фаворит,
он преподаст урок не зыбким Фивам74,
а Времени — бессмертием кичливым
домов, чье основание — гранит.
Трон королям и колыбель их детям,
Театр удач столетье за столетьем,
нетленной красоты слепящий свод!
Здесь зависть жалит алчущей гадюкой,
ступай, пришелец, Бог тебе порукой,
пусть обо всём узнает твой народ.
1610

НА СМЕРТЬ ГЕНРИХА IV75
, КОРОЛЯ ФРАНЦИИ
Четвёртый Генрих подло умерщвлён
плебеем. Он крушил врагов лавины
и большей кровью затопил равнины,
чем водами — туманный Орион*.
Француз геройский, — вёл на битвы он
полки! Но тщетно, баловень судьбины,
златая лилия твои седины
хранила и гвардейский легион.
Коварство прозорливее дворов,
сто алебард перехитрит измена,
конь Греции76 отыщет лучший вход.
Испания — Беллона* двух миров —
во всеоружье чтит тебя смиренно,
взирая в страхе на чужой народ.
1610



НА ЧЕТВЁРТУЮ ЧАСТЬ «ИСТОРИИ ПАПСТВА»
ДОКТОРА БАБИИ77
Сложил поэму Бабия учёный,
она, пусть и не стих её основа,
есть чудо согласованного слова,
есть чадо мудрой мысли просвещённой,
чей слог седой, не рифмой умащённый,
но знанием уложенный сурово,
трёх славных кормчих корабля святого78
хвалою обессмертил изречённой.
Итак, перо, вознесшее по праву
на бронзу ключарей небесных славу,
есть ключ времён, не ведающих тленья.
Оно врата в бессмертье им открыло,
насытив ветром славы их ветрило,
замкнув пучину пенную забвенья.
1611

НА ТРАУРНОЕ ВОЗВЫШЕНИЕ,
ВОЗДВИГНУТОЕ В КОРДОВЕ
В ПОМИНОВЕНИЕ КОРОЛЕВЫ
МАРГАРИТЫ79
Огнём рубин и молнией алмаз
воспламенили, краски соразмеря,
короны пышной радужные перья
торжественной утехой наших глаз.


Но мрачен взлёт, объявший скорбью нас,
жемчужины, припавшей к звездной сфере
в священном поцелуе, — о потеря,
о скорбная стрела, чей блеск угас!
О помпа горя, чистая оправа
тщеславья нашего, твоё горенье
и запах ветер по земле понёс.
О дым гордыни суетной! О пава,
мудры сто глаз твоих на оперенье,
коли, прозрев, они не прячут слёз.
1612 [1611]

НА НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ БОГОРОДИЦЫ80
Глосса на заимствованный стих:
«О Дева, — Солнце, Звёзды и Луна...»
Пусть, обмершей, безмолвствуют уста
Природы, чьи глаза твоё Зачатье
увидев, слепли в трепетном приятье
того, чья суть божественно чиста.
Об этом скажет день, чья красота
твоё, о Дева, позлащает платье,
и туфелька на тёмном небоскате81
,
и диадемы звёздной чистота.
Тебя пречистой Вера и святой
зовёт, и легион учёных перьев
свои хвалы поёт тебе одной.


Доднесь Природа, свыкшись с немотой,
зовёт тебя, свой вышний свет доверив, —
о Дева, — Солнцем, Звёздами, Луной.
1614

К НАДГРОБИЮ ДОМИНИКО ЭЛЬ ГРЕКО82
Сей дивный — из порфира — гробовой
затвор сокрыл в суровом царстве теней
кисть нежную, от чьих прикосновений
холст наливался силою живой.
Сколь ни прославлен трубною Молвой, —
а всё ж достоин вящей славы гений,
чьё имя блещет с мраморных ступеней.
Почти его и путь продолжи свой.
Почиет Грек. Он завещал Природе
искусство, а Искусству труд, Ириде*
палитру, тень Морфею*, Фебу свет.
Сколь склеп ни мал — рыданий многоводье
он пьёт, даруя вечной панихиде
куренье древа Савского83 в ответ.
1615 [1614]



ЕГО ПРЕОСВЯЩЕНСТВУ
ДОНУ ДИЕГО ДЕ MAPДОНЕСУ,
ЕПИСКОПУ КОРДОВЫ, КОЕМУ МАЭСТРО РИСКО
ПОДАРИЛ АЛЬБОМ МУЗЫКИ84
Сегодня нежным волнам вдохновенья
ученый Риско дал искусный ход;
нектар и серебро их мерных вод
заставит петь и мёртвые каменья.
Ты, чьей неспешной длани мановенья
жезлу даруют пасторскому взлёт,
чья мантия пунцова, кто берёт
из рук Петра ключи в его владенья, —
услышь прилив согласный и певучий,
целующий твой берег неустанно,
где целостный нерасторжим покой.
Исполнен мир пленительных созвучий,
но что сравнится с песней Океана,
которой нежит Риско берег твой.
1615

ХУЛИТЕЛЯМ «ПОЛИФЕМА»
Единоглазый, обошёл Мадрид
поклонник несуразный Галатеи.
Ему деревня дикая вкруг шеи
повить собачий поводок спешит:


один свирепый бакалавр рычит,
другой мутит толпу, уже пигмеи,
как волки, воют, яд сочат, как змеи, —
куснуть циклопа* всякий норовит.
Во лбу его звезда, но все в угаре
твердят, что помыслы его темны.
И, повернув к ним зад, сказал он: «Твари,
коль вам иные доводы нужны —
звезда в ином, закатном полушарье, —
мемориал ваш суньте мне в штаны!»
1615

СПЯЩЕЙ ДАМЕ,
КОТОРУЮ ПЧЕЛА УЖАЛИЛА В УСТА
Младая Филис возле лавра спит,
и горло лижут ей в немой усладе
волос волнистых золотые пряди,
чей дерзок на ветру дразнящий вид.
Двух лепестков пунцовых робкий стыд
беззвучьем скован в утренней прохладе, —
и к ним, с коварной похотью во взгляде,
спешит сатир, чей лоб плющом увит.
Но ревностным вторжением звенящим
пчела, упившись пурпуром пьянящим,
освобождает спящую от сна,


и полубог85
, отпрянув на опушку,
глядит оторопело на пастушку,
чья красота пугливости равна.
1621

О ТЩЕТЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ
На бабочку взгляни: отринув страх,
в огонь, на чей порыв пенять не вправе
и Феникс, — к о слепительной забаве
она летит на трепетных крылах.
Не ведая раскаянья, впотьмах
спешит она в слепом своём тщеславье
на свет, влекущий к огненной расправе
порханье, обречённое на прах.
Уже оплывший столп ей стал могилой,
чья толща — лепта пчёлки легкокрылой:
чем ярче цель, тем жарче западня!..
А ты и старческому тленью рада,
чей дым в глаза — не пламя, но пощада,
а этот дым — коварнее огня.
1623




