Наталья и Михаил Тюнины
Эуштинская осень
«Ах, Александр Сергеевич, милый,
Ну что же вы нам ничего не сказали...»
ДДТ
Оглавление
Пролог
Часть 1. Эуштинская осень
Глава 1. Арина Родионовна и побег из Михайловского
Глава 2. Тучи сгущаются
Глава 3. Перемена мест и судьбы
Глава 4. Наведение мостов
Глава 5. Знакомство с городом
Глава 6. Свет и морок
Глава 7. Стихи, карты и деньги
Глава 8. Праздники и будни
Глава 9. Золотое дно
Глава 10. Туда и обратно
Глава 11. Опасная работа
Глава 12. Охотники за удачей
Глава 13. Эуштинская осень
Часть 2. Крыжовенное варенье
Глава 1. Натали и Митуш
Глава 2. Неисповедимые пути
Глава 3. В омуте
Глава 4. Высочайшее внимание
Глава 5. Ступени к Солнцу
Глава 6. Новый мир
Глава 7. Чёрная речка
Глава 8. Торжество жизни
Глава 9. Шаг за шагом
Глава 10. Вкус счастья
Эпилог

ПРОЛОГ
Историческая справка:
14 декабря 1825 года группа образованных и смелых дворян собралась на
Сенатской площади с целью не допустить присяги Сената новому императору,
Николаю I. Эти ещё молодые люди, многие из которых прошли через войну с
Наполеоном, были шокированы средневековым застоем крепостничества в России,
особенно по сравнению с уже цивилизованной Европой. Для кого-то ключевым стал
контраст с маршевыми переходами по Германии и Франции, кому-то было
достаточно классического философского образования в московских и петербургских
лицеях и университетах, чтобы увидеть тот вред, что наносит России самодержавие.
Смена правящего режима планировалась после съезда 1826 года. Если бы не
смерть императора Александра I, восстание состоялось бы позже, и всё могло бы
сложиться иначе... Несмотря на поддержку армии, следствием недостаточной
подготовки и несогласованности в основных идеях стал полный провал мероприятия.
Восстание декабристов, как назвали их позже, было жестоко подавлено
артиллерией, пострадало более тысячи человек, большей частью — обычных
людей, просто из любопытства пришедших на площадь. Арестованных участников
сослали — кого в Сибирь, а кого на Кавказ, пятерых казнили.
Почти во всех делах декабристов фигурировали стихи уже тогда известного
поэта Александра Сергеевича Пушкина. Пушкин чудом избежал ссылки. Или не
избежал?..
*
В полутёмной гостиной разговаривали два человека. Непринуждённость
общения позволяла предположить давнее знакомство между ними — если не
дружбу.
— Жанно, ты говорил с Пестелем?
— Да, и просил поостеречься.
— Так всё же они отказались? — упало полуутверждение.
— Да, — лёгкая горечь. — Они с Муравьёвым мне не поверили.
— Они же погибнут.
— Ну что ты, друг мой. Далеко не все — Николай Павлович всё же не зверь.
Даже зачинщики мало чем рискуют.
— Боюсь, что ты не прав. Зная братьев покойного императора...
— Ты думаешь, что он способен начать царствование с казней?
— Думаю, что ему проще будет с самого начала испугать наших les amis de la
Liberté, — короткий смешок. — Великий князь всё-таки изрядный самодур. Да и
смерти боится.
— Так Дибич ненадёжен?
— Думаю, и monsieur Трубецкой уже раскаивается в своём желании стать
диктатором.
— То есть, он не явится?
— Полагаю, что не он один. Это тем более напугает братьев, и многие пойдут
на плаху.
— Зря я тогда сообщил Пушкину. Хорошо бы он не участвовал в восстании.
— Хотелось бы верить, mon ami.
Помолчав:
— Надеюсь, что он не поедет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЭУШТИНСКАЯ ОСЕНЬ
Глава 1. Арина Родионовна и побег из Михайловского
«Я вышел в лес гулять — мне боязно, мне страшно...
Моя душа предчувствием полна...
— Предчувствия его не обманули!»
(Ю.Энтин «Пиф-паф, ой-ой-ой»)
Зима в этом году пришла в Михайловское поздно, но разом ухнула оземь
скопившиеся сугробы — лёгкие, пушистые. Все святки мело-заметало и двор, и лес,
и дороги. Александр стоял у окна и смотрел на сороку, в сумеречном свете раннего
утра скачущую по веткам липы. Сорока недовольно стрекотала, оступаясь на
заснеженных ветках. Саша же, напротив, был настроен благодушно после
вчерашнего визита к Осиповым. Ночью, под завывание метели, он работал, но
сейчас, после прохладной ванны, чувствовал себя вполне бодрым и даже мурлыкал
что-то под нос.
Сначала Александр решил — послышалось. Замолчал. Но нет, звук
колокольчика стремительно приближался. Сердце затрепетало. Неужто гости? Давно
никто не заезжал в деревню проведать бедного ссыльного. Даже брата, видно, отец
не отпустил на праздники. В чём был, Саша выскочил на крыльцо. И вовремя: из-за
поворота на нечищеный двор ворвалась тройка — без ямщика! Кони, увязая в
сугробах, чуть не влетели в ступени, но шарахнулись, отвернули и встали. Из саней,
путаясь в шубе, вывалился...
— Жанно! — заорал Саша, подпрыгивая и взмахивая руками. — Приехал! Как
я рад тебя видеть!
— Пушкин! Сумасшедший! Простудишься! Ты чего в одной рубашке выскочил?
И босой?! — Жанно уже обнимал его, кутая в свою шубу и увлекая в дом, а
Александр всё не мог опомниться от радости встречи с дорогим другом.
В комнате было тепло. Няня топила не все печи, да и не все они были
исправны, но уж в спальнях — обязательно. Поэтому с шубы Пущина сразу потекли
на пол весенние ручьи, но друзья не замечали этого. Саша смотрел и не мог
наглядеться на друга. Заматерел-то как! Сразу видно, солидный человек, хоть и
судья. В лице появились какие-то жёсткие чёрточки, и даже усы, которые Жанно
отрастил, не могли их смягчить.
— Усы-то, усы! Кавалерия не отпускает тебя? — поглаживая мокрый мех
шубы, пошутил Пушкин.
Иван хохотнул:
— А сам-то! Бакенбардами оброс! Расслабился на природе?
— Есть немного, — улыбнулся Саша. Хотел сказать что-то ещё, но тут в
комнату тяжёлыми, быстрыми шагами вошла няня. Увидев гостя, она ахнула, прижав
руки к лицу, потом бросилась обнимать обоих.
— Голубчик! Как хорошо, что приехали! Александр Сергеевич наш совсем
соскучился без сердечных друзей!
Она сняла с Пущина шубу и аккуратно разложила на стуле сушиться. В своём
деревенском повойнике, простой рубахе, юбке с передником она совсем не
выглядела ровней нарядному Пущину, но, кажется, того не смутила фамильярность
няни, хоть он и видел её впервые. Напротив, взгляд его стал ещё теплее, а возле
глаз появились лучики морщинок. Саша обрадовался этому.
— Ну вот, знакомьтесь, наконец! Жанно, это моя няня Арина Родионовна, я про
неё тебе рассказывал ещё в лицее. Мамушка, это Иван Иванович Пущин, мой
лучший друг и лицейский товарищ.

Пушкин обнял за плечи Арину и снова подвёл её к Пущину. Жанно, улыбаясь
краем рта, взял няню за руку и слегка пожал, а потом порывисто обнял старушку и
тут же отстранился.
— Ну что вы так церемонно, фу-ты ну-ты! — смутилась няня. — Пойду вам
кофею сварю, а то ж с дороги голодные поди, да и Александр Сергеевич ещё не
завтракамши.
Когда Арина Родионовна вышла, Пущин, помолчав, сказал:
— Хорошая она у тебя. Я сразу понял, что это и есть твоя няня. Такая добрая
старушка!
— Да, — оживился Пушкин, — если б не она, я б тут с тоски точно помер! А так
хоть выпить есть с кем. И поговорить. — Он не смог сдержать гримасы отчаяния.
Жанно же вдруг весь сморщился и прослезился:
— Бедный ты мой, бедный! Ну ничего, — снова обнимая друга и успокаиваясь,
сказал он. — Выпьешь сегодня со мной! Я и вина привез, «Вдову Клико». Только дай
раздеться, умыться с дороги.
— Да, сейчас всё улажу. — Саша рассеянно огляделся, будто желая найти в
комнате умывальник.
Конечно же, никакого умывальника в его комнате не было. Незастланная, со
смятыми простынями и сползшей на пол периной кровать — была. Ломберный стол,
заваленный обрывками бумаги, огрызками перьев — следы бурной ночи — был.
Пара стульев, на одном из которых теперь расположилась шуба... Больше ничего,
комнатушка маленькая, как и у няни, чьи двери напротив. Саша, приехав, сразу
выбрал эту комнату — поближе к выходу и к Арине, чтоб меньше пересекаться с
родителями. Но даже теперь, будучи полновластным хозяином имения, он не
удосужился как-либо обжить основную часть дома.
Кофе пили в гостиной. Накрыла стол, как водится, Арина, она же встретила
вернувшегося Алексея Егорова, бессменного дядьку Жанно. Алексей искал ямщика,
вывалившегося где-то по дороге в сугроб — так гнали они к Пушкину. Александр от
смеха чуть не рухнул со стула, слушая их рассказ.
Отправив дядьку и найденного ямщика с няней в людскую, вспоминали,
конечно, лицей и старых друзей-однокашников.
— О, чуть не забыл! — Жанно, уже сытый и благодушный, раскуривал трубку.
— Тебе Илличевский передавал привет. Мы с ним теперь, как бы сказать, почти
коллеги. Он, как приехал из Томска, назначен столоначальником в отделение судных
и тяжебных дел Министерства финансов.
— И как ему понравилось в Сибири? — спросил Александр, сам удивившись
словам «понравилось» и «Сибирь» в одном предложении.
— Ты знаешь, говорит, неплохо. Но у него отец там губернатором служил, если
помнишь. Под папиным крылом и почтмейстером в Сибири можно быть. Хвалил этот
Томск, хоть там и деревня, право слово, судя по его рассказам. Но, говорит, «до Бога
высоко, до царя далеко», если есть власть, мол, все уважать будут, и никто слова
поперёк не скажет, делай, что хочешь. Кстати же, сувенир передал. Я привёз, только
не знаю, зачем бы тебе это было надо. — Пущин полез в карман жилета и достал
маленькую лошадку, искусно вырезанную из дерева. — Держи на удачу.
Саша взял игрушку двумя пальцами. Лошадка хранила тёпло от тела Жанно и
пахла хвоей. Он покатал фигурку между ладонями. Алексей Илличевский нравился
Пушкину, у них всегда было взаимопонимание. Да они даже стихи друг другу
редактировали, а это дорогого стоит!
— Спасибо! — от души сказал Саша. — Про кого ещё что слышно? Что
Кюхля?
— Пару лет назад вернулся из Парижа, преподаёт теперь словесность в
Москве, в женском пансионе, — хмыкнул Пущин.

— Эх, женский пансион... Почему он, а не я? — мечтательно вытянув ноги,
вопросил Александр.
— Да, собственно, почему не ты? — оживился Пущин. — Почему ты сидишь
здесь, в деревне? За что?
Пушкина подкинуло с кресла этим вопросом, которым он сам задавался не
первый месяц. Он вскочил и начал ходить по комнате, отчаянно жестикулируя:
— Жанно, ну не знаю я, что им там опять в царственную голову взбрело!
Может быть, граф Уоронцов нажаловался? Жена его, Елизавета Ксаверьевна,
потрясающая женщина, невозможно остаться равнодушным!
Пущин рассмеялся.
— Ну чего ты хохочешь?! Ухаживал я за ней, ты б тоже ухаживал, если б был
знаком, но это же не повод отправлять в ссылку! Может, причина не в этом? —
Александр помрачнел и сел на подлокотник, поджав под себя ногу. — Может, это изза моего языка? Мало ли эпиграмм и стихов было написано! Да и в бога я не верю,
меня всегда этим попрекают.
— Вот, кстати, напрасно не веришь, — заметил Пущин. — Но позволь, а
Библия почему у тебя в таком случае на видном месте? Или это нянина?
— Моя, моя, — махнул рукой Саша. — Она тут для маскировки. За мной ведь
следят, знаешь ли. Священник регулярно захаживает, надзирает, беседы
душеспасительные ведёт: про бога, царя и Отечество. — Пушкин поморщился. —
Кстати, не расскажешь, что про меня в столице говорят? Я слышал, будто бы
император страшно перепугался, увидев в списке въезжающих мою фамилию, а это
всего лишь Лёвка, брат мой из Михайловского вернулся. Уморительная история!
— Нет, Пушкин, в это сложно поверить, — назидательно сказал Иван. — Вряд
ли ты — фигура, значимая в политическом масштабе, и не мечтай. А вот как поэта
тебя любит общественность, и все ждут твоего возвращения. О, кстати, — прибавил
он, желая развеять мрачность друга, — я же тебе комедию Грибоедова привёз, «Горе
от ума» называется. Почитаем?
После обеда открыли шампанское, и Пушкин, отвыкший в деревне от игристых
вин, быстро захмелел. Тема разговора незаметно снова соскользнула в политику.
— Послушай, Жанно, — проникновенно сказал Александр. — Вот Горчаков
мне ещё в Лицее советовал: «Вращайся больше в свете, делай политическую
карьеру». И ведь он сделал — титулярный советник, дипломат, хотя всего на год
меня старше, твой ровесник! А я кто? Изгнанник, вечно в опале. Свет, впрочем, я сам
не люблю. Но ведь это ты всегда оберегал меня от политики! И сейчас. Вот скажи,
друг Пущин, взяли бы вы Горчакова в своё тайное общество? — Саша склонил
голову набок, как воробей, и пристально посмотрел на Ивана. — А меня?
Пущин нахмурился было, но ответил честно:
— Горчаков бы к нам сам не пошёл, его во власти всё устраивает. А тебя... Я
не хочу рисковать тобой. Это слишком опасно.
До этого друзья никогда не поднимали тему тайного общества, Пушкин даже
не знал, как оно называется, но, конечно, догадывался, что оно есть — не могло не
быть. Теперь же Пущин прямо подтвердил его подозрения.
— А я думал, вы мне не доверяете, — пытаясь казаться беспечным, сказал
Александр.
— Да нет же! — возмутился Иван. — Мы просто любим тебя. Ты же народный
поэт! И, кстати, у тебя и без этих лишних знаний хватит versets compromettants на
десяток авторов. Правда, Пушкин, не надо тебе этого.
Саша выпил залпом остатки вина в бокале и сказал нарочито весело:
— Ну что ж, ладно, так тому и быть. Наливай! Давай выпьем за успех вашего
предприятия! Ты только обещай, что скажешь мне, когда всё начнётся.

Пущин обещал.
Они ещё пили, разговаривали, ходили по пустым холодным комнатам, даже
заходили в девичью и к няне. Пушкин звал друга в Тригорское, к Осиповым, но Иван
отказался.
— Прости, я бы с радостью, но мне ночью уже ехать дальше. Но кто такие эти
Осиповы, о которых ты столько говоришь? Новые пассии? Сёстры меж собой?
— М-м, нет, не совсем. Мать, Прасковья Александровна — очень
образованная женщина, с ней всегда можно обсудить какие-либо проблемы, она
фактически мой поверенный в этих местах. Кстати, будешь мне писать — пиши через
неё, мою почту читают. — Пушкин нахмурился.
— Вот как? Хорошо, буду иметь в виду. Так, значит, вы с ней просто
разговариваете? — спросил Пущин, посмеиваясь. — Ты продолжай, очень
интересно.
— Она приятная, не старая ещё женщина, дважды вдова, — пропустил
насмешку мимо ушей Александр. — У неё есть взрослые дети. Анна, старшая,
влюблена в меня, но она такая книжная дева! Алексей, её брат, напоминает мне
Лёвушку, тоже балбес, но чертовски мил. Есть ещё Зизи, девочка-подросток — лет
через пять будет блистать, потом два мальчика и совсем малышки-дочери. Да, с
ними живёт Алина, падчерица Прасковьи Александровны, ровесница Анны, — взгляд
Пушкина затуманился, — прелестная девушка. И племянница приезжает погостить,
Нетти.
— Понятно, развлекаешься, — улыбнулся Пущин. — Милые соседки — это,
конечно, притягательно, но давай лучше побудем здесь, я ведь совсем ненадолго.
Перед отъездом Жанно они выпили ещё вина. Пушкин загрустил — было
невыносимо жаль расставаться с другом.
— А может, я приеду к тебе скоро, — с надеждой сказал он. — Может,
император отпустит меня всё-таки, не вечно ж в ссылке держать! Я б в Европу
подался, на воды куда-нибудь, чтобы глаза ему не мозолить... Но сперва — к тебе.
Когда сани, скрипя полозьями по снегу, отъехали от крыльца и скрылись во
мраке, Саша ещё долго стоял, кутаясь в халат, и снежинки таяли в пламени свечи в
его руке.
Пущин сдержал слово: в самом начале декабря того же, 1825 года повар
Прасковьи Александровны привёз в Михайловское письмо. Убористым мелким
почерком там было написано:
«Дорогой мой! Я еду в Петербург, очень хочу тебя видеть с нами — мы все
хотим. Помнишь, тогда, в генваре, ты просил оповестить? Так вот: начинается.
Встретимся так скоро, как сможешь, у Кондратия. Твой Жанно».
Пушкин пробежал письмо глазами трижды. «Молодец, Пущин! — подумал он.
— Ни одной фамилии!» Затем посмотрел на дату: пятое декабря 1825 года, Москва.
На календаре было восьмое — письмо добралось очень быстро. Александр, в
халате, босой, заметался по комнате, не зная, за что ему схватиться, собирать ли
вещи... Сронил со стола чашку с недопитым чаем, поскользнулся, загрохотал стулом.
На шум прибежала няня.
— Куда ты опять собрался, голубь мой? — встревоженно спросила она.
На днях от Осиповых тоже передавали почту: письмо от Анны Петровны Керн,
содержания которого няня не знала, и короткую записку от Прасковьи
Александровны с новостью — в Таганроге умер император Александр, всё
государство Российское присягает новому императору, Константину. После этого
известия Саша тоже был сам не свой, хотел собирать вещи и ехать в Петербург, мол,
нет царя, который его сослал, значит, и сидеть тут нечего. Насилу Арина отговорила
его, догадываясь, что тут дело не в царе, а в этой замужней даме, Керн, племяннице

Осиповой.
Арина Родионовна была права. Анна Керн прислала Пушкину
прочувствованное письмо о том, что бросает опостылевшего старого мужа и
возвращается из Риги в Петербург. En signe d'amour она передала увесистый томик
любимого Сашей Байрона. Пушкин не знал, ехать ли ему к Анне, или опять всё
пустое кокетство, и ничего больше не будет, но хотелось надеяться как никогда.
Ссылка давила и сковывала руки, хотя не было уже царя, который мог бы покарать,
но закон и наказание едины, независимо от личности монарха. Нужно было сперва
написать прошение на имя императора Константина. Здравый смысл и няня
остановили Пушкина в тот раз. Но теперь чаша весов снова склонилась в сторону
побега.
О побеге Александр задумывался с первого дня ссылки в Михайловском. Год
назад он даже составлял для брата список того, что ему привезти в дорогу: «Бумаги,
перьев, облаток, чернил, чернильницу de voyage, чемодан, Библии 2, вина Soterne
Champagne, сыр лимбургский, курильницу, lampe de voyage, allumettes, табак,
глиняную трубку с черешневым чубуком, bague, medaillon simple, montre». Но тогда
это всё было лишь мечтанием. Желание свободы, желание любви — всё ничто по
сравнению с зовом дружбы. А уж если все трое тянут в одну сторону...
— Да, мамушка, надо ехать, — остановившись на минуту, сказал Александр и,
порывисто обняв Арину, закружил по комнате. — Меня все ждут, и я всем нужен! —
пропел он.
— Окстись, батюшка! — высвобождаясь из объятий и оправляя сбившийся
набок чепец, воскликнула Арина Родионовна. — Какая надобность тебе перечить
императорскому величеству Александру, упокой Господь его душу? От кого на этот
раз письмо?
— От моего Жанно! Помнишь его? Он приезжал прошлой зимой.
— Как не помнить! Солидный барин и приятный мужчина, не ожидала от него
такой опрометчивости. Виданное ли дело, в самую смуту ехать?
— О какой смуте ты говоришь, мамушка? — попытался прикинуться
простачком Саша. — Да я в Псков только на недельку и назад.
— Ну-ну, — недоверчиво глянула на него Родионовна. — С кем поедешь-то?
Один?
— Дядьку Никиту возьму, только сперва к Осиповым съезжу. Вдруг им тоже
что-нибудь нужно в городе.
— Хорошо, батюшка, — покорилась няня. — Сейчас девок пришлю, приберут у
тебя.
Саша махнул рукой и, не обращая более внимания на няню, пристроился на
чистом уголке стола писать письмо Анне Керн, чтоб передать его с почтой Прасковьи
Александровны. Пока французские слова, присыпанные песком, подсыхали на
бумаге, Пушкин быстро одевался для визита. Белоснежная рубашка с таким же
шейным платком, горчичный жилет с позолоченными пуговицами, из кармашка
торчат часы. Коричневый фрак с длинными фалдами и брюки в тон. Высокие сапоги
à la russe, тёплый плащ — на дворе всё же декабрь, хоть снега пока и нет. Обычно
Александр заезжал в Тригорское запросто, но сегодня ему хотелось какого-то
праздника. Кто знает, как изменит его жизнь это путешествие в Петербург. С одной
стороны, няня права, это действительно опасно. Пущин пишет: начинается! Неужели
они хотят свергнуть Константина? Очень жаль, если так — этого брата Романова
Пушкин уважал более других. «С другой стороны, может, ничего и не случится, —
беспечно думал он. — Отложат, передумают. Тогда я просто поеду к прекрасной
Аннет! Она будет моей — мы кинемся в ноги императору Константину, он романтик и
оценит наш порыв, разрешит Анне развод, и мы с ней уедем в Европу», —
размечтался Саша.

— Решено! — сказал он вслух. Основной багаж был у него давно собран.
Оставалось только уладить детали. Подхватив письмо двумя пальцами, он отряхнул
его прямо на пол, свернул и запечатал облаткой.
В Тригорском было сегодня не так весело, как обычно. Хозяйка, Прасковья
Александровна, застудилась и ходила с замотанным шалью лицом, не желая пугать
дорогого гостя воспалённой кожей. Старшие девушки были расстроены новостями:
вообще-то Пушкин сказал им, как и няне, что едет в Псков на неделю-другую, но
даже такая разлука с любимым соседом огорчила их. Анна даже выронила платок из
рук и не заметила этого, глядя Саше прямо в глаза.
— Как? — своим обычным робким голосом спросила она. — Сейчас? Но к
Рождеству же вы вернётесь?
— Да, разумеется, не тревожьтесь, милая Аннетта, — любезно соврал
Александр. — Берите пример с сестёр! — он кивнул на Катю и Машу, которые под
столом укладывали спать кукол, не обращая внимания на взрослых. — Скоро
приедет Алексей, вам всем будет веселее.
— Да ну, братец и вполовину не так забавен, как вы, дорогой Пушкин! —
вклинилась в разговор прямолинейная Зизи. Прасковья Александровна, несмотря на
свою показную строгость, детей воспитывала в свободных нравах.
Шестнадцатилетняя Евпраксия, для домашних — Зизи или даже Зина, уже
чувствовала свою возросшую власть над мужчинами, и Саша ей охотно поддавался.
— Действительно, что может случиться с нашим милым Александром
Сергеевичем в Пскове! — заметила Прасковья Александровна, проницательно
посмотрев на Пушкина. — Анна, право слово, ну что ты дрожишь, как заяц? Накинь
вон платок свой, чего пол им метёшь, — укорила она дочь.
— Кстати, о зайцах! — вдруг вспомнил Саша. — Прасковья Александровна, вы
верите в приметы?
— Ну, смотря какие, — пожала плечами хозяйка дома. — Бывает, что и
сбудутся, но чаще нет, наверное, не верю. А что случилось?
— Представляете, еду к вам, а тут прямо из-под колёс — заяц! Белый уже,
хорошо видно было в сумерках. Выпрыгнул на дорогу, постоял мгновенье и умчался
через поле к лесу. Ах ты ж, думаю, ушастый, был бы я гончей — затравил бы тебя!
Говорят же, дурная примета — встретить зайца перед поездкой.
Зизи покатилась со смеху. Мать с неудовольствием взглянула на неё.
— Не хотите ехать — не ездите, — рассудительно сказала Прасковья
Александровна Пушкину.
— Да, да, оставайтесь, — в голос запросили Анна и Алина, но Евпраксия
снова встряла в разговор:
— Ну, Пушкин, вы же такой взрослый, а верите во всякий вздор! Так я в вас
разочаруюсь! — Она погрозила ему пальчиком. — А вообще-то, сейчас вы
направлялись к нам, а вовсе не в Псков. Неужели вы считаете, что приехали зря? —
Она надула губы и скорчила гримасу так, что Саша рассмеялся.
— Что вы, что вы, Зина, к вам никакие приметы не относятся, только если
самые лучшие!
— Вот то-то же!
Вечер окончился быстро, ехать домой, в Михайловское, посреди ночи не
хотелось, и Пушкин поддался на уговоры хозяйки остаться до утра. Тем более, у него
было к ней дело. Девочек всех, и маленьких, и больших, отослали спать. Саша
пообещал им, что раньше завтрака не уедет. Теперь можно было спокойно пить чай с
брусничной наливкой и яблочным пирогом, прощаясь перед дальней дорогой.
— Когда ты едешь? — спросила Прасковья по-французски, переходя на «tu».
— Пока не решил, — честно ответил Саша. — Может, завтра, может, парой

дней позже. Но у меня есть письмо, которое я бы хотел отправить быстрее. Вы не
посылаете нынче почту в Петербург?
— Анне написал? — напрямую спросила Прасковья. В последнее время
между тёткой и племянницей установилась взаимная неприязнь на почве ревности,
но Пушкину женщины друг на друга не жаловались.
Саша пожал плечами и протянул надписанный конверт.
— Это ты удачно спросил, как раз с утра Арсений едет в Петербург с
яблоками. Я накажу ему передать.
Пушкин поцеловал её руку в знак признательности. В ответ Прасковья
погладила его по щеке. Он перехватил руку и прижал к губам её ладонь.
— Merci beaucoup! — шепнул Александр, подразумевая её великодушие.
Отпустив, спросил, будто между прочим:
— А что вы делаете, когда отправляете своих людей в столицу? Нужны же
документы. Неужели каждый раз выправляете? — он потянулся за пирогом,
изображая равнодушие к обсуждаемому вопросу.
— Для этого вполне достаточно моей подписи и личной печати, так что сделать
подорожный билет совсем нетрудно. Нужно только написать имя, приметы и цель
поездки. Я всегда пишу «по семейным надобностям», незачем жандармам знать
подробности моей жизни.
Прасковья Александровна подлила в чашки чаю и развернулась к Саше.
— Сдаётся мне, милый друг, задумал ты что-то. Не Псков твоя цель. Бежать
хочешь наконец?
— Я даже вслух произносить не буду, хотя твоему дому доверяю, — помедлив,
ответил Пушкин. — Считай, что в Псков. И всё.
Назавтра Сашу долго не отпускали. Зизи придумывала всё новые и новые
забавы, Анна вздыхала, Прасковья Александровна уставляла стол явствами и
напитками, и даже малышки пытались вовлечь его в свои игры, перетягивая
внимание. Александр немало выпил, перецеловал всех барышень и насилу
вырвался из Тригорского, пообещав не забывать и вернуться как можно скорее.
Уже в сумерках коляска выехала в Михайловское. Со вчерашнего дня погода
сильно испортилась. Дул зябкий северный ветер, хлеща по лицу мелкой снежной
крупой. Пушкин кутался в плащ и дремал. Вдруг кучер закричал матом, коляска резко
вильнула и чуть не завалилась на бок. Александр подскочил, озираясь.
— Что ты такое творишь? — вопросил он возмущённо.
— Глядите, барин, — показал рукой Пётр. — Сидит как ни в чём не бывало!
Вот свинья какая!
— Где свинья? — спросонья не понял Саша. — А, заяц? Что?! Опять этот
заяц?!
— Тот или другой, не могу знать, Александр Сергеевич, — серьёзно ответил
кучер, успокаиваясь. — Да только сиганул прямо под колёса, чуть не перевернулись!
А теперь сидит, будто здесь ни при чём. Жаль, ружьишка-то нет.
Под кустом вдали от дороги действительно сидел заяц, отчётливо выделяясь
своей белой шубкой на фоне тёмных ветвей и жухлой травы. Пушкину захотелось
перекреститься.
Приехав домой, он бросился к няне.
— Вернулся, голубь мой? А мы уже заждались, — со значением сказала она,
но Саше было не до того.
— Мамушка! — по-детски воскликнул он, хватая её за руки. — Мамушка! Я
видел зайца! Два раза — по дороге туда и обратно. Какие неприятности меня ждут?
— А вот такие! Отец игумен вечером заходил, спрашивал тебя. Хотел звать
куда-то на той неделе. Я ответила, что, мол, в Псков барин собирался и сейчас
отсутствует, а если передать чего — я передам. А тут Никита Тимофеевич заходит с

сундучком. Святой отец как накинулся на него с расспросами: куда, зачем, по какому
делу? Никита сперва отвечал, как велено, потом запутался, стушевался, насилу
отвязались мы. Дядька твой так расстроился, что второй день тоску заливает. Не
знаю, сможет ли ехать. Хоть сама с тобой езжай! Нет надёжных людей вокруг тебя,
золотой мой. И ведь если б правда в Псков собирался! — продолжала она, не
дождавшись от Саши ответа. — Не ведаю, что понял святой отец, но я-то всё про
тебя знаю. Как будто мало барышень в Тригорском! Ну ладно, ладно, не серчай,
батюшка, дело молодое. Но душа неспокойна у меня!
Саша и не думал сердиться. Он сперва испугался визита игумена, ведь
доложит же, что без разрешения куда-то собрался, пусть даже и в Псков. Потом
расстроился, что придётся, возможно, ехать одному, без дядьки. А через мгновенье
пришла новая безумная мысль.
— Мамушка, Аринушка, поедем со мной! Ведь права ты, я не в Псков, в
Петербург направляюсь, не знаю, надолго ли. У Оли погостишь, она наверняка
соскучилась, а потом вернёмся вместе — или останемся тоже вместе. Царь
милостив!
— Вот удумал! — всплеснула Родионовна руками. — Стара я, как твой заяц,
туда-сюда скакать! Ещё и накажут нас обоих, за своеволие. В мои-то годы! — Она
раскраснелась от волнения.
— Ну хорошо, хорошо, пошутил я, — сдал назад Александр. — Не переживай
так только. Давай лучше чаю выпьем.
— Пошутил! В мои-то годы! — всё повторяла старушка, собирая на стол.
А Пушкин думал, что мысль была не так уж плоха — Арина Родионовна могла
стать пропуском на всех заставах, её доброжелательность и благодушие застили бы
глаза любым проверяющим.
Проснувшись на следующий день, Саша надеялся, что проблема с дядькой
отпадёт сама собой. Выспится человек, протрезвеет. Вчера, увлёкшись разговором с
няней, Пушкин легкомысленно поленился пойти искать Никиту Тимофеевича. Но
утро принесло дурные вести.
Арина Родионовна пришла мрачнее тучи, чернее кофея на подносе в её руках.
— Никита болен, — без обиняков бросила она, расставляя посуду на столе. —
Горячка. Бредит, на людей кидается, ревмя ревёт. Мужики заперли его в сарае, чтоб
проспался. Надеюсь, не обморозится там. — Она подняла взгляд на Сашу. — Тебе
нужен надёжный человек. Возьми Архипа Кирилловича. Он, как узнал, что Никита
Козлов заболел, всё с тобой просится.
Архип Кириллович Курочкин был садовником в усадьбе, но это только так
называлось, на самом деле, Архип ведал всем произрастающим в хозяйстве
Михайловского. Кроме того, Курочкин был сметлив на редкость, грамотен, предан
семейству Пушкиных и, кстати же, лошадьми правил отменно.
«Пожалуй, это подходящий вариант», — подумал Александр и сразу после
торопливо выпитой чашки кофея пошёл искать Архипа.
К обеду все собрались. Было приготовлено крестьянское платье для Саши,
ящичек с его обычной одеждой и необходимыми вещами, еда в дорогу. Уже
переодевшись, Пушкин сел за стол писать проездной документ:
«Билет сей дан...» «Имя нужно изменить, конечно, и Михайловское тоже не
упоминать», — подумал он. «...дан села Тригорского людям: Алексею Хохлову росту
2 аршина 4 вершка, волосы тёмнорусые, глаза голубые, бороду бреет...» Саша
посмотрел на себя в зеркало. Бакенбардами пришлось пожертвовать, ну ничего,
отрастут ещё. А вот выглядит он как-то не очень. Не на свои 26, старше. «...лет 29,
да Архипу Курочкину, росту 2 аршина 3 с половиной вершка, волосы светлорусые,
брови густые, глазом крив, ряб, лет 45...» Двери распахнулись, вновь отвлекая Сашу

от документа, и на пороге возникла няня, одетая по-дорожному, с небольшим
узелком в руках.
— Мамушка! — удивился Пушкин. — А ты куда собралась?
— Да я тут подумала, посоображала чуток, — смущаясь, сказала Арина
Родионовна, — и решила с вами ехать. Ольгу Сергеевну, голубку мою, и впрямь
давненько не видывала, да и тебя, милый друг, отпускать одного не хочется. Не
погонишь?
— Не погоню, — улыбнулся Саша. — Но учти, дорога дальняя, тяжело тебе
будет!
— Ничего, зато не одна, выдюжу, — пообещала старушка, и Пушкин уверенно
дописал:
«...да с ними Ирина Матвеева, волосы седые, глаза синие, лицом полная, лет
67 в удостоверение, что они точно посланы от меня в Санкт-Петербург по
собственным моим надобностям, и потому прошу Господ командующих на заставах
чинить им свободный пропуск. Статская советница Прасковья Осипова». Умышленно
датировав билет концом ноября, Пушкин приложил свою личную печать, надеясь,
что размытые знаки оттиска никто разбирать не станет.
Выезжали в сумерках. Александр планировал ехать не очень быстро, на своих
лошадях, и через трое суток, тринадцатого декабря к вечеру, быть в СанктПетербурге. Кучера Петра решили не брать, Архипа вполне достаточно, а на время
его отдыха Пушкин сам сядет на облучок — Саша любил лошадей и умел с ними
управляться. Арину Родионовну укутали потеплее, Александр настоял на ещё паре
одеял в ноги, чтобы старушка не простудилась. И легенду придумал с её участием:
мол, сопровождаем няню в столицу на новое место, по велению помещицы
Осиповой.
— Ну, с богом! — Архип Кириллович привстал на облучке, щёлкнул вожжами, и
лошади послушно тронулись.
Повозка уже выезжала из Михайловского, сворачивая на большую дорогу,
когда беспокойно вглядывавшийся в сумрак Александр заметил игумена
Святогорского монастыря Иону, который неторопливо шёл в сторону усадьбы.
Надвинув шапку поглубже на лоб, Саша отвернулся. Встретить в дороге монаха —
само по себе дурная примета, ещё пострашнее зайцев, но дело было даже не в
этом. Иона шёл, несомненно, к нему и теперь точно будет знать, что Пушкин уехал в
Псков — без разрешения, без проездных документов. Глухое раздражение
поднялось в душе Александра. Сколько можно быть ссыльным, будто подневольным
рабом, не имея свободы передвигаться, куда хочется! С другой стороны, игумен
наверняка доложит предводителю дворянства, они оба надзирали за Пушкиным в
его деревне, а потом и выше... Неизвестно, что решат с ним делать дальше, за
границу точно не выпустят!
Саша уже протянул руку к Архипу, собираясь сказать ему поворачивать назад,
но глянул на умиротворённую, не заметившую монаха няню и передумал. Ведь никак
не удастся объяснить Ионе, куда они ездили втроём на ночь глядя, да ещё и в
крестьянском платье.
Пока Александр рассуждал да сомневался, лошади продолжали свой бег, и
вскоре поворачивать назад стало совсем глупо. Путь лежал в Петербург.