О СТАРЧЕСКОМ ИЗМОЖДЕНИИ,
КОГДА БЛИЗИТСЯ КОНЕЦ,
СТОЛЬ ВОЖДЕЛЕННЫЙ ДЛЯ КАТОЛИКА86
На склоне жизни, Лиций, не забудь,
сколь грозно лет закатных оскуденье,
когда любой неверный шаг — паденье,
любое из падений — в бездну путь.
Дряхлеет шаг? Зато яснее суть.
И всё же, ощутив земли гуденье,
не верит дом, что пыль — предупрежденье
руин, в которых дом готов уснуть.
Змея не только сбрасывает кожу,
но с кожей — оболочку лет, в отличье
от человека. Слеп его поход!
Блажен, кто, тяжкую оставив ношу
на стылом камне, легкое обличье
небесному сапфиру отдает!
1623

О СКРЫТНОЙ
БЫСТРОТЕЧНОСТИ ЖИЗНИ
Не столь поспешно острая стрела
стремится в цель угаданную впиться,
и в онемевшем цирке колесница
венок витков стремительных сплела,


чем быстрая и вкрадчивая мгла
наш возраст тратит. Впору усомниться,
но вереница солнц — как вереница
комет, таинственных предвестниц зла.
Закрыть глаза — забыть о Карфагене?87
Зачем таиться Лицию в тени,
в объятьях лжи бежать слепой невзгоды?
Тебя накажет каждое мгновенье:
мгновенье, что подтачивает дни,
дни, что незримо поглощают годы.
1623


НАИСИЯТЕЛЬНЕЙШЕМУ ГРАФУ-ГЕРЦОГУ88
В часовне я, как смертник осуждённый,
собрался в путь, пришёл и мой черёд.
Причина мне обидней, чем исход, —
я голодаю, словно осаждённый.
Несчастен я, судьбою обойдённый,
но робким быть — невзгода из невзгод.
Лишь этот грех сейчас меня гнетёт,
лишь в нём я каюсь, узник измождённый.
Уже сошлись у горла острия,
и, словно высочайшей благостыни,
я жду спасения из ваших рук.
Была немой застенчивость моя,
так пусть хоть эти строки станут ныне
мольбою из четырнадцати мук!
1623



О НЕСПЕШНОСТИ
ДОЛГОЖДАННОЙ ПЕНСИИ
Свинцовый шаг у пенсии моей,
а я одной ногой ступил в могилу.
О беды89, вы мне придаете пылу!
Наваррец — наилучший из друзей!
Врагу я брошу лук и сельдерей!
Мне даже фига возвращает силу!
Мой ветхий челн доверю я кормилу!
Мне снится славный Пирр, царь из царей.
Худые башмаки, зола в печурке, —
неужто дуба дам, дубовой чурки
не раздобыв, чтобы разжечь очаг!
Не медли то, о чём я так мечтаю!
Сказать по чести, я предпочитаю
успеть поесть — успенью натощак.
1623


¦Ç¿Æ¿ÈÒ1·1⁄4ÃÒ1⁄4
ÈÅÄ1⁄4ÉÒ
-

НА «АРКАДИЮ» ЛОПЕ ДЕ ВЕГИ КАРПИО
С герба, Лопёнок, замки сдуй скорей,
их девятнадцать на твоём подворье90,
хоть и воздушны все они — о горе! —
не хватит воздуха в груди твоей.
Дались тебе аркадцы! Щит царей
на пастушка навесить в сущем вздоре!
Ах, придурь Леганеса! Дурь Винорре!
Ах, брюква с бородой! Ах, сельдерей!91
С герба все замки надо бы стереть.
Плута — на место! На крылатой кляче
пускай в театре бьёт клещей с тоски.
Пусть замков на песке не строит впредь.
Вот разве, вновь женившись по удаче,
запрёт все пьесы в зáмки на замки.
[1598]


-7*
ЛОПЕ ДЕ ВЕГЕ92
Брат Лопе, выбрось свой сонет с цита-
из Ариосто и из Гарсила-.
Ты Библии не тронь своими ла-:
в твоих устах молитвы — святота-.
«Анхелику» сожги, как маврита-,
и «Драгонтею» с книжкой, чьё загла- —
«Аркадия», и брось за ними в пла-
комедии свои и «Эпита-».
Бог знает, что б я сделал с «Сан-Иси-»,
когда бы не был добрым прихожа-,
от «Пилигрима» я, как пёс, взбеси-!
На четырёх наречьях ты рожа-
свой бред: четыре нации не в си-
тебя понять, так пишешь ты ужа-!
И лучше бы ты свой «Иеруса-»
не дописал, несчастнейший писа-!
[1604 –1609]
-9**

ДОНУ ФРАНСИСКО ДЕ КЕВЕДО
Всяк обнаружит ваше кривостопье,
столкнувшись с вами, наш Анакреон93:
у ваших скорбных стоп весёлый звон —
элегия на сладеньком сиропе.
Не тень ли вы теренцианца94 Лопе:
к опоркам комедийным шпоры он


приладил и, бесовский взяв разгон,
загнал коня крылатого в галопе.
В глаза не видя греческого, — в спешке
толмачить вы взялись, горды собой,
очки надев, как шоры95
, для насмешки.
Наставьте их на мой глазок слепой,
который сыплет грецкие орешки,
из коих вы раскусите любой.
[1609 – 1617]
-97*

ПРОТИВНИКАМ «ПОЭМЫ УЕДИНЕНИЙ»
Темна, забыв суровых правил свод
(по мнению бранчливого кретина),
к Дворцу по улицам Мадрида чинно,
на свет родившись, «Соледад»
96
плывёт.
В Латинский храм войти ей не дал тот,
кто греческие смотрит сны, скотина,
кто псальму жалкую гнуся картинно,
божественно вовеки не споёт.
Она плывёт сквозь море человечье.
Там ей хвалы поют, постигнув суть,
здесь — чужестранкой нарекли в злоречье.
Желая скудным знанием блеснуть,
чужая злость перхает, словно свечи,
к Виктории ей освещая путь.
[1613]


-997*
СТРАСТНЫМ ПОКЛОННИКАМ ЛОПЕ ДЕ ВЕГИ
Ах, утицы в кастильской мутной жиже,
куда из тёмной хляби нутряной
льёт Вега наша пёстрый перегной
(всем вегам Вега97 — нет низины ниже).
К иной реке спешите — ближе, ближе! —
к родному языку с седой волной
аттической и римской глубиной,
чьей шири и лишили вас бесстыже.
Уж лучше лебедей премудрых чтите.
Не тех, чей смертный час нам ранит души,
но тех, чьи перья пеною своей
покрыл священный Аганипп98. Бежите?
Не стыдно вам, болотные крякуши,
по грязи шастать? Под воду скорей!
[1621 ?]
-997**
ТЕМ ЖЕ ПОКЛОННИКАМ
«Все к Аполлону!» — и уже толпой
сбежалась челядь и встаёт в шпалеры,
сто побирух несут «Звезду Венеры»,
а «Тысячу страстей» — один слепой,
вот «Эпопею» тащит плут мирской,
«Аркадию» — две гнусные мегеры,


«Анхелику» — монашки нашей веры,
а «Пилигрима» — капеллан тупой.
Прёт брат святой «Исидора», потея,
«Бургильос» трётся с «Пастухами» сзади,
плетётся с «Филоменой» идиот.
Винорре — Тифий* с борта «Драгонтеи»,
Фитиль99 дорогу осветил армаде
«Комедий»; впереди вожак идёт.
[1621]
9$7

БРЕННОЙ РОЗЕ
Вчера родившись, завтра ты умрёшь.
Ужели свет — для жизни столь мгновенной?
Сияние — для участи столь бренной?
А пышность эта — чтоб уважить нож?
Прекрасная, на веру ты берёшь
то, что чревато суетою тленной.
О как безвременно красу Вселенной
смертельная пронизывает дрожь!
Уже ты жертвой стала грубой длани,
чьё учтено природой злодеянье,
уже ты в бездну смрадную летишь.
Не расцветай — вблизи тиран таится.
Во имя жизни — не спеши родиться:
спеша родиться — умереть спешишь.

9$7**

ЛОПЕ ДЕ ВЕГЕ
Едва твои увидел Аполлон
стишки, почерпнутые в бочке винной,
о писарь жалкий с плутовскою миной,
как бросил в ужасе дельфийский трон.
И Клио* в страхе выбежала вон,
завидев барда с мордою ослиной:
прогнав богиню по дороге длинной,
какой богине ты нанёс урон!
Забудь о дамах и об Аполлоне,
и вымоли прощенье у народа
за то, что бегать понуждал людей.
Бежишь ты, как не бегают и кони.
Ты заработал шляпу скорохода.
Смотри, не заработать бы плетей!


1
Романсы, своего рода испанские национальные песни, появились в XIV веке. Они
написаны восьмисложником с ассонансом в каждой чётной строке, этот моно-
ассонанс проходит через весь текст (обычно заменяется при переводе на русский
язык точной рифмой или внятным ассонансом в каждом четверостишии). Некото-
рые из блистательно написанных романсов Гонгоры традиционно входят в сбор-
ники «Испанского Романсеро».
2
Номера стихотворений соответствуют нумерации текстов в издании Góngora
y Argote L. de. Obras completas. Madrid: Aguilar, 1961.
Этот романс распространялся также в виде напева с музыкой неизвестного
автора. Входит в репертуар современного испанского барда Пако Ибаньеса.
С данным романсом перекликается другой, написанный десятью годами позже.
(См. No 30 «Льёт слёзы невеста...»)
3
На скабрёзность этого оборота в оригинале (hacer las bellaquerías) указал Антонио
Карреньо (Góngora L. de. Romances. Madrid: Cátedra, 1988).
4
Рефрен этого романса — перифраз народной пословицы.
5 Драгут — знаменитый пират; оттоманский адмирал; преемник Барбароссы; умер
в 1560 году.
6
Марбелья — город в Андалусии на средиземноморском побережье.
7 Южное море — подразумевается Тихий океан.
8
...ш есть парусов нашей веры... — Корабли рыцарей Мальтийского ордена, охранявших
побережья Средиземного моря от турецких и берберийских пиратов.
9
Канастель — название мыса в Оране.
10
Сын Венеры — Амур.
11
Птенец Любви — Амур.
12
Крылатый пострел — Амур.
13
Барбаросса — кличка, под которой были известны в Алжире два брата, пиратство-
вавшие в XVI веке в Средиземном море.
14
Галеота — небольшое быстроходное вёсельно-парусное судно, которое использо-
валось корсарами.
15 Один из самых известных романсов Гонгоры, являтся переложением эпизода из
«Неистового Роланда» (Песнь XIX), в котором повествуется о встрече катайской
¦Ç¿Ã1⁄4ηĿÖ


(китайской) царевны Анджелики (в испанском произношении Анхелики) с Медо-
ро. Найдя раненного мавра, она выхаживает его в хижине пастуха и влюбляется
в него.
16
Сарацин — наименование мусульман у европейских авторов со времени Крестовых
походов; в качестве синонима использовались также «мавры».
17 Алмаз Катая — Анхелика (королеве Катая — так в Средние века на испанском язы-
ке назвался Китай).
18
...п ервой страсти Адониса... — Подразумевается Афродита, в которую был влюблён
Адонис — юноша неописуемой красоты.
19
...в т орой тщеты Арея... — В Афродиту был также влюблён бог войны Арей, рев-
нующий её к Адонису.
20
...снег её... — Подразумевается белизна кожи.
21
Орландо — Роланд.
22
Ху к а р — река, впадающая в Средиземное море.
23
Куэнка — город на высоте 956 метров над уровнем моря.
24
Жемчуга — здесь: зубы.
25
...что из пены родилась... — Афродита.
26
Летрилья (исп. letrilla) — жанр испанской поэзии, особенно популярный в XVI–
XVII веках; возник из народной песенной культуры. По форме летрилья представ-
ляет собой небольшое стихотворное произведение, разбитое на симметричные
строфы, оканчивающиеся рефреном.
27
...юрист из Саламанки... — Известна эпиграмма Габриэля дель Корраля (1588 –1652?):
«Об учёном с умом осла, / сколь ни тщится блюсти осанку, / говорят: „Он вошёл
в Саламанку, / да она в него не вошла“».
28
«Флореста» — популярный сборник пословиц и афоризмов, изданный Мельчором
де Санта Крус де Дуэньяс в 1574 году.
29
Рефрен этой летрильи — известная поговорка.
30
Юный грек — юноша Леандр, который полюбил Геро, жрицу Афродиты, жив-
шую на другом берегу пролива Геллеспонт. Каждую ночь Геро зажигала огонь на
башне, ожидая Леандра, который переплывал пролив, используя зажженный Геро
огонь как маяк. Но однажды огонь погас, и Леандр не смог доплыть. Утром его
тело прибило к ногам Геро. Увидев его, Геро в отчаянии бросилась в море
с башни.
31
Жанр, возникший в Италии и распространившийся в Европе в эпоху Возрожде-
ния, впервые был использован в Испании маркизом де Сантильяной (1398 –1458)
и Хуаном Босканом (1490–1542); приобретает особый блеск в творчестве Гарсила-
со де ла Веги (1503–1536). Бируте Циплихаускаите (1929–2017), известная иссле-
довательница поэзии Гонгоры, подразделяет его сонеты на любовные, сатирические
(или бурлескные), погребальные и сакральные.
32
Это первый сонет, написанный Гонгорой.
33
Бетис — латинское название Гвадалквивира.
34
Повелитель Вод — Нептун.