Глава 2. Тучи сгущаются
«Он был недостаточно виновным, чтобы быть казнённым,
но слишком виновным для того, чтобы остаться на свободе».
(А. Дюма «Чёрный тюльпан»)
По подмороженной грязи крестьянская повозка шла легко, и Пушкин
порадовался, что ради полноты маскировки не поехал на своей коляске — та бы
переломала рессоры на первой же кочке. Пару лошадей выбрал Архип — самых
выносливых, но таких же некрасивых, как он сам. У левой не хватало кусочка уха,
грива правой была обстрижена криво чьей-то неловкой рукой, да ещё и завивалась
на отдельных прядях. Саша смотрел на дорогу и лошадей, освещаемых фонарём с
перекладины облучка, пока монотонность дороги не сморила его. Няня давно спала,
укутанная одеялами.
Проснулся Александр от шума проезжающего экипажа. Их повозка не
двигалась, лошади были выпряжены и, стреноженные, жевали жухлую траву.
— Псков, — кратко сообщил Архип, увидев, что Пушкин открыл глаза. — Я
решил без вашего ведома никуда не заезжать. Да и отдохнуть лошадкам надобно.
— Да, хорошо, и ты отдохни.
Няня уже проснулась и шуршала кулёчками с холодной телятиной и сыром.
Позавтракали вместе, и Саша сменил Архипа на облучке.
Ехали, минуя большие станции, стараясь не останавливаться там, где
Пушкина могли узнать. Арина Родионовна, действительно, своим присутствием
смягчала проверяющих на заставах. Один раз у них даже вовсе забыли попросить
документы, увлёкшись разговором с няней.
Тринадцатого утром проехали Лугу, Саша уже начал строить планы на вечер в
Петербурге — до этого он и думать боялся, чтобы не сглазить. На облучке снова
сидел Архип.
— Свет мой, глянь-ка, какие чёрные тучи набежали, не буран ли? — сказала
няня, отвлекая Александра от мечтаний.
Тучи и правда сгущались, поднимаясь с северного горизонта. Казалось, что
повозка едет прямо в эту зловещую темноту.
— Да, барин, — громко подтвердил Архип через свист усиливающегося ветра,
— погода портится. Надо остановиться.
До ближайшей станции было ещё вёрст семь, судя по тому, насколько они
отъехали от предыдущей.
— Успеем, гони! — крикнул Саша, оживляясь.
Отдохнувшие лошади послушно ускорили бег. Когда станция была уже видна
невдалеке, повалил снег, засыпая дорогу, телегу, залепляя глаза. Сильный ветер
мешал повозке двигаться с прежней скоростью, но всё же изрядно продрогшие
путники через четверть часа смогли спрятаться от разбушевавшейся стихии в
станционном домике.
— Ну вот и зима пришла, — философски сказала Арина Родионовна,
встряхивая запорошенную шаль.
Саша спросил у смотрителя чаю для всех и уже выпил торопливо стакан
кипятка, согреваясь. За окнами бушевала метель. Старичок-хозяин даже зажёг
лампу, чтобы разглядеть подорожную — так темно стало в доме. Казалось,
действительно наступил зимний вечер.
— Похоже, мы тут застряли, — сказал Архип, входя в дом. Вместе с ним в
тепло ворвались несколько снежинок и растаяли в воздухе. Архип задержался,
чтобы определить лошадок под навес и прикрыть от снега, летящего во всех
направлениях, повозку. — Дорогу уже замело, здесь нужны сани, а не наша телега.

«Это всё зайцы», — сердито подумал Пушкин, но вслух сказал:
— Подождём! Первый снег не бывает надолго, правда, Арина Родионовна?
— Верно, есть такая примета, сокол мой, первый снег завсегда быстро тает. —
Няня тяжело опустилась на скамью. — Отдохнём, пожалуй, куда нам торопиться-то?
Следующие пару часов Саша явственно ощущал себя подобно подушечке для
иголок девиц Осиповых. К счастью, нервическое состояние притуплялось тем
фактом, что назад пути уже не было... Да, ещё няня! Мамушке бы никак не
понравились его метания. Арина Родионовна была женщиной уравновешенной и в
других ценила то же. Решился делать — делай.
Подуспокоившись и употребив взятые у смотрителя расстегаи со щами,
путники пригрелись и продремали почти до вечера. Ветер тем временем стих, и
Архип вышел проверить лошадей. Вернувшись, он сказал:
— Намело! Но ждать нам нечего — впереди зима, снега будет больше с
каждым днём. Сейчас спокойно, хорошо.
Отдохнувший Пушкин постановил ехать. Арина Родионовна чуть покосилась
на него, но промолчала. Они тронулись в ночь. По ровному шли ходко, чуть тормозя
колёсами в намётах, но в сугробах вязли, замедляя ход.
— Эдак мы никогда не приедем! — сердился Саша.
Но к утру на фоне посветлевшего неба показались башни и шпили Петербурга.
По Киевскому тракту въехали в город. Снова поднялся ветер, он нёс снег
прямо в лицо и крутил позёмку по булыжной мостовой. На заставе высокий жандарм
в летах вздохнул, глядя на Родионовну:
— Куда ж вас, бабушка, принесло-то так невовремя? Неужто мужики без вас
не справятся?
— С воспитанием малых деток? — удивилась няня. — Как же им справиться! А
детки, оне в любую пору рождаются, нас не спрашивают.
— И то верно, — снова вздохнул жандарм. — Берегите себя.
Пушкин, усиленно старавшийся не привлекать внимания, чуть не поперхнулся
от неожиданно участливого тона военного чина. Впрочем, Александр был рад, что их
быстро пропустили. Его и так уже била дрожь от ожидания.
В городе было не протолкнуться от колясок, карет и всевозможных повозок.
Саша расслабился — узнать его в такой толпе мог только кто-то очень хорошо
знакомый.
— Куда править? — хрипло спросил с облучка Архип.
— Пока прямо на север, доедем до Мойки — высадишь меня у Рылеева, а
няню отвезёшь к барыне. Потом вернёшься ко мне. Только не говори родителям, что
я здесь, постарайся вообще не попасться им на глаза. Мамушка, ты тоже пока
молчи, пожалуйста.
Арина Родионовна задумчиво пожевала губу, потом ответила:
— Нет, сударь мой, обманывать и не проси. Не могу я врать людям,
сделавшим мне столько добра. Даже ради вашего спокойствия, Александр
Сергеевич.
Саша хотел было возмутиться, но отвлёкся на звук выстрелов откуда-то
спереди. Повозка как раз въехала на Обуховский мост через Фонтанку и встала в
заторе. Александр приподнялся, чтобы посмотреть, что там происходит, и чуть не
вывалился из телеги от неожиданности, когда его окликнули:
— Пушкин! Ты, что ли?
Саша обернулся. «Франт», то есть камер-юнкер Александр Михайлович
Горчаков, выпускник Царскосельского лицея, а ныне дипломат в Лондоне,
действительно выглядел франтом: напудренный парик, круглые очки на узком,
гладковыбритом лице, щегольской плащ с белой меховой опушкой. И карета у него

была не чета Сашиной колымаге. Пушкин устыдился своего крестьянского тулупа и
потрёпанного вида, забыв на мгновенье, что он здесь инкогнито.
— Присягать его императорскому величеству Николаю Первому приехал? —
продолжал дипломат, не дожидаясь ответа. — Но почему в таком виде?
— Привет, Горчаков, — сказал Александр, поняв, что узнан окончательно. —
Николаю Первому?? Постой, почему Николаю? Разве не Константину?
— Ты в своей деревне отстал от жизни, — засмеялся Горчаков. — Константину
мы присягали полмесяца тому назад, но он отказался от престола в пользу брата. Я
сейчас еду во дворец, а ты куда?
— К одному знакомому, — не стал откровенничать Пушкин. — Послушай,
Александр, помнишь, ты как-то говорил, что можешь сделать выездной паспорт?
Очень нужно теперь.
Горчаков ещё раз окинул взглядом телегу, крестьянские одежды Саши и его
спутников и, помедлив, ответил:
— Сделаю. Куда привезти?
— Давай к Пущину. Я всё равно к нему собираюсь зайти на днях. Спасибо,
друг!
В этот момент движение на мосту восстановилось и, понукаемые криками
сзади, кучера обеих повозок погнали лошадей дальше.
Дипломат махнул рукой, мол, увидимся, и скрылся в глубине кареты. За
Фонтанкой Горчаков повернул направо, а Пушкин — налево.
Выстрелы, однако, не смолкали, напротив, становились громче. Улицы
наполнились людьми в форме. Навстречу, пересекая проспект, прошёл пехотный
полк. Няня занервничала:
— Свет мой Александр Сергеевич, может, не стоит нам туда ехать? Когда
власть меняется, в столице всегда неспокойно. Ох, зря я согласилась с тобой
отправиться! — причитала она, забыв, что сама напросилась сопровождать Сашу.
Нянина тревога передалась Пушкину. Про Керн он и не думал вовсе. Жаль
было только паспорта, о котором уже договорился с Горчаковым, и встречи с Жанно.
Но и попасть в полымя было страшно. Если оказаться замешанным в ни много ни
мало — государственном перевороте, то сошлют гораздо дальше Михайловского. А
то ведь и головы можно лишиться!
На набережной Мойки стоял разъезд кавалергардов. Архип придержал
лошадей, и, не зная, что делать, обернулся на барина. На лице Пушкина отразилось
страдание:
— Поворачивай! — крикнул он. — Едем обратно!
Архип если и удивился, то виду не подал.
— В имение? — только уточнил он и, получив утвердительный кивок, с
гиканьем развернул лошадей.
Собственная трусость повергла Сашу в уныние, всю обратную дорогу он
угрюмо молчал. Няня старалась сгладить его тягостное настроение и без умолку
рассказывала разные народные истории и сказки. Пушкин слушал, не вникая. Он
переживал о друзьях, которые наверняка попали в заваруху, и теперь их ждёт
страшная участь. То, что сам он, возможно, избег опасности, Сашу не радовало.
Ощущение нависшего над головой меча не покидало его.
Вернувшись в Михайловское, Пушкин, едва переодевшись, велел топить печи
и камин в зале.
— Это правильно! — одобрила няня. — Надо прогреться с дороги — не
застудились бы.
Но Александр думал не об этом. Пройдя в свою комнату, он выгреб из шкафа

все бумаги и письма, хранившиеся в кажущемся беспорядке — в действительности,
сам автор точно знал, где что лежит. Из большой кучи, образовавшейся на старом
ломберном столе, служившим ему письменным, Пушкин выудил дневники,
философско-политические заметки о России, немного самых острых стихов, а также
часть писем от тех друзей, которые, он был уверен, замешаны в восстании. Стопка
бумаг оказалась такой вышины, что падала без поддержки — пришлось перехватить
её лентой, чтоб донести до зала. Камин уже пылал. Не зажигая свечей, Саша сел на
корточки у огня и стал педантично, небольшими порциями скармливать пламени все
свои революционные мысли и идеи.
Когда догорели последние листы, он задумался. Казалось бы, избавившись от
papiers compromettants, ссыльный поэт обезопасил свои тылы. Но ощущение чего-то
недоделанного словно зудело в мозгу – как некая заноза. Проворочавшись всю ночь
в постели, едва рассвело Пушкин велел закладывать коляску. Удивлённой няне
признался, что хочет ехать в Тригорское.
Нынче Прасковья Александровна чувствовала себя изрядно лучше, чем в
прошлый Сашин приезд. Посему желанный гость был окружён большим вниманием
хозяйки.
– Чую я, друг мой, – обронила она, придвинувшись поближе, – что-то тебя
гнетёт. Не узнал ли ты в Пскове… – она выделила название города, – чего-нибудь
государственного?
— Это вы у нас всегда первая узнаёте новости, — уклонился от ответа
Пушкин. — Кстати, воротился ли Арсений? Быть может, есть письма для меня? —
попытался сменить он тему.
Прасковья Александровна подняла брови.
— Вы почти пророк, милый мой! Писем нет, Анна ещё в Риге, с мужем, — она
осуждающе взглянула на Сашу. — А вот Арсений и впрямь воротился с новостями!
Так торопился, что даже лошадей там бросил, ехал на почтовых.
Пушкин выжидающе молчал, боясь выдать свою осведомлённость.
— Правда, в то, что он говорит, верится с трудом, — продолжала хозяйка. —
Будто бы Константин пошёл на Николая, а на площади у Сената пушки палят, и моря
крови на льду Невы.
Сашино сердце застучало так, что, казалось, услышит Прасковья
Александровна.
— Чьей крови? — глухо спросил он.
— Войска вроде бы на площади стояли, и много простого люда, — волнуясь,
пояснила женщина. — Я думаю, Арсений всё перепутал да и сбежал оттуда при
первом пушечном выстреле. Помните, вы ещё летом говорили мне, что будет бунт?
Александр почувствовал, что ещё немного — и сползёт на пол. Поэтому он
вскочил и начал нервно расхаживать по комнате.
— Да! — вскрикнул он, видя перед внутренним взором Жанно, Кюхлю и всех,
кто был ему дорог, в крови. — Я знал! Про Константина — чушь. Это всё они!
Дворяне, офицеры, — пояснил он, обернувшись к Прасковье Александровне. — Я не
остался с ними... — обессилев окончательно, Пушкин рухнул в кресло.
Прасковья ласково взяла его руки в свои.
— Вот и хорошо, что ты здесь, — успокаивающе сказала она. — Дай Бог, всё
образуется.
Немного придя в себя, Саша вспомнил, зачем, собственно, приехал в
Тригорское.
— Сердечный мой друг, не откажите в любезности, — попросил он, —
приютите у себя мою шкатулку с пистолетами. Время неспокойное, я под
наблюдением. Не хотелось бы мне их лишиться из-за излишнего рвения какогонибудь жандарма.

Прасковья Александровна не выразила удивления и с готовностью
согласилась. Не засиживаясь в гостях дольше, Пушкин отдал шкатулку вышедшей
проводить его на крыльцо хозяйке и уехал в Михайловское. И вовремя.
Воротившись, на дорожке, ведущей к дому, Александр встретил игумена Иону. Тот
как раз намеревался взойти на крыльцо.
Пушкин уже почти успокоился — все предосторожности исполнены, внешний
вид его в порядке — даже бакенбарды за неделю отросли и были выровнены
сегодня утром. Иона тоже пребывал в спокойном расположении духа — новости о
восстании ещё не достигли Святогорского монастыря.
— Чего же вы, сын мой, не изволили уведомить меня об отбытии в Псков? —
пожурил игумен Пушкина сразу после аперитива. Придя к обеду, Иона, как обычно,
не отказал себе в удовольствии оттрапезничать со своим подопечным.
— Да, знаете ли, моя аневризма опять разыгралась! Подумал, что стоит
незамедлительно показаться доктору в Пскове, простите великодушно за такой
скоропалительный отъезд, — решил использовать проверенную легенду Саша. Под
предлогом лечения аневризмы полгода назад он уже пытался добиться для себя
амнистии и позволения выехать из Михайловского если не в Европу, то хотя бы в
Петербург. «Почему бы не попробовать опять, с новым царём», — мелькнула у него
дерзкая мысль.
— Сочувствую вам, — казалось бы искренне ответил игумен. — Но на всё воля
Божья, страдания облагораживают человека. Так что впредь, прошу вас,
предупреждайте меня о своих визитах к лекарям.
Пушкин охотно обещал, радуясь, что так легко отделался.
Александр безумно переживал за своих друзей. Он написал целую стопку
писем общим знакомым с просьбой сообщать ему новости о бунтовщиках, как только
станет что-то известно. Повару Осиповых, кажется, была судьба стать почтовым
курьером, а не кулинаром.
В Тригорском Саша застал Алексея Вульфа, чему обрадовался, несмотря на
общую свою подавленность. Вульф, старший сын Прасковьи Александровны от
первого брака, был двадцатилетним студентом-повесой, напоминая Пушкину себя
самого на старших курсах лицея. Алексей изучал в Дерпте экономику и математику
— непостижимые для Саши дисциплины — и приезжал в родительский дом только
на каникулы. Вульф тоже был рад видеть Пушкина. Они обнялись как старые друзья.
— Привет, студент! Нынче добрался домой целым, не как тем летом?
— Да, увы, в этот раз дуэлей не было, может, не сезон? — ответил на шутку
Алексей.
— Для дуэли любой сезон подходящий, если повод найдётся, — сверкнул
глазами Пушкин. На самом деле, у него как раз был повод вызвать Вульфа —
слишком близкие отношения Керн с её кузеном бесили его, но теперь личная жизнь
отошла на второй план.
Алексей предпочёл не заметить выпад Саши.
— Послушай, я только сегодня приехал, никаких новостей не знаю. Расскажи о
себе! Как живёшь? Что пишешь? Как «Онегин»?
Разговор о литературе отвлёк Пушкина, тем более что Вульф действительно
интересовался искренне.
— «Онегин» жив, но дремлет. Хотя, раз ты приехал, возможно, дело сладится,
— ответил Александр. — Ещё я закончил «Годунова» и, кстати, он у меня с собой!
Могу почитать тебе после ужина. Теперь хочу писать про «Ермака», тоже
историческую драму. Есть также новая поэма, её я набросал в дороге...
— В дороге? — перебил Алексей. — А куда ты ездил?
Саша замялся.

— Хотел ехать в Псков, — неопределённо сказал он. — Аневризма же.
— Ну да, я понял, — покрутил рукой Вульф, показывая, что не верит
объяснению. — Как тем летом, когда мы сюда профессора привезти пытались, чтоб
он тебя в Ригу забрал? Ты считаешь, второй раз пройдёт этот номер? Или всё же
поедешь моим слугой, тайно, как мы хотели?
— Думаю, надо собрать все справки от местных эскулапов и снова писать
прошение. На этот раз Николаю. Ты знаешь, что произошло в столице?
— Да, что-то слышал, — легкомысленно ответил Алексей. — Многих
арестовали?
— Не знаю пока, — снова помрачнел Пушкин. — Надеюсь, что буря пройдёт
мимо.
За обедом Прасковья Александровна рассказала петербургские новости,
которые ещё больше разбередили Сашино сердце.
— А вы знаете, брат ваш, Лайон, под подозрением! Его видели около Сената в
тот самый день, да ещё и с палашом в руках! Все соседи об этом судачат. Матушка
ваша тревожится, как бы не арестовали Лёвушку-то нашего!
— Да кто ж ему палаш дал? — спросил Александр возмущённо, а сам
подумал: «Вот был бы конфуз, если б мы с Лёвкой на площади встретились! Но и
сейчас не избежать мне допроса из-за этого балбеса!»
— Говорят, Кюхельбекер дал, тот, с которым вы в лицее учились.
Пушкин закрыл лицо руками и яростно потёр его, возвращая себе способность
ясно мыслить.
— Ох, дурень, — простонал он, не сдержавшись.
— Зато не трус! — воскликнула восторженно Зизи. — Лев — настоящий герой!
— Вот геройство — подержаться за палаш! А потом что? Воткнул его в снег и
побежал домой хвастаться? — раздражённо ответил Александр.
— Но ведь он не заговорщик, — примирительно сказала Прасковья
Александровна. — Зачем ему воевать? Хотя лезть в гущу восстания — это
неосмотрительно со стороны Льва.
— Я бы не полез! — заметил Алексей, заслужив одобрительный взгляд
матери. — Открытый бунт вообще никогда не ведёт ни к чему хорошему.
Последствия не заставят себя ждать. Надеюсь, Лайона простят за юношескую
дерзость.
— За глупость, — буркнул Саша.
На душе у него скребли кошки. В такой ситуации бессмысленно было писать
какие-либо прошения, ведь так или иначе фамилия Пушкиных оказалась замешана в
этом кровавом бунте. Саша злился на брата, на себя и даже на Зизи за её
восхищение. Впрочем, девушка почувствовала недовольство «своего любимого
Пушкина» и после чая подошла мириться.
— А вы нам почитаете сегодня что-нибудь? — ковыряя пол носком мягкой
домашней туфельки, спросила она.
— Алексею почитаю, — невежливо ответил Александр, но тут же постарался
смягчить грубость. — Вам, наверное, не будет интересна историческая трагедия. Вы,
Зина, скорее предпочитаете женские романы, ведь так?
— Ну в вашем исполнении любые стихи хороши, — польстила Зизи. — А
знаете, Пушкин, романы не так плохи, как вам кажется. Я недавно прочла в одном из
них, как герой скрывается от преследования с Библией в руках. А потом оказывается,
что в книге у него спрятан пистолет!
— Это ж какого размера должна быть книга? — удивился Александр.
— Большая, я думаю. Да у меня есть такая, сейчас! — Зизи выскочила из
комнаты.
— Взбалмошная девчонка! — усмехнулся подошедший Вульф. — Но идея с

книгой мне нравится. Нам с тобой пригодится, — он подмигнул Пушкину.
— Ты всерьёз думаешь?..
— Почему нет? Нужно быть готовым к любому исходу событий.
Минут через десять появилась Зизи, таща в обеих руках явно тяжёлую,
огромную книгу в кожаном переплёте, на котором золочёным тиснением значилось
— «Bible».
— Ты где её взяла? — восхитился Вульф.
— M-lle Benoit оставила, это наша гувернантка, — пояснила Зизи для Пушкина.
— Библия на французском, к тому же я залила её компотом! — она сдавленно
хихикнула. — Так что не жалко!
— Спасибо, — сказал Саша не очень уверенно, принимая книгу.
— Так вы почитаете нам сегодня?
— Почитаю, раз вы так просите, но не то, что Алексею — трагедия не для дам,
— улыбнулся он.
Все студенческие каникулы Вульф с Пушкиным кощунственно кромсали
Библию, делая из неё футляр для дуэльных пистолетов. Впрочем, книга
действительно была безнадёжно испорчена ещё до них — краска потекла, страницы
кое-где слиплись. К счастью, сохранились оба форзаца и немного первых страниц,
что позволило создать маскировку от случайных взглядов. В тайну пришлось
посвятить и Прасковью Александровну, ведь ящичек с пистолетами уже хранился у
неё в надёжном месте. Она сперва долго недоумевала, но потом посмеялась, приняв
работу приятелей за невинную шалость, и даже немного поучаствовала,
пожертвовав замок от своей шкатулки для переплёта.
В последнее утро перед отъездом Вульфа в ранний час Саша сидел совсем
рядом с Прасковьей, прилаживая механизм к коже Библии, когда, позёвывая, вошёл
Алексей.
— Ты у нас ночевал, что ли? — удивился он.
Прасковья Александровна резко встала и, оправляя утреннее платье,
стремительно вышла из комнаты.
Саша поднял голову. Алексей прищурился:
— Погоди, а что у тебя с моей матерью?
— Почему вас это интересует, сударь? — холодно осведомился Пушкин.
— Это же непристойно! — скривился Вульф.
— Если кому что-то не нравится, тот волен вызвать меня на дуэль, —
переполняясь бешенством, сквозь зубы сказал Пушкин. Он как раз перекладывал
пистолеты из ящичка в готовый тайник и намеренно задержал один в руке, будто
взвешивая.
Алексей побледнел и предпочёл перевести тему.
Впрочем, вечером расстались они вполне друзьями.
Дни и месяцы тянулись невыносимо медленно. Осиповы в феврале уехали до
конца весны в другое имение, известия из Петербурга доходили теперь редко, да и
они не радовали. И Жанно, и Кюхля сидели в Петропавловской крепости, а с ними
ещё несколько сотен человек. Льва, кстати, почему-то даже не допрашивали —
видимо, Кюхельбекер его каким-то образом оправдал. Все ждали решения суда,
который мог состояться в любой момент, но всё откладывался.
В мае Пушкина вызвали в Псков — сосед, Степан Иванович, написал на него
донос, мол, властям не повинуется и безбожие распространяет. Саша, со дня на
день ожидавший вызова не то, чтобы к псковскому губернатору, а сразу к царю на
допрос, даже вздохнул с облегчением, узнав причину появления жандарма на его
пороге. У Адеркаса он всего лишь подписал бумагу о том, что никогда не состоял ни

в каких тайных обществах. На вопрос: «Когда же меня выпустят в столицу?» —
губернатор только развёл руками и предложил писать прошение на высочайшее имя.
Пользуясь пребыванием в Пскове, Александр всё же посетил врача — чтобы
при составлении письма императору опираться на достоверные данные о своём
здоровье. В приёмной молодого доктора никого не было. Впустивший Сашу внутрь
слуга позвал своего хозяина из глубины дома. Тот вышел, вытирая руки салфеткой.
Запах вина разнёсся по кабинету.
— Добрый вечер, — недовольно поздоровался доктор. — На что жалуетесь?
— На болезнь ног, — ответил Пушкин, опираясь на свою тяжёлую трость,
которую постоянно носил для тренировки физической силы. — Расширение вен,
аневризма, ну вы понимаете.
— Как часто вас беспокоят боли? — спросил врач, не пытаясь осмотреть
пациента.
— Постоянно, — соврал Саша. — Особенно после ходьбы по распутице в
моей деревне.
— О, знаете, — с умным видом сказал доктор, — это тяжёлая форма
аневризмы, вам срочно нужна операция, без неё вы не протянете и пяти лет.
— Да, — потупил взгляд Александр, — я уже договорился с профессором
Мойером из Дерпта, но мне нужна медицинская бумага, чтобы выехать за границу.
— Э-э-э, — протянул врач, косясь на дверь. Ему явно хотелось вернуться к
столу. — Приезжайте через неделю. А лучше — через месяц. Я вам напишу
рекомендацию.
Вернувшись в Михайловское, Пушкин принялся за прошение.
«Всемилостивейший государь!» — начал он. В этом месте Александр
задумался. С одной стороны, слова нетрезвого доктора давали некоторую надежду
на законное подтверждение диагноза, а с другой... Николаю Саша не верил. Ну, не
верил — и всё тут. Почесав левую щёку чуть ниже бакенбарда, он продолжил писать.
«В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора... Ныне, с
надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным
раскаянием...» А теперь можно было сделать акцент на состоянии здоровья:
«...требует постоянного лечения... осмеливаюсь всеподданнейше просить
позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи». Тут
Саша скривился, но сделал над собой усилие и подписался: «...императорского
величества верноподданный Александр Пушкин». Поставил точку, выдохнул и
запустил чернильницею в стену.
Новостей никаких не было. Саша бы умер в тоске и ожидании, если б в
Тригорское не вернулись Осиповы, а следом за ними — Алексей Вульф, да не один,
с приятелем-однокашником. Николая Языкова Пушкин знал заочно, со слов Алексея
и по переписке. Он тоже был поэтом, неплохим для его возраста, этим и
заинтересовал Александра. При личном общении простой и открытый юноша
понравился Саше ещё больше. Они много разговаривали — Пушкин опять почти
поселился в Тригорском, но и к себе звал приятелей. Языков подружился с Ариной
Родионовной, да и она привечала его, как родного. Месяц пролетел за шумными
застольями, перемежающимися баней, купанием в Сороти и няниными сказками.
Саша и думать забыл о своих заботах, однако губернатор Адеркас снова прислал
ему приглашение — на этот раз с предложением пройти тщательное медицинское
обследование во врачебной управе Пскова. Отказываться было нельзя — Адеркас
был расположен к Пушкину и мог поспособствовать его возвращению в столицу. Но и
отрываться от весёлого времяпровождения тоже не хотелось. Проблема решилась
просто — Вульф и Языков сами напросились сопровождать Сашу в Псков. Отъезд
был назначен на восемнадцатое июля.

Вечером накануне Пушкин остался один — ему нужно было собрать
документы, а утром он обещал заехать за приятелями в Тригорское. Уже стемнело,
няня внесла свечи и села в уголок, вздыхая.
— Что с тобой, мамушка? — спросил Саша, оборачиваясь от шкафа.
— Неспокойно мне, голубь мой.
— Было б чего переживать! Я ведь действительно еду в Псков, на этот раз
именно туда, к доктору.
— Я это знаю, родненький, но душа болит, — пожаловалась Родионовна.
— Ну от этого никакого лекарства нет. Разве что выпить?
Няня махнула на него рукой и понизила голос:
— Сон мне снился намедни. Хочешь верь, хочешь не верь. Ждёт тебя, свет
мой Александр Сергеевич, дальняя дорога в тёмные леса. Я тут собрала немножко,
— она смутилась. — Ты только не серчай! Давай зашью в подкладку.
Арина Родионовна пошарила в переднике и достала тощую пачку синих
ассигнаций.
— Господи, мамушка, что ты придумала! — воскликнул Саша, но по сердцу его
пробежал холодок. Нянины предчувствия редко обманывали.
— Позволь! — попросила няня. — Мне спокойнее будет.
Надо признать, что денег у Пушкина и впрямь было немного, а те, что ему
платили за публикации, сразу расходились на игру или выпивку. Поэтому мамушкина
поддержка оказалась бы кстати, если б не ужасная неловкость ситуации. Слёзы
выступили у Саши на глазах, он бросился к няне и крепко обнял её, целуя
морщинистые щёки. Няня тоже расплакалась и после всё всхлипывала, зашивая
деньги в Сашин жилет.
Утром Пушкин уехал в Тригорское. Солнце только-только показалось из-за
горизонта, но пчёлы уже поднялись над лугом, предвещая жару. Не заходя в дом,
Александр ждал, пока появятся Вульф и Языков, но на крыльцо к нему вышла
Прасковья Александровна.
— Доброе утро, Сашенька, — непривычно ласково поздоровалась она.
— Доброе, — ответил Пушкин, он уже мысленно был в Пскове. — А где?..
— Проспали они, — махнула рукой хозяйка, поняв вопрос с полуслова. —
Скоро соберутся. — Она подошла к Саше и взяла обе его ладони в свои. — Будь
осторожен. Я прямо места себе не нахожу — даже не спала сегодня. Что-то не то в
воздухе.
— Душно, — легкомысленно ответил Пушкин. — Наверное, будет гроза. Нужно
успеть доехать до города.
— Да, может, дело в этом, — задумчиво сказала Прасковья Александровна,
отпуская его. — Тогда не буду задерживать, — она погрустнела.
— Милая моя Прасковья, — заметил, наконец, её угнетённость Саша, — всё
будет хорошо. Мы вернёмся дней через пять — и сразу к вам. И Алексея я верну в
целости, — он усмехнулся.
Вульф оказался лёгок на помине и прервал их прощание. Шумно вывалившись
из дверей, они с Языковым погрузились в коляску и, дождавшись Пушкина, погнали в
Псков. Когда вечером началась гроза, приятели уже были в гостинице.
На следующий день Александр сразу занялся делами. Во врачебной управе
его осмотрел доктор и, к удивлению, подтвердил диагноз.
— У вас расширение вен обеих нижних оконечностей, особенно правой голени,
— заявил он. — И затруднённость в движении вообще, ведь так? — особенным
вопросительным взглядом посмотрел эскулап.
— Как вы верно подметили, сударь! — осторожно ответил Саша. — Сколько я
вам должен?

— Сколько изволите, — врач опустил взгляд, — но гербовая бумага стоит три
рубля.
Пушкин дал десять именно за то заключение, которое ему было нужно.
С оформленным документом он явился к Адеркасу.
— Я позволил себе придержать ваше прошение до получения медицинских
бумаг, — сообщил тот. — Теперь я отправлю весь пакет дальше. Вы же понимаете,
невозможно сразу передать письмо его императорскому величеству, оно должно
последовательно подняться наверх, — он сделал движение ладонью. — Возможно,
для вас это окажется к лучшему, пройдёт какое-то время после казни.
Пол будто бы вылетел у Саши из-под ног.
— Какой казни? — выдавил из себя он. — Я ничего не знаю.
— Ох, — на добродушном лице губернатора появилась озабоченность, — вы
сядьте, сядьте. Может, воды?
Пушкин отрицательно качнул головой.
— Кого? — хрипло спросил он. — Это же не секретные сведения?
— Нет, конечно, нет. Просто до нас новости долго идут. Уже шесть дней тому.
Пестель, Каховский, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин и Рылеев — повешены.
Остальные — в Сибирь.
Пушкин чуть слышно выругался и до крови прикусил себе губу. Внутри всё
кипело и требовало выхода. Приговор суда был предсказуем, но при этом казался
совершенно невозможным.
Адеркас прикрыл уши руками:
— Учтите, любезный, я ничего не слышал. Сочувствие мятежникам карается
нынче не мягче, чем само участие в заговоре. Держите себя в руках.
— Александр!
Пушкин открыл глаза. И тут же закрыл, реагируя на невыносимо яркий свет.
— Барин, проснитесь!
Саша заслонился рукой и осторожно выглянул наружу. Перед взором его всё
расплывалось, в горле саднило, при этом ужасно мутило и хотелось пить. «Вот
стыдоба-то, — подумал он. — Словно братец Лёвушка». От этой мысли стало ещё
хуже. Пушкин прокашлялся и хрипло спросил:
— Ч-кхх-то случилось?
Одна из размытых фигур у постели пошевелилась и сказала голосом Вульфа:
— Эллины бы сказали, что ты сожительствовал с Дионисом.
Пушкин окончательно отнял руку от лица и вытаращил глаза. Кучер кхекнул и
смущённо пояснил:
— Запил ты, барин.
Рука его протянула Саше кружку с водою, которая тут же была выхлебана до
дна. В глазах прояснилось. Память тем не менее молчала. Впрочем, бледный вид и
помятое лицо Вульфа намекали, что пили они явно вместе.
— Сколько я... кхм... сколько я пил?
— Дней пять, — ответствовал Алексей.
Жаркая волна стыда заставила Александра покраснеть. Он вспомнил всё — и
вспышку ярости у Адеркаса... и бессвязные беспомощные проклятия в адрес
императора... и первый штоф водки в компании Вульфа. Следующие дни
напоминали калейдоскоп ярких пятен. Скосив глаза в пол, он спросил:
— И как это было?
— Невероятно! — ответствовал Вульф. — Печёнка у тебя всё ещё крепче
моей. Языков вон не выдержал, сбежал в Дерпт. На самом деле, это я его отправил,
— понизив голос, признался Алексей. — Уж больно недозволенные речи ты вёл
спьяну.

Они помолчали.
— Поехали домой, — сказал Пушкин.
— Прямо сейчас? — удивился Вульф.
— А почему бы и нет? Какой день на дворе?
— Вечер, — поправил его Алексей. — Двадцать четвёртое июля.
— Ого, — наконец подсчитал Саша. — Тем более едем. Утром будем дома.
Солнце уже поднялось из-за горизонта, когда коляска Пушкина въехала в
Михайловское. Вульфа завезли в Тригорское — высадили на лужайке и покатили
дальше. У Саши раскалывалась голова, и очень хотелось спать, хотя в дороге он всю
ночь продремал сидя. Возле крыльца стояла какая-то незнакомая чёрная карета без
герба. Пётр остановил коляску и помог Пушкину сойти. В недоумении, Александр
вошёл в дом.
В гостиной на кресле расположился высокий шатен в тёмно-зелёном
однобортном мундире, несмотря на жару, застёгнутом на все пуговицы, серых
рейтузах с красным кантом и сапогах со шпорами. Фуражка в цвет мундира лежала
на столике. При виде Пушкина визитёр поднялся, на мгновенье зацепившись саблей
в портупее за подлокотник.
— Василий Гаврилович Блинков, фельдъегерь его императорского величества!
— отрекомендовался он.
— Чем обязан? — вежливо поинтересовался Саша, непроизвольно отступив
на шаг и чуть не сбив при этом с ног подоспевшую няню.
— Позвольте сразу перейти к делу. У меня есть ордер на ваш арест.
За спиной сдавленно охнула Арина Родионовна.
— Могу ознакомиться с документом? — чрезвычайно деловым тоном
осведомился Пушкин, чувствуя, как от волнения кровь приливает к щекам и ушам.
— Пожалуйста, — хмыкнул фельдъегерь, протягивая лист гербовой бумаги.
«Предписание номер 1273», — гласил заголовок пропечатанного бланка.
Стандартная канцелярская форма, лишь аккуратным убористым почерком вписано в
свободную строку: «Пушкину Александру Сергеевичу», и снизу подписи так же
рукописно: «Граф Иван де Витт» и «Барон Иван Дибич». Явиться к государю лично!
Это ещё не совсем арест, может, наоборот, освобождение? Хотя, разве могло
прошение дойти до Николая так быстро? Саша не знал, ликовать ему или хоронить
себя заживо.
— Собирайтесь, сударь. Вероятнее всего, сюда вы вернётесь нескоро, —
сказал Блинков, забирая документ у Пушкина.
Мысли вихрем завертелись в голове у Саши. Он быстро перебрал в уме оба
варианта. Нужно надеяться на лучшее, но готовиться к худшему, — гласит народная
мудрость.
— Сколько времени у меня есть? — спросил он.
— Сильно не торопитесь, — окинул Пушкина оценивающим взглядом
фельдъегерь. — Приведите себя в порядок, чай, к его императорскому величеству
собираемся, в Москву, а не в крепость. К полудню если выедем — то и хорошо.
Разрешите изъять бумаги из вашего кабинета, пока вы собираетесь?
— Разве у меня есть выбор? — махнул рукой в сторону своей комнаты
Александр. — Берите.
«Кажется, действительно, арест», — подумал он обречённо.
Блинков коротко кивнул и вышел, обогнув прижавшуюся к стенке няню.
Расстроенная старушка тут же бросилась к Саше.
— Голубь мой, за что же это? — плакала она, обнимая своего любимца.
— Тише, тише, родная, — попытался сосредоточиться на делах Пушкин. —
Прикажи лучше истопить скорее баньку да кликни мне Архипа Кирилловича, у меня

есть к нему дело.
Всхлипывая, няня ушла.
Когда баня была готова, Саша уже собрал все вещи. Собственно, ящик
присланных братом год назад дорожных принадлежностей так и хранился,
дожидаясь своего часа. Александр только налил свежих чернил в бутылёк и положил
пару комплектов одежды. Архип вернулся с выполненным поручением, когда барин
был в бане, и мялся в предбаннике, боясь оставить привезённое в доме, где сидит
фельдъегерь.
— Забрал? Вот спасибо! — обрадовался Пушкин, принимая у садовника книги.
— А почему две?
— Господин Вульф велели передать, и ещё письмо. — Архип протянул
послание, сложенное треугольником, и собрался уходить.
— Постой, подожди на дворе, — попросил его Саша, — я сейчас прочту, и ты
отнесёшь в дорожный ящик.
Сначала он просмотрел книги. Первая была той самой огромной Bible, за
которой и ездил Архип. Вторая неожиданно тоже оказалась Библией, но с русским
заглавием и обычного для книги размера. Открыв её, Александр с удивлением
обнаружил внутри совсем другое название: Вальтер Скотт «Квентин Дорвард» —
новый роман, которого он ещё не читал. Отложив просунутую между книг газету,
Саша с нетерпением взялся за письмо. Оно действительно было от Вульфа.
«Ужасные новости! — писал Алексей. — Если, конечно, твой садовник не врёт.
Матушка рассказала, что, пока мы были в отъезде, здесь по соседям шнырял какойто шпион-ботаник, про тебя расспрашивал, чёрт его раздери. Думаю, ты всё
уладишь, и мы встретимся в Дерпте. Зизи шлёт тебе привет и новый роман, а я —
свежую газету. Надеюсь, ты огорчишься не так сильно, как в Пскове». И ниже
красивым женским почерком: «Саша, пиши, как сможешь, не томи неведеньем.
Храни тебя Бог. П.»
Пушкин швырнул письмо в печку, свернул не глядя газету, чтоб прочесть её в
дороге, и вышел навстречу судьбе.
Глава 3. Перемена мест и судьбы
«Бездорожье одолеть не штука,
А вот как дорогу одолеть?»
(Ю. Ряшенцев. Дорожная песня
из к/ф «Гардемарины, вперёд!»)
На ближайшей станции лошадей не оказалось даже для фельдъегеря.
Срочные известия о приближающейся коронации летели во все концы России.
Пришлось задержаться в ожидании, пока станционный смотритель улаживал этот
вопрос. Пушкин присел на лавку и, наконец, развернул присланную Вульфом газету.
Номер 85 «Северной пчелы» от 17 июля 1826 года содержал пространное
обращение к народу императора и самодержца Всероссийского Николая Первого о
том, как он, милосердный, удручён произошедшим в декабре восстанием, а также,
что родителям следовало бы лучше воспитывать своих дворянских детей.
Сообщение о казни заняло один крохотный абзац. Зато целый лист из четырёх был
посвящён описанию убранства Успенского Собора для грядущей коронации.
Александр беззвучно выругался, покосившись на внимательно наблюдавшего за ним
Блинкова.
Но у этого номера газеты оказалось ещё и приложение, и вот оно заставило
Пушкина высказаться вслух. Это был полный текст приговора для всех

заговорщиков, с фамилиями и мерой наказания для каждого. Саша медленно читал
список, боясь увидеть на следующей строке имя ещё одного близкого друга. И ещё
одного. И ещё. Многих, очень многих он знал. Кондратий Рылеев, Никита Муравьёв,
Николай Тургенев, Вильгельм Кюхельбекер, Иван Пущин... Господи, Жанно! Счастье
ещё, что не всех четвертовали или повесили, как собирались, но ссылка в Сибирь!
Но каторга! И лишение чинов и дворянства почти у всех, кроме двоих. Для Пушкина,
так гордившегося своим древним родом, эти наказания были практически
равнозначны. Александра пробрала дрожь, несмотря на июльский зной. Казнить
пятерых лучших дворян России! Сослать в Сибирь на рудники весь цвет
аристократии! Уму непостижимо!
Голова его пульсировала. Как же так? Неужто во имя установления своей
власти этот человек способен загубить всех, чьи предки веками составляли основу
большой страны? Да как он смеет?! Биение сердца оглушало.
Надо было как-то выразить это состояние. Глаза его широко раскрылись.
Перед внутренним взором предстало видение некого высшего существа, дарующего
откровение. «Я же не верю в бога», — промелькнула мысль. «Ты — не веришь, —
будто бы грянул глас откуда-то сверху, — но они — верят. И тот, кто притянет к себе
умы людские — поистине пророк». Вспомнились слова Жанно про народного поэта.
И рука потянулась к перу...
— Василий Гаврилович, — вежливо, несмотря на бушевавшие внутри эмоции,
спросил Пушкин у фельдъегеря, — разрешите письмо родственнице в Тригорское
написать? Очень волнуется.
Блинков равнодушно пожал плечами: мол, пишите.
Александр взял два листа чистой бумаги со стола смотрителя и подсел с краю,
спиной к своему сопровождающему.
«Подумаешь, самодержец, — размышлял Саша, грызя перо. — Так дальше
пойдёт — лет через сто народ настолько озвереет, что Романовы сгинут в кровавой
смуте... Как та, после которой они пришли к власти». Пыл его поутих, выплеснувшись
на бумагу.
Лист со свеженаписанным стихотворением Пушкин свернул и спрятал в
карман жилета. На втором же быстро начертал пару строк Прасковье
Александровне: «Еду в Москву на аудиенцию. Царь хоть куды не пошлёт, а всё хлеба
даст, утешьте мою бедную мамушку, и сами не плачьте. Целую ваши ручки,
преданный вам А.», — и уже почти непринужденно обернулся к Блинкову.
В Москве, куда чёрная карета прибыла без дополнительных задержек,
Пушкина отвезли сразу в Кремль, в Чудов дворец. Дежурный генерал провёл его на
второй этаж в личные покои его императорского величества. Грязным, небритым, в
дорожной пыли предстал Пушкин перед государем. Саша не привык робеть перед
высокопоставленными особами, всё-таки древность его рода позволяла чувствовать
себя если не наравне, то не сильно ниже, но от Николая сейчас зависела судьба
поэта.
Высокий, в тёмно-зелёном мундире с золотыми эполетами, красивый от
молодости и благоденствия, самодержец обернулся к вошедшему.
— Здравствуй, Пушкин, — без церемоний сказал он. — Доволен ты выбраться
из своей деревни?
— Благодарю вас, ваше величество, — коротко поклонился Александр.
— А скажи, Пушкин, присоединился бы ты к своим друзьям на Сенатской
площади? — сразу задал главный вопрос император.
— Я не заговорщик, — возмутился Саша. — Но друзей бы не бросил. Да и
ведь я был в ссылке, ваше величество!
— Действительно, — как бы задумчиво сказал Николай. — Ты должен был

быть в ссылке. Но почему тогда тебя видели в Петербурге?..
Неожиданный вопрос застиг Сашу врасплох. Горчаков не мог его предать.
Наверное, кто-то другой узнал в крестьянине дворянина, несмотря на маскарад.
— Участвовал в заговоре против меня и моего брата? — возвысил голос
Николай, делая шаг в сторону Пушкина.
Тот отступил назад, чтобы не задирать слишком голову, смело глядя в лицо
государю.
— Никак нет, ваше величество, не участвовал. Я уже подписывал у псковского
губернатора, Бориса Адеркаса, бумагу, что ни к каким тайным обществам отношения
не имею и никогда не был с ними связан.
— Тогда почему у каждого мятежника хранились твои стихи? Почему даже из
Польши мне шлют изъятый у главных бунтовщиков твой «Кинжал»?
— Стихи — это же просто поэзия, литература, — Пушкин опустил взгляд. —
Стихами никого не убьёшь, — сказал он и тут же пожалел об этом.
— Вот как! — воскликнул Николай, снова приближаясь, и Саша непроизвольно
отпрянул, упершись в стол. — Значит, ты не убийца?! А ведь твои друзья хотели
меня убить весьма прозаическим способом! Разве не ты их к этому подстрекал?
— Ваше величество, — в смятении ответил Пушкин, — я ничего не имею
против вас лично, но я противник абсолютной монархии. Конституционная гораздо
демократичнее и лучше отвечает нуждам общества.
— Может, где-то в Европах конституционная монархия и хороша, но только
абсолютной своей властью я мог так быстро расправиться с бунтовщиками, —
Николай рубанул рукой, как мечом, чуть не задев Александра.
Тут внутри Пушкина что-то лопнуло с прозрачным звоном. Он поднял взгляд на
Николая.
— И кто из вас больший убийца? — вопросил он. Романов замер. — Они могли
вас убить, — продолжил Саша, распаляясь. — Но не убили. А вы, — продолжил он,
— за это повесили пятерых из них.
Кровь прилила к лицу императора.
— Хотел мой брат сослать тебя в Сибирь, — неторопливо сказал он. — Но не
сослал. А я теперь — сошлю! — рявкнул Николай. — Вон!
Александр бросил выхваченный из кармана жилета сложенный листок со
стихотворением на стол, развернулся и быстро вышел из комнаты.
В коридоре Пушкина встретил дежурный генерал. Быстро сориентировавшись
в ситуации, он сопроводил Александра в комнату ожидания, а сам вышел. Саша
послушно опустился на стул. В голове была оглушающая тишина, как в зимнем лесу.
Через четверть часа сквозь эту тишину из коридора прорвался голос императора
Николая Первого: «С поэтом нельзя быть милостивым». Затем дверь открылась и
вновь появился генерал.
— «Указ Его Величества Николая Первого, императора и самодержца
Всероссийского и прочая, прочая. Сослать Александра Пушкина, чиновника десятого
класса, в Сибирь на поселение. Приговор привести в исполнение немедленно».
Позвольте вас сопроводить к экипажу.
После разговора с Николаем Александр чувствовал себя немного не в себе.
Хотя нет, не так. Вовсе! Не! В себе! В бешенстве. Хотелось достать из ящика
спрятанные в Библии пистолеты и пристрелить фельдъегеря Блинкова вместе с
жандармом незамедлительно. Саша смотрел на пролетающие мимо поля и пытался
взять себя в руки. «Эти люди ни в чём не виноваты, — уговаривал себя он. — До
того, кто причина моих бед, мне не добраться! Другой брат хуже первого!» — и снова
злился. Июль был жаркий, припекало, но ямщик гнал лошадей нещадно. «Куда

торопимся?»
На третий день подъехали к Ярославлю, но, не доезжая до моста через Волгу,
свернули на восток и к вечеру остановились на станции со странным названием
Туношна. Невдалеке на фоне розоватого неба выделялась забавная, необычно
большая, синяя маковка церкви. Кроме неё, казалось, вокруг ничего и не было —
крыши невысоких хибар почти целиком скрывались в густой листве лип и осин.
— Здесь и заночуем, — потягиваясь, сказал Блинков.
Александр удивился, но виду не подал. Спешили, а теперь даже солнце ещё
не село, а они спать собираются. Однако, ужинать было очень даже пора, поэтому
Саша охотно вылез из кибитки и проследовал за своими сопровождающими. Думать
о себе как о заключённом под стражу упорно не хотелось. К счастью, Василий и не
акцентировал на этом внимания, держась подчёркнуто вежливо со ссыльным поэтом.
Пожилой жандарм Пётр Иванович вообще был приставлен с совершенно непонятной
целью, и, явно чувствуя свою бесполезность, насупленно молчал всю дорогу.
На станции было пусто. Щуплый, высокий смотритель, заполнив бумаги, сразу
предложил взять лошадей, но Блинков отказался, запросив ужин и постель всем
троим.
— Эх, Гаврилыч, — вздохнул жандарм, — я б лучше уже домой поехал.
Неужто ты один не справишься? У меня там Маша разрешиться вот-вот должна.
Блинков недовольно посмотрел на Петра Ивановича, но ответил мягко:
— Ну потерпите до утра. Отпущу я вас, как договаривались.
Пушкин слушал, не вступая в разговор. Ситуация получалась интригующая,
даже злость поутихла, но спрашивать напрямик ему не хотелось.
Поужинали весьма обильно, и даже выпили вина «на прощание» и с
пожеланием лёгкой дороги — Саше, впрочем, не предложили, — после чего
отправились спать. Стража спала по очереди, разумеется. Пушкин же, пользуясь
привилегией узника, отдыхал без перерывов. Сначала он думал, что возбуждённый
мозг не даст ему заснуть, но шорохи летней деревенской ночи убаюкивали, и вскоре
Саша забылся тревожным сном. Ему снилась зима, мчащиеся в ночи сани, он сам
под тёплым полушубком, и няня, причитающая и плачущая, что он уши себе
отморозит и пропадёт совсем в тайге, где только медведи-шатуны и бродят.
Колокольчик в санях всё звенел, от этого Саша и проснулся. К станции подъезжала
тройка. Жандарма в комнате уже не было. Блинков, вполне бодрый и одетый по
форме — в мундире, с саблей на портупее — спешно натягивал сапоги. Его фуражка
с красным кантом лежала рядом на постели.
— Собирайтесь быстрее, Александр Сергеевич, ехать пора.
«Ну вот, — досадливо подумал Пушкин, — снова заспешили! Хотя куда от нас
денется Сибирь?..»
Он скривился — то ли нахмурился, то ли улыбнулся — и живо спрыгнул с
кровати. В передней комнате их уже ожидали. Кроме переминавшегося с ноги на
ногу, будто готового бежать домой пешком, Петра Ивановича и станционного
смотрителя, было трое приезжих. Тот же комплект: жандарм, фельдъегерь, узник. На
последнем не было цепей или кандалов, напротив, он был одет в новый суконный
сюртук цвета бордо, из-под которого выглядывал бежевый, в цвет брюк, жилет и
белая, хоть и запылённая в дороге, рубашка. Но молодого человека выдавали глаза.
Не могло быть в столь нежном возрасте у юноши его чина такого безнадёжного,
измученного взгляда. Если бы не это, то мальчика можно было б назвать красивым,
— признал Саша. Высокий, выше Пушкина на целую голову, крепкого телосложения,
с тёмными вьющимися волосами и немного капризным ртом — прямо хоть сейчас
вешай на шею орден и веди во дворец на бал. Если побрить, конечно. Саша
непроизвольно почесал собственную колючую щёку.
Блинков подошёл к своему коллеге, фельдъегерю явно польских кровей, и

тихо заговорил с ним. Из-за перегородки вышла дочь смотрителя, лет двенадцати, и
передала новому жандарму свёрток с едой. Модный юноша проводил его голодным
взглядом. У Саши тоже слегка заурчало в животе. Он жестом подозвал девочку и
сунул ей монетку.
— А можно мне того же? — вкрадчиво шепнул Пушкин.
Девочка оглянулась на отца, тот едва заметно кивнул. Через пару минут,
переговоры фельдъегерей ещё не успели завершиться, Александр получил свой
свёрток и, благодарно улыбнувшись доброму семейству, сунул пакет подмышку.
— Вы откуда таким щёголем? Будто не в фельдъегерской повозке в Сибирь
едете, а в Петергоф на прогулку, — спросил у товарища по несчастью Пушкин, не
выдержав долгого молчания.
Они мчались на восток в почтовой кибитке, с молодым жандармом и Василием
Гавриловичем Блинковым.
— Это мне maman с сестрёнкой передали перед отъездом, — смутился новый
знакомый.
— С сестрёнкой? А велика сестрёнка-то? Красивая?
— Вы... Вы мою сестру не трожьте! — от волнения начал заикаться юноша.
Потом помолчал и, успокоившись, всё же ответил. — Красивая. А вырастет — ещё
красивее станет. Жаль, не увижу.
— Как звать-то? — Александр решил не обострять ситуацию. В конце концов,
им ещё бог знает сколько вместе бедовать.
— Натали... — Попутчик вздохнул. — А, или вы про меня? Гончаров Дмитрий
Николаевич. Простите, что сразу не представился. Как-то это всё меня несколько
выводит из равновесия, — чопорно добавил он.
— Пушкин Александр Сергеевич, — в тон ему представился Саша. — Это кого
хочешь выведет. — Он махнул рукой. — Завтракать будете?
Жандарм как раз развернул свой свёрток и поделил содержимое с Василием.
Они явно были знакомы и в радости встречи настроены благодушно, поэтому, когда
Саша достал пакет с завтраком и поделил его с Дмитрием, ничего не сказали,
продолжив трапезу.
— П-пушкин? Тот самый? — немного заикаясь, спросил Гончаров, проглотив
свою порцию. Его глаза разгорелись, выдавая настоящий возраст — совсем
мальчишка, лет восемнадцати, не больше.
— В лицее изучали? — наобум бросил Саша, входя в раж.
— В Московском университете, — смущаясь, поправил молодой человек. — В
лицее не довелось учиться. Большая честь ехать с вами вместе.
— В Сибирь?! — не сдержавшись, расхохотался Пушкин. Он даже забыл
злиться, так его забавлял новый знакомый.
— А ну, потише, — рявкнул на них жандарм. — Потише, судари, — повторил он
спокойнее. — Не положено вам светские беседы на этапе вести. Вот доедем до
места, там и болтайте.
— А долго ли ехать, позвольте узнать? — осведомился Гончаров.
— Не позволю, — твёрдо сказал офицер, но потом ответил: — Долго. Не
меньше месяца. Но вам знать этого нет нужды.
Дорога и впрямь оказалась долгой. Останавливались в основном на
небольших станциях, соблюдая некий график. Раз в три дня ночевали в гостиницах
или прямо в станционных домиках, остальное время мчались, покрывая по двести
вёрст в сутки. Проехали стороной Кострому, Вятку, Пермь. Совершенно молчать
днями, конечно, было невозможно. Из кратких разговоров Александр узнал, что
Гончаров — старший сын небогатых московских дворян, по одной из веток даже

родственник, но лично Саша никогда не встречался ни с ним, ни с его близкими.
Дворянства, к счастью, Дмитрия не лишили, поэтому ехал он также на поселение,
свободный от кандалов. Об ужасах полугодичного пребывания в Петропавловской
крепости юноша, косясь на офицеров, пообещал рассказать «когда-нибудь потом»,
как и о казни, и об обстоятельствах его собственных невзгод.
«Можно было бы ехать, наслаждаясь путешествием, — думал Пушкин, глядя
на пролетающий мимо пейзаж. Стоял август, в этих краях уже не жаркий, но природа
ещё не увядала, лаская взор яркой зеленью. — Можно бы, если забыть, что едем на
восток, а не на запад, как мечталось, да и чернильница в багаже, а достать нельзя».
Саша неподдельно страдал от того, что приходящие к нему строки — а в дороге
всегда хорошо сочинялось — забываются уже через день. Блинкову втемяшилось,
что осуждённым нельзя давать в пути чернила и бумагу, вот он и строжился,
ссылаясь на инструкции.
А меж тем на второй неделе путешествия на горизонте показались вершины
Уральских гор. Приближался восточный край России.
Кибитка взбиралась на перевал. Лошади натужно храпели, ямщик стегал их
так, что Саша морщился. На верхней точке дороги, перед спуском, возница показал
кнутом вниз и сказал значительно:
— Вот она, Сибирь!
Под ними лежали бескрайние, насколько хватало взгляда, леса с узкими
лентами рек. Городов и сёл не было видно вовсе. Вечерний сумрак охватывал это
зелёное море, хотя солнце ещё только повернуло к закату — но уже скрылось за
горным хребтом для тех, кто был там, внизу.
Бесконечная, как тайга, тоска захлестнула Александра. Он вспомнил, как
изнывал от скуки в Михайловском, несмотря на близость тригорских соседей, нянину
компанию, возможность выезжать в Псков за нехитрыми провинциальными
развлечениями. Теперь всё будет иначе — даже почта сможет дойти до друзей
только за месяц; из забав, вероятно, выращивание репы и флирт с местными
медведицами. Мысленно проклиная Николая и свой чрезмерно длинный язык, Саша
совсем впал в уныние. Спутник его тоже помрачнел, думая о чём-то своём.
Спустя неделю они всё ещё были в пути. Проехали Екатеринбург и Тюмень, не
заезжая на городские улицы, повернули на север.
— Мы едем в Тобольск, верно? — спросил Пушкин у Блинкова во время одной
из кратких остановок.
Василий Гаврилович погладил свежую лошадь по гриве, помолчал, потом всё
же ответил:
— Верно. Мы с Игорем Семёновичем потом домой повернём. А для вас это
ещё не конечный пункт.
— А куда нас? — с замиранием сердца спросил Саша. Тобольск он знал,
много лет назад его прадед, Абрам Ганнибал, служил в тобольском гарнизоне после
ссылки Александром Меншиковым. Этот город остался в семейной истории
культурным и промышленным центром Сибири, вполне пригодным для жизни. Какая
ирония — повторить судьбу прадеда спустя без малого сто лет!
— Там распределят, — махнул рукой Блинков. — Моё дело — доставить вас в
Приказ о ссыльных.
— А вы знаете, что первым ссыльным в Тобольск прибыл угличский колокол,
поднявший народ на восстание после убийства царевича Дмитрия? — в
предвкушении встречи с людьми, на Сашу напала медвежья болезнь красноречия, и
даже суровый жандарм Игорь Семёнович не мог заставить его замолчать. — А у

Даниэля Дефо герой-путешественник восемь месяцев зимует в Тобольске, восемь
месяцев — зима, вы представляете? Дмитрий, вы читали эту книгу? — обратился
Пушкин к Гончарову, пытаясь его расшевелить. Чем дальше они забирались в
Сибирь, тем более подавленным выглядел Митя.
— Нет, — ответил юный Гончаров. — Она ведь, кажется, на английском?
— Да, а вы не владеете? I'm sorry!
— Извольте говорить на русском! — не выдержал Блинков. — Здесь всё равно
единственный язык, кроме родного, который может вам пригодиться — это татарский.
Уверен, вы его не понимаете.
— Разве это проблема для образованного человека? — парировал Пушкин с
дружелюбной улыбкой. — Выучим! Кстати, а вы знаете, что двести пятьдесят лет
назад Тобольск был татарским городком с названием Сибирь? А потом сюда пришёл
доблестный Ермак. Несомненно, теперь мне судьба воспеть этого достойного
человека, раз уж я здесь.
Василий Гаврилович болезненно поморщился:
— При всём моём расположении к вам, Александр Сергеевич, — сухо сказал
он, — лично я буду рад вернуться домой. А вы... Сочиняйте пока свою поэму молча.
Он устроился поудобнее в углу повозки и демонстративно закрыл глаза.
Наутро показался Тобольск. Даже в этой гористой местности белокаменные
стены его Кремля возвышались над лесом, простирающимся по обе стороны от
дороги. Это был первый город за две недели на пути от Москвы, поэтому видеть
воочию крепостные сооружения и купола соборов стало отрадой для
изголодавшегося по цивилизации Александра.
Переправившись через Иртыш на пароме, въехали в Тобольск, с окраин,
конечно, застроенный небольшими деревянными домиками. К счастью, погода
стояла солнечная, но повозку изрядно трясло по засохшей грязи, взбитой ногами
местных жителей и скота. Позже дорога выровнялась, вокруг появились
долгожданные особняки с цветущими палисадниками. Почти у самого подножия
Кремля ямщик остановил лошадей возле двухэтажного каменного здания с белым
нарядным фасадом в стиле барокко.
— Приехали, — сказал Блинков, поправляя фуражку. Он спрыгнул на землю, и,
приказав остальным оставаться на месте, вошёл в дом.
Долго ожидать не пришлось — через четверть часа из дверей показался
офицер и пригласил всех пройти внутрь. Пушкин с Гончаровым шли по ковру через
арочные своды, удивляясь, откуда в Сибири такая роскошь. В большой комнате
путников встретил генерал-губернатор. Их представили. Бантыш-Каменский,
молодой для такой должности, стройный мужчина, оказался тёзкой Гончарова.
— Александр Сергеевич, Дмитрий Николаевич, рад вас приветствовать! Я могу
задержать вас в пути всего лишь на сутки, — неожиданно сочувственно сказал он. —
В доме полицеймейстера вам приготовлена комната, там можно будет отдохнуть,
сходить в баню, поужинать — я пришлю своего повара. Ваши сопровождающие
остановятся у меня, а завтра вам назначат новых, из приказа.
Саша церемонно поклонился в знак благодарности, хотя на самом деле ему
хотелось прыгать от радости. Баня в данный момент была пределом его мечтаний.
Имея привычку каждый день купаться, оказалось сложным полмесяца обходиться
даже без умываний. Митя же больше наслаждался возможностью вытянуть свои
длинные ноги, чем позже и воспользовался, сидя в кресле после бани и сытного,
вкусного ужина.
Пушкин же спросил у добрых хозяев чернил, клятвенно заверив
полицеймейстера, что никаких писем он отправлять не будет, и весь вечер, не
разгибая спины, старался восстановить на бумаге всё то, что приходило ему в голову

в последние две недели.
Гончаров уже спал, раскинувшись во весь рост на кровати, когда Саша
закончил и тоже наконец лёг в мягкую и чистую постель. Усталость, физическая и
умственная, взяла своё, и он забылся глубоким сном без сновидений.
На следующий день незадолго до обеда к полицеймейстеру пришёл унтерофицер из Приказа о ссыльных. После, за столом, хозяин рассказал новости.
— Завтра с раннего утра поедете по этапу с конвоем. Вот этот офицер, Степан
Булатович, и будет вас сопровождать. Я похлопотал, ящик ваш с вещами обещали
взять, но вот кормят в дороге плохо, пятнадцать копеек в день на хлеб. Катерина
Ивановна соберёт вам с собой чего-нибудь, на первое время хватит. Поедете, к
счастью, на телеге, не пешком тащиться.
У Гончарова глаза расширились от ужаса.
— А д-д-далеко ехать?
— Полторы тыщи вёрст. Недели за две доберётесь, коли дождя не будет.
Дмитрий не сдержал горестного вздоха, кажется, он только сейчас начал
осознавать, во что вляпался. Честно говоря, Саша тоже не совсем представлял, что
их ждёт в конце пути. Поселение в Сибири казалось не страшнее любой из
известных ему деревень. Разве что холоднее должно быть, но пока лето. Пушкин
был ссыльным уже седьмой год, к изоляции, как он себе её воображал, Александру
было не привыкать. Поэтому он не боялся, но временами бешено злился и строил
заранее планы на триумфальное возвращение, не веря в окончательность и
бессрочность приговора.
Ещё не взошло солнце, когда Пушкин и Гончаров были на крыльце приказа.
Полицеймейстер любезно подвёз их и, дождавшись унтер-офицера Алиева, уехал,
пожелав лёгкой дороги. Степан Булатович неодобрительно покосился на Сашин
багаж. Как раз подъехала телега — простая, даже без сидений, вместо них между
бортами были привязаны верёвки. Возница натянул поводья, останавливая пару
лошадей мелкой, но явно выносливой породы — с крепкими короткими ногами и
выраженной мускулатурой.
— Господа Пушкин и Гончаров, извольте размещаться в телеге, мы выезжаем,
— без приветствия, с долей неприязни сказал Алиев.
Саша кивнул Дмитрию, и они начали поднимать дорожный ящик внутрь.
— Стой, — окрикнул их офицер, — что у вас там?
Поставив ящик обратно на землю, Пушкин развёл руками:
— Разве господин полицеймейстер не договаривался с вами об этом?
Алиев дёрнул подбородком:
— Я здесь принимаю решения о том, что везти по этапу. Большинство
ссыльных, надо сказать, идёт пешком, в казённых халатах и абсолютно не
обременёнными ношей. Вам, в виду дворянства, сделано исключение. Тем не менее,
лишние вещи вам не понадобятся, оставим их здесь, — он нехорошо усмехнулся.
Саша почувствовал, как вскипает кровь в жилах. В глазах потемнело от гнева.
Но не успел он отреагировать, как услышал сзади мягкий Митин голос:
— Степан Булатович! Мы поднимем багаж сами, покорно благодарим. Вот,
возьмите за вашу заботу, — и Гончаров, подойдя ближе, что-то положил унтерофицеру в руку.
Тот прищурился, глядя в свою приоткрытую ладонь, потом улыбнулся вдруг
приветливо и сказал:
— Грузите, господа, быстрее и сами устраивайтесь поудобнее, дорога
дальняя!