35
...дерев, Алкиду посвященных. — Алкиду (Гераклу) был посвящён, помимо оливы
и плюща, тополь.
36
Король всех рек... — Река Гвадалквивир.
37
...исток сестры Сегуры... — Исток реки Сегуры находится вблизи от мест, где берёт
начало Гвадалквивир.
38
Речь идет о золоте.
39
Хуан Руфо-и-Гутьеррес (1547?–1620?) — сатирический и эпический поэт. Воспел
своего покровителя Хуана Австрийского в эпической поэме «Аустриада».
40
Новый Цезарь — подразумевается Хуан Австрийский.
41
Винолий-слуга — Ганимед, похищенный Зевсом на небо, стал виночерпием богов.
42
Мансанарес — река в Мадриде, почти полностью пересыхавшая в жаркое время
года.
43
Каникулы — в Древнем Риме период летней жары.
44
Эскориал — знаменитый монастырь в 80 километрах от Мадрида.
45 Имеется в виду святой Лаврентий, христианский мученик, по преданию, родив-
шийся в испанском городе Оска (ныне Уэска).
46
...король великий преданной державы. — Филипп II (в последней строке сонета он на-
зван Соломоном Вторым).
47 Сонет посвящён португальскому подданному. Его имя Мора (на испанском и пор-
тугальском — mora, на латыни — moras) обозначает шелковицу и её тёмно-фиоле-
тового цвета плоды.
48
На гербе Португалии пять крестообразно расположенных малых гербов, схожих
с шелковичными плодами.
49
Воители — аллюзия к португальским завоевателям; юные любящие — аллюзия
к Пираму и Фисбе, чья смерть придала плодам шелковицы тёмно-фиолетовый
цвет.
50
...в краю, где Тахо многоводный мчит... — Речь идет о Лиссабоне.
51
...в чьих струях звонких золото таится... — Считалось, что песок реки Тахо содержит
золото.
52 Сальседо Коронель указывает на разительную схожесть этого сонета с фабулой
«Поэмы Уединений». Р. О. Джонс и Д. Алонсо предполагают, что сонет мог быть
навеян реальными обстоятельствами, когда поэт возвращался из Саламанки после
тяжёлого заболевания.
53 Этот терцет интерпретируется как описание любовного акта.
54 Дни Ноя... — В тот год значительно поднялись воды реки Гвадалквивир.
55 Священная гора (или Сакромонте) — гора близ Гранады, где на месте обнаружения
религиозных реликвий возникло аббатство Сакромонте.
56 Монгибель — другое название вулкана Этна.
57 ...гигантов непокорная орава. — Считалось, что здесь томятся в оковах гиганты, объ-
явившие войну олимпийцам, дабы отомстить за гибель братьев-титанов.
58 Никея — героиня рыцарского романа «Амадис Гальский»; Амадис упомянут в 11-й
строке этого бурлескного сонета.


59 Герцогиня Лермская (Каталина де ла Серда) — старшая придворная дама королевы.
Умерла в 1603 году.
60
Лерма — город в провинции Бургос, где 1-й герцог Лерма выстроил свой двор ец.
Герцог Лерма (Duque de Lerma) — наследственный аристократический титул
в Испанском королевстве. Он был создан 11 ноября 1599 года королем Филиппом III
для своего фаворита Франсиско Гомеса из рода Сандовалей. Название титула
происходит от названия города. (Любопытно, что с испанским государственным
деятелем начала XVII века Франсиско Лермой ассоциировал свою фамилию Ми-
хаил Лермонтов. Эти фантазии отразились в написанном поэтом воображаемом
портрете Лермы, а также в драме «Испанцы».)
61
Его, низающего кольца пикой... — На верёвке, растянутой между двумя столбами,
подвешивалось железное кольцо, которое всадники, соревнуясь, старались подце-
пить копьём.
62
Гонгора посетил Вальядолид в 1603 году, когда город был резиденцией короля
(в период c 1601 по 1606 год).
63
...здесь каждый конь Фавонию за брата... — По преданию, от соития с Фавонием (Зе-
фиром), западным ветром, кобылы рождали знаменитых андалусских скакунов.
64
Хениль — река в Гранаде; Писуэрга — река, на которой расположен Вальядолид.
65 Фернандо Ниньо де Гевара (1541–1609) — кардинал, генеральный инквизитор, член
королевского совета; в год написания этого текста — архиепископ Севильи. Гон-
гора посетил кардинала в Севилье в 1607 году во время поездки в Лепе. По
свидетельству современников, в галерее были портреты всех римских пап и мно-
гих отшельников. Фернандо Ниньо де Гевара изображён на портрете кисти
Эль Греко.
66
Фивы — область в Египте, место паломничества отшельников, Рим — папская ци-
тадель.
67 Петров галеон — метафора Церкви.
68
Сонет представляет собой развёрнутую метафору, в которой жизнь при дворе упо-
добляется плаванию в бурном море; герцог де Фариа — настоящее имя Гомес Суарес
де Фигероа (1587–1635) — был послом в Риме, вице-королём в Валенсии, губерна-
тором Милана; Каталина де Акунья — придворная дама.
69
Сонет описывает реальный эпизод пребывания Гонгоры в Вальядолиде.
70
...Двор, теснящийся в лощине... — Речь идёт о пребывании в Вальядолиде королев-
ского двора.
71 Предположительно имеется в виду маркиз де Альменара.
72 Перансулес — кличка людей, кичившихся своей сомнительной знатностью; предпо-
ложительно от имени жителя Вальядолида Педро Асуреса, который подвизался
при королевском дворе.
73 Сонет был представлен на поэтический конкурс, посвящённый святому Игнатию
Лойоле в 1610 году в Севилье. Игнатий де Лойола — католический святой, осно-
ватель ордена иезуитов, видный деятель Контрреформации, был офицером на
испанской военной службе.


74
...з ыбким Фивам... — Египетские Фивы были возведены на песчаной почве, а Мад-
рид — на скалистом основании.
75 Генрих IV — французский король (с 1589 по 1610 год) . Его трагическая кончина ши-
роко обсуждалась в Испании. О ней писали Лопе де Вега, Кеведо и Вильямедиана.
76
...конь Греции... — Троянский конь.
77 Луис Бабия — капеллан королевской часовни в Гранаде.
78
...трёх славных кормчих... — Подразумевается Церковь и три римских папы (Кле-
мент VIII, Лев XI и Павел V).
79 Это второй из трёх сонетов на смерть королевы Маргариты (1584 –1611). Траурное
возвышение было воздвигнуто знаменитым кордовским архитектором той поры
Бласом де Марабелем и представлял собой конусообразную конструкцию, на ко-
торой были прикреплены поминальные стихи кордовских бардов.
80
Этот сонет, прочитанный Гонгорой в 1617 году на конкурсе поэтов, был встречен
овацией.
81
...туфелька на... небоскате... — С р.: «И явилось на небе великое знамение — жена,
облачённая в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звёзд»
(Откр XII, 1).
82
Могила Эль Греко находится в толедском монастыре Санто Доминго эль Антигуо.
Предположительно, Гонгора был знаком с художником.
83
...древа Савского... — То есть ароматического дерева из аравийской Савы.
84
Гонгора был большим почитателем музыки. В 1609 году Риско написал музыку на две
его летрильи, обращённые к Богородице с мольбой опекать больного епископа.
85 Полубог — упомянутый выше сатир.
86
Этот и следующие три сонета — свидетельства трагических обстоятельств жизни
поэта.
87
...забыть о Карфагене? — Город Карфаген был разрушен во время Третьей пуниче-
ской войны (149 –146 годы до н. э.).
88
Граф-герцог — имеется в виду фаворит Филиппа IV — Гаспар де Гусман Оливарес
(1587 –1645).
89
Читатель обратит внимание на двусмысленность следующих выражений: «о беды =
обеды», «наваррец», «врагу = в рагу», «фига», «кормило» и «Пирр».
90
...и х девятнадцать... — В первом издании «Аркадии» (1598) Лопе поместил свой
портрет с гербом рода Карпио, на котором изображены девятнадцать замков.
91
Хуан де Леганес — слабоумный, знаменитый тем, что быстро считал в уме; Ви-
норре — сумасшедший из Севильи. Гонгора намекает на женитьбу Лопе де Веги
на дочери богатого торговца, отсюда и упоминание в следующей строке брюквы и
сельдерея.
92
В этом сонете упоминаются Лудовико Ариосто (1474 –1533) — итальянский поэт
и драматург эпохи Возрождения, и Гарсиласо де ла Вега (1501/1503–1536) — выда-
ющийся испанский поэт. А также произведения Лопе де Веги «Краса Анхелики» (кни-
га стихов), «Драгонтея» (эпопея), «Конкурс в честь святого Исидора» (проза и стихи),
«Пилигрим у себя на родине» (роман) и «Завоёванный Иерусалим» (эпопея).

93
Анакреон (570/559 – 485/478 до н. э.) — древнегреческий лирический поэт.
94
...т ень ... теренцианца... — Ироническое сравнение драматурга Лопе де Веги со
знаменитым римским драматургом Публием Теренцием (190 –159 до н. э .)
95
...очки надев, как шоры... — О б раз Кеведо неотделим от очков.
96
...на свет родившись, «Соледад» плывёт. — На испанском название поэмы — «Soledades».
У сонета два плана, реальный и аллегорический. Во-первых, описывается религи-
озная процессия, какой она была в XVII веке; в этой процессии фигурировал образ
святой Соледад. Религиозный ход направлялся к собору Виктория, к Латинскому
собору или к часовне Старого Дворца. Аллегория заключена в следующем: против-
ники Гонгоры обвиняли его в том, что он пишет «темно», нарушая законы стихо-
сложения, использует много иностранных слов. Во втором катрене намёк на Кеве-
до — автора «Кастильского Анакреона».
97 Вега — плодородная долина (исп.) .
98
Аганипп — фонтан, бивший у подножия горы Геликон.
99
Фитиль — кличка слуги Лопе.

¦ÅÂ1⁄4ÿÎ1⁄4ÈÁ¿1⁄4
Ä·Æ·»Á¿
¡1⁄411⁄4»Å
Ä·
šÅÄoÅÇÊ


¤·
›ÅÄ·
¢Ê¿È·
»1⁄4
šÅÄoÅÇÊ
Сатиры* ваши, трубные стишата,
дошли, бедовый кордовец, до нас —
друзья мне принесли в недобрый час
творений ваших кипы в два обхвата.
Наверное, у вас ума палата,
раз их коснулось столько рук и глаз,
хоть и замечу, что грязца как раз
вся стёрлась, не достигнув адресата.
Я не решился их читать, страшась
не остроты, — нужна была отвага,
чтобы руками трогать вашу грязь.
Но стерлась грязь, и я почту за благо,
когда мою чувствительную часть
сия обслужит чистая бумага.


¤·
ÉÅoÅ
1⁄21⁄4
šÅÄoÅÇÊ
Брат Гонгора, из года в год всё то ж:
бог по боку, за церковь — дом игорный,
священник сонный, а игрок проворный,
игра большая, веры ни на грош.
Ты не поклоны бьёшь, а карту бьёшь,
не требник теребишь, ругатель вздорный,
а те же карты, христьянин притворный,
тебя влечёт не служба, а картёж.
Твою обнюхав музу через силу, —
могильщики поставят нечто вроде
доски надгробной в пору похорон:
«Здесь капеллан трефовый лёг в могилу,
родился в Кордове, почил в Колоде,
и с картою козырной погребён».


́Æ¿É·Ë¿Ö
Ä·
ÉÅoÅ
1⁄21⁄4
šÅÄoÅÇÊ
Коптящимим обставленный свечами,
богопротивный труп в помойной яме, —
он душу проиграл нечистой силе,
в картишки режется он и в могиле.
Беззубый, он взывает лишь о том,
чтобы снесли его в игорный дом.
Ему была колода алтарём,
пред ней молился ночью он и днём,
Венере с Бахусом служил он слепо,
запор поэзии, душа вертепа, —
забыв о чести,
крест лобызал он, чтобы вышли крести.
Вовек подобной не сыскать грязищи,
любая задница намного чище,
едва откроет рот,
а из него потоки нечистот.
Писал он циклопические вирши
и у жаргонов отнял всё, что мог:
его народ жаргонгорой1 нарёк.
Священником он был такого сорта,
что вместо Бога призывал он чёрта
и так ополоумел, что, играя,
задёшево продул блаженство рая.
Всю жизнь он жил по карточный законам
и сдох в игре слепцом умалишённым.
1
У Кеведо в оригинале jerigóngora.


А чтобы знали, кто он был такой,
дружкам велел он, чтоб заупокой
не службу справили, а против правил
прочли бы, кто и что на кон поставил.
И если бы перед дорогой дальней
спросили дурака в исповедальне,
хотел бы получить он отпущенье
грехов, он попросил бы без смущенья
(уж такова натура дуралея)
снять не грехи, а карту побыстрее!
Плешивый Бес забрал к себе балбеса.
Подумать только: бес попутал Беса!


¤·
šÅÄoÅÇÊ
Стихи свои я умащу свининой,
чтоб их твои клыки не укусили,
пёс, лающий на гениев Кастильи,
лукавец грязный с плутовскою миной.
Срамной священник, ты рождён скотиной,
поэтому тебя и не крестили,
дубина Кордовы, баран Севильи,
придворный шут с повадкою змеиной.
Ты в греческий суёшь свой нос горбатый —
он всем даёт понять в мгновенье ока,
что ты не эллин, а раввин треклятый.
Ты в книжках Гонгоришка, сущий дока:
ещё бы — ты ведь книжник бородатый,
безвинных осуждающий жестоко.


§Å÷ÄÈ
ÆÇÅ
›ÅÄ·
¢Ê¿È·
»1⁄4
šÅÄoÅÇÊ
	Фрагменты

Автор жеманных припевов,
звуков испанских палач,
крутятся вирши юлою,
а непонятно, хоть плачь.
Чистую речку завидев,
яростный враг чистоты, —
точно подпивший гуляка,
грязно ругаешься ты:
в подлом романсишке Тахо
«аховый» лишь оттого,
что-де на Сьерра Куэнке
сосны лупцуют его...
Полно, пропойца, да был ли
местом рожденья твоим
город Луканов2 и мудрых
Сéнек, прославивших Рим!
Разве ты Кордовы чадо, —
был ты предместьем зачат,
а народился ты в поле,
там, где коровы мычат...
Анакреона Кастильи
встретил ты шуткою злой —
он ещё ярче заблещет
рядом с твоею хулой.
2
Марк Анней Лукан (39–65) — римский поэт, родился в Кордове; племянник философа
Сенеки, участвовал в заговоре против Нерона и по его приказу покончил с собой.


Сладким сиропом назвал ты
переложенье, — глупец,
сладкую эту горчицу
сладкою сделал певец.
Походя Лопе де Вегу
ты обругал, рифмоплёт,
именем «Лопе» играя,
точно тупой идиот.
Гениев двух ты поносишь,
коих прославят века!
Шутки свои ты находишь
в глуби ночного горшка.
Как Герострат, чью гордыню
слава других доняла, —
два восхитительных храма
сжечь ты хотел бы дотла.
Столь ты бесстыден, что ищешь
славы ценою любой,
в злобе своей забывая,
что могут сделать с тобой...
Знай: ни Кеведо, ни Лопе,
чтобы не множить грехов,
слыша твои оскорбленья,
не снизойдут до стихов.
Я же — поэтишка жалкий,
ведьмы и чёрта сынок,
свет увидавший в болоте,
там, где крапива и дрок, —
как ученик брадобрея,
тот, что по красной моркве
учится бритвой елозить,
прежде чем по голове, —
я на тебе упражняюсь,
гладкий капустный кочан,
чтобы потом не поранить
братьев моих христиан...