На выезде из города телега, на облучке которой рядом с извозчиком сидел
Алиев, обогнала колонну этапируемых ссыльных, тех самых, о которых говорил
унтер-офицер. В серых халатах, прикованные к прутам, гремя кандалами, они
растянулись на полсотни саженей. Головы были обриты наполовину, оставшиеся
волосы болтались, немытые и нечёсаные. На лбу и щеках у многих краснели свежие
клейма: «В», «Г» и даже — «Кат». Женщины, которых было в несколько раз меньше,
чем мужчин, ехали позади на телегах, кое-кто держал на руках детей в таких же
серых хламидах, как у взрослых. Это мрачное шествие возглавлялось унтерофицером в тёмно-синем, как и у Алиева, мундире с серебряными эполетами на
плечах и с алыми лампасами на штанах. Такого же яркого цвета погоны были и у
солдат, сопровождавших колонну. Слева у каждого висел карабин. У Степана
Булатовича он тоже был, что заставило Пушкина задуматься, против кого
предназначено это оружие — сдерживать диких зверей или же не давать пленникам
сбежать? Второе выглядело маловероятным, так как бежать было решительно
некуда — дорогу окружал такой густой лес, что сквозь заросли мог продраться разве
что медведь.
Несмотря на то, что телега ехала медленно, куда медленнее почтовой кибитки,
колонна этапируемых вскоре осталась позади. За весь день пути Саша не увидел
больше ни одного человека на дороге. Алиев к ним с Гончаровым не оборачивался,
время от времени перебрасываясь фразами с извозчиком. Два раза проехали, не
останавливаясь, этапные остроги, больше похожие на плохо построенные казармы.
Деревень вдоль дороги не было. К вечеру на холме показался ещё один острог.
Степан Булатович приказал свернуть к нему и заночевать. Солдат у ворот, впустив
телегу во двор, задвинул тяжёлый засов. Дмитрий судорожно оглянулся и громко
сглотнул.
— Проходите, господа, не стесняйтесь, — пошутил унтер-офицер, слезая с
облучка. — Для вас здесь подготовлена отдельная комната.
Не заботясь далее о размещении конвоируемых, Алиев вошёл в сруб.
Пушкин спрыгнул на землю. От долгого и неудобного сидения на плетёнке из
верёвок ноги у него затекли как никогда. Он достал из телеги свою ореховую трость
и, слегка прихрамывая, стал прохаживаться в ожидании Гончарова. Но тот почему-то
не спустился, даже когда трое солдат сопроводили возницу в отдельно стоящий
домик, выпрягли и увели лошадей в конюшню. Вцепившись в борт и побледнев,
Дмитрий вперил взгляд в некрашеные стены острога.
— Пойдёмте, сударь! — позвал его Саша. — Осмотрим эту гостиницу.
Митя замотал головой.
— Я лучше тут, на свежем воздухе.
Быстро темнело, и воздух действительно начал свежеть. Зябко поведя
плечами, Александр снова предложил таким тоном, каким уговаривал бы лошадь
или ребёнка:
— Спускайтесь. Возможно, здесь есть горячий ужин или хотя бы чай. И
постель! Давайте я помогу сойти, у вас, наверное, тоже онемели конечности.
— Спасибо, — с благодарностью сказал Дмитрий, протягивая руку. — Приятно,
знаете ли, чувствовать участие. Насиделся я в одиночку, — он наконец слез на
землю.
— Ничего-ничего, — похлопал его Пушкин по руке, — живы будем — не
помрём, как говорит моя няня.
Гончаров неожиданно по-детски шмыгнул носом.
— О, да вы совсем продрогли! — Саша приобнял молодого человека за плечи,
и они вместе вошли внутрь.
Поужинали пирогами от добрейшей жены полицеймейстера, которая в узел с

едой положила ещё и шерстяное одеяло. Пушкин отдал его Мите, сжавшемуся в углу
на лавке. Собственно, лавки и составляли всю меблировку предоставленной им
«комнаты». Чаю, вернее, кипятка с какими-то травами, принес солдат. «Интересно,
полагается ли чай лишённым чинов и дворянства?» — думал Александр,
рассматривая в наступающих сумерках плохо сложенные стены, через которые
сквозил ветер. Все друзья, попавшие в эту заваруху, наверняка ещё сидели в
крепости. А может, тоже ехали на восток, в холод и неизвестность, без возможности
уединения и в то же время — без сообщения с близкими. Внезапно Саша понял, что
на этом участке пути гораздо меньше надзора. Вот, например, сейчас они были с
Гончаровым одни.
— Послушайте, Дмитрий, — начал Пушкин. Тот поднял голову. — Сколько я
вам должен за мои вещи?
Молодой человек мотнул головой, как телёнок, отгоняющий мух.
— Нисколько.
— Но вы же денег дали? — полуутвердительно сказал Саша.
— Сочтёмся... Когда-нибудь. Сейчас у меня ещё много.
— Вы только разбойникам этого не говорите, — усмехнулся Пушкин.
— Каким разбойникам? — испугался Митя.
— Да хотя бы вот этим, — Александр кивнул головой куда-то в сторону
запертой двери в коридор, на другом конце которого были комнаты для стражей
крепости.
Гончаров опустил взгляд и ещё больше съёжился в своём уголке.
— Понятно, почему вы здесь, — вдруг заявил он. — Вы не любите власть и не
умеете молчать. Но я не слышал, чтоб вы были на Сенатской.
— Я и не был, а вы?
— Оказался, увы, случайно. Пошёл за толпой, из чистого любопытства.
— О как, — хмыкнул Пушкин. — Прямо как мой младший братишка. За
компанию со старым моим лицейским приятелем туда попал. Отделался, впрочем,
лёгким испугом. А вот приятель тот, — он помолчал, — тоже в эти края теперь ехать
должен.
— Я был на Кронверкском валу, когда... — Дмитрий закашлялся, — когда была
казнь. Очень много приговорённых, я даже не знаю сколько. Удивительно, что мы
никого до сих пор не встретили. Наверное, не все сразу едут. Вместит ли Сибирь
столько народу? Обычных преступников, как те, что мы видели, тоже сюда ведут.
Разве здесь одни только крепости?
— Расскажите про крепость, — попросил Пушкин тихо. Ему хотелось — хотя и
было жутко — узнать и прочувствовать, чего избежал он, но не миновали его друзья.
Митя закрыл лицо руками.
— Самое страшное, — глухо сказал он, — это одиночество. Радуешься звону
ключей и редким шагам стражников. Они, конечно, молчат, но зато живые люди.
Новостей нет. Книг нет. Лежишь и смотришь в потолок. Насекомые ползают, у них
свои дела. Я им, не поверите, завидовал. Имена давал. А дома, давным-давно,
кажется, тысячу лет назад, меня так раздражало, что всё время кто-то ходит, чего-то
хочет от меня. Пусть бы ходили! И маминька, и отец, и Ваня с Серёжей, и сёстры.
Неужели я их никогда больше не увижу?
Гончаров отнял руки от мокрого лица, провёз ладонями по щекам и судорожно
вздохнул, приходя в себя.
— Простите, — сказал он, — что я всё это на вас вывалил.
— Pas de problème, — ответил потрясённый Саша, случайно перейдя на
французский. — Это вы простите, что затронул эту тему. Не знаю, как выразить своё
сочувствие. Пейте чай, Дмитрий, и давайте спать.

Подняли чуть свет. На завтрак выдали по фунту хлеба и по полфунта варёной
говядины.
— Это вам на весь день, — предупредил Алиев. — Останавливаться не будем
до вечера, да и негде пока.
Деревень вдоль дороги по-прежнему не было, но лес поредел, из лиственных
зарослей превратясь в чистый бор с моховой подстилкой вместо травы. Пахло
грибами и сыростью. После вечерних откровений юный Гончаров молчал,
насупившись. Саша, прикрыв глаза, вдыхал запахи, напоминающие ему детство и
прогулки с няней. Когда сквозь грёзы прорвался хруст сухих веток и конский храп,
Пушкин не сразу понял, в чём дело. Очнувшись от своих мыслей, он увидел сперва,
что Степан Булатович взводит карабин, а возница пытается успокоить и заставить
идти вперёд лошадей. Только потом Александр заметил стоящего среди деревьев на
задних лапах медведя. Тот прижал уши и поводил носом, принюхиваясь. Передние
лапы его были опущены, совсем как руки у человека. Бурая тёмная шерсть
лоснилась, зверь выглядел сыто и как будто улыбался, глядя на людей. Но волнение
унтер-офицера и кучера, наверняка не понаслышке знающих, с кем имеют дело,
свидетельствовало о серьёзности положения. Пушкин сполз на дно телеги и потянул
за собой Митю. Тот непонимающе запротестовал было, но, увидев медведя, закрыл
рукой рот и подчинился. И вовремя. Лошади, только что, как Гончаров, не желавшие
слушаться возницу, вдруг понесли, мотая повозку из стороны в сторону. И тут
медведь побежал. Всё произошло в долю секунды — вот он стоял среди сосен, а вот
он галопирует по дороге прямо за вихляющей телегой. Саша почти лёг на дно, всё
ещё держа Митю за предплечье, когда прогремел выстрел. Пушкин поднял голову.
На облучке, выпрямившись во весь рост и балансируя, как в цирке, стоял Степан
Алиев с дымящим карабином в руках. Мёртвый медведь остался лежать на земле,
расстояние между ними стремительно увеличивалось. Александр вскочил и подал
унтер-офицеру руку. Тот принял помощь и, наконец, смог сесть на своё место.
Лошади, постепенно успокаиваясь, перешли на шаг.
— Х-х-хорошая была бы шуба, — попытался продемонстрировать
хладнокровие Гончаров, возвращаясь на верёвочное сиденье.
— Назад не поедем, — резко бросил Алиев. — Хотя медвежье мясо не было
бы лишним. Скажу солдатам из следующего острога, пускай подберут.
— Вы — лучший стрелок, которого я когда-либо видел! — не удержался от
комплимента Пушкин. Его впечатлило, на какой риск пошёл унтер-офицер. — И ведь
вас могло уронить отдачей!
Степан Булатович пожал плечами:
— Могло. Но попасть на обед косолапому было вернее. К тому же, я с детства
стреляю с лошади, дело привычки.
Отлично владеющий как пистолетами, так и навыками верховой езды,
Александр не поверил, что это было так уж легко, и проникся к Алиеву уважением.
К счастью, оставшийся путь преодолели без приключений. Днём ехали,
ночевали в острогах. Однажды пошёл дождь, совсем осенний — мелкий и нудный.
Плащи часа через три дороги промокли, в крепости прохудилась крыша, на полу
стояли лужи, и просохнуть во время остановки не было никакой возможности. Митя
начал чихать, нос его покраснел и нещадно тёк. Степан Булатович сжалился над ним
и на следующую ночь остановился в городе Таре, в гостинице. Конечно, никаких
разговоров с посторонними он не допустил, зато у Александра и Дмитрия был
тёплый сухой номер с постелями и горячая еда за Митин счёт.
Наутро, после сытного завтрака, выехали снова на восток. У переправы через
Иртыш пришлось обождать — на паром, состоящий из двух сцепленных между
собой больших плоскодонных лодок, грузили почтовую кибитку. Фельдъегерь и

арестант стояли у воды. Чуть поодаль остановились три экипажа, возле которых
ожидали две по-столичному одетые дамы с маленькой девочкой лет четырёх.
Алиев спрыгнул с облучка и подошёл к паромщику, видимо, договориться об
очерёдности переправы. Фельдъегерь отвлёкся на вновь прибывших. Дама
постарше, воспользовавшись этим, махнула арестанту платком, тот ответил
воздушным поцелуем и, отвернувшись, полез в лодку.
— Послушайте, — взволнованно сказал Дмитрий. — А я его знаю! Это же
Александр Муравьёв. Мы познакомились в Петропавловской крепости!
— И я его знаю, — грустно ответил Пушкин. — Не близко, но встречал среди
умных людей. Теперь, думаю, уже можно об этом говорить, дальше Сибири не
сошлют, — усмехнулся он.
— Но Александра Николаевича не лишили дворянства, — продолжил
рассказывать Гончаров. — Наверное, поэтому едет с родными, — Митя кивнул на
дам. — А за вами, — он смутился, но договорил, — никто не поедет следом?
Саша скривился. Женщины его всегда любили. И даже были дети, которые
никогда не узнают о нём. Особенно теперь. Зачем им ссыльный отец? Да и
ссыльный любовник мало кому нужен. Он ещё раз посмотрел в сторону жены
Муравьёва, подивившись её мужеству и самоотверженности.
— Нет, — ответил Пушкин Мите. — За мной — никто.
Ещё десять дней ехали по тайге и болотам. Попадались в пути и деревеньки,
но в них ни разу не останавливались. Оставили позади Каинск, затем Колывань,
после которой свернули на север, и через пару дней прибыли в пункт назначения —
город Томск.
Глава 4. Наведение мостов
«Лучше быть последним среди волков,
чем первым среди шакалов».
(Чингисхан)
Переправляясь через Томь, Александр думал со смесью ужаса и благоговения
о мистическом совпадении судеб. Именно в Томске, в мужском монастыре, был
почти сто лет назад заключён его прадед, Абрам Ганнибал, арап Петра Великого.
Конечно, вряд ли прадеду удалось осмотреть достопримечательности города, так как
находился он под строгим наблюдением бдительной стражи. Саша очень сильно
надеялся, что ему самому достанется больше свободы, чем предку.
Оказавшись на берегу, снова погрузились в телегу и по размытой недавним
дождём плохой дороге, гордо именуемой Московским трактом, поехали вдоль реки.
Вскоре появились дома — деревянные избы, чаще одноэтажные, загороженные
высокими заборами с плотно подогнанными досками. День был пасмурный, и этот
пейзаж тем более навевал уныние. Добрались до притока Томи, неширокой, но
судоходной речушки, за которой виднелась довольно обширная базарная площадь с
крытыми торговыми рядами. Дорога виляла вслед за притоком, заросшим по
берегам густым кустарником, пока через него не обнаружился деревянный мост
вполне приличного вида. Свернув налево за мостом, сразу остановились возле
розового двухэтажного каменного здания Магистрата, с аркадой в первом этаже
портика и колоннадой во втором. Чуть поодаль, у Томи, возвышалась церковь с
колокольней того же розового цвета. Справа, на холме, был выстроен бревенчатый
острог.
Когда Алиев, оставив конвоируемых в телеге под присмотром извозчика и

встретившего их караульного солдата, скрылся под арками, у Пушкина появилось
ощущение, будто они снова в Тобольске. Даже закрался страх, что им опять
предпишут двигаться дальше на восток. Саша посмотрел на Гончарова. Тот сидел,
озираясь, как ребёнок на увеселительной прогулке, хотя его осунувшееся лицо
выдавало усталость тяжёлого пути.
— Ну что, Дмитрий Николаевич, с приездом нас! — пошутил Пушкин. — Здесь
разойдёмся али вместе будем жить-поживать да добра наживать?
— Это как начальство прикажет, — серьёзно отозвался Гончаров. — Мы
теперь люди подневольные.
— Так то оно так, — ответил Александр, — а всё ж мы дворяне! Должны нас
уважить!
Возница на облучке громко хмыкнул. Саша замолчал. Долго ждать не
пришлось — в проёме аркады показался видный высокий мужчина в белом мундире.
— Пожалуйте к председателю губернского правления, господа! — позвал он.
— Касаротов Ерофей Арсеньевич, — представился он, когда Пушкин и Гончаров
подошли к дверям. — Городничий Томска и, как я понимаю, ваш, хм,
сопровождающий по здешним местам. Сейчас я улажу некоторые вопросы по вашим
партионному и статейным спискам в Экспедиции о ссыльных, а вас ждёт Игнатий
Иванович.
Городничий обернулся на двери, из которых вышел Алиев. Степан Булатович
коротко кивнул своим недавним подопечным, прощаясь:
— Бывайте, удачно вам устроиться на новом месте!
Магистрат и внутри, и снаружи выглядел как обычное петербургское
присутственное здание, будто был построен по проекту, спущенному сверху. В
большом кабинете первого этажа, куда прибывших поселенцев провёл вежливый
чернявый солдат в уже привычной здесь, в Сибири, синей форме, за большим
письменным столом, заваленным бумагами, сидел невысокий щуплый мужчина лет
сорока пяти. По царившему вокруг председателя беспорядку, разительно
выделявшемуся на фоне убранства всего остального пространства комнаты, Саша
сразу признал в этом человеке родственную душу.
Глава губернского правления встал, быстро обошёл стол и, не церемонясь,
пожал руку сперва Пушкину, потом Гончарову.
— Соколовский, — просто представился он. — Рад знакомству!
Присаживайтесь, пожалуйста. — Он указал на кресла и, дождавшись, пока молодые
люди, смущаясь своего запылённого вида, разместятся, сел сам напротив. — Меня
зовут Игнатий Иванович, вам называть себя нет нужды, ваши документы я уже
видел. Александр Сергеевич, при других обстоятельствах я бы счёл нашу встречу
большой честью для себя. Не буду вас томить, расскажу по порядку, с чем вы будете
иметь дело. Город наш невелик, полтыщи дворов. Ссыльных много — дворян мало.
А уж ссыльных дворян и того меньше, — он хмыкнул. — Жить в черте города вам
будет нельзя, определим вас поближе, но за реку. Дом выделим на первое время,
потом построите, что хотите. Простите за бестактность, каково ваше финансовое
положение? Будут ли родственники присылать содержание?
Несколько ошарашенный говорливостью и напористостью Соколовского, Саша
не сразу смог ответить. После неловкой паузы, он сказал:
— Благодарю Вас за заботу, Игнатий Иванович. Боюсь, ни у меня, ни у
Дмитрия Николаевича нет столь богатых родственников, чтоб содержать опальных
членов семьи. Хотя, возможно, кое-что, какие-либо вещи, они смогут нам послать? —
осторожно добавил он.
— Да, разумеется! — сразу понял суть его вопроса Соколовский. — Никакая
переписка и пересылка не возбраняется, можете прямо сейчас отправить весточку

родным, они, наверное, заждались. Единственное, все письма должны идти через
почтовое управление, прошу прощения, для цензуры. Слишком ценные вещи будут
отосланы обратно, но деньги — до двух тысяч рублей подъёмных и до тысячи в год
на содержание — вы принять сможете. Ежели и правда помощи ждать неоткуда, то
губернское правление поставит вас на государственное довольствие, но оно
мизерное, особенно по столичным меркам — двести рублей в год за вычетом денег,
что вам пришлют.
Это было куда больше, чем ожидал Александр: после этапа, двух недель на
сухомятке и ночёвок в острогах, он представлял себе уже полуголодное
существование где-то на казённых нарах. Теперь же, после знакомства с
председателем правления, жизнь заиграла новыми красками.
— А впрочем, детали вам расскажет Ерофей Арсеньевич, наш городничий. Вы
проходите по его ведомству, так что он будет за вами, так сказать, присматривать. Но
вы не тушуйтесь, если что-то будет нужно, и не сможете уладить — обращайтесь
прямо ко мне. Всё равно вам надо будет в городе появляться раз в месяц, чтобы
отметиться и, если нужно, пособие получить, да и почта от нас до столиц и обратно
примерно столько и идёт.
— Кстати же о почте, — не утерпел Гончаров. — Вы обещали позволить
письмо отправить. Разрешите перо и бумагу?
— Ради Бога! — Соколовский взмахнул рукой в сторону своего стола. —
Присаживайтесь, пишите!
Дмитрий встал, аккуратно обошёл завалы документов, присел на краешек
стула и, отыскав чистый лист, стал старательно, как лицеист, выводить буквы.
Игнатий Иванович наклонился к Пушкину.
— Александр Сергеевич, у меня к вам вопрос личного свойства. Я поклонник
вашего таланта. Простите мне мою слабость, я хоть и лицо государственное, но
люблю поэзию. У меня и младший сын пописывает, Дмитрия Николаевича ровесник.
Скажите, есть ли продолжение «Евгения Онегина»? Я читал лишь первую главу.
От неожиданного вопроса кровь бросилась в лицо Пушкину вместе с
ликованием. Знают, и здесь знают!
— Да ведь больше не публиковалось пока, — будто бы смущённо ответил он.
— Вторая глава уже написана, но не издана, и теперь, ввиду сложившихся
обстоятельств, возможно, никогда и не будет опубликована, — сказал и сам
загрустил Саша. — Но, конечно, как-нибудь позже, в более подходящей обстановке,
я вам её прочту, если изволите.
— Разумеется! — воскликнул Соколовский, выдавая в себе настоящего
ценителя литературы. — Я изыщу такую возможность.
Подошёл Митя, помахивая подсыхающим письмом.
— Отправите, ваше высокородие? Я адрес подписал вот тут сзади.
— Позволите, я тоже черкану пару строк? — Пушкин встал.
Подойдя к столу, он быстро набросал два коротких послания. Первое —
матери и Ольге, больше, конечно, Оле. По существу: жив, здоров, нахожусь в городе
Томске, пишите, шлите посылки — обустраиваюсь на новом месте. Денег напрямую
просить было неловко. Второе — Прасковье Александровне и, через неё, няне.
Нежное, но настолько, чтобы можно было прочесть цензорам. «Не плачьте, родные
мои, буду вспоминать о вас в сибирской глуши. За меня не беспокойтесь, всё будет
хорошо, берегите себя. Навеки ваш друг, А.»
Ерофей Арсеньевич оказался строгим деловым мужчиной, немногословным,
но деятельным. Небольшая хромота — вероятно, последствие старой раны —
нисколько не сковывала его. Касаротов лично отвёз своих подопечных на новое
место жительства. Для этого пришлось вернуться к парому и по левому берегу Томи

проехать расстояние до дальнего края города, который стоял на другой стороне
реки. Дальше лежал остров, за которым правый берег скрылся, зато прямо по дороге
показалось небольшое селение — Эуштинские Юрты.
Когда в Магистрате вернувшийся городничий произнёс это название, Саша
представил себе разноцветные круглые шатры из ковров и жердей, а через
центральное отверстие в крышах в небо валит дым от костров, разведённых прямо
на земляном полу. На деле никаких юрт в деревне не было, лишь такие же крепкие
одноэтажные дома за глухими заборами, как на Московском тракте.
Вечерело. Солнце краем выглянуло из облаков, осветив окрестные луга,
берестяные крыши домов, пятнистых коров, возвращающихся с пастбища под
присмотром смуглого, большеглазого подпаска в тюбетейке. Поравнявшись с
полицейским экипажем, коровы дружно замычали. Дмитрий вздрогнул.
— Это мы теперь будем вроде как оседлые инородцы? — спросил он уныло,
имея в виду статус татарского поселения.
— Не совсем так, — уточнил Ерофей Арсеньевич. — Хотя я тоже не очень
понимаю, почему вас решили направить именно в Эуштинские Юрты. Но работать
вы можете наравне с татарами, коли нужда будет. Вам разрешена любая
сельскохозяйственная деятельность — хошь поля засевайте, хошь скотину
разводите. Татары больше всего коней любят. Извозом зарабатывают.
Александр слушал и смотрел по сторонам. Вот проехал навстречу всадник,
типичный монгол, но в русской рубахе. Приподнял свою тюбетейку, поклонился
городничему, не спешиваясь. Прошла от колодца девушка с коромыслом. Статная, в
ярком лиловом платье, осанка царственная. Красивая, наверное, но под платком,
надвинутым на лицо, не видно. Не поздоровалась, наоборот, отвернулась и скрылась
за тяжёлыми воротами. Поодаль от дороги, между домами, мальчишки играли в
бабки. Обычные ребятишки, весёлые, шумные. Все, как один, темноволосые, но и
цвет кожи, и разрез глаз — разные. Эуштинские Юрты жили обычной жизнью, как
любая российская деревня.
Нужный дом отыскался у реки. Внутри незапертой ограды обнаружился
большой двор с хозяйственными постройками — вероятно, амбаром, баней,
дровянником, курятником — и широкой бревенчатой избой, крашенной в рыжий цвет.
Посредине ярким пятном выделялась белая дверь без всякого намёка на крыльцо, а
окна было всего два, по одному с каждой стороны, и те маленькие, узкие, почти под
крышей.
Касаротов громко постучался.
— Зульфия Халиловна! Гости пожаловали, отпирайте! Жить будете здесь, во
второй половине — старушка-хозяйка, — пояснил он вполголоса. — Иногда буду вас
посещать сам или присылать кого-нибудь.
В глубине дома послышались шаркающие тяжёлые шаги, болезненно
напомнившие Саше нянины, и дверь отворилась. В проёме показалась невысокая
полная пожилая женщина в коричневом халате, надетом поверх выцветшего, когдато красного, платья. Её седые косы были покрыты наспех накинутой белой шалью.
Сперва неприязненное, выражение лица старухи сменилось на приветливое, когда,
близоруко сощурясь, она разглядела посетителей.
— Добрый вечер, твоё высокоблагородие! — тщательно выговаривая слова,
произнесла хозяйка. — Кого на этот раз ты мне привёз, надолго ли?
— Боюсь, теперь надолго, Зульфия Халиловна! — ответствовал городничий.
— Видишь ли, это дворяне, присланные из России на поселение. На всю их жизнь,
коли ничего не изменится. Прошу, присмотри за ними.
Старая татарка ещё раз смерила взглядом сначала Митю, потом Александра.
Пожевала губами. Касаротов терпеливо ждал.
— Проходите, покажу, где тут что, — наконец, сказала хозяйка, но не

сдвинулась с места. — Надеюсь, — добавила она после паузы, — на вас не
придётся жаловаться.
В общих сенях было темно. Митя Гончаров, чтобы войти в дом, наклонил
голову, но, повернув налево в полумраке, всё-таки стукнулся лбом о притолоку
двери, которая оказалась ещё ниже входной. Пушкин прошёл, лишь слегка
пригнувшись. На этой половине была всего одна комната, зато большая. Посередине
располагался невысокий круглый стол, покрытый вязаной салфеткой. Вдоль стен
стояли широкие нары, застеленные разноцветными коврами. В окно светили косые
лучи заходящего солнца. В воздухе плясали блестящие пылинки, оседая на дощатый
пол.
— Нужно будет перво-наперво печь затопить, — сказала хозяйка. — Ночи уже
холодные. Умеете?
— Справимся, — уверенно ответил Саша.
Печь была обычная, русская, правда, не традиционно белого, а, как стены
дома, рыжего цвета.
— Дрова во дворе, берите готовые, а то темнеет, завтра мне наколете.
Пушкин обернулся на Митю. Тот всё ещё держался за голову и выглядел очень
растерянным. Кажется, он не был ранее знаком с деревенской жизнью в полной
мере.
— Вот лампа, масло, — указав на полки с утварью, продолжала Зульфия
Халиловна. — Постель в сундуках. Располагайтесь, я пока пойду приготовлю ужин,
угощу вас сегодня, познакомимся.
— И мне пора, — спохватился городничий. — Вы только свои вещи из экипажа
заберите, зря, что ли, их из самой России везли.
Мужчины снова вышли на улицу.
— Весьма признательны вам, Ерофей Арсеньевич, за заботу, — сказал Саша.
— Простите великодушно, что даже отблагодарить нечем.
Касаротов усмехнулся.
— Не доставляйте мне неприятностей, и на том спасибо. Это моя служба.
Счастливо оставаться.
Он сел в экипаж, подождал, пока Пушкин отвяжет и снимет дорожный ящик, и
крикнул кучеру:
— Трогай!
А Александр с Дмитрием понесли багаж в дом, удивляясь свалившейся на них
свободе после целого месяца беспрерывного надзора.
Когда Саша с Митиной помощью наконец растопил печь, уже совсем
стемнело. Зажгли лампу. Александр открыл свой ящик и заглянул внутрь в
задумчивости. В Магистрате городничий лишь мельком осмотрел содержимое и,
видимо, не заметив ничего запрещённого, вопросов не задавал. Гончаров подошёл
полюбопытствовать:
— Можно узнать, что вы привезли в эту глушь?
«На что я потратил деньги в Тобольске?» — явственно звучало подтекстом.
— Ого, целых две Библии! А мне ни одной не позволили взять. Дадите
почитать?
Пушкин не сдержал смешка.
— Я потом вам всё покажу, — пообещал он. — Сейчас меня волнует вопрос: в
чём идти на ужин? Чувствую себя ужасно грязным! — пожаловался Александр,
почёсывая отросшую щетину, которую уже даже можно было назвать бородой.
Опустившись на пол, он покопался в ящике и достал несессер с бритвенными
принадлежностями.
В это время в дверь негромко постучали.

— Молодые люди! — раздался голос хозяйки. — Баню я вам истопила, и ужин
готов.
Дмитрий распахнул дверь.
— Спасибо вам огромное! Мы сию минуту идём!
— Я вам там ещё одёжу положила, в бане. Не будете же вы в этом ходить. —
Она кивнула на засаленный, а когда-то нарядный костюм Гончарова.
— О, хм, да, вы правы, — смутился Митя, оглядев себя.
— Как всё замечательно складывается! — сказал Пушкин, поднимаясь с колен.
— Будем страдать в ссылке со всеми удобствами!
Зульфия Халиловна угощала наваристой шурпой с лепёшками, вкуснейшим
чаем с халвой. Новые постояльцы ели и нахваливали.
— Ну, теперь давайте знакомиться! — сказала хозяйка, наливая по второй
чашке чая.
Саша расслабленно подумал, что в какой-то момент их должны съесть: старая
татарка действовала по всем правилам русских сказок: в баньке попарь, накорми,
напои — как Баба Яга. А может, это всеобщий закон гостеприимства. Выбритый,
вымытый, в простой льняной рубахе и штанах, он чувствовал себя почти как дома.
Зульфия Халиловна расспрашивала дотошно, как родная мамушка. И вопросы
её интересовали те, что обычно заботят старух. Сколько лет, чем зарабатываешь на
жизнь, кто родители, женат ли?
Гончаров до ареста служил в Государственной коллегии иностранных дел,
правда, недолго — он закончил университет всего за полгода до того. Услышав от
Пушкина про работу сочинителем, Зульфия Халиловна скептически поджала губы,
но предложила познакомить с муллой — самым образованным здесь, в Эуштинских
Юртах, человеком. Саша радостно согласился, новые люди были ему любопытны. С
игуменом Ионой в Михайловском Пушкин общался часто, а вот с муллой водить
дружбу не доводилось.
Поблагодарив за вкусный ужин, Александр и Дмитрий вернулись к себе и,
рухнув на нары, заснули без сновидений.
Знакомство с муллой состоялось только через несколько дней. До того
бывшие столичные жители осваивались с деревенским бытом. В Эуштинских Юртах
была лавка, куда завозили хлеб, крупы, масло и другие товары из города. Делалось
это на случай буйства стихии и невозможности перебраться через реку. Местные
жители могли купить там необходимое, но для ссыльных поселенцев продукты
предоставлялись бесплатно в размере солдатского пайка. Зульфия Халиловна
рассказала об этом за завтраком, как бы намекая, что её гостеприимство не
безгранично.
В этот же день, не желая затруднять хозяйку, Александр и Дмитрий решили
перейти на свой стол. Первое приготовление пищи закончилось провалом — ячневая
каша прилипла к днищу кастрюли и отдавала горелым. Пришлось обедать хлебом и
сыром, взятыми в лавке, куда с утра ходил Гончаров за пайком.
После обеда рубили дрова.
— Болезни от сидячего образа жизни нам здесь не грозят! — запыхавшись,
проговорил Митя и вытер пот со лба.
От курятника за работой наблюдала хозяйка.
— Эх, опять баню топить. И рубахи стирать, — критически оглядел себя и
товарища Пушкин. — Зульфия Халиловна, покажите, где у вас тазы для белья?
— А, там, — неопределённо взмахнула рукой хозяйка. — Оставьте в бане. Не
мужская это работа. И на ужин приходите, самсы нажарю.

— Отказываться от гостеприимства, тем более, восточного — большой грех, —
объяснял Пушкин Мите, перебирая вещи. Достав миниатюрный ножик из несессера,
он начал вспарывать подкладку жилета. — Скажите, любезный друг, а сколько у вас
денег? Не сочтите за бестактность, но бюджет у нас теперь общий на долгие годы,
надо как-то счесть капиталы.
Гончаров покраснел так, что было видно даже в полумраке комнаты.
— Я не знаю. А впрочем, посмотрите сами.
Он встал и, достав свой жилет, протянул его Пушкину:
— Вероятно, нужно искать в том же месте, что и у вас.
Саша как раз закончил добывать любовно зашитые няней банкноты и,
вытащив их, принялся вспарывать Митин туалет.
— Ого, — присвистнул он, увидев край белых, с тиснением, ассигнаций. — Да
вы богач, милый мой.
Пушкин быстро пересчитал обе стопки.
— Одинаково! — воскликнул он. — По сорок бумажек. Только малость: у меня
пятирублёвые, а у вас — двадцатипяти. Значит, вы ровно в пять раз меня богаче.
— Извините, у меня ещё осталось в кармане рубля три.
— И у меня... — Александр сунул руку в жилетный карман. — А, нет, всего
сорок восемь копеек.
Гончаров и сам выглядел удивлённым при виде такого количества денег.
— На самом деле, — помедлив, сказал он, — я даже не знаю, откуда у моих
родных такая сумма. Мы никогда, — Митя кашлянул, — никогда на моей памяти не
были богаты. Надеюсь, это не последние их деньги, — он задумался. — Хотя, быть
может, дед помог. Или Екатерина Ивановна.
— Екатерина Ивановна? — Пушкин изобразил вежливый интерес.
— Да, Загряжская, сестра моей матери и фрейлина её величества. То есть, —
поправился он, — супруги покойного императора Александра Первого.
— Покойной супруги покойного императора, — задумчиво повторил Саша. —
Дай бог, вашей тётке хватит сметливости остаться при дворе, тогда вы сможете не
беспокоиться о благосостоянии своей семьи. Может, вас и здесь не позабудут в
своей щедрости. Я вот что подумал, — сменил он тему, заговорив быстрее и
оживлённее. — Давайте не будем больше мучиться с этим, — Пушкин мотнул
головой в сторону печки, — а попросим нашу любезную хозяйку за умеренную плату
кормить нас завтраками, обедами и ужинами. Рублей, скажем, за двадцать в месяц?
Да ещё продукты из наших пайков. Ну правда, не мужское же это дело! Бюджет наш
пока позволяет, а там что-нибудь придумаем.
Голодный после физической работы и целого дня на сухомятке Дмитрий
охотно согласился.
Выделив часть денег на текущие расходы, Александр запрятал оставшиеся
сбережения обратно в одежду, которую убрал в сундук.
Не откладывая, после сытного ужина, за чаем Пушкин завёл разговор с
хозяйкой.
— У меня к вам деловое предложение, уважаемая... Как это сказать потатарски? Зульфия Халиловна! — взмолился Пушкин, пытаясь подобрать слова.
— Можно сказать — Зульфия аби, — заинтересованно подсказала старая
татарка. — Это значит — «бабушка», родных-то внуков у меня нет.
— Зульфия аби! Мы будем счастливы заменить вам внуков! — заулыбался
Саша. — Будем дрова рубить, воду носить. А вы нам — кашу варить! — Увидев
недоумение на лице женщины, он объяснил проще: — Вы не могли бы готовить нам
за плату?
Старуха хмыкнула.

— Вы так богаты?
— Ну что вы, — потупил взгляд Пушкин, — конечно, нет. Но двадцать рублей в
месяц и все положенные нам продукты мы готовы вам отдавать!
Зульфия Халиловна молча встала, долила всем чаю, добавила медовых
баурсаков в миску. Тяжело опустившись на лавку, она наконец ответила:
— Ну что ж, добро!
В мечети было светло — белые стены отражали солнечные лучи, в изобилии
проникавшие через высокие окна. После полумрака дома Зульфии аби Пушкину
показалось, что он почти в России. Но нет, красный полосатый ковёр щекотал ворсом
босые ноги, напоминая о восточных традициях. Старый, весь будто высохший,
седобородый мулла в жёлтом халате с золотой тесьмой и чалме попросил гостей
разуться перед входом в священное место, а также вымыть лицо и руки в
умывальнике на дворе. Входить в мечеть следовало с правой ноги, об этом шепнула
Зульфия аби. Встретив гостей у двери, мулла вернулся внутрь и сейчас
отсутствовал, что давало возможность осмотреться. Саша поднял голову к свету. На
белом полукруглом потолке были начертаны арабские письмена. Больше никаких
изображений — ни на стенах, ни в нише, заменяющей алтарь. На низком столике
лежала стопка книг, заглавие верхней Пушкин угадал, не приглядываясь. Разумеется,
это был Коран.
— Прошу прощения, что отлучился, — неожиданно раздался голос муллы. —
Распустил ребятишек из медресе по домам.
Старый священнослужитель так бесшумно вошёл в боковую дверь, что при
звуке его голоса Гончаров вздрогнул.
— Ас-саляму алейкум, Ахмедулла хазрат, исянмесез! — снова
поприветствовала муллу Зульфия Халиловна с лёгким поклоном.
— Ва-аляйкуму с-салям! Рахим итегез! — ответил тот. — Добро пожаловать!
Ведь ваши гости, Зульфия апа, не знают татарского?
— Здравствуйте! — почти хором сказали Александр и Дмитрий. — Не знаем.
— Но нам очень интересно! — добавил Пушкин, действительно ощущая почти
детское любопытство. Как человеку увлекающемуся, ему был свойственен азарт
познания нового, которому он мог отдаться в любой ситуации.
— Да, поэтому я их и привела, Ахмедулла хазрат, — безропотно переходя на
русский, продолжила Зульфия Халиловна. — Господин Пушкин — сочинитель,
книгами интересуется. Господин Гончаров тоже очень образованный человек,
несмотря на молодость. А это наш уважаемый имам — Ахмедулла хазрат.
— Рад знакомству! — Старый мулла и впрямь выглядел довольным. —
Давайте пройдём в медресе, побеседуем!
— Беседуйте на здоровье, — сказала Зульфия Халиловна, — а я пойду. Не
буду мешать вашим умным мужским речам.
— Заходи в другой раз ещё, Зульфия апа! — ласково сказал мулла, провожая
её до двери. — А мы пока с молодыми людьми поговорим.
В медресе, в отличие от Лицея и любых других, привычных европейскому
глазу, учебных заведений, не было ни столов, ни парт, лишь низкий столик для
учителя и на стенах — полки с книгами. На полу лежал пушистый яркий ковёр с
растительным орнаментом.
— Садитесь, пожалуйста! — пригласил Ахмедулла хазрат, указывая раскрытой
ладонью прямо на пол. Сам же он, отвернувшись, откуда-то ловко достал тарелку со
сладостями и пиалы с горячим чаем, которые тут же вручил гостям, ёрзающим по
ковру в попытке устроиться поудобнее. — Угощайтесь!
Выждав, пока молодые люди отведают лакомства, старый мулла приступил к

расспросам.
— Уважаемая Зульфия апа говорила мне, что вы прибыли к нам из России.
Давно ли?
— Дней пять тому, — ответил Пушкин. — То есть, здесь живём столько, а
добирались месяц.
— А из каких краёв сами будете? Наверное, из столицы?
— Я из Москвы, — хрипло ответил Митя.
— Я, в общем-то, последние два года прожил в Псковской губернии, а до того
— четыре года на юге. Одесса, Кишинёв... — Саша подумал о море, до которого
теперь было много сотен вёрст.
— Я тоже с юга, с Поволжья, — задумчиво сказал старец. — Лет сорок Каспия
не видел, — добавил он, будто прочитав мысли.
— Так вы не местный! — удивился Гончаров.
— Выходит, так, — развёл руками мулла. — Но расскажите о себе! За какие
грехи император Николай, да будет доволен им Аллах, отправил вас сюда?
— Это долгая история, — замялся Александр, не желая лгать. — Боюсь,
имело место недоразумение, связанное с восстанием, что произошло в декабре
прошлого года.
— Но вы же не душегубцы? — прищурился Ахмедулла хазрат.
— Что вы, упаси Боже! — вскричал Митя и даже поднял ко лбу собранную в
щепоть кисть для креста, но под пристальным взглядом муллы опомнился и только
повторил уже тише: — Нет, конечно, нет.
— Тогда мой дом и моё сердце открыты для вас! — сказал старик. — Кажется,
вас интересует литература? Здесь я храню в основном учебные книги, — он указал
на полки, — но и они могут заинтересовать вдумчивого читателя.
— А на каком языке эти книги? — спросил Александр, вставая.
— Я понимаю ваш вопрос, да, в основном на татарском, но есть букварь для
детей, если пожелаете. Или вот Коран на русском языке.
— В переводе Верёвкина? Да, да, я читал, — рассеянно бросил Пушкин,
перебирая корешки. — А впрочем, Дмитрий хотел ознакомиться, мы возьмём, если
позволите.
Гончаров обжёг Сашу протестующим взглядом, но тот сделал вид, будто
ничего не заметил.
Домой — Пушкин намерено приучал себя называть избу Зульфии аби домом
— возвращались с грузом книг. Саша всё-таки взял переводной Коран, татарский
букварь с картинками для малышей и найденный там же, в детских книжках, один из
томов «Тысячи и одной ночи», неожиданно на французском языке.
— Вы читаете на французском? — изумился Пушкин.
Ахмедулла хазрат будто бы смутился:
— В юности я хорошо знал этот язык, а теперь вот сказки ребятишкам
пересказываю, как умею.
Насчёт Корана Митя возмущался всю дорогу:
— Мы в храме ещё ни разу здесь не были! Я Библию не открывал почти год! А
вы мне эту мусульманскую ересь подсовываете!
— Спокойнее, мой друг, — улыбался Александр, — это же для общего
образования полезно. Нам с вами с этими, как вы выразились, еретиками, ещё жить
и жить. Надо понимать, как они мыслят.
В доме, после ужина, Гончаров продолжил изливать свои страдания.
— Моя маминька — очень набожная женщина. И нам, всем своим детям, она
привила веру в Бога и хорошее воспитание!
— Да, я слышал, как вы молитесь каждый вечер, — нетерпеливо перебил его

Пушкин.
— Я молюсь! — горячо воскликнул Дмитрий. — А вот вы ни разу Библию не
доставали! Хотя их у вас две, — добавил он обиженно.
Александр расхохотался.
— Ну давайте я вам покажу свои священные книги, и покончим с этим, —
сказал он наконец, утирая слёзы. — Вы ведь не побежите жаловаться на меня
городничему? Мы с вами в одной лодке, помните это.
Пушкин открыл свой дорожный ящик и достал сперва подарок Зизи.
— Хм, действительно, несколько страниц оригинала здесь сохранилось. Но
листаем дальше.
— Walter Scott. Quentin Durward, — прочёл Митя вслух латинские буквы на
титульном листе. — Что это?
— Английский роман. Должно быть, увлекательный, хотя именно этого я ещё
не читал.
На лице Гончарова отразилось недоумение, смешанное с брезгливостью,
будто меж страниц увидел засохшего таракана.
— А другая? — спросил он уже почти робко, указывая на огромную книгушкатулку.
— Другая ещё увлекательнее, заверяю вас! Всё ещё желаете посмотреть? —
уточнил Саша, с интересом наблюдая за Дмитрием.
Митя кивнул, и Пушкин, достав из-под обивки ящика ключик, открыл свою
Bible.
Гончаров охнул, закрыв рот руками.
— Опасный вы человек, Александр Сергеевич! — проговорил он медленно.
Пушкин хмыкнул, пряча пистолеты обратно в шкатулку, а затем — в ящик.
— А вдруг пригодятся! Не проповеди же читать нахалам. Ну, не сердитесь,
Дмитрий, — добавил он, увидев несчастное лицо Гончарова. — Давайте завтра же
попробуем выбраться в город и добыть для вас Библию, раз это так важно.
Глава 5. Знакомство с городом
«...Город словно приподнимался на цыпочках,
протягивая к солнцу зелёные ветви своих молодых скверов,
бульваров и садов. И тогда пропадало ощущение
размеренной серости и нелепости
существования города, и город улыбался».
(В. Колупаев «Город мой»)
За завтраком Дмитрий первый начал разговор с Зульфиёй Халиловной.
— А скажите, любезная Зульфия аби, можно ли нам как-то в город попасть?
— В город? Что-то случилось или так, любопытно посмотреть? — подняла на
него взгляд хозяйка.
— Прикупить кое-что надо, — ушёл от прямого ответа Митя.
— Ну, коли надо... — задумчиво протянула татарка. — Можно спросить повозку
с лошадью в крайнем доме. Там живёт Ильнури Чагатаевич, он извозом промышляет.
Ильнури Чагатаевич оказался невысоким молодым человеком лет двадцати, с
обветренным загорелым лицом и большими карими глазами. Он сразу откликнулся
на просьбу.
— В город? С удовольствием! Если хорошо заплатите — то с большим
удовольствием! День добрый, что ж не съездить.

Базарные ряды располагались рядом с Магистратом, и Александр слегка
насторожился, когда телега проезжала мимо. Он пока до конца не понял, какая
степень свободы им позволительна. Жить в городе нельзя, а бывать? Было сложно
принимать условия новой ссылки, когда уже сменил их несколько. «Так и не пожил
свободным человеком, — с грустью подумал он. — Хотя, кто в России свободен?
Даже император, будь он неладен, скован условностями».
Ильнури остановил свою гнедую около собора, который назывался
Богоявленским. Чуть в стороне, возле притока, зовущегося Ушайкой, галдел базар.
— Надолго вы здесь? — спросил молодой возница.
— Я думаю... — Пушкин огляделся. — Мы подойдём в это же место часа через
три. Скажем, — он посмотрел на небо, прищурясь, — когда солнце свернёт к закату.
Александр легко спрыгнул с телеги и, покачивая тростью из стороны в сторону,
спросил Гончарова:
— Куда сперва?
Дмитрий, спустившийся аккуратно, чтобы не испачкать выстиранный сюртук и
светлые брюки, уверенно кивнул на собор.
— Удачных покупок, уважаемые! — крикнул им вслед Ильнури.
Митя, не оглядываясь, двинулся к вратам храма. Пушкин помахал вознице и
быстро догнал Гончарова.
— А как же Библия? — спросил он, указывая на вывеску справа от входа во
двор: «Церковная лавка».
— Потом, потом, — нетерпеливо ответил Дмитрий, перекрестился на Спаса
над дверьми и, склонив голову, вошёл внутрь. Александр, пожав плечами,
последовал за ним.
Богоявленский собор вовсе не выглядел церквушкой в глуши. Его внутреннее
убранство по-российски изобиловало золотом и яркими библейскими сюжетами в
росписи сводчатого потолка. Гончаров, как истовый грешник, опустился на колени и
молитвенно сложил ладони. Пушкин же просто ждал, разглядывая прихожан.
Конечно же, Саша был крещён в детстве, бывал в церкви на службах и просто так, по
зову сердца, но сейчас его отношение к богу перекликалось с отношением к
императору. Вроде бы нужно быть покорным и смиренным, испытывать любовь и
благодарность, но дух противился, жаждал другого, запретного. «Внутри я всегда
свободен! — шептал мятежный дух. — Где бы я ни был, в мечети или в соборе, в
Сибири или на Кавказе — никто не имеет надо мной настоящей власти». За эти
крамольные мысли свечи не угасли в соборе и не упали на голову Александру, как
можно было бы ожидать. И даже солнце по-прежнему весело играло в витражах,
бросая цветные блики на пол и людей. Люди, надо сказать, были совершенно
обычными. Среди прихожан наблюдались как простолюдинки, в бесформенных
юбках в пол и платках, скрывающих косы, так и явно знатные или, по крайней мере,
богатые дамы, в вуалях и платьях моды пятилетней, а то и более, давности. Мужчин,
по причине, вероятно, буднего дня, в церкви практически не было. Саше захотелось
сделать что-нибудь неприличное, скажем, уронить на паркет трость, чтобы привлечь
внимание, например, вон той блондинки в голубом чепце, чьи кудри так мило
струятся по шёлку до её стройной талии. Но Гончаров уже закончил свои молитвы и
подошёл к Александру. На его щеках подсыхали дорожки неподдельных слёз.
— Не отвлекаю вас? — спросил он.
— Нет, всё в порядке. — Саша досадливо покосился на блондинку, но решил,
что место и время неподходящи для знакомства. — Пойдёмте в лавку.
В церковной лавке было тесно и темновато. Митя спросил Библию, старушка в
серой шерстяной кофте и платке, завязанном, как у монахини, молча положила на
прилавок три книги на выбор — красивое подарочное издание с золотым тиснением

по коже и два обычных, различающихся только качеством бумаги. Дмитрий подумал
и выбрал самую дешёвую. Пушкин оплатил своими деньгами, чтобы не разменивать
здесь крупные ассигнации Гончарова.
После полумрака лавки на улице пришлось зажмуриться от солнца, бьющего
прямо в лицо. Однако, лучи его уже не грели, и Саша поёжился на ветру. Дорожный
сюртук казался хорош в прохладные летние ночи, но сентябрьским утром в Сибири
тепла было явно недостаточно.
— Дмитрий, — сказал Пушкин задумчиво, — а ведь у вас тоже нет с собой
верхней одежды. И обуви на холода нет. Пожалуй, придётся нам раскошелиться на
новый гардероб.
— Возможно, у Зульфии Халиловны найдётся для нас что-нибудь? —
неуверенно ответил Гончаров.
— И вы готовы выезжать в город в татарской душегрейке и валенках? —
усмехнулся Александр. — Увольте, но я хочу присмотреть себе нечто поприличнее.
Обратите внимание, какие основательные торговые ряды! Наверное, здесь
обретаются лучшие купцы города.
Гостиный двор, каменное здание с аркадой для разгрузки товара и магазинами
во внутренних помещениях, действительно выглядел солидно. Если верить
многочисленным вывескам, в нём продавалось всё — от сахара и муки до
галантереи и шляп. После недолгих блужданий нашли и отдел с мехами.
Пушкин уже положил глаз на дублёный тулуп и тёплый осенний плащ. Но тут
от дальней стены его окликнул Гончаров.
— Александр Сергеевич! Взгляните сюда!
Митя заворожённо застыл перед огромной, на его рост, шубой из бурого, очень
плотного меха. Пушкин подошёл поближе и запустил свои тонкие пальцы в густой
подшёрсток. Ладоням сразу стало жарко.
— Это с какого зверя шуба? — спросил Александр подбежавшего торговца.
— Это медведь-батюшка, милостивые государи. Желаете примерить? Будете
одеты, как хозяин тайги!
— Пожалуй, да, желаю! — задумчиво произнес Пушкин и под завистливым
взглядом Дмитрия всунул руки в рукава поданного купцом наряда.
Пальцы не нашли выхода, да и подол остался лежать на полу. Но тяжесть
меха, пахнувшего лесным зверем, успокаивала. Хотелось свернуться калачиком под
шубой и заснуть до весны, позабыв все свои неприятности. С сожалением Саша
скинул меха.
— Попробуйте вы, — бросил он Гончарову и вернулся к тулупу.
В медвежьей шубе Дмитрий выглядел, как боярин позапрошлого века, только
бороды не хватало.
— Сколько просите за неё? — неуверенно сказал Митя.
— За двести рублей отдам, дешевле не найдёте! — ответил торговец. — Шуба
самолучшая, в наши морозы да в санях — любо-дорого будет на вас посмотреть!
Пушкин присвистнул. Дмитрий со вздохом выпростался из одеяния и отдал
меха на руки владельцу.
В итоге, после долгого и отчаянного торга, купили Гончарову чёрную бекешу с
овчинным воротником, в которой он стал ещё больше похож на лицеиста, а
Александр взял себе рыжее приталенное пальто на беличьем меху и такую же шапку.
— С ума сойти, это ж мы так по миру пойдём! — сокрушался Дмитрий, выйдя
из лавки на воздух. — Двести рублей только на зимнюю одежду!
— Это мы ещё дёшево отделались. Как думаете, есть надежда на
материальную помощь от родных?
— Думаю, нет, — засопел Митя. — А у вас?
— Уверен, что нет. Ничего, выкрутимся.

Торговец мехами обещал упаковать и прислать товар через час к
Богоявленскому собору. В кошельке у Пушкина ещё осталось несколько рублей из
тех, что взяли с собой.
— Ну что, погуляем по городу? Только, пожалуй, сперва нужно чем-нибудь
перекусить.
В лавках Гостиного Двора еды не продавали. Пришлось пройти дальше, к
Ушайке, на толкучий рынок. Там торговали прямо с подвод чем придётся: глиняными
горшками, пушистыми шалями, деревянными игрушками, вареньями, соленьями и,
наконец, пирогами. Гончаров кинулся на запах и, под говор пышной дамы в
цветастом платке, выбрал себе пару больших расстегаев. Саша последовал его
примеру. Торговка, не спрашивая, тут же наполнила им две кружки пенным квасом,
не забыв, впрочем, включить их в стоимость. Утолив голод прямо у борта телеги,
Пушкин переместился к выставленным банкам со свежим вареньем, пристально
изучая их содержимое.
— Не знал, что вы — сластёна, — улыбнулся подошедший Дмитрий,
обтряхивая крошки с шейного платка.
— Ну я бы прямо так не выразился, — пожал плечами Александр, — но
соскучился, знаете ли, по фруктам. Здесь их, я думаю, не найти — климат не тот, но
ягоды в лесу должны быть.
— Есть ягоды, а то ж! — услышал их разговор долговязый подросток-возница.
Он гладил лошадь по светлой, как и его собственные волосы, гриве. — Малина,
черника, земляника. Вот ещё здесь у меня черёмуха, прошлогодняя рябина.
Брусники мать насобирала, но ещё не насушила, на той неделе подвезу.
— А крыжовенное варенье имеется? — заинтересовался Пушкин.
— Нет, такой ягоды не знаю, — развёл руками паренёк.
— Эх, жаль, — вздохнул Саша. — Ну, давай малинового.
Осенний день был чудесный. В высоком ярко-синем небе плыло солнце,
одаряя светом желтеющий пейзаж. Земля под ногами была сухой и утоптанной, по
обочинам трава ещё не пожухла и даже пестрела кое-где неожиданными в сентябре
одуванчиками. Река, вернее, обе реки — Томь и впадающая в неё Ушайка — несли
свои сверкающие воды в обрамлении зарослей тальника и осоки. Вдоль берега
Томи, мимо рынка и Гостиного Двора, мимо слегка покосившегося из-за размытого
фундамента двухэтажного Биржевого корпуса, минуя Богоявленский собор,
Александр с Дмитрием степенной походкой свободных путешественников
направились к жилому кварталу. Пушкин помахивал плетёной сеточкой с горшочком
варенья, другой рукой едва опираясь на трость, Гончаров же шёл налегке.
— А сколько лет Томску, не знаете? — спросил Митя, подразумевая тёмный
цвет дерева и изношенность камня строений.
— Да третья сотня уж, не молоденький. И, кстати, сразу строился городом, а
не вырос из деревни, как многие, — ответил Александр. — Говорят, хороший был бы
центр губернии, перспективный, если бы не чиновники.
— Кто говорит? — удивился Дмитрий.
— Да Сперанский, Михаил Михайлович, — рассмеялся Пушкин. — И даже
отца моего лицейского товарища грозился повесить — тот служил здесь
губернатором.
— И чем дело кончилось? — заинтересовался Гончаров.
— Сам же и защищал его в суде. Сняли с должности — и только. Дружили они.
Кстати, о чиновниках. Вроде бы, любезный Игнатий Иванович нам благоволит. Надо
бы наведаться к нему в Магистрат.
Митя испуганно посмотрел на Пушкина.

— Давайте не в этот раз. Когда нам было велено прийти, через месяц?
— Ну, как вам угодно, — пожал плечами Александр. — Через месяц — так
через месяц. Я-то надеюсь побыстрее выбраться из этой дыры, а для этого надо
стать ближе к верхам.
— Выбраться? — не понял Дмитрий. Он оплакал свою участь ещё в
Петропавловской крепости и ни на какое освобождение не рассчитывал.
— Ну пусть не выбраться, но, в любом случае, подняться. Моё призвание, моя
судьба — нести людям свет и глаголом жечь сердца людей, а как это делать отсюда?
Мне нужно публиковаться! — воскликнул Пушкин сердито, и на голос обернулись
случайные прохожие.
— Ну, может, это как-то устроится, — сказал Митя успокаивающе. — Может
быть, разрешат пересылать ваши стихи в Петербург или Москву. Я бы сёстрам
отправил что-нибудь из нового. И вы вашим родным попробуйте или друзьям, я не
знаю.
Поэт только молча засопел. Некоторое время шли в тишине. Слева по
обмелевшему руслу под обрывом текла река, справа от узкой набережной стояли
дома. Деревянные, обшитые тёсом, с высокими монументальными подклетами и
двускатными зелёными крышами, они будто готовились отражать осеннюю непогоду
и шторма, но Томь текла неспешно, и ласково светило солнце. Через пару кварталов
Пушкин снова заговорил, уже миролюбивее.
— Посмотрите, какой премилый дом с мезонином и синими резными
наличниками. Почему бы нам не жить в таком? Тогда б мы сами могли принимать
гостей. Интересно, кто тут обитает?
Чтобы узнать это, пришлось свернуть с набережной в переулок, куда выходили
парадные двери.
— Доходный дом! — прочёл Гончаров надпись. — Но вы лучше взгляните,
какая там церковь! Зайдём?
Действительно, напротив возвышался ещё один храм, каменный, с
колокольней и фигурными тройными воротами.
— В следующий раз, — отмахнулся Александр. — А то наш любезный Ильнури
уедет в Эуштинские Юрты один.
Пройдя мимо церковной ограды, они повернули в обратный путь к Базарной
площади уже по улице Духовской, о чём свидетельствовала табличка ближайшего
дома. Здание почти напротив земли Богоявленского собора оказалось Губернским
правлением. Меньше Магистрата, оно не привлекало бы внимания, если б не
вывеска над входом. Как раз когда Пушкин читал надпись, из дверей стремительно
вышел невысокий щуплый брюнет в простом синем сюртуке. Жестикулируя и резко
что-то вполголоса выговаривая своему спутнику, полному, почтительно склонившему
голову седому господину, он стремительным шагом пересёк улицу и скрылся в
одноэтажном каменном доме с подклетом. Полный господин остался снаружи.
Почесав затылок, он перекрестился и, обгоняя Пушкина с Гончаровым, пошёл в
сторону церкви.
— Ни огня, ни меча, только Петра Козьмича, — услышал Александр
раздражённое бормотание поравнявшегося с ними толстяка. — Слава Богу, он
редкий гость здесь.
— Петра Козьмича? Вы знаете, кто это? — спросил Митя тихо.
Память услужливо подбросила Саше ответ.
— Фролов, если я правильно понимаю. Губернатор приехал с ревизией.
Давайте-ка убираться отсюда, пока никто не поинтересовался целью нашего
променада.
Дмитрий с видимым облегчением согласился, и они поспешили на
условленное место. Ильнури уже ждал их, хотя время ещё не подошло. Тут же стоял