Если же ты мне ответишь,
жалкий и злой свинопас, —
новый романс напишу я,
да подлиннее в сто раз!
Буду до смертного часа,
коли ответишь ты мне,
всюду бранить твои вирши,
и наяву, и во сне.
Край Галисийский назвал ты
реповым краем свиней!
Нету земли этой чище, —
вот и цепляешься к ней.
Кто разберет твои вирши!
Пишешь ты слогом таким,
что надоел даже свиньям
свинством дремучим своим.
К старым себя христианам
не причисляй, словоблуд.
Не дворянин ты придворный,
дворник из дворни и плут!..
Дам я совет тебе добрый,
ты уж его не забудь:
короткорукий писака,
длинноязыким не будь!

£¿ËÅÂÅo¿Î1⁄4ÈÁ¿À
ÈÂÅ1·ÇÓ


Мифологические реминисценции в произведениях Гонгоры не были столь
необычными и избыточными в пору позднего Возрождения, как это видится
сегодня, они изобиловали не только в текстах, но и в речи образованных ис-
панцев. По убеждению Роберта Джеймса, «мифология занимает менее зна-
чимое место в „Поэме Уединений“, чем в иных поэтических произведениях
той эпохи, чем у того же Лопе де Веги»1
. И по мнению Марии Роиг-Миран-
ды2, мифологические аллюзии в «Поэме Уединений» можно разделить на три
группы: а) не связанные напрямую с поэмой и её персонажами, используемые
для большей живописности повествования; б) те, что служат непосредствен-
но для характеристики объекта описания, их больше всего; в) включение
в повествование конкретных мифов.
А
АВРОРА3 (греч. Эос) — богиня утренней зари.
АВСТР (греч. Нот) — южный ветер.
АГАНИПП — источник на горе Геликон, выбитый копытом Пегаса; всякий,
кто пил из этого источника, получал способность говорить стихами.
АДОНИС — юноша поразительной красоты, возбудивший страстную лю-
бовь богини Афродиты. Найдя смертельно раненного на охоте Адониса, богиня
оплакивает его, и там, где падают её слёзы, расцветают анемоны.
1
Jammes R. Función de la retórica // Góngora L. de. Soledades. Madrid: Castalia, 1994.
P. 138).
2
См.: Roig-Miranda M. El papel de la mitología en las Soledades // Crepúsculos pisando. Presses
Universitaires de Perpignan. 1995. P
. 216.
3
Курсивом выделены древнеримские имена и названия.


АКИД — сын бога Пана и нимфы Симетис; полюбил нимфу Галатею и был
убит скалой, оторванной от Этны соперником, циклопом Полифемом; сочив-
шаяся из-под скалы кровь превратилась в реку.
АКТЕОН — юный охотник, заставший купающимися богиню Артемиду
и её нимф. Разгневанная богиня превратила Актеона в оленя, которого растер-
зали собаки.
АЛКИД — одно из имён Геракла.
АЛКИМЕДОН — некогда предводитель пятого строя войск Ахилла и его
близкий друг.
АМАЛЬТЕЯ — коза, вскормившая своим молоком Зевса.
АМАЗОНКИ — воинственный народ, состоявший исключительно из
женщин.
АМУР (греч. Эрот) — сын Венеры; божество любви.
АПОЛЛОН (римск. Феб) — бог солнца; бог-врачеватель; предводитель
и покровитель муз, наук и искусств; предсказатель будущего; охранитель стад,
дорог, путников и мореходов.
АРАХНА — искусная пряха, ткачиха и вышивальщица; вызвала на состяза-
ние в ткачестве Афину которая превратила её в паучиху.
АРЕЙ (АРЕС; римск. Марс) — бог войны.
АРИОН — знаменитый певец и музыкант; согласно рассказу, передаваемому
Геродотом, Арион плыл с заработанными пением сокровищами на корабле из Тарен-
та в Коринф. Моряки, желая завладеть богатством певца, выбросили его за борт;
Ариона спас дельфин, домчавший его до Коринфа.
АРГУС — стоглазый великан; олицетворение звездного неба.
АСКАЛАФ — сын бога Ареса; был превращён в сыча за донос на похищен-
ную Плутоном Прозерпину.
АТАЛАНТА — охотница, знаменитая быстротой бега, предлагала искателям
ее благосклонности состязаться с ней; безоружный соперник должен был бежать
впереди; если она его не настигала, то признавала своим женихом, в против-
ном случае его ждала смерть. Гиппомен перехитрил её с помощью золотых яблок
Афродиты, которые он во время бега ронял по одному: поднимая их, Аталанта
отстала, и Гиппомен первым достиг цели.
АФИНА (римск. Минерва) — дочь Зевса, родившаяся из его головы; бо-
гиня-воительница; вечно девственная богиня мудрости; покровительница тка-
чества.
АФРОДИТА (римск. Венера) — богиня красоты и любви; олицетворение
вечной юности; покровительница мореплавания.


Б
БАХУС (греч. Дионис) — бог растительности, вина и веселья; покровитель
виноградарства и виноделия.
БОРЕЙ (римск. Аквилон) — бог северного ветра.
БЕЛЛОНА (греч. Энио) — богиня войны.
В
ВАКХ (греч. Дионис) — бог вина.
ВАКХАНКИ — женщины, посвятившие себя богу Вакху; они следовали за
ним повсюду, одетые в шкуры диких животных, в венках из плюща.
ВЕРТУМН — бог перемен во временах года, течении рек, настроениях лю-
дей, стадиях созревания плодов.
ВЕНЕРА (греч. Афродита) — богиня садов, любовной страсти; мать Амура.
ВУЛКАН (греч. Гефест) — бог разрушительного и очистительного огня
и кузнечного ремесла.
Г
ГАДЕС (римск. Плутон) — бог подземного мира; олицетворение царства
мёртвых.
ГАЛАТЕЯ — одна из нереид; олицетворение спокойного моря.
ГАНИМЕД — троянский юноша небывалой красоты; на Олимпе стал любим-
цем Зевса и виночерпием богов.
ГАРПИЯ — одна из птиц с женской головой и грудью, злобных похититель-
ниц, внезапно налетающих и так же внезапно исчезающих.
ГЕЛИАДЫ — дочери Гелиоса, которых боги превратили в тополя.
ГЕРАКЛ (римск. Геркулес) — сын Зевса и смертной женщины Алкмены;
совершил знаменитые двенадцать подвигов.
ГЕРО — жрица Афродиты; её возлюбленный Леандр утонул, и она в отчая-
нии бросилась в море.
ГИГАНТЫ — косматые великаны, вступившие в битву с богами за власть
над миром; были уничтожены Гераклом, призванным на помощь.
ГИМЕНЕЙ (римск. Талассий) — бог брака; узы Гименея — супружеский союз.