мальчик от торговца шубами с двумя объёмными баулами. Загрузив покупки и
оделив посыльного чаевыми, поехали к парому. Возница был чем-то доволен и всё
время шутил.
Удалившись от центра города на приличное расстояние, повеселели и Саша с
Митей. Солнце по-полуденному пригревало, а Ильнури Чагатаевич оказался
приятным собеседником. Гончаров даже пересел к нему на облучок, чтоб было
удобнее разговаривать. Высаживая их около дома Зульфии аби, молодой татарин
сказал:
— Хорошие вы люди, дуслар* (друзья)! Эх, было б лето, я б позвал вас в поля,
показать наши пастбища, наших прекрасных лошадей! Заходите к нам в гости, отец и
братья тоже будут рады!
Гончаров обещал, а Пушкин только потрепал чёлку гнедой Матурат.
Наступили дождливые однообразные дни. Товарищи по несчастью по очереди
кололи дрова и носили воду с колодца. Зульфия аби не только вкусно кормила их, но
и подыскала ещё пару комплектов одежды на осеннюю погоду — стежённые
кафтаны и татарские шапки. После ужина старушка часто рассказывала истории из
жизни и народные сказки. Каждый день топили баню. Саша с детства любил горячий
пар и запах мокрого дерева. Здесь пахло лиственницей и сосной. Самое сложное в
бане было — не заснуть прямо на полке.
Первое время простая деревенская жизнь приносила Александру радость. Но
уже через пару недель ему отчаянно захотелось напиться до беспамятства. Как он
скучал по няне и её наливкам! Поселение у татар начало казаться изощрённым
видом наказания: ни алкоголя, ни женского внимания — а ведь этого Пушкин не был
лишён даже в ссылках на Кавказе и в Михайловском. Он вспоминал Осиповых и
Анну, которые скрашивали его одиночество в родительском имении; думал об Элизе
Воронцовой с лёгким чувством вины и незавершённости; Калипсо, Амалия, Каролина
тревожили его мысли страстными грёзами. Стихи не шли. Александр часто за
полночь зажигал лампу и, под сонное сопение Мити, пытался сосредоточиться над
листом бумаги, но из-под пера выходили лишь профили милых дам и очертания
скалистых гор с барашками прибоя.
Однажды ночью Александр заметил, что Гончаров смотрит на него со своей
лавки.
— Не спится? — буркнул он, сердясь на свидетеля своих творческих мук.
— А вы пишете, да? — шёпотом спросил Митя.
Пушкин в сердцах бросил перо, расплескав чернила веером брызг по листу.
— К чёрту! — воскликнул он. — А что, Дмитрий, раз вы не спите, может, в
штосс срежемся?
— У меня нечем, — сказал Гончаров, спуская босые ноги на пол.
— Ну пару колод я найду, пожалуй, — Александр кинулся к сундуку. —
Держите, — он протянул нераспечатанные карты Мите.
Тот взял лежащий на столе перочинный нож и аккуратно вскрыл упаковку.
Саша поддел свою колоду длинным ногтем мизинца, ловко разрезая бумагу.
— А что ставить будем? — спросил Дмитрий, зевнув в кулак. — Я плохо играю.
Маминька никогда нам не разрешала.
— Давайте хоть по копейке! — Пушкин смахнул бумаги прямо на пол и
вывернул свой кошелёк с мелочью. Монетки поскакали по столу. Саша разделил их
не глядя на две приблизительно равные кучки. Монеткой же определили банкомёта,
Пушкину выпал «орёл» — метать.
Митя играл неуверенно, путая термины, но ему везло. Через час большая
часть копеек перекочевала на его сторону стола.
— Глупо играть на общие деньги, — Пушкин кинул карты на стол. — Никакого

азарта.
Дмитрий пересчитал свои монетки, подумал и со вздохом сгрёб все в одну
кучу.
— Вы правы. Давайте спать.
В конце сентября снова выглянуло пронзительное яркое солнце, осветило
осенний лес, заиграло в воде протоки. По утрам уже подмораживало, иней хрустел
под ногами, пожухлая трава превращалась в льдинки. Холодный ветер с реки
шелестел ветвями деревьев — ни одного зелёного листа, только золото и багрянец.
Тёмная, в черноту, зелень оставалась лишь на соснах и кедрах, растущих в этих
краях в изобилии. Днём припекало — это «бабье лето» вступило в свои права,
короткое, на неделю-две, как отдых перед грядущими лютыми морозами сибирской
зимы.
Пушкин немного повеселел, он любил именно такую, сухую осень. В поисках
уединения и вдохновения Саша уходил гулять по окрестным лесам и часто бродил
целый день, возвращаясь лишь к ужину. Ему нравился сибирский сосновый лес —
чистый и светлый, где под ногами вместо привычной травы проминался мох,
покрытый хвоей, а воздух, казалось, звенел от свежести. Проза жизни в его голове
начала, наконец, складываться в строки и строфы.
В одно студёное, ясное утро, предвещающее хороший день, ко двору Зульфии
Халиловны подъехала бричка с откинутым верхом, на козлах сидел молодой
жандарм в синем мундире и фуражке.
— Господа! — сказал он после приветствия. — Я уполномочен отвезти вас в
Магистрат. Вам пришли письма и некоторые вещи от родственников. Также вы
сможете отправить ответные послания, если захотите. Собирайтесь, а я пока
переговорю с хозяйкой.
— Ура! — шёпотом крикнул Митя, после того, как за жандармом закрылась
дверь. Лицо Гончарова, хмурое в последнее время, сразу приобрело детские черты.
Пока одевались в городское да пока добирались, Саша тоже томился в
предвкушении, как перед рождеством в ожидании подарков. Расспросы ничего не
дали — жандарм оказался неразговорчивым, он сам ничего не знал. Его основная
работа была — следить за порядком при обращении горожан в губернское
правление, чтобы не было давки и склок.
В Магистрате ссыльных снова встретил Игнатий Иванович. Он был явно чемто озабочен, но тем не менее любезен и радушен.
— Добрый день, господа! Изволите видеть — ваши родные вас не забыли. —
Соколовский протянул три письма: два Пушкину и одно Гончарову. — Кроме этого, в
почтовой комнате вы найдёте пару тюков с вещами. Прошу прощения, Третье
отделение их уже просмотрело, ничего предосудительного не обнаружило, так что
всё на месте, хотя, возможно, в некотором беспорядке. — Он виновато развёл
руками. — Думаю, вам не терпится прочесть и написать ответы. Чтобы не мешать, я
провожу вас в комнату и оставлю на время. Когда закончите, милости прошу в мой
кабинет, буду рад!
Раскрыв дорожный ящик, на котором было подписано его имя, Гончаров издал
радостный возглас.
— Что там у вас? — спросил Пушкин, разворачивая одно из писем.
— Новый костюм, рубашки... Шарф... Свечи, кофей... И псалтырь!
— Ну вот, теперь у вас тоже две духовные книги, можете не завидовать, —
хмыкнул Александр и погрузился в чтение.
Первое письмо было от Осиповых.
«Дорогой наш Александр Сергеевич! Мы все очень огорчены вашими

новостями. Неужели никогда больше не свидимся? Девочки плачут, Алексею я
сообщила в Дерпт, но ответа ещё не получила — у него сейчас, должно быть,
выпускные экзамены. Нянюшка ваша, Родионовна, вне себя от горя, не знаем, чем
утешить старушку. Зизи ездит к ней обедать, развлекает разговорами. Если вы,
Сашенька, пришлёте Арине что-нибудь личное, что её порадует, peut-être tes
poèmes, я тоже буду счастлива. Сейчас она нашла в ваших вещах какую-то
игрушечную лошадку и не расстаётся с ней. Боюсь, сойдёт с ума бедняжка.
В имение приезжал Лайон, разбирал бумаги, насколько мне известно. Ни
Сергея Львовича, ни вашей матушки не было, что удивительно. Не знаю, что и
думать.
Как вы устроились? Где живёте? Кто о вас заботится? Пишите мне всё, без
известий о вас мы придумываем всякие ужасности.
T'embrasse tendrement, П.»
Пушкин закусил губу и, тщательно сложив письмо, засунул его за пазуху.
Второй конверт был подписан Олиной рукой. Внутри оказалось два листка
бумаги. На одном из них сестра писала, как всегда, по-французски:
«Александр, мы не знаем, что послужило причиной такой страшной кары, — и
хорошо, что ты остался дворянином, — но матушка надеется, что это всё
недоразумение, которое можно уладить, в отличие от отца, который уже вычеркнул
тебя из числа сыновей. Мне очень жаль, что так получилось.
Лев отделался лёгким испугом, но твоя участь его впечатлила и, кажется,
обуздала. Теперь он служит с большим рвением и помышляет о военной карьере.
Я рада, что нам разрешено тебе писать. Мы с братом собрали немного вещей,
но денег отец не даёт, прости».
Второе письмо было от Лёвушки.
«Ну ты, братец, отчебучил! Ходят такие слухи, что я не осмелюсь тебе их
пересказать письмом, тем более, мне нужна безупречная репутация, чтобы
поступить в Драгунский полк. Папенька прикладывает для этого максимум усилий, и
из-за твоих выходок мне не хотелось бы лишиться всего.
Плетнёв приостановил твои публикации по повелению свыше, ты теперь в
опале, как можно было догадаться. Но не переживай сильно, Соболевский уже
собирает подписи в твою поддержку, упирая на то, что ты всё ещё дворянин и даже
не каторжанин. Не уверен, что что-то из этого выйдет, но надейся.
Подшил для тебя последние номера "Северной Пчелы", почитай, чего ты
лишился — обе столицы гуляли на коронации нового императора Николая. Было
весело, жаль, тебя не хватало».
Саша наконец оторвался от чтения. Гончаров сидел на своём ящике и смотрел
на него в ожидании.
— Вы будете сейчас ответы писать? — спросил он. — А то я хотел бы позже,
когда вернёмся. Как думаете, можно?
— Да, пожалуй, я б тоже так предпочёл, — ответил рассеянно Пушкин. Он
нашёл взглядом свой тюк с вещами. — Да и посылку развязывать не буду. Не здесь.
В дверь заглянул сопровождавший их жандарм.
— Господа, вы готовы? Можно забирать вещи?
— Да, будьте так любезны. Правда, нас ещё ждёт Игнатий Иванович.
Соколовский перебирал какие-то бумаги у себя в кабинете, перекладывая их
из шкафа на стол и обратно, часть бросая в камин. Обернувшись на стук дверей, он
положил на стул те документы, которые занимали его руки, и отряхнул ладони.
— Присаживайтесь, судари мои, у меня к вам конфиденциальный разговор.
Александр весь подобрался в ожидании неприятностей.
— Не знакомы ли вы с подпоручиком Николаем Осиповичем Мозгалевским? —

спросил Игнатий Иванович, располагаясь в кресле.
Саша шумно выдохнул и откинулся на спинку стула.
— Нет, не имел чести, ваше высокородие.
Дмитрий тоже озадаченно помотал головой.
— А в чём дело?
— Да, пожалуй, ни в чём. — Соколовский наклонился к столику, взял перо,
зачем-то покрутил его в пальцах и воткнул за обивку подлокотника. — Был тут
проездом, останавливался у меня. По тому же делу проходит, вот я и подумал. В
Нарым его определили, на вечное поселение. Без денег совсем, как и вы. Кстати же,
не забудьте зайти за пособием к нашим финансистам и впредь сами приезжайте за
ним двадцатого числа каждого месяца.
— А вообще, как часто мы можем бывать в городе? — осторожно спросил
Гончаров.
— Да я, в общем, не против вас здесь видеть, — пожал плечами Игнатий
Иванович. — Формальности соблюдены, живёте вы за городской чертой, ваша
квартирная хозяйка, если что, подтвердит. Так что гуляйте, судари, главное, ни во что
не впутывайтесь. И, между прочим, заходите ко мне домой. С женой вас познакомлю,
с сыном.
— О-о-о, — восхитился Дмитрий, — будем счастливы! Правда же, Александр
Сергеевич?
— С превеликим удовольствием примем ваше приглашение. — Пушкин,
привстав, поклонился. Мысль о визите в дворянскую семью в самом деле
порадовала его. — Когда вам будет угодно?
— Да хотя бы в ближайшую субботу, пока дожди не зарядили. Приезжайте к
обеду. Адрес каждый извозчик знает, но на всякий случай запоминайте: Набережная
Ушайки, на углу с переулком Благовещенским, флигель во дворе дома Анны
Григорьевны Шумиловой. Её муж, Михаил Иванович — наш бургомистр, человек в
городе известный и уважаемый.
Пушкин с Гончаровым обещались быть.
— Как вы считаете, этот костюм подойдёт? — Гончаров снова разбирал свои
вещи, перекладывая их из ящика в сундук.
— Для визита к Соколовскому? Вполне, это же провинция. Надо будет
следующим письмом попросить прислать сапоги, как у вас. Мой брат, верно, думает,
что здесь такие же мощёные улицы, будто в Петербурге. Страшно представить,
каково на Базарной площади в распутицу. — Пушкин достал из тюка вторую белую
рубашку и встряхнул её, расправляя. — Хорошо хоть брюки у меня тёмные. О, а вот
это дело! Молодец, Лёвушка! Жаль, измялось немножко.
И, со счастливой улыбкой на лице, Саша начал выуживать из груды вещей
книги и журналы.
Митя повернулся к столу прочесть заголовки.
— Это же ваше!
— Моё, да. И что же? У меня все рукописи остались в Михайловском! —
посетовал поэт. — А по опубликованным главам я обязательно восстановлю
наброски и допишу поэму. Надеюсь, Евгения не сошлют в Сибирь за дуэль,
например, — пошутил он.
Кроме произведений «А. С. Пушкина» среди книг были труды Байрона, том
Карамзина, несколько сборных литературных альманахов и небольшая подшивка
газет.
Так же радостными возгласами Александр приветствовал табак, трубку,
толстую пачку писчей бумаги, бутыль чернил и ещё одну, большую, обклеенную
серым обрывком с кривой надписью от руки: «Чернилло». Пушкин особенно бережно

поставил её на стол и довольно потёр руки.
— Зачем вам столько чернил? — удивился Дмитрий.
Саша приложил палец к губам и, присев на корточки, начал осторожно
отрывать этикетку. Закончив, расхохотался и передал бумагу Мите. На внутренней
стороне листа было написано: «Да здравствует император Николай! Отпразднуй или
напейся с горя, братец!»
— А, это спиртное? — догадался Дмитрий.
— Да, — деловито ответил Пушкин, вынимая пробку, — только я пока не
понял, какое именно!
Отхлебнув из горла, он кашлянул и просипел, воздев очи к потолку и приложив
свободную руку к сердцу:
— Чёрный ром! Благодарствую, Лёвушка, спаситель мой!
В этот вечер Александр был в ударе. Обложившись бумагами, он писал до
самой утренней зари, прихлёбывая ром, слегка разбавленный чаем. Митя от
выпивки отказался, да Пушкин и не настаивал, обрадовавшись, что ему достанется
больше. После прочтения первых двух глав «Онегина», как Александр и
предполагал, он по памяти легко восстановил третью, а затем и четвёртую, хотя тут
поэту показалось, что частично текст изменился. Пятая тоже пошла легко до того
места, до которого была написана в Михайловском, но сочинять уже не было сил.
Саша так и уснул, не раздеваясь, подложив руку с пером под щёку и измазав
чернилами лицо.
К Игнатию Ивановичу собирались долго, ещё с вечера намывшись в бане,
отстирав и, с помощью Зульфии аби, отгладив наряды. Так же заранее были
написаны и запечатаны письма родне. Для мамушки Арины Саша сочинил нежное,
печальное стихотворение и выписал его на отдельный листок самым разборчивым
своим почерком. Зная нянину сентиментальность, срезал у себя из-за уха прядь
волос, запаял свечным воском и приложил печаткой к бумаге. Больше он не знал,
чем её потешить, даже томский сувенир — лошадку Илличевского — старушка сама
уже нашла в его вещах, оставшихся в имении.
В извозчики наняли всё того же бойкого татарина. При виде Пушкина — с
тростью, в чёрном фраке и шляпе, которую ему прислал брат, и Гончарова,
разодетого в бордовый костюм, как придворный франт, Ильнури присвистнул.
— Какие нарядные гости пожаловали! Куда ехать изволите, уважаемые?
— Сперва — в Магистрат, нам письма увезти нужно, а затем с визитом к
председателю губернского правления, его высокородию Соколовскому. Знаешь ли
ты, любезный друг, где он живёт?
— Как не знать! Игнатий Иванович — благодетель, добрейшей души человек,
не впервой к нему приезжих из России возить.
— Ну, тогда поехали! — и Александр легко вскочил в повозку, оставив Мите
место на облучке рядом с возницей.
Нужный адрес, действительно, нашёлся легко — как выяснилось, по дороге в
Магистрат мимо него уже проезжали не раз. Дом Анны Григорьевны Шумиловой
оказался деревянным двухэтажным зданием с балкончиком, на повороте реки
Ушайки, недалеко от моста. Сойдя с повозки и отпустив Ильнури, вошли во двор.
Вход в усадьбу был не с улицы, а с северного торца. Слева от большого дома
расположился флигель — в один этаж, без резных наличников и украшений, но с
десятком окон по фасаду. У дверей застыл в ожидании швейцар в форме жандарма.
Радушный хозяин сам вышел встречать гостей в переднюю.
— Очень рад, что вы добрались до моей скромной обители. Следуйте за мной

в комнаты, у нас сегодня всё по-простому, по-семейному.
Пройдя через залу, задрапированную бледно-жёлтым шёлком, оказались в
небольшой голубой гостиной. Почётное место у окна занимало фортепиано
производства мастера Тишнера, что было написано золотыми буквами на закрытой
крышке инструмента. Вдоль противоположной стены, на полукреслах с синей
обивкой, уже разместилась, по всей видимости, вся семья Игнатия Ивановича.
Соколовский представил гостей, затем принялся знакомить их с родственниками.
— Супруга моя, Анна Афанасьевна.
Приятная темноволосая дама в зелёном бархатном платье подала руку для
поцелуя и приветливо улыбнулась.
— Мой младший сын.
— Владимир! — невысокий юноша в очках подскочил, шумно подвинув стул, и
с чувством пожал гостям руки. — Очень рад знакомству!
— И девочки: Ольга, Лиза, Соня.
Старшая, Ольга, худощавая брюнетка лет двадцати, с высокой причёской и в
открытом, по моде, платье цвета шампанского чуть склонила голову в знак
приветствия. Лиза — юная очаровательница, вероятно, немного младше Дмитрия и
Владимира — привстав, потянула вверх тонкими пальчиками складки своего
голубого платья в подобие книксена. Взгляд её чёрных, как у цыганки, глаз, лишь
скользнул по Пушкину, а остановился на Мите, для чего девушке пришлось
запрокинуть голову. Самой младшей дочери Соколовского, Соне, вероятно не было и
десяти лет. Пухленькая в отличие от сестёр, она в подражание им вежливо
улыбнулась и робко сказала:
— Здравствуйте!
— И вам здравствовать! — церемонно ответил Гончаров, кивнув Соне, и
повернулся к хозяину и хозяйке дома. — Мы очень благодарны за приглашение и
счастливы быть представленными вашему семейству.
— Это ещё не все мои домочадцы, — сказал Соколовский, предлагая гостям
стулья. — Мой старший сын, Николай, сейчас в столице, капитан Кадетского корпуса,
занимается там географией, составляет учебник для курсантов, — не без гордости
добавил он. — А старшая дочь, Вера, уже замужем. Надеюсь скоро стать дедом!
— О, но вы же ещё так молоды! — невинно заметил Дмитрий, устраиваясь за
низким круглым столиком между Владимиром и Лизой.
Игнатий Иванович широко улыбнулся и развёл руками:
— Ну вот и приобрету солидность.
Александру досталось место возле Анны Афанасьевны. С другой стороны к
нему подсел сам Соколовский.
— Как вы добрались до Томска, Александр Сергеевич? — вежливо, с
материнской ноткой, осведомилась хозяйка.
— Благодарю за заботу, — слегка скривился Пушкин. — Вероятно, как все —
долго, нудно, но не без приключений. И с вооружённой охраной. Мы ведь
преступники, знаете ли.
Вопреки ожидаемому, Анна Афанасьевна не выказала никакой реакции на это
заявление.
— Гостил у нас в начале сентября Николай Осипович, Володин однокашник,
так он тоже на охрану жаловался. Но ему хуже пришлось, без дворянства от
жандармов никакого уважения. Теперь в Нарым увезли. Жаль его.
— Какой же вы преступник, Александр Сергеевич, — хриплым от волнения
голосом воскликнул Владимир, еле дождавшись, пока мать закончит свою плавную
речь. — Вы — великий поэт! Публичная личность! Как император Николай вообще
решился вас сослать, не понимаю. Хотя он, конечно, никакого пиетета к литературе
не испытывает, увы. Лишить кадетов библиотеки — это варварство, — прибавил он

шёпотом. — Я присутствовал при этом. Наказал всех!
— Володя, помолчи, ты не прав, — с упрёком посмотрел на него Игнатий
Иванович. — Какое впечатление сложится о нас у наших гостей? А какой пример ты
подаёшь сёстрам?
— А что, разве в нашем доме есть осведомители? — резко ответил
Соколовский-младший. — Представляете, — продолжил он, обращаясь к Пушкину, —
теперь кадетов секут за чтение книг и сочинительство! По высочайшему повелению.
Счастье, что я туда больше не вернусь, отмучался.
— На самом деле, — вклинилась ехидно Ольга, — Владимир сам пишет стихи.
И не хочет лишней розги на свою спину. А пороть стоило бы, если учесть содержание
этих виршей.
— Дальше Сибири не сошлют, — буркнул Володя и замолчал.
— Давайте не будем обсуждать политику, тем более на голодный желудок, —
примирительно сказала Анна Афанасьевна. — Пройдёмте в столовую, я слышу, там
уже всё готово к обеду.
Все переместились в смежную комнату с розовыми драпировками на стенах и
стульях вокруг большого овального стола. На белоснежной скатерти в изобилии
стояли блюда с холодными закусками. В углу разместился массивный резной буфет
со сластями и чистым чайным сервизом на выдвинутой столешнице. Пока все
рассаживались, повар в крахмальном колпаке внёс огромное, чуть не в аршин
длиной, серебряное блюдо с фаршированной щукой. Украшенная зеленью, в своей
зубастой пасти она держала солёный огурец.
Александр не сдержал улыбку.
— Какой у вас хищный поросёночек! — сказал Пушкин, наклонившись к Ольге
Игнатьевне.
Её отец услышал замечание.
— И поросёночек будет, — обнадёжил он гостей. — Соскучились по русской
кухне поди?
— Ох, да, — вздохнул Дмитрий.
— Не обессудьте, отправили вас к татарам, зато к городу поближе. Есть у нас и
русские поселения для ссыльных, но до Томска — полдня пути, а то и больше. Но
полно, — оборвал он сам себя, — за столом можно говорить только о приятном, так
доктора рекомендуют. Bon appétit!
Заняться, действительно, было чем. Вокруг вазы с поздними георгинами
расположились разнообразные закуски. С традиционным студнем соседствовал
французский паштет, а с солёными груздями — маринованная спаржа; на
керамической доске, окружённый серповидным лезвием ножа, лежал белый мягкий
сыр; на блюдцах возле каждого прибора уже были разложены расстегаи с вязигою.
Мужчинам подали сухое вино, дамам — ягодный морс в таких же высоких бокалах.
Не дожидаясь, пока с холодным будет покончено, внесли щи, источающие аромат
квашеной капусты. Анна Афанасьевна самолично разлила их по глубоким
фарфоровым тарелкам, добавляя густую желтоватую сметану, а юный лакей, или,
может быть, поварёнок, помог разнести блюда по столу.
Александр с Дмитрием ели да нахваливали. Особенные восторги вызвало
обещанное жаркое из поросёнка, выложенного на блюде таким образом, что он
казался целым. Осмысленная беседа на некоторое время прервалась и
возобновилась только после того, как подали сладкое. Крепкий лакей внёс пузатый
медный самовар и, взгромоздив его на столик у буфета, разлил кипяток, добавляя
ароматный крепкий чай из заварочного чайника с большой бордовой розой на
гладком боку.
— Красивый фарфор! — похвалил Дмитрий, с трудом удерживая горячую
чашку с тем же узором за витиеватую ручку.

— Это подарок, — скромно заметила хозяйка дома. — Купец из Китая вёз
партию в Россию и решил вот так облегчить свой путь.
— Почему-то все думают, — добавил Соколовский, поморщившись, — что
такого рода дар — это не взятка. А попробуй откажись! Обидятся! Скажут — зверь,
изверг! Можно подумать, я бы иначе стал чинить им препоны. Да я только рад, что
торговля наладилась. Купцами Россия богатеет.
— Несомненно! — согласился Пушкин, расправляясь уже с третьим яблоком.
Яблоки были красные, сладкие, как в Михайловском, и явно привозные.
Митя увлёкся жареным хрустом, который Соня назвала, передавая, поместному — хворостом. После желе ералаш и меренг в малиновом сиропе Игнатий
Иванович отёр губы салфеткой и, встав, пригласил всех переместиться обратно в
гостиную. В гостиной Лиза сразу подошла к фортепиано.
— Вы не будете против музыки? — застенчиво спросила она,
полуобернувшись к гостям.
— Нет, конечно, — в голос ответили оба.
Лиза открыла крышку инструмента, пошелестела нотами — разговор притих,
всё замерло — и, взяв пару аккордов, запела. Песня, по своему строю, явно не
подходила к её нежному голосу, но текст! Саша, в этот момент перекидывающий ногу
одну на другую, чуть не упал со стула.
— Соловей мой, соловей, голосистый соловей! — старательно пела Лиза.
— Это ж Дельвиг! — шёпотом закричал Пушкин и сам себе зажал рот руками,
чтобы дослушать романс.
Когда затих последний аккорд, Владимир, с усмешкой глядя на метания поэта,
сказал:
— Да, Александр Сергеевич, это Дельвиг. Вернее, стихи Дельвига, а музыка
Алябьева, конечно же. Это новый романс, я привёз сестре ноты совсем недавно, они
ещё даже не опубликованы.
— Да, но стихи! Стихи мне Тося, то есть Антон Антонович, присылал полгода
назад, я их читал. Не знал, что их уже положили на музыку, — с лёгкой завистью
добавил Пушкин.
— Лиза, вы очень хорошо поёте и играете! — попробовал сгладить неловкость
Дмитрий. — Я прямо как дома себя почувствовал. У меня три сестры, — пояснил он.
— И все, конечно, учились музыке.
Лиза скромно потупилась и ответила:
— Да я так, люблю петь просто. Но не очень умею. Вот Ольгу попросите
лучше, она и Соню учила, мама ей доверила — так хорошо музицирует!
После недолгих уговоров Ольга сменила сестру за фортепиано, но петь не
стала, сымпровизировав какую-то фантазию в миноре. Александр был довольно
далёк от музыки, но мелодия умиротворила его, отвлекла от острого, внезапно
возникшего чувства, что он всё пропускает. Бурная творческая жизнь кипит где-то
там, на западе, а здесь, в Сибири, он оказался за бортом. Ах, барон Дельвиг!
Щемящее чувство в сердце отпустило, и Саша увлёкся наблюдением за Ольгой. Её
длинные пальцы ловко перебирали клавиши, а тёмные завитки волос, выбившиеся
из причёски, подпрыгивали в такт вздрагивающим открытым плечам, привлекая
внимание к узкой ложбинке на шее. Этой дочери Соколовского теперь уже Пушкин
наговорил комплиментов, не скупясь, но не получил в ответ ничего, кроме
насмешливой полуулыбки.
— Что ж ты не спела нам, Оля? — мягко укорил её отец. — Кстати, о стихах...
Александр Сергеевич, а вы нам не почитаете?
— Э-э-э, конечно, — ответил Пушкин, чувствуя необходимость отблагодарить
Игнатия Ивановича за оказанное гостеприимство. — Что бы вы хотели услышать?
— «Евгения Онегина» из уст автора! — уверенно ответил Соколовский.

Саша, внутри довольный, развёл руками:
— Извольте, — он достал приготовленные листы, расправил их и начал
чтение.
Когда, выразив все положенные восторги с обеих сторон, гости и хозяева
расстались, договорившись встретиться вновь, Пушкин остановился под липой во
дворе Шумиловского дома, вдохнул холодный сентябрьский воздух и, поёжившись,
сказал Гончарову, то ли хвалясь, то ли жалуясь:
— Чувствую себя Шахразадой. Буду каждый месяц читать по главе — будем в
милости. А что станем делать, когда роман закончится?
— Напишете новый, — отмахнулся благодушно настроенный, сытый Митя. —
Ваш гений не даст нам пропасть.
Глава 6. Свет и морок
«Не имей сто рублей, а имей сто друзей».
(Русская пословица)
Осень в Сибири — унылейшее время года. Деревья лишаются своих золотых
крон к началу октября, бурые остатки листьев замерзают на ветвях и под ногами.
Трава жухнет от ночных заморозков. Небо днём и ночью покрыто если не тучами, то
грязно-серыми облаками, из которых то и дело сыплется дождь вперемешку со
снегом. Под ногами — непролазная грязь, снежинки оседают в неё, чернея. От
промозглой сырости и холода стынет любая мысль. Световой день становится
короток, а без снежного покрова на дворе совсем темно.
Впрочем, весь октябрь можно было и не покидать тёплой избы Зульфии
Халиловны — разве что дров наколоть, воды принести да в баню сходить. Конечно,
после физических трудов бывало, что ломило всё тело, но Пушкин относился к этому
как к необходимой тренировке и Мите это внушал. Иногда Саша даже увлекался и
колол дрова с азартом, попутно упражняясь в метании топора, вонзая его в
отдалённую колоду, до изнеможения. Зато потом ждал обильный обед. Кормила аби
сытно, иногда даже чересчур. По крайней мере, в постные дни Дмитрий упорно
пытался соблюдать христианские ограничения, но это ему слабо удавалось. Иногда
он из принципа ел только лепёшки, отвергая мясные татарские блюда, но Зульфия
аби могла быть и строгой бабушкой. Митя разрывался между привычными
религиозными обязанностями и суровым взглядом хозяйки, превращающим его в
пятилетнего малыша.
— Кушай, дорогой, разве не вкусно? — ласковым голосом предлагала татарка,
сверкая чёрными глазами из-под платка.
Гончаров был вынужден подчиняться, а потом, после обеда, на своей
половине дома, открыв Псалтырь и встав на колени, замаливал грех чревоугодия.
Имелись и другие грехи. Пушкин от скуки приучил Митю к картам. Хотя и
впрямь не было никакого азарта в том, чтобы ставить на общие капиталы, но
Александр томился без большой игры, дающей работу разуму и напряжение
чувствам.
Книги были все прочитаны, Пушкин уже два раза ходил к мулле и взял у того
всё, что мог хоть как-то понять. Теперь оставалась одна надежда — на Лёвушку, но
посылка не шла, во всяком случае, ни Касаротов, ни его жандармы в Эуштинские
Юрты не приезжали.
Наступило долгожданное двадцатое число. Гончаров, тоже изнывающий от
безделья — не считать же делом физическую работу по ведению хозяйства, с
которой справится любой крестьянин, — с самого утра уже был при параде. Решили

ехать, не дожидаясь известий из Магистрата и несмотря на погоду. Шёл дождь с
хлопьями снега, ветер завывал, как в декабрьском Петербурге. Саша слонялся по
комнате в попытках одеться и тепло, и нарядно одновременно, когда к воротам
подъехал, громыхая и хлюпая, казённый экипаж. Дмитрий кинулся к дверям. Ерофей
Арсеньевич забежал в дом, утирая с лица капли растаявших снежинок. Он был одет
уже по-зимнему — в тёмную шинель из шерстяной ткани; высокие сапоги заляпались
грязью.
— Уф, — выдохнул он, — день добрый, господа. Я на минуточку за вами.
Собирайтесь, а я заскочу к хозяйке, авось не сильно напачкаю. — Он с сомнением
поглядел на свою обувь, но, решительно постучав, вошёл к Зульфие Халиловне и
прикрыл за собой дверь.
Движимые понуканием укутанного в стежённый армяк кучера лошади
тронулись, экипаж с чавканьем вырвался из вязкой трясины. Касаротов задёрнул
шторки.
— Холодно нынче, а? — сказал он. — Скорее бы снег лёг, чтоб на возок
пересесть. Кажется, по такой размазне даже полозья ловчее б пошли.
Река бурлила, вздымая крупные для своего русла волны. Паром ходил
ходуном, Пушкин с Гончаровым то и дело были вынуждены хвататься друг за друга,
чтобы не вылететь за борт.
— Хотел за вами позже приехать, — прокричал Ерофей Арсеньевич, — но Бог
знает, что там будет! Погода с каждым днём всё хуже, вот-вот переправу вовсе
закроют.
— Как?! — воскликнул Митя. — Это что же — до весны мы будем оторваны от
мира?
— Что вы! — засмеялся Касаротов. — Через месяц река встанет, на санях по
льду помчимся! Зима в наших краях за счастье после осенней распутицы, коли шуба
есть. У вас, кстати, как с этим?
Разговор продолжили на берегу, усаживаясь снова в экипаж.
— Если надо, я подсоблю. Казённые тулупы, конечно, не в свет ходить, но на
двор у Халиловны подойдут.
— Хорошо бы, — согласился рачительный Митя. Трепать купленную на свои
деньги одежду во время, к примеру, колки дров ему не хотелось.
В Магистрате кроме денег, по ходатайству Ерофея Арсеньевича, им выдали
синие тулупы с прямоугольником на спине, две пары валенок, письма и посылку с
книгами для Пушкина.
— Вы так, Александр Сергеевич, станете обладателем самой большой
библиотеки в нашей губернии! — пошутил Соколовский, передавая коробку. —
Дадите почитать?
— То же самое хотел вам предложить, Игнатий Иванович! Давайте меняться:
ведь у вас наверняка есть что-нибудь интересное.
— С удовольствием! Не хотите ли зайти ко мне домой прямо сейчас? Боюсь,
потом мы до зимы не увидимся. А ваши вещи подождут вместе с экипажем. Я
договорюсь, чтобы за вами заехали после обеда.
— О, в ближайшее время мы полностью в вашем распоряжении. — Пушкин
зубами потянул узел, развязывая посылку. — Только позвольте взглянуть, что там.
— Разумеется. Пройдёмте в мой кабинет, так будет удобнее. А я пока доделаю
кое-какие дела и оденусь.
Соколовский проводил Александра и Дмитрия в комнату, широким жестом
расчистил им часть письменного стола и вышел. Мельком взглянув на книги —
Вольтер, Гомер, труды по русской истории, несколько новых романов, — Пушкин
торопливо достал из-за пазухи уложенные письма. Митя своё единственное уже

вскрыл и полностью погрузился в чтение.
Саше писала мать. Пространно выражая печаль по поводу участи своего
непутёвого старшего сына, она, впрочем, ничего важного не сообщала. Казалось,
Александр всё ещё сидит в Михайловском, и его ссылка надолго не затянется.
Письмо было полно незначительных подробностей домашней жизни и придворных
сплетен.
Послание от Прасковьи Александровны Пушкин засунул обратно за пазуху,
чтобы прочесть дома.
Третье письмо стало неожиданностью. Соболевский! Сергей был давним
другом и поверенным в делах Александра, восемь лет назад он учился в
Благородном пансионе вместе с Лёвушкой, тот их и познакомил, на счастье.
«Вот это новости я узнаю! — писал Сергей. — Сашка, как мог ты попасть в
Сибирь?! С кем мне теперь пить бургундское? Я в печали, рыдаю и рву на себе
бакенбарды.
Где ты? В тайге или в горах? Сыт ли, одет ли в тамошних снегах? Пиши мне
всё, что тебе нужно — постараюсь найти и прислать. Пока передаём тебе с Лёвкой
немного книг, часть из них — твоей же библиотеки. Я подумал, что ты будешь по ним
скучать. Обязательно вышлю ещё, говори, чего хочешь. В обмен жду твои труды. Как
там Евгений наш Онегин? Не зачах в ссылке? Давай хотя б его вернём в Москву!
"Телеграф" напечатает, ручаюсь. Полевой — отчаянный человек, я его уговорю...»
На этих строках письма Пушкина охватил такой восторг, что он сплясал какойто диковатый танец, размахивая листком бумаги над головой.
Митя ошалело посмотрел на него.
— Александр Сергеевич, что-то случилось?
— Друг обрадовал! Буду, буду я ещё печататься!
Гончаров придвинулся ближе к столу и аккуратно повернул к себе конверт,
чтобы прочесть имя отправителя.
— Сергей Александрович Соболевский?! — удивился он. — Mylord
qu’importe*? (Милорд «Ну и что»)
— Да, это его так называют, — тепло улыбнулся Пушкин, вспомнив нечто
весёлое. — А откуда вы его знаете? — спохватился он.
— Да мы же с ним в Архиве вместе служили. И у Володи Одоевского
встречались на литературных вечерах.
Пушкин поднял обе брови сразу.
— Так, вот с этого места вы мне расскажете поподробнее, но не здесь,
хорошо? Интересный вы человек, Митя. Полный неожиданностей.
Гончаров хотел было смущённо ответить, что ничего подобного, но в этот
момент вернулся Соколовский, чтобы всем вместе ехать к нему обедать.
Гостей явно ждали. Хозяйка с дочерьми встретила их радостно, как добрых
друзей. Владимир долго жал руки, увлекая Пушкина в комнаты, но обед уже стыл,
поэтому, что бы там ни хотел от Александра младший Соколовский, пришлось
считаться с распорядком дня. В доме Игнатия Ивановича, видимо, и для себя так же
предпочитали русскую кухню, а может, просто повар был из России, а не, по моде, из
Франции, но на столе преобладали блюда из речной рыбы, в том числе большая
целая стерлядь, украшенная зеленью, дичь и разнообразные пироги. По осеннему
сезону на десерт были привозные — дома бы Саша подумал «заморские» — фрукты
и ягодные блюда.
После обеда дамы ушли в гостиную, а мужчин хозяин дома провёл в кабинет.
Крашенные в зелёный цвет стены и того же тона тяжёлые спущенные шторы
создавали полумрак, отгораживая от буйства стихии на улице. Игнатий Иванович сам
зажёг свечи в канделябре, и их мерцание осветило убранство комнаты. По обеим
стенам стояли резные стеллажи с книгами и бумагами, лежащими то тут, то там

внушительными стопками.
— Выбирайте, Александр Сергеевич, — широким жестом указал на полки
хозяин дома. — У нас в городе сложно достать литературу — ни одной книжной
лавки, дело неприбыльное. Это мне, в основном, сыновья из России привозили,
когда учились в Кадетском корпусе, но есть и старые издания, с которыми я в Сибирь
из Смоленска приехал.
— Неплохая библиотека, — вежливо отозвался Пушкин, разглядывая корешки.
Здесь были и переписка Екатерины Второй с Вольтером, «Гомер в девяти песнях»,
«Россиада» Хераскова, и даже многотомник «История государства Российского»
Карамзина — совсем свежее издание. На отдельном стеллаже, ближе к входу, стояли
романы: «Юлия или Новая Элоиза» Жан-Жака Руссо, Гёте «Страдания юного
Вертера», «Памела или Награждённая добродетель» Ричардсона и снова Карамзин
— «Бедная Лиза» и «Наталья, боярская дочь». Гончаров, тоже изучавший
содержимое полок, потянул Александра за рукав, указывая на тонкую книжицу
некоего Пушкина «Евгений Онегин», лежащую поверх остальных.
— А вы, Дмитрий Николаевич, читаете? — спросил Владимир, устроившийся
на широком диване.
— Разумеется, — ответил Митя, оборачиваясь к собеседнику. — У деда в
Полотняном Заводе огромнейшая библиотека. Дома, правда, maman признаёт
только учебники, — он скривился, — но мы в деревне каждое лето, да и дед всегда
рад дать денег, если это на книги. — В его глазах блеснул озорной огонёк, который
тут же угас, сменившись привычным здесь тоскливым выражением.
— А пишете? — снова спросил Володя.
— Нет, — почему-то смутился Гончаров.
— А я пишу! — с вызовом заявил младший Соколовский.
Игнатий Иванович издал тихий стон и возвёл очи горе. Пушкин оторвался от
книг и, закусив краешек губы, спрятал усмешку. Носок его сапога отбивал что-то
аритмичное.
— Почитаете? — неуверенно поинтересовался Дмитрий, поддерживая беседу.
— Конечно! — Владимир вскочил и, торопясь, продекламировал наизусть.
«Русский император
В вечность отошёл.
Ему оператор
Брюхо распорол.
Плачет государство,
Плачет весь народ Едет к нам на царство
Константин-урод.
Но царю вселенной,
Богу вышних сил
Царь благословенный
Грамотку вручил.
Манифест читая,
Сжалился творец Дал нам Николая,
Сукин сын, подлец!»
Несколько долгих мгновений в кабинете царила тишина. Сам автор всплеснул
руками и сел, ожидая реакции публики.
— Ну за что ж вы так с Константином? — первым подал голос Пушкин,
продолжая улыбаться уголком рта. — Это была не худшая кандидатура.
Митя покосился на Игнатия Ивановича и, сведя брови, неожиданно чопорно
произнёс:

— Я очень ценю литературный талант, которого сам лишён. Но мне бы не
хотелось усугублять наше положение разговорами о политике.
Старший Соколовский одарил его испытующим взглядом.
— Действительно, — сказал он, — не пора ли нам вернуться к дамам? Я
думаю, они уже скучают. Вы не представляете, как мои дочери вас ожидали. Это
даже не совсем прилично, — он улыбнулся Александру. — А уж как наряжались! Вы
произвели впечатление. Надеюсь, что благородное происхождение и воспитание не
позволят вам обидеть моих девочек.
В голосе Соколовского прозвучала не открытая угроза, но беспокойство
любящего отца.
— Их обидишь, как же, — пробурчал за спиной Владимир, уязвлённый
недостаточным вниманием к его виршам.
В гостиной на ломберном столе было разложено лото. При виде вошедших
гостей Ольга резко встала, шурша жёсткими кружевами голубого платья, и ссыпала
бочонки с карт обратно в мешочек.
— Сыграете с нами? — она кинула быстрый взгляд на Александра и, не
дожидаясь ответа, собрала и вновь раздала карты с цифрами.
— Кажется, вы не оставили нам выбора, — рассмеялся Пушкин и сел на
свободный стул рядом с Ольгой. Он поставил подбородок на руки, сложенные
домиком, и теперь глядел на девушку снизу вверх своими бессовестно хитрыми
глазами. Предупреждение отца, вопреки чаяниям, лишь разожгло его интерес.
За столом разместились все с трудом, по двое на каждую сторону. Александр
чувствовал тепло Олиного бедра даже через пышные юбки, но не спешил
отодвигаться, наоборот, расставляя фишки на карте — ему везло, — неуклюже
касался девушки то локтем, то коленом. Ольга делала вид, что ничего не происходит,
и упорно не смотрела на Сашу. Гончаров сидел рядом с Соней; напротив них —
Володя и Лиза, которая, в отличие от сестры, не спускала с Дмитрия зачарованного
взора. Впрочем, Митя этого не замечал, поглощённый партией. Объявляла номера
Анна Афанасьевна. Близоруко щурясь, она подносила бочонок к самому носу и
громко называла число. Деньги не ставили — так пожелал Игнатий Иванович, кивком
указав на младшую дочь как на причину, — но игра и без того шла живо.
Занятый расставлением ловушек Купидона Саша чуть не пропустил
собственный выигрыш. Но главный куш он сорвал — Ольга одарила его пылким
взглядом и лично вложила в ладони последний бочонок, который хотела было
поместить на свою карточку. Пушкин, вполоборота к родителям девушки, незаметно
для них поднёс руку, которой коснулась Оля, к своим губам. По лёгкому румянцу на
девичьих щеках он понял, что игра удалась, и, довольный, стал принимать
поздравления с победой.
Чуть позже, за чайным столом, накрытым сегодня прямо в гостиной,
Александр спросил:
— А как, к слову о досуге, в этом славном городе обстоят дела с картами?
— Вы игрок? — нахмурился Игнатий Иванович. — В Томске, как в месте, куда с
самого основания направляют ссыльных, давным-давно запрещены всякие азартные
игры, особенно карты.
— Даже шахматы запрещены! — возмущённо добавил Владимир. — Хотя,
конечно, всё равно все играют. Картами игорные дома промышляют, им на откуп
дано разрешение. Полный Мухин бугор шулеров и мошенников. А в приличных
домах нельзя! — он с вызовом посмотрел на отца.
— Володя, какая муха тебя укусила сегодня? — мягко упрекнула его Анна
Афанасьевна. — Девочки, спойте нам лучше что-нибудь de romantique.
— Да, Ольга, вы не сыграете нам? — подхватил Пушкин, с готовностью
переводя тему.

Он подскочил вслед за девушкой и сопроводил её к фортепиано. Пока она
садилась и открывала крышку, Александр взял ноты, лежавшие на инструменте, и
бегло перелистал их.
— А вальса вы не знаете? Мой приятель, Александр Грибоедов, как-то
написал чудесную мелодию. Та-та-та, та-та-та, — напел он, фальшивя. — Я бы
закружил вас в вальсе, коли б тут давали балы, — добавил он чуть слышно, подавая
ноты.
Ольга фыркнула, словно кошка, но её губы сморщились в сдерживаемой
улыбке.
Вернувшись домой, Саша первым делом набил трубку драгоценным табаком и
снова вышел на улицу, позвав с собой Гончарова.
— Знаете, Митя, — начал Пушкин, — был у меня товарищ один... — Он
затянулся, задержал дыхание, а после с наслаждением выпустил изо рта вереницу
ароматных колечек. — Можно сказать, correspondant* (друг по переписке).
Гончаров поднял бровь — мол, и? Пушкин тем временем попыхтел трубкой и
продолжил:
— Общались мы, когда я был в предыдущей ссылке. — Он усмехнулся. —
Стихи сей молодой человек писал.
— И что? — не выдержал Митя.
— Повесили его. В крепости. Вы поди видели.
— Это был Рылеев?
— Точно так. Рылеев, Кондратий Фёдорыч.
— Это вы к чему сейчас вспомнили?
— Когда по лету меня пригласил на аудиенцию помянутый в неких виршах
царь Николай... — Пушкин сделал паузу и выпустил ещё пару дымных колец. — Не
сошлись мы с его величеством во мнениях. Он считал, что повесить Рылеева и
остальных было можно, а я — что нельзя.
— И поэтому вы здесь? — изумился Митя.
— Представьте себе! — развёл руками Пушкин. Посмотрев на удивлённого
Гончарова, он добавил:
— Вот потому я рад, что вы отказались сегодня продолжать разговор о
политике.
Они помолчали. Ветер утих, и теперь снег падал медленно, большими белыми
хлопьями ложась на бугры грязи, засыпая двор пушистым покровом.
— А Ольга-то хороша! — вдруг мечтательно произнёс Александр и посмотрел
в серое небо. На нос села лохматая снежинка, и Саша звонко чихнул.
— Будьте здоровы, — отозвался Митя. — Мне больше Лиза понравилась.
— Вот и славненько, — шмыгнул носом Пушкин. — Ещё не хватало на дуэли с
вами драться.
Гончаров поёжился.
К утру всё — земля, крыши домов, ветви деревьев — покрылось снегом. Мир
стал графичен, словно потерял все иные краски, кроме белой и чёрной. Пушкину
захотелось даже перенести этот зимний пейзаж пером и чернилами на бумагу, но на
дворе было холодно. После вчерашнего вечера он чувствовал себя неважно —
болела голова, будто с похмелья, и чесался нос. «Баня всё поправит», — решил
Александр.
Митя, будучи здоров, наколол дров и натаскал воды, пока Пушкин, лёжа на
нарах, читал взятый у Соколовского том Карамзина. На дворе завьюжило, и окно
быстро залепило снежинками, но, благодаря их сияющей белизне, в доме темнее не
стало. К вечеру навалило самые настоящие сугробы — Саше пришлось пробираться

в баню по щиколотку в снегу, жмурясь от бьющей в лицо метели. От жара
натопленной печи головная боль утихла, потянуло в сон. Чтобы совсем не сморило,
Александр выскочил из парной на мороз и, ухая и хохоча, растёрся жгучим,
плавящимся в руках снегом.
На следующий день стало ясно, что баня не помогла. Голова раскалывалась
так, что казалось, стоит поднять её с подушки — и взорвётся перезрелой тыквой. И
не только голова — болело всё тело. В горле пересохло и саднило. Гончаров,
разбуженный стоном, осторожно прикоснулся к Сашиному лбу материнским жестом,
но тут же отдёрнул руку.
— Александр Сергеевич, у вас жар! — испуганно сказал он.
Пушкин хотел ободрить Митю, мол, не впервой болеть так, но закашлялся. Он
смог лишь шевельнуть пальцами и просипеть, сердясь на самого себя:
— Пить дайте!
Дмитрий метнулся к печи, налил из кувшина остывшей за ночь воды. Саша
привстал на локте, выпил, обливаясь. Остатки из кружки плеснул в ладонь и протёр
мокрое от пота лицо.
— Завтракать не б-буду, пожалуй, — немного бодрее сказал он, но зубы не
попадали друг на друга. — Здесь н-нет ещё одеяла? Хол-лодно.
Митя, недолго думая, отдал своё и поспешил затопить печь.
После завтрака пришла с визитом Зульфия Халиловна. Обычно она не
входила на половину постояльцев, но сегодня её привёл запаниковавший Гончаров.
Саша лежал в полузабытьи, кудри его слиплись, одеяла сползли. От стука двери он
проснулся, вздрогнул. Ему пригрезилось, что грузная фигура няни показалась в
проёме.
— Мамушка... — одними губами позвал он.
Но аби услышала.
— Плохо тебе, сокол?
Она подошла ближе, внимательно посмотрела Александру в лицо. Затем
прикрыла веки и провела рукой над его головой, шеей, замерла над сердцем. Митя
смотрел, затаив дыхание.
Открыв глаза, Зульфия Халиловна сказала будничным голосом:
— Травок тебе заварю. А ты, — её палец упёрся в грудь Гончарова, — будешь
поить его шесть раз в день.
Митя расположился прямо на полу возле низкой постели с большой глиняной
кружкой, полной ароматного отвара. Запах полыни и мёда, с примесью чего-то
пряного, уносил помутнённое сознание Пушкина в жаркий август, на берега Сороти.
А Гончаров тем временем рассказывал сбивчиво:
— Представляете, Александр Сергеевич, прихожу я, простите, на обед к
нашей хозяйке, а у неё лоскутки разложены, и она из них мастерит нас с вами! То
есть, вас я сразу узнал, лицо так похоже нарисовано углём и бакенбарды. Оба в
белых рубашках до пят. Страшно! Я спрашиваю: «Извините, для чего эти идолы?» А
она отвечает так с надрывом: «Моя вина, давно нужно было сделать, да я, старая,
всё откладывала! Теперь буду кормить-поить, будете здоровеньки». Ведьма она,
Александр Сергеевич, как пить дать — ведьма!
Глаза у Дмитрия и впрямь были испуганные. Пушкин хрипло рассмеялся:
— Не бойтесь, Митя, моя няня тоже не из простых, я знаю — это ведовство не
злое. Если за душу свою переживаете — помолитесь, успокоите себя, — он
закашлялся.
— А еды вам не дала, — не унимался Гончаров. — Сказала, пусть поголодает.
Но у нас есть сыр и хлеб, будете?
— Нет, я не хочу. Давайте моё пойло.

Лекарство оказалось не таким уж противным на вкус, но очень горьким и
вяжущим. Мёд обволакивал и смягчал больное горло, а пар, идущий от кружки,
облегчал дыхание. Согревшись, Александр укутался в одеяло и провалился в сон,
выныривая из забытья только затем, чтобы снова выпить целебного отвара.
Оказалось, без еды можно обойтись два дня. На третье утро Зульфия
Халиловна передала с Дмитрием овсяный талкан с молоком и чашку чая с халвой.
Лихорадка немного поутихла, так что Саша с удовольствием позавтракал, не
вылезая из-под одеяла. Но как только жар спал, Пушкина одолел сильный кашель,
отдающий болью где-то под рёбрами. Несмотря на то, что аппетита прибавилось, да
и сил тоже, до выздоровления было ещё далеко. Зульфия Халиловна строгонастрого запретила Саше выходить из дома и продолжала заваривать своё горькое
зелье. Кашель после него сперва усилился, но вдруг пропал совсем, оставив только
боль за грудиной.
На пятый день, воротясь с обеда, Гончаров обнаружил Александра,
свернувшегося в калачик под одеялом и почти бездыханного. На бледной, в синеву,
коже выступили бисеринки холодного пота, пальцы рук заледенели, но от тела шёл
жар. Митя ринулся к хозяйке.
— Пушкину плохо, надо врача из города вызывать! Скажите, куда ехать — я
немедля поеду!
Зульфия Халиловна вытерла руки полотенцем, укуталась плотнее в шаль и
пошла посмотреть на больного сама. Поцокав языком и покачав головой, она
сказала:
— Не добраться до города в эту пору. Ледостав — реку уже не переплыть, но
ещё не перейти.
— Что же делать? — чуть не заплакал от беспомощности Митя.
— Пойду за камом, — загадочно ответила аби. — А ты пока печь затопи
пожарче и стол отодвинь в угол.
Гончаров ничего не понял, но всё сделал, как она велела.
Вернулась Зульфия Халиловна довольно скоро, ведя за руку крепкого старика
в расшитой яркими рыжими и жёлтыми лентами шубе. Мех торчал из-под пол и из
рукавов неопрятными прядями, а ленты гремели монетками и бубенцами. Длинные
седые волосы лекаря были повязаны белой полосой материи, концы которой
кистями спускались на глаза и ниже, скрывая лицо. Сверху убора, отороченного
мехом, торчали ветки наподобие рогов или короны. Митя тайком перекрестился и
вжался в дальнюю стену, стараясь стать невидимкой. Шкурка горностая на плечах
шамана будто с насмешкой глядела своими блестящими металлическими глазками
на попытки Гончарова оставаться в стороне. Аби поставила на середину комнаты
курительницу и зажгла её лучиной от печки. Комната наполнилась горьковатым
травяным запахом. Старик поднял туго обтянутый пожелтевшей кожей бубен,
подержал его над дымом, затем, дробно ударяя в него большой красной деревянной
ложкой, пошёл вокруг сосуда. На ручке колотушки звенела связка колец в такт его
движениям. Шаман что-то то ли бормотал, то ли напевал себе под нос, наклонив
голову и весь сгорбившись, но по мере того, как его шаги ускорялись, перемежаясь
подпрыгиванием, голос становился громче, перекрывая низкое гудение бубна и
бряцанье бубенцов. Митя, оглушённый и потрясённый, сполз по стенке на пол. Ему
показалось, что он сейчас потеряет сознание. И тут Пушкина пронял страшный
кашель. Он весь содрогнулся и, казалось, вывернулся наизнанку, выкашливая
лёгкие. Если бы Дмитрий не кинулся к нему, Александр бы упал на пол, так и не
проснувшись. Зульфия Халиловна, незаметно подойдя с другой стороны, подала
кувшин с зельем. Гончаров влил в больного порцию питья, придерживая его за
плечи, и уложил обратно в постель. Шаман продолжал пляску, ничего не замечая
вокруг, пока вдруг не опустился на пол возле нар, замолчав. Нахлынула густая

тишина, длившаяся несколько ударов сердца. С лёгким позвякиванием старик
провёл колотушкой от ног к голове Пушкина и в последний раз отрывисто стукнул в
бубен. После этого шаман тяжело поднялся и молча вышел. Зульфия Халиловна
забрала погасшую курительницу и поспешила за ним, бросив Дмитрию:
— Проветри тут хорошенько!
Наутро Александр почувствовал себя настолько лучше, что встал с постели.
Он всё ещё сильно кашлял, но без надрыва. Жар спал, лихорадка не возвращалась.
Но о приходе шамана или, как его назвала Зульфия Халиловна, кама, Пушкин не
помнил. Митя не знал даже, рассказывать ли ему, уж очень это всё походило на бред
или плод воображения. Да и Александр ещё долго был очень слаб — болезнь
отпускала с трудом. Он много спал, а когда вставал — бесцельно бродил по комнате
из угла в угол и мрачно молчал, не желая вести беседы. Первым признаком
выздоровления, который отметил Дмитрий после визита кама, стало то, что Пушкин
взял в руки книгу. Ещё через несколько дней Митя проснулся от скрипа пера по
бумаге. Он с облегчением вздохнул и притворился спящим, не желая мешать поэту.
Здесь, в Сибири, ноябрь — зимний месяц. Снег ложится в конце октября и не
тает до самой весны. Обильные снегопады быстро наметают сугробы, и уже ничего
не напоминает о недавней золотой осени и тепле «бабьего лета».
В один из дней, когда Саша только начал выходить на двор, после ночной
метели он не смог сразу открыть наружную дверь.
— Пора ставить навес, — сказала Зульфия Халиловна, выглянув из своей
половины дома. — А то нас совсем засыплет. Снег падает быстрее, чем Дмитрий
Николаевич чистит дорожки.
Навалившись всем весом, Пушкину удалось стронуть дверь с места, и она
приотворилась, оставляя в сугробе след глубиной не меньше пяди.
В этот же день Гончаров, отмахнувшись от предложенной помощи, под
руководством аби достал из сарая и установил над входом небольшую крышу с
подпорками из снопов рогоза. Митя на удивление ловко управлялся с
инструментами. От похвалы Пушкина он слегка смутился, ответив, мол,
небалованные они, Гончаровы, не князья, чай. Да и детство проводили в деревне у
деда. Но Саша уже знал, что «деревня» — это Полотняный Завод, огромное имение
с большим домом и парком, с конюшнями, псарнями и обилием дворни, так что
воспитание Дмитрия действительно должно было быть спартанским по убеждениям,
а не по положению в обществе, чтобы он имел привычку к физическому труду. Все
работы по дому легли на его плечи, пока Александр болел, а потом медленно
выздоравливал, но юноша не жаловался и, кажется, понемногу привыкал к жизни
ссыльного.
Для Пушкина перемена статуса оказалась мучительнее. Несмотря на то, что
последние несколько лет он и так провёл вдали от столиц, всё-таки светское
общество много значило для него. Творчество требовало пищи для ума, разговоров с
разными людьми, а тут вокруг одни татарские крестьяне. «Всё, — решил угрюмо
Александр, — буду писать "Кучума". Или "Ермака". Судьба, знать, такая». Визиты к
Соколовским давали отдохновение, позволяли на время забыть о своём
унизительном положении ссыльного, но и те случались всего раз в месяц. Зато после
них отлично писался «Онегин». И стихи. Хорошо, что есть, кому их посвящать. Жаль,
что не с кем поделиться. И Пушкин стал составлять подборку своих работ для
отправки Соболевскому.
Заветной даты явки в Магистрат ждали с нетерпением. Но, хоть лёд на реке
уже схватился, всё ещё виднелись кое-где полыньи и длинные промоины. Переправа
была закрыта.

— Нет, не встала пока Тома, — сказала им Зульфия Халиловна за завтраком.
— Не холодно ещё, надо недельку подождать.
— В каком смысле «не холодно»? — озадаченно спросил Митя. — Морозы же
уже почти месяц стоят!
Старушка скрипуче засмеялась и долго не могла успокоиться, вытирая слёзы
и хлопая себя по колену.
— Когда идёт снег — это тепло, — наконец объяснила она. — Когда придут
морозы — уже совсем скоро, — небо прояснится, будет голубое-голубое, как цветы
льна, и на нём почти белое солнце. Вы наденете тулуп, а сверху шубу, а в валенки —
овечьи носки и стежённые штаны, ваши носы станут сначала красные, а потом
белые, если не будете их тереть рукавицами. Вот тогда лёд на реке станет крепкий, и
санный путь через Тому наладят. А сегодня сидите дома.
Приунывшие, Пушкин и Гончаров затеяли игру в карты «по маленькой», когда
в дверь громко застучали. Александр быстро сгрёб всё в сундук, а озадаченный
Митя пошёл открывать. Вернулся он вместе с невысоким татарином лет сорока, в
форме полицейского управления и с карабином на плече. Весь заснеженный, гость
долго топал в сенях, отряхиваясь и разуваясь по местному обычаю.
— День добрый, — широко улыбаясь, поздоровался он. — Давайте
знакомиться! Сотский староста Муслим Кагатаев, к вашим услугам. Вы — Пушкин
Александр Сергеевич и Гончаров Дмитрий Николаевич? Вроде как, вы не по моему
ведомству, это дело жандармов из Третьего отделения, но Эуштинские Юрты — мой
участок, я здесь слежу за порядком. Вот, почту вам привёз и содержание. — Он
выложил на стол три конверта и небольшую стопку монет.
— Но как вы добрались?.. — удивился Дмитрий.
— Это просто! — махнул рукой за окно сотский. — На лыжах. Для верховых и
саней переправа ещё закрыта, а своим ходом за час можно добежать. Есть у вас
жалобы, просьбы, ответные письма?
— Не жалуемся, спасибо! — отозвался Пушкин. — А письма будут. Подождёте
немного?
— Может, чаю хотите? — предложил Митя.
— Да нет, я лучше к вашей хозяйке зайду, она меня и напоит, — отказался
Кагатаев.
Отсутствовал он долго, похоже, Зульфия аби не только поила его чаем, но и
кормила, по обыкновению, сытным обедом. Уже стемнело, когда сотский заглянул в
дверь. Письма к тому времени были прочитаны, ответы написаны. Староста, не
проходя, забрал их, попрощался и уехал в сумерки.
— Бесстрашные люди! — прокомментировал Александр. — Вот так, в
одиночку, на лыжах по незастывшей реке... Готовые герои романов! — и, помолчав
немного, добавил: — Надо освоить этот способ передвижения, чтобы выбираться в
город в любое время.
— А зачем вам в город? — полюбопытствовал Гончаров.
— Ах, Митя, Митя, — не ответив, вздохнул Пушкин. — Вы ещё так молоды!..
Глава 7. Стихи, деньги и карты
«Азарт в игре сильнее страсти в любви».
(Японская пословица)
Шёл рождественский пост. Гончаров вступил в многодневное противоборство с
Зульфиёй аби, зато Пушкин, презирающий любые религиозные ограничения, ел за
двоих. Митя проводил время в молитвах. Саша нашёл в сарае широкие, обитые

мехом лыжи и уходил в лес, часами катаясь по свежему снегу. В России редко
бывали такие морозы, чтобы снег становился рассыпчатым, словно пыль, а
снежинки ломали свои лучи друг об друга со скрипом, едва на них наступишь. Тут же,
в Сибири, шаги человека в валенках были слышны за версту. Лыжи скользили
бесшумнее и гораздо быстрее, чем возможно идти пешком, к тому же почти без
усилий. Слабый после болезни, Александр первое время больше гулял,
наслаждаясь покоем и красотой заснеженного пейзажа, но потом регулярные
занятия принесли плоды, и он мог, не уставая, бегать с самого утра и до обеда.
Дни текли монотонно, вечерами скука одолевала Пушкина особенно сильно,
потому что Дмитрий забросил карты и лишь читал свои священные тексты. Саша
пытался разговорить его, но тщетно.
— Митя, ну какие у вас могут быть грехи в ваши годы, чтоб так истово их
замаливать? — спросил он наконец.
— Человек греховен по сути своей, — отвечал Гончаров, не поднимая взгляда
от страниц с псалмами. — Да и был бы я безгрешен, разве б сослал меня сюда
наместник Бога на земле?
— Вы же рассказывали, что случайно оказались на Сенатской.
— Любая случайность есть следствие ошибочных действий и решений. Не
стоило мне пренебрегать верой в Господа нашего и так много общаться со светскими
людьми, литераторами.
— Что вы имеете против литераторов? — вскинулся Пушкин.
— Простите, Александр Сергеевич, — Митя наконец отложил Псалтырь, — но
ведь вы даже в Бога не верите. Ни в какого. Это более, чем ваши поэтические
занятия, осуждается церковью. Но мы с вами теперь связаны одной судьбой,
поэтому давайте сохранять смирение.
— Смирение?! — Саша подскочил и начал кружить по комнате, отчаянно
жестикулируя. — Вы предлагаете мне смирение?! Может, нам с вами в монастырь
податься? В этом городе, насколько мне известно, он есть. — Его голос выдавал
бешенство, направленное, впрочем, не на Гончарова, а на весь мир.
— Ну что вы, — попытался сгладить конфликт Дмитрий, — я просто хотел вам
объяснить...
— Что я не подхожу под ваши светлые идеалы? — Пушкин уже не мог
успокоиться. Долго сдерживаемая ярость рвалась наружу. — Да идите вы со своим
императором и со своим богом...
Он выскочил на двор в чём был. Трескучий мороз ударил по лицу, склеивая
ресницы и ноздри. Одумавшись, Саша вернулся в дом. Молча, не глядя на Митю,
оделся и снова вышел.
Взяв лыжи, Пушкин пошёл к реке. Томь, или, как звала её аби, Тома, уже
давно покрылась толстым слоем льда и снега, но ни на санях, ни своим ходом
переправляться ещё не доводилось. Вечер был ясный, жёлтый круг почти полной
луны хорошо освещал дорогу. Саша очертя голову съехал с берега и, пройдя по
протоке мимо долгого острова Инсков, поскользил вверх по реке на огни города.
Питейное заведение оказалось найти несложно. Проще, чем взобраться на
высокую набережную. Это был безымянный трактир в некрашеном ветхом доме с
мезонином, Пушкин узнал его по освещённым в этот поздний час окнам и
оставленным возкам с лошадьми под большим навесом. Спрятав лыжи в узком
простенке, чтобы не бросались в глаза, Александр вошёл в залу.
В дымном сумраке за столами, накрытыми не вполне чистыми скатертями,
расположились горожане. Кто-то уже лежал головой на столешне, не в силах
подняться, а кто-то ещё только культурно выпивал, закусывая хрустящими огурцами
и печёной картошкой. Между столами сновал половой в белой длинной рубахе,