ГЛАВК (Морской, или Понтийский) — морское божество; вместе с нереи-
дами обитает на о. Делос.
ГОРГОНА — одна из трех сестёр — крылатых женщин-чудовищ со змеями
вместо волос; взгляд Горгоны превращал всё живое в камень.
ГРАЦИИ (греч. Хариты ) — богини красоты и изящества.
Д
ДЕДАЛ — искусный зодчий и изобретатель; на крыльях из перьев, скреплён-
ных воском, поднялся в небо с сыном Икаром.
ДИАНА (греч. Артемида) — богиня луны и охоты; её атрибуты — лук,
стрелы и факел.
ДИОСКУРЫ — герои-близнецы; сыновья Леды.
ДОРИДА — океанида; мать нереиды Галатеи.
ДРИАДЫ — лесные нимфы; покровительницы деревьев.
Е
ЕВРОПА — божество земледелия; в позднейших сказаниях дочь Феникса.
Была похищена Зевсом, обратившимся в быка.
З
ЗЕФИР (римск. Фавоний) — бог западного ветра.
И
ИКАР — сын Дедала, поднявшийся вместе с отцом в небо. Подлетев слиш-
ком близко к солнцу, от лучей которого воск растаял, он упал в море.
ИРИДА — богиня радуги; считалась посредницей между богами и людьми.


К
КАИСТР — речной бог и название реки, берущей начало вблизи Эфеса;
река славилась обилием лебедей.
КЛИО — одна из девяти муз; покровительница истории.
КЛИТИЯ — возлюбленная Аполлона.
КУПИДОН — см. Эрот.
Л
ЛЕВКИППА — одна из океанид.
ЛЕДА — жена царя Спарты, упомянутая в «Илиаде» и в «Одиссее». Зевс,
пленённый красотой Леды, овладел ею, обратившись в лебедя.
ЛЕНЕЙ — одно из имён Вакха.
ЛЕТА — река забвения в подземном царстве; кануть в Лету — быть забы-
тым, бесследно исчезнуть.
ЛИКОТЕ — нимфа; возлюбленная морского бога Палемона.
ЛЮЦИНА (греч. Илифия) — прозвище Юноны, покровительницы рóдов.
М
МАРС (греч. Арес) — бог войны; отец Ромула; родоначальник и хранитель
Рима.
МЕАНДР — название извилистой реки; стало нарицательным для обозна-
чения речных излучин и орнамента в виде ломаной линии.
МЕРКУРИЙ (греч. Гермес) — бог торговли; покровитель путешественников;
изображался в крылатых сандалиях, дорожной шляпе и с жезлом в руке.
МИДАС — царь Фригии; всё, к чему он прикасался, превращалось
в золото.
МИНЕРВА (греч. Афина) — покровительница ремёсел и искусств; почита-
лась также как богиня войны и государственной мудрости.
МОРФЕЙ (римск. Сомн) — бог сновидений; погрузиться в объятия Мор-
фея — уснуть и видеть сны.
МУЗЫ (римск. Камены) — дочери Зевса; покровительницы наук, поэзии
и искусств.


Н
НАРЦИСС — прекрасный юноша, сын речного бога Кефисса; увидев своё
отражение в воде, влюбился так, что не смог расстаться с ним и умер; символ
юношеской гордыни и самовлюбленности.
НАЯДЫ — нимфы рек, ручьев и озёр.
НЕПТУН (греч. Посейдон) — первоначально бог источников и рек, затем
стал почитаться как бог морей.
НЕРЕЙ — морское божество; его чтили как доброго, мудрого и справедли-
вого старца.
НЕСЕЯ — нимфа.
НИМФЫ — женские духи, олицетворяющие живительные и плодоносные
силы земли.
НИОБА — царица Фив; Аполлон поразил стрелами сыновей Ниобы, а Арте-
мида — её дочерей; была превращена Зевсом в скалу, из которой забил источник:
так, окаменев, Ниоба всё ещё оплакивает своих детей.
НИСИДА — наяда; возлюбленная Тритона.
НОТ (римск. Австр) — бог южного ветра.
О
ОКЕАН — один из титанов, обладавший властью над мировым потоком,
окружавшим земную твердь.
ОКЕАНИДЫ — нимфы; обитательницы морских и речных вод.
ОЛИМП — священная гора; место пребывания богов во главе с Зевсом.
ОРИОН — охотник-великан; сын Посейдона; Зевс превратил его в со-
звездие.
ОРЫ — богини времён года.
П
ПАЛЕМОН — морское божество; покровитель моряков.
ПАЛЕС — богиня скотоводства.
ПАЛИНУР — кормчий Энея.
ПАН (римск. Фавн) — божество стад, покровитель пастухов; изображался
с козлиными рогами, копытами и бородой.
ПАРКИ (греч. Мойры) — богини судьбы.


ПЕНЕЙ — речное божество; отец нимфы Дафны.
ПИРАМ и ФИСБА — легендарная влюбленная пара; пришедшая первой
на ночное свидание Фисба натолкнулась на львицу и потеряла свое покрывало;
Пирам нашел его и, решив, что Фисба растерзана, заколол себя.
ПИЭРИДЫ — одно из названий муз.
ПОЛИФЕМ — циклоп; сын Посейдона; преследовал своей любовью Гала-
тею, влюбленную в Акида.
ПОНТИЙ — морское божество; сын Посейдона, безуспешно преследовав-
ший нимфу Галатею.
ПРОЗЕРПИНА (греч. Персефона) — дочь Цереры; богиня подземного
царства.
ПРОТЕЙ — морское божество; сын повелителя морей Посейдона.
ПСИХЕЯ — олицетворение человеческой души; изображалась в образе ба-
бочки или девушки; любовь Психеи и Эрота — распространенный сюжет в ли-
тературе и изобразительном искусстве.
С
САТИРЫ — лесные божества; похотливые, падкие на вино демоны в свите
Диониса.
СИЗИФ — строитель и царь Коринфа; в Аиде был приговорен вкатывать
на гору тяжелый камень, который, едва достигнув вершины, скатывался вниз,
и всю работу приходилось начинать заново.
СИЛЕНЫ — демоны плодородия; вместе с сатирами составляют свиту
Диониса.
СИМЕТИС — нимфа.
СИРЕНЫ — полуптицы-полуженщины, усыплявшие моряков своим пени-
ем и губившие их.
СИРИНГА — наяда, бежавшая от преследовавшего её Пана и превращен-
ная богами в тростник; Пан вырезал из него пастушескую свирель-сирингу.
СПЕЯ — нимфа.
СТИКС — река в царстве мёртвых.
СФИНКС — чудовище с человеческой головой, лапами и телом льва, кры-
льями орла и хвостом быка.
СЦИЛЛА и ХАРИБДА — два чудовища, жившие по обеим сторонам узко-
го пролива и губившие проплывающих между ними мореходов.


Т
ТАЛОС — племянник и ученик Дедала; из зависти к его таланту Дедал
сбросил Талоса с Афинского акрополя.
ТАНТАЛ — сын Зевса; низвергнутый в Аид, стоя по горло в воде, тщетно
пытался ухватить ускользавшие от него ветви с плодами.
ТЕФИДА — титанида; супруга Океана; мать потоков и океанид; считалась
богиней, дающей жизнь всему существующему.
ТИТОН — сын царя Трои Лаомедонта; Зевс сделал Титона бессмертным,
но не дал ему вечной молодости.
ТИФИЙ — кормчий на корабле аргонавтов.
ТИФЕЙ — гигант, низвергнутый Юпитером и погребённый под горой
Этна.
ТРИТОН — морское божество; сын Посейдона; изображался с рыбьим
хвостом вместо ног.
Ф
ФАВН (греч. Пан) — божество гор, лесов, лугов, стад, посылавший плодо-
родие полям, животным и людям; покровитель пастухов и охотников; внезапно
появляясь, внушал внезапный и беспричинный (панический) страх.
ФАВОНИЙ (греч. Зефир) — весенний западный ветер.
ФАМА (греч. Осса) — богиня молвы и сказания.
ФАЭТОН — сын бога солнца Гелиоса; не управившийся с солнечной колес-
ницей отца, был испепелён и оплакан сёстрами-Гелиадами, превращёнными, по
одной из версий мифа, в плакучие ивы.
ФЕБ — второе (культовое) имя бога Аполлона.
ФЕНИКС — сказочная птица, похожая на орла, покрытая огненно-красным
и золотым оперением; перед смертью сжигает себя, но тут же возрождается из
пепла; символ возрождения и обновления.
ФИЛОДОКА — одна из нереид.
ФИЛОМЕНА (ФИЛОМЕЛА) — дочь царя Афин, муж которой вырезал
ей язык, но боги превратили её в ласточку (в другом варианте мифа — в соловья).
ФЛОРА (греч. Хлорис) — богиня цветов и юности.
ФОРТУНА (греч. Тихе) — богиня судьбы.

Х
ХЛОРИС (римск. Флора) — богиня цветов.
Ц
ЦЕРЕРА (греч. Деметра) — богиня плодородия и земледелия.
ЦИКЛОП — одноглазый великан.
ЦИРЦЕЯ (греч. Кирка) — волшебница с острова Ээя, обратившая
в свиней спутников Одиссея и удерживавшая в течение года его самого;
в переносном смысле — коварная обольстительница.
ЦЕФЕЙ (КЕФЕЙ) — царь Эфиопии; муж Кассиопеи и отец Андромеды.
Появившийся у берегов Эфиопии огромный кит каждый день требовал жертво-
вать ему самую красивую девушку; дошла очередь и до Андромеды, но её спас при-
летевший верхом на Пегасе Персей. По воле Афины превращен в созвездие.
Э
ЭВР (римск. Вольтурн) — бог восточного ветра; брат Борея (северный ве-
тер), Зефира (западный) и Нота (южный).
ЭВТЕРПА — одна из девяти муз; покровительница лирической поэзии.
ЭОЛ — повелитель ветров.
ЭРОТ (римск. Амур, Купидон) — бог любви.
ЭТОН — имя одного из четырёх крылатых коней, влекущих колесницу
Солнца.
ЭХО — нимфа; по одному из мифов, в наказание за болтливость потеряла
способность говорить и могла лишь повторять окончания чужих слов.
Ю
ЮНОНА (греч. Гера) — богиня брака и материнства.
ЮПИТЕР (греч. Зевс) — верховное божество; олицетворение неба, дневно-
го света, грозы.

Павел Грушко
̄ÊÃ
ÁÅÇÅÂ1⁄41ÈÁÅoÅ
»1ÅÇ·
¿
„a1⁄4»¿Ä1⁄4Ŀ֒
›ÅÄ·
¢Ê¿È·
»1⁄4
šÅÄoÅÇÒ¿—ÇoÅÉ1⁄4
 .
.
.
.
.
.
.
9
Гонг...........................................
11
Гонгораибарокко..................................
13
ДетствовКордове(1561–1576)...........................
20
Отрочество в Саламанкском университете (1576 –1580) . . . . . . . . . . . .
25
Бенефициарийсоборногокапитула........................
29
ПутешествияпоИспании(1581–1603)......................
31
Семейныеииныепроблемы(1604–1610).....................
34
Порабольшихпоэм(1611–1616)..........................
36
Портрет........................................
39
Последниегоды...................................
41
ž·Ã1⁄4ÉÁ¿
Á
Æ1⁄4Ç1⁄41Å»Ê
„¦ÅÔÃÒ
a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿À’ . . . . . . . . . . . . .
45
Началоработы....................................
47
Формирование подхода к переводу «Поэмы Уединений» . . . . . . . . . . .
48
Посильныесредстваиприемы...........................
50
Затемнения,избытокаллюзийиметафор....................
51
Чрезмернобольшиепериоды............................
52
Инверсии.......................................
52
Выспренниеслова..................................
53
Заключение......................................
54
Примечания.....................................
56
̈Å»1⁄4Ç1⁄2·Ä¿1⁄4

Луис де Гонгора
¦ÅÔ÷
a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿À
ПосвящениеГерцогуБехарскому.........................
61
Уединениепервое.1613...............................
63
Уединение второе. 1614 – ...
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
94
Глоссарийк«ПоэмеУединений»..........................
124
̈Á·3⁄4·Ä¿1⁄4
Å
¦Å¿Ë1⁄4Ã1⁄4
¿
š·Â·É1⁄41⁄4 ............. 131
Глоссарийк«СказаниюоПолифемеиГалатее» . . . . . . . . . . . . . . . . .
152
Павел Грушко
¦Å¿ÈÁ
1⁄4ÈÉ1⁄4ÈÉ11⁄4ÄÄÅÀ
Ä1⁄41⁄4ÈÉ1⁄4ÈÉ11⁄4ÄÄÅÈÉ¿
Воссоздание образа поэмы Луиса де Гонгоры-и -Арготе
«СказаниеоПолифемеиГалатее»нарусскомязыке............
155
Луис де Гонгора
̈É¿ÌÅÉ1ÅÇ1⁄4Ä¿Ö
Романсы........................................
163
Летрильи.......................................
189
Сонеты.........................................
196
Приписываемыесонеты ..............................
229
Примечания.....................................
235
¦ÅÂ1⁄4ÿÎ1⁄4ÈÁ¿1⁄4
Ä·Æ·»Á¿
¡1⁄411⁄4»Å
Ä·
šÅÄoÅÇÊ
НаДонаЛуисадеГонгору.............................
243
НатогожеГонгору.................................
244
ЭпитафиянатогожеГонгору...........................
245
НаГонгору......................................
247
РоманспроДонаЛуисадеГонгору(фрагменты).................
248
£¿ËÅÂÅo¿Î1⁄4ÈÁ¿À
ÈÂÅ1·ÇÓ
 .
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
251

Подписано к печати 15.07.2019. Формат 70 × 100 1/
16
.
Печать офсетная. Бумага офсетная. Тираж 2000 экз. Заказ No
.
Издательство Ивана Лимбаха
197342, Санкт-Петербург, ул. Белоостровская, 28А
E-mail: limbakh@limbakh.ru
WWW.LIMBAKH.RU
Отпечатано с готовых файлов заказчика
в ОАО «Первая Образцовая типография»,
филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14
Редактор И. Г. Кравцова
Корректор Л. А. Самойлова
Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

̈Á·3⁄4·Ä¿1⁄4
Å
¦Å¿Ë1⁄4Ã1⁄4
¿
š·Â·É1⁄41⁄4
̈É¿ÌÅÉ1ÅÇ1⁄4Ä¿Ö
¢Ê¿È
»1⁄4
šÅÄoÅÇ·¿ —ÇoÅÉ1⁄4
¦ÅÔ÷
a1⁄4»¿Ä1⁄4Ä¿À