опоясанной верёвкой. Пушкин, словив его за рукав, попросил вина и тарелку щей.
— Вина чарку или больше? — уточнил высокий худой юноша. — После
одиннадцати часов не отпускаем, добавки попросить не удастся.
— Тащи штоф, — махнул рукой Саша и подсел к компании, играющей в карты
в дальнем конце залы — свободных столов не было. — Господа, вы позволите?
— Садись, что ж, — ответили ему запросто, без чинов.
Вино оказалось какой-то ягодной наливкой, не очень крепкой, но на вкус
приятной. Оно, минуя голову, сразу пошло в уставшие ноги, наполняя их теплом
снизу доверху. Пушкин хлебал щи, исподтишка рассматривая своих соседей. С виду
это были мелкие чиновники, все молодые люди, но с той же вероятностью юноши
могли оказаться, например, работниками типографии или хорошо одетыми
ремесленниками. Играли они в дурачки, ставили по маленькой, горстка монет
кочевала по столу то к одному, то к другому игроку. Профессионалов среди них не
было, партия за партией шли в удовольствие, со смехом и дружескими
перебранками. Саша торопливо доел, плеснул себе в глиняную кружку ещё вина и
почти жалобно попросил:
— Разрешите к вам присоединиться?
— А давай. Как звать?
— Александр.
— Вот и тасуй, Саша.
Ему сунули в руки изрядно засаленную колоду. Игра «в дурачки» не
пользовалась популярностью в гостиных дворян Петербурга или даже Кишинёва, она
считалась простонародной. Но няня признавала только её. Пушкин почувствовал
себя в родной стихии. Карты ловко ложились в руку, козыри шли один за другим. Он
быстро выиграл первую партию. Товарищи по игре, кажется, даже не расстроились,
напротив, радостно поздравили, похлопывая по плечам, и угостили водкой из своего
графина. Наливали щедро, не глядя, плеснули прямо в кружку с наливкой. Саша
быстро захмелел, повеселел. Карта шла, он выигрывал, потом проигрывал, снова
пил — вино, водку, опять вино. Мысли бежали привычно, просчитывая ходы,
вышедшие в отбой козыри, вероятности победы. Всё остальное не имело значения.
Потом все куда-то подевались, в памяти остались лишь сердечные объятия и
пожатия рук. Какая-то миниатюрная нимфа с белыми до прозрачности длинными
волосами села ему на колени, поманила запахом духов. Он поддался, увлёкся
трепетом губ и мягкой прохладой тонких пальцев. Вверх по лестнице, читая стихи, он
то ли нёс её, то ли возносил мысленно. После, на скрипучем ложе, сорвав с нимфы
красное, как кровь, бельё, низверг её в пучины страсти и сам потерял остатки
сознания.
Очнулся Саша поздним утром. Уже рассвело, и лучи низкого зимнего солнца
просачивались сквозь грязное маленькое окошко антресолей, падая Пушкину прямо
на лицо. Судя по ощущениям, на опухшее, помятое, небритое лицо. Одевшись в
такой же измятый костюм, который пришлось доставать из-под кровати, Александр
осторожно, чтобы не растревожить гудящую голову и не слететь вниз, спустился по
крутой лестнице. В зале его встретил половой с ведром воды и тряпкой.
— Доброго утречка! — любезно поприветствовал он. — Завтракать изволите?
Пушкин пошарил по карманам. Денег не было ни гроша. «Хорошо хоть, что с
собой брал не так уж много», — подумал он досадливо, а вслух сказал:
— Благодарствую, нет. Воды разве что, а то в горле пересохло.
— Сей момент! — половой понимающе усмехнулся и исчез, а через минуту
появился с большой кружкой ледяной водицы.
Напившись, Саша спросил свою верхнюю одежду и, выяснив, что за комнату в
антресолях он сам заплатил ещё вечером, отправился в обратный путь.
На свежем морозном воздухе голова его прояснилась. Широко шагая на лыжах

по сверкающему снегу, Пушкин думал о простых человеческих радостях. Ведь живут
многие так всю жизнь: не задумываясь о превратностях судьбы, проводя досуг за
едой, выпивкой, телесными усладами. Но для этого, вероятно, нужно другое
воспитание и уровень образования. Впервые шесть веков наследного дворянства
стали тяготить его.
Митя обернулся на скрип двери.
— Слава Богу! — воскликнул он громко и прижал кулаки к сердцу. — Я уж не
знал, что и думать! Где вы пропадали, Александр Сергеевич?
Саша неопределенно махнул рукой, раздеваясь.
— Я ждал вас всю ночь! — патетически воздев руки, продолжал Гончаров. — Я
волновался — вдруг что-то случилось? Мне пришлось солгать Зульфие Халиловне,
что вы спите и не выйдете к завтраку. Теперь она беспокоится о вашем здоровье.
Пушкин пробурчал невнятные слова благодарности и упал лицом вниз на
нары. В тепле его разморило и клонило в сон. Он потянулся и перевернулся на
спину, натягивая на себя покрывало.
Митя слез с лавки и, прошлёпав босыми ногами, сел на пол.
— Ну всё-таки, — сказал он умоляюще, — скажите, куда вы ходили?
— Ах, Дмитрий Николаевич, — проговорил Пушкин, проваливаясь в дремоту,
— вы всё равно туда не пойдёте, вам нельзя. Там вино, игра, женщины — радости
уму и телу. Как хорошо-то, а... — и он захрапел.
Больше Гончаров ни о чём не спрашивал, хотя Александр взял в привычку
уходить на ночь из дома примерно раз в неделю. Митя только надеялся, что Пушкин
не привлечёт внимание властей, блюдущих образ жизни ссыльных поселенцев.
Близилось Рождество. В эту предпраздничную пору Дмитрий особенно сильно
заскучал по родным. Несмотря на то, что пост стал строже, он теперь почти не брал
в руки Библию, а всё время порывался говорить о доме. Рассказов о родителях,
дедушках, бабушках и прочих Гончаровых доставалось и Зульфие Халиловне, и
Пушкину. Сначала Александру это казалось даже милым. Когда Митя вспоминал
своё семейство — непременно в неподходящий момент, — он выглядел не на
восемнадцать лет, а на четырнадцать, не больше. Щёки его розовели, и всё лицо
освещалось радостной улыбкой, которая после неотвратимо гасла, выжимая влагу
из шмыгающего носа. К концу декабря Пушкин уже знал сестёр и братьев по именам.
Митя был старшим, потом погодками шли Катя, Ваня, Саша-Александрина, Таша, и
последним, чуть позже, младший Серёжа, которому скоро исполнится двенадцать.
Каждому из них отдельно Дмитрий написал поздравления и теперь ждал с
нетерпением «почтового» дня.
Пушкин тоже подготовил корреспонденцию заранее: пару обычных писем
своим постоянным адресатам, а Соболевскому — подборку стихов, в которых
незаметно, между пейзажных рифмованных строк, были запрятаны совсем другие
слова, про гордое терпенье и надежду в мрачном подземелье. Александр не
забывал, почему он оказался в Сибири, и о друзьях своих, приговор которым
оказался более суров, тоже помнил и хотел поддержать. Отдельное стихотворение
Пушкин посвятил бесценному Жанно и тоже отправил его через Соболевского, уже в
открытую, с припиской «Найди адресата для меня, слышишь? И прибавь то, что
прочтёшь сверх посланного в "Телеграф"». Он был уверен, что другу это удастся.
Главное, чтобы цензоры здесь, в Третьем отделении, ничего не заметили.
И вот день настал, и по новому, санному пути через Томь приехал
сопровождающий жандарм.
В Магистрате было на удивление людно и суетно. По коридору навстречу
торопливо, задумавшись, шагал Соколовский в шубе, с охапкой бумаг подмышкой.

Уже пройдя мимо, он обернулся и, узнав, воскликнул:
— Добрый день! Как ваше здоровье? — и, удовольствовавшись ответными
приветствиями, добавил: — Прошу извинить, очень спешу. Приезжайте на
Рождественскую позднюю литургию в Благовещенский Собор! После отобедаете у
нас.
Дмитрий просиял и начал благодарить, но Игнатий Иванович махнул
свободной рукой и ушёл.
В сочельник Гончаров очень переживал, что в церковь их звали только на
утреннюю службу. Он сам приготовил сочиво из пшеничной каши и мёда и угощал им
Пушкина, который, впрочем, не противился, но спать лёг рано, в отличие от Мити,
твёрдо решившего отстоять Всенощное Бдение, пусть даже не выходя из дома.
Саша проснулся, как обычно, задолго до зимнего позднего рассвета. Гончаров
спал, свесив руку с нар, и похрапывал, приоткрыв рот.
— Дмитрий Николаевич, с Рождеством! — позвал Пушкин и поставил у его
постели бонбоньерку с французскими леденцами, которую зачем-то прислал Лёвка.
Митя со всхлипом перевернулся и скатился на пол, отчего и проснулся. Он
сел, протирая глаза, потом, нащупав, достал из-под себя коробку с монпансье.
— Э-э-э, спасибо, Александр Сергеевич, — хрипло сказал он, держа
бонбоньерку на ладони. — А я вам ничего не приготовил, простите. С Рождеством! —
он встал, опираясь на нары.
— Ничего страшного, — улыбнулся Пушкин. — Я уже большой.
— А у вас есть ещё такие? — спохватился Дмитрий. — Для дочерей
Соколовского?
Александр развёл руками.
— Тогда я, наверное, Соне подарю эти конфеты, если вы не против. А то
неудобно получается.
— А Лизе вы ничего не подарите? — спросил Пушкин.
— А почему Лизе? — не понял Митя.
— Потому что она будет ждать, — туманно объяснил Саша. — Лучше кушайте
сами. Соня не обидится.
У Благовещенского Собора, куда нарядных Гончарова и Пушкина доставил
Ильнури Чагатаевич, было по-праздничному многолюдно. Митя попытался позвать
молодого татарина на литургию, но тот недоуменно отказался и уехал, сославшись
на мороз. Был самый холодный предрассветный час, когда зимнее бледное небо уже
розовеет на востоке, но синие тяжёлые тени ещё лежат на снегу, не обещая ни
тепла, ни света. Храм Пушкину понравился: колокольня с высоким шпилем и чёрный
строгий купол с золотой маковкой венчали приземистое, будто упитанное, двойное
строение, выкрашенное в цвет топлёного молока. Ворота были открыты настежь, и
со звоном колоколов все устремились внутрь.
Соколовские пришли пешком — собор, вероятно, виднелся из торцевых окон
их флигеля. Девочки в одинаковых беличьих шубках, крытых голубым бархатом,
выглядели совершенно обворожительно. Анна Афанасьевна в соболях тоже
казалась красавицей. Раскланявшись, все вместе вошли в церковь и окунулись в
атмосферу праздничной литургии.
Обед — или, скорее, это был поздний завтрак — состоялся в почти семейном
кругу Игнатия Ивановича. Кроме обычных домочадцев за столом присутствовали:
старшая дочь Вера — молодая эффектная дама, похожая на мать, с мужем
Семёном Григорьевичем Зеленцовым — долговязым коротко стриженным, но богато
одетым мужчиной старше жены лет на десять, а также друг семьи и коллега хозяина

дома Иван Асташев. Последний явно бывал у Соколовских часто. Этого невысокого
кудрявого рыжеватого чиновника тридцати лет от роду старшие называли Ванечкой и
дорогим Иваном Дмитриевичем. Живое, подвижное лицо и быстрая, хотя и
негромкая, речь легко делали его центром компании. Асташев умел и пошутить
кстати, и сказать какой-нибудь афоризм к месту. Пушкин начал было злиться, что всё
внимание приковано к другому гостю, но Иван Дмитриевич будто почувствовал и сам
завёл с ним непринуждённую беседу.
— Давно вы из Петербурга? — спросил он, игнорируя обстоятельства данного
путешествия.
— Вообще-то я не был в столице несколько лет, — неохотно отвечал Пушкин.
— А сюда приехал из своего имения в Псковской губернии, проездом через Москву.
— А вы, Дмитрий Николаевич?
— Я вообще москвич, но пришлось пробыть в Петербурге полгода. Уехал в
июле. Почему вы спрашиваете?
— Я, знаете ли, люблю столицу — четыре года там прослужил, женился даже.
Давно не был, всё дела. С двадцатого года в Сибири.
— А как же жена? Не боитесь оставлять так надолго столичным франтам? —
усмехнулся Саша.
— Признаться, надеюсь, что она занята больше дочерью, чем балами. —
Асташев потянул себя за нос и встряхнул ладонью, словно отбрасывая
нежелательную тему разговора.
— О, у вас и дочь уже есть? — удивился не заметивший намёка Митя.
— Да, Лизанька, ещё совсем младенец. — Иван Дмитриевич остановил взгляд
на Лизе Соколовской, внимательно следившей за разговором. — Елизавета
Игнатьевна, будьте любезны, передайте нам хрена к этому чудесному поросёночку.
Только не испачкайте ваших нежных ручек.
Лиза вспыхнула, но сдержалась.
— Извольте.
Она передала соусник через стол, вручив его не Асташеву, а Гончарову. Иван
Дмитриевич проследил путь хрена, но не предпринял попыток наложить соус себе на
тарелку.
— Но печатаетесь вы и в Петербурге тоже, Александр Сергеевич, ведь так? —
продолжил он, как ни в чём не бывало.
— Да, только, пожалуй, печатался. Теперь неизвестно, что из этого выйдет, —
Саша поморщился.
— Похлопотать всегда можно, — хитро улыбнулся Асташев. — Да и здесь, в
Томске, у нас есть типография при правлении, не лаптем щи хлебаем.
— Но разрешит ли Третье отделение? — сердито спросил Пушкин. — Кажется,
я нынче в опале.
— Надобно разузнать, конечно. Я не буду давать преждевременных обещаний,
любезный Александр Сергеевич, но как начальник Первого отделения могу
переговорить с коллегами.
После обеда пили чай в гостиной. На небольшом круглом столе, покрытом
вышитой скатертью, на тонком фарфоре были разложены праздничные сладости:
профитроли с шоколадом, шведские вафли, имбирный пирог. Перед каждым гостем
стояли креманки с мороженым. Девушки играли на фортепиано по очереди, чтобы не
отрываться от общества надолго. Ольга, в терракотовом платье, выложенном по
лифу белыми кружевами с цветочным орнаментом, и с высокой причёской,
открывающей её длинную шею, легко поддерживала беседу со всеми гостями, по
сути, играя роль хозяйки дома вместо задремавшей в кресле Анны Афанасьевны.
Саша откровенно любовался девушкой. Иван Дмитриевич перехватил его взгляд.

— Ольга Игнатьевна, ma chérie, — сладким голосом проговорил он, — будьте
душечкой, спойте нам мой любимый романс!
Пушкин скрипнул зубами так, что, казалось, было слышно на всю гостиную.
— Да, Оля, давай в четыре руки, — неожиданно поддержала Асташева Лиза и,
обернувшись к Гончарову, с улыбкой пояснила. — Я тоже люблю Шуберта, но у
сестры произношение лучше. А вы понимаете по-немецки?
— Да, немецкий я знаю довольно хорошо, — ответил Митя серьёзно.
Лиза с удовольствием кивнула и присоединилась к сестре за фортепиано.
Известный романс на стихи Мюллера был о любви и нетерпении. Это
Александр смог перевести даже со своим крайне обрывочным знанием языка. О чём
намекал Асташев? Между ними с Ольгой что-то было? Кровь то приливала к
Сашиным щекам, то отливала обратно, оставляя лёгкое головокружение. В
Петербурге, будучи свободным человеком, он бы уже вызвал соперника на дуэль.
Если бы это не решило проблему, то, во всяком случае, помогло бы успокоиться. С
пистолетом в руке Пушкин обычно чувствовал себя увереннее. Только сейчас он
понял, как давно не тренировался в стрельбе, и мысленно дал себе обещание
завтра же начать снова. Саша бросил взгляд на Гончарова. Митя внимал
сосредоточено, сдвинув брови над тёмными глазами. Его сплетённые пальцы
прикрывали рот с пухлыми губами, будто он боялся высказать какие-то тайные
мысли. Лиза наверняка поёт для него, счастливчик. Но Ольга, Ольга?! Её голос чётко
выводил немецкий романс, а длинные пальцы легко вздымались над клавишами
фортепиано. Круг замкнулся, и Пушкина снова охватили муки ревности. Впрочем,
Асташев, кажется, даже не слушал пение, увлёкшись беседой с Игнатием
Ивановичем.
Когда смолк последний аккорд, хозяин дома уже привычно попросил Пушкина
почитать стихи. Ожидавший этого, Александр достал листки с третьей главой
«Евгения Онегина». Семейство Соколовских сразу оживилось. Казалось, весь
праздник был организован только ради этого момента. Ольга подвинула свой стул
таким образом, чтобы оказаться прямо напротив поэта, и, замерев, слушала с тем же
выражением глаз, с каким до этого Гончаров смотрел на Лизу. Саша читал и, не
поднимая взор, видел только терракотовую струящуюся ткань юбки, скрывающую —
наверняка — точёные ступни и колени. Когда он закончил, надеясь, что «Письмо
Татьяны» не станет для сестёр руководством к действию — не хотелось бы
оказаться на месте своего персонажа, — все Соколовские захлопали, как в театре.
— А что же дальше? — спросила Анна Афанасьевна, выражая своим
вопросом общее чувство незавершённости.
— А, ничего интересного, — махнул рукой Пушкин, не в силах признаться под
этими взглядами, что уготовил героям лишь разочарования.
— Ну, не прибедняйтесь, — усмехнулся Асташев. — Ваш талант позволяет
показывать нашу жизнь лучше, чем она есть на самом деле.
Домой к Халиловне Александр и Дмитрий возвращались в санях
Соколовского, который убедительно просил воспользоваться этой его услугой. Когда
выезжали со двора, Саша заметил в окне терракотовый силуэт.
Новый год в Эуштинских Юртах прошёл тихо и незаметно. Татары, со слов
аби, отмечали начало года весной, а шумных зимних празднований у них в традиции
не было. Разве что в солнцестояние шаман камлал у реки на рассвете, на удачу и
плодородие.
— Шаман? — удивился Пушкин, густо намазывая мёд себе на лепёшку. —
Здесь есть настоящие шаманы?
Дмитрий и Зульфия Халиловна как-то странно переглянулись.
— Конечно, есть, Саша, — ответила наконец хозяйка. — В каждом селении

должен быть, а как же.
— Познакомите? — пошутил Александр.
— Да ты чай-то пей, — ушла от ответа татарка. — Стынет.
Вечером, когда Пушкин при тусклом свете лампы устроился на нарах с книгой
по истории и карандашом, Дмитрий кашлянул, привлекая внимание, и неуверенно
спросил:
— А вы правда не помните шамана?
— Откуда? — удивился Саша.
— Он приходил, когда вы болели, осенью.
— Да ну, вы меня разыгрываете! — Пушкин сел прямее и закрыл книгу,
заложив её пальцем. — Не может быть!
— Честное слово! Вы были в забытьи, и Зульфия Халиловна позвала лекаря.
В шкурах и с бубном. И он тут... Как бы это выразиться... Проводил какой-то обряд.
Исцелял вас, видимо.
Александр поднял брови в искреннем изумлении.
— Вот чёрт, а я всё пропустил! Наверное, это безумно интересно со стороны?
— Безумно — это точно. Но, признаться, жутковато, и уйти нельзя, — Митя
зябко поёжился.
Пушкин внимательно посмотрел на Гончарова.
— Спасибо вам, Дмитрий, — сердечно сказал он. — Я и не знал, что это вы с
шаманом меня вылечили.
Январь выдался ясный и холодный. Снега выпало мало, по мнению Зульфии
Халиловны, а для Пушкина — более, чем достаточно. Первая зима в Сибири
ошеломила колючими морозами, усиливавшимися под утро, и солнцем, которое
слепило глаза, но ничуточки не грело. Гончаров очень переживал за Сашу, попрежнему уходившего в ночь через реку на лыжах.
— Когда-нибудь вы замёрзнете насмерть и не доберётесь до дома, — сердито
бурчал он, но продолжал лгать хозяйке о причинах отсутствия товарища.
Из-за этих отлучек накопления таяли слишком быстро. Пособие почти целиком
тратилось на проживание, а рассчитывать на помощь родных не приходилось. От
мыслей и разговоров о деньгах Пушкин свирепел, а потом ещё полдня ходил
мрачнее тучи, так что Дмитрий старался эту тему не подымать. Радовали Сашу
только выезды к Соколовским.
В этот раз после чая в узком семейном кругу и традиционного чтения
«Онегина» девушки вдруг вспомнили про альбомы.
— Александр Сергеевич! — воскликнула Лиза. — А почему вы нам ничего до
сих пор не писали?
— Признаться, думал, здесь альбомы не в чести, — развёл руками Пушкин. —
Да вы и не просили.
— Мы стеснялись, — ответила за всех Соня.
— И у вас есть заветная тетрадь, Софья Игнатьевна? — улыбнулся Саша.
— Конечно! — серьёзно сказала девочка и, встав из-за стола, принесла три
тонких альбома и чернильный прибор с лучником, из колчана которого торчали
перья, а две чернильницы по бокам были окрашены в чёрный и красный цвета.
Пушкин взял перо и, привычно сунув его в рот, задумался. Даже здесь, в
ссылке, ему отчаянно хотелось жить и познать счастье. Нужно было произвести
хорошее впечатление, но следовало ли пытаться увлечь такое нежное существо,
этот прекрасный сибирский цветок, зная, какая судьба уготована вечному поселенцу?
Он обмакнул перо в красные чернила и лёгкими штрихами набросал пышную розу в
Олином альбоме. Затем, буквицей выведя заглавную «С», другим уже цветом

посадил на неё маленькую поющую птицу. Стихотворные строки о соловье и розе
сложились у поэта по дороге с рождественского праздника, так что с текстом
трудностей не возникло. Подписав лист нейтрально, фамилией и инициалами,
Александр передвинул альбом Гончарову. Тот уже закончил с пожеланиями Соне и
обводил виньетками Лизино имя, заслонив его от владелицы рукой. Саша нарисовал
Соне котика, а затем написал Елизавете пару строф из «Онегина» с автографом.
Девушки остались довольны.
Выйдя от Соколовских, Пушкин повернулся к Гончарову и сказал:
— Прошу меня простить…
— Вы опять уходите пить? – встревожился Митя. – Но зачем? Сегодня был
прекрасный вечер…
— Боюсь, вы меня не поймёте, — ответил Александр. Ему неожиданно
приятно было беспокойство юноши. Если бы братец Лёвушка хоть немного походил
на этого мальчика…
— Тогда хотя бы постарайтесь не сильно потратиться… — почти умоляюще
попросил Гончаров.
— Не беспокойтесь, mon ami, — тепло отозвался Саша, мимолётно сжал
плечо Дмитрия рукой, отпустил… И пошёл, не оглядываясь, в сторону Почтамтской.
Небольшой крюк по главной улице был необходим, чтобы скрыть от соседа
цель прогулки. Пушкин не сомневался, что Митя – узнай он истинную причину
отлучки в этот раз – позволил бы себе несколько крепких высказываний. Ссыльный
поэт направлялся на Мухин бугор. Его давно уже беспокоила ограниченность их
совместных финансов. Помощь Соколовского в получении государственного пособия
не увеличивало размер последнего. В общем, бытность государственным
преступником оказалась такой же несытной, как и небогатым дворянином. Саша
хмыкнул про себя – так вполне можно считаться героем Скотта… Например, Айвенго.
Тем более, что папенька так же лишил его наследства. Вот только помянутый
саксонский идальго вряд ли бы стал добывать себе пропитание за карточным
столом.
Постоянные партнёры по игре в кабаке у реки подсказали Александру, каким
образом можно присоединиться к обществу серьёзных игроков. И сегодня он
надеялся на удачу. Пароль для входа в невзрачный дом неподалёку от перекрёстка
двух улочек – одна из них именовалась Солдатской – сообщил приказчик Федя. С тех
пор Саша уже успел там побывать. Завсегдатая злачных мест не смущали грязь в
помещениях и разбойного выражения лица. Скинув верхнюю одежду на руки
плутоватому прислужнику, Пушкин прошёл к столу в дальнем углу.
— Ну, здравствуй, Александр. – Сидевший за столом в знак приветствия
приподнялся и протянул руку.
— Здравствуй, Алексей.
Пожав вялую кисть, Саша присел за выскобленный стол. Там уже сидели
остальные участники их маленького игорного клуба – Данила и Василий. Первый
извлёк из-под полы четыре свежих колоды и вскрыл их перочинным ножом.
Договорились сыграть в два тура по-крупному. Но для разогрева начали по
маленькой. Играли по двое до выигрыша в полсотни рублей. Пушкин понтировал
против Данилы мирандолем, изредка кидая быстрые взгляды в сторону второй пары.
Василий активно банковал, но Алексей держался, пару раз даже выиграв соника.
Наконец Данила взглянул на карты, шумно выдохнул и сказал:
— Твоя взяла.
Александр пододвинул к себе выигрыш, стараясь сохранить на лице
спокойное выражение. Сердце его радостно забилось: первый тур пройден. На
другом конце стола Василий тихо ругнулся, а Алексей радостно хлопнул в ладоши.

Выпили за окончание тура, затем выбывшие сели на одном конце стола, а
продолжающие игроки – на другом. Жребием выбрали банкомёта, Пушкин вновь
сказался понтёром. После каждого раунда стали поднимать тосты.
Из осторожности Саша продолжил выбранную линию – понтировал
одиночными. На третий раунд противник предложил повысить ставки. Подсевший
рядом Данила пихнул Пушкина в бок: соглашайся. Тот вяло кивнул – хмельное
неожиданно дало в голову – и поставил на прежнюю карту. Алексей хмыкнул,
отсчитал ему деньги и сказал:
— Предлагаю ставить по распискам.
Александр подумал было отказаться, но сидящий рядом Данила ещё раз
пихнул его в бок.
На новом раунде Алексей заявил, что ставит на всё, и Пушкин не стал
пасовать. Привычно повторив ставку, он упустил момент, когда банкомёт положил
карту рубашкой вверх и чуть потёр её о расправленный на столешнице платок. Когда
карты были перевёрнуты, оказалось, что это туз, а Пушкин понтировал даму.
Захмелевший Саша апатично внимал Алексею, предлагавшему тотчас же
написать ему расписку на тысячу рублей. Внезапно Василий хлопнул ладонью по
столу и тихо, но отчётливо сказал:
— Ша, Фокусник, если ты не знал, панич – ссыльный. Не замай. Пять сотен
забери и отпусти его без расписки.
Алексей бросил на него злой взгляд, но смолчал. Потом Саша сидел за столом
и пил крепкую настойку вместе с Василием. Больше он ничего не помнил.
— Ну и зачем вы туда пошли? — распекал Сашу Гончаров. Его щёки
раскраснелись, волосы, в которые он впивался пальцами в отчаянье, торчали во все
стороны. — Я даже не хочу вас спрашивать, зачем вы взяли наши — мои большей
частью! — деньги. Не хочу, потому что мне бы пришлось обвинить вас в воровстве!
Александр хмыкнул, оценив благородство товарища, но Дмитрий, не поняв,
ещё больше вышел из себя.
— Чему вы радуетесь?! Мы и так были ограничены в средствах, а теперь
стали нищими! О чём вы вообще думали? — почти прокричал он и закрыл лицо
руками.
— Я, собственно, как раз об этом и думал, — ответил Пушкин раздражённо.
Больше всего он боялся, что этот мальчик сейчас расплачется. — Снег падает, да
деньги-то с неба не валятся. В игре я видел способ поправить наши финансовые
дела.
— Уж поправили! — воскликнул Митя, поднимая голову. Его глаза были
красными, но сухими. Резко отвернувшись в сторону, он бухнулся на свои нары и лёг
лицом к стене.
— Митинька, — смягчился Александр, глядя, как в тишине вздрагивают его
плечи. — Простите, ради Бога. Я виноват. Но не отчаивайтесь. У меня есть ещё один
скрытый резерв. Я верну ваши деньги.
Дмитрий издал невнятный звук с интонацией недоверия.
— Слово чести!
Гончаров медленно повернулся.
— Как? — спросил он хрипло.
— Есть у меня один талисман... — Пушкин закатал левый рукав рубашки.
Выше локтя на его руке блеснул золотом витой браслет с зеленоватым камнем. — Я
так и знал, что когда-нибудь он меня выручит. Только нужно найти покупателя.
Гончаров несколько оживился.
— А что за камень? — спросил он.
— Кажется, бирюза, я не разбираюсь. Зато золото хорошей пробы.

Дмитрий потёр глаза и прижал руки к вискам.
— Знаете что, в ломбард вам нельзя. Будут лишние вопросы. Надо выяснить у
знающих людей. Только не у Соколовского. При всей его широте души, он всё-таки
наш надзиратель, — Гончаров снова запустил пальцы в волосы, на этот раз в
раздумье. — Вот что: сходите к мулле. Может, он и купит.
Пушкин, повернув, стянул браслет и покрутил его в руках.
— Работа как будто восточная, возможно, и вправду, старик заинтересуется.
Спасибо вам, Дмитрий. Вот вы действительно широчайшей души человек.
— Да ну вас, — буркнул Гончаров. — Идите, возвращайте деньги.
Ахмедулла хазрат встретил Сашу приветливо — жал обе руки, усаживал
рядом с собой, угощал чаем и сладостями. Пушкин пришёл к нему прямо домой,
здраво рассудив, что старый мулла не станет заниматься торговлей в мечети. Низкая
изба, выкрашенная в зелёный цвет целиком, стояла на окраине Эуштинских Юрт,
глядя с холма нетипично большими для этих краёв окнами на реку. В единственной
комнате было темновато — для защиты от ветра проёмы закрывали тяжёлые
портьеры, а маленькая масляная лампа не давала много света. Глухую стену слева
от двери занимал шкаф с библиотекой, направо располагались уже привычные
нары, покрытые дорожкой, и массивный сундук.
— С чем пожаловал, дорогой? — спросил Ахмедулла, когда учтивый обмен
ничего не значащими фразами приветствия завершился. — За книгами?
— Нет, — повёл плечом Саша. — Тут другое. Не знаете ли вы, уважаемый,
кому была бы интересна эта вещица?
Он достал браслет. Расставаться с украшением было до слёз жалко. Когданибудь Пушкин чаял преподнести его своей избраннице, но долг чести превыше
всего. Вздохнув, Александр вложил дорогую вещь в руку мулле. Тот с любопытством
оглядел браслет, провёл пальцем по плетению, попробовал золото на зуб. Затем
потёр камень полой своего жёлтого халата, поднёс к глазам.
— Яшма?
— Может быть, — пожал плечами Пушкин.
— Хорошая работа, не здешняя. С юга привезли?
Саша сделал неопределённый жест, не желая вспоминать ту, что подарила
ему эту вещь.
— Сколько вы хотите за неё?
— В столице я бы запросил тысячу. Но здесь, разумеется, это совершенно
другие деньги.
— Конечно, — медленно сказал Ахмедулла. — Да у меня и нет столько. За
тысячу можно построить дом — если деревянный и без претензий. Но половину этой
суммы... Возможно, возможно...
— Согласен! — неприлично поспешно вырвалось у Саши. — Когда? —
усилием воли он замедлил речь. — Когда я смогу получить деньги?
— Если вы подождёте меня во дворе, я рассчитаюсь с вами полностью
немедля. — Старик улыбнулся и снова погладил золотые изгибы.
Пушкин послушно вышел, чтобы ненароком не выведать, где мулла хранит
свои сбережения. Солнце клонилось к закату, поблёскивая на льду и снежных
склонах острова. Мороз приближающейся ночи уже забирался под тулуп. Ахмедулла
не обманул, и, внутренне ликуя, что всё так легко разрешилось, Александр поспешил
домой, обрадовать Митю.

Глава 8. Праздники и будни
«Я уже научился никогда не отступать перед
трудностями и ни в чём не отчаиваться».
(Д. Дефо «Робинзон Крузо»)
Семимильными шагами приближалась весна. В городе отпраздновали
Масленицу, у Соколовских угощали блинами всех желающих, гуляние возле
Благовещенского собора полнилось смехом и гомоном — перед Великим Постом
прихожане стремились наесться и навеселиться на долгие семь недель. Солнце,
будто бы увидев, как люди жгут на реке чучело Масленицы, тоже разгорелось
весенним жаром и начало топить снег и лёд с утроенной силой. Ночами мороз
возвращался, но днём пылкие лучи дырявили сугробы, а в колеях и на протоптанных
дорожках даже появлялись лужицы, которые с наступлением темноты замерзали в
ямках следов. Впрочем, ветры дули холодные. Гончаров, соблазнившись ярким
солнышком, снял тулуп во дворе, пока колол дрова, и потом шмыгал носом чуть не
месяц. К счастью, до лихорадки дело не дошло — Зульфия Халиловна вовремя
заметила и отпоила Митю своим горьким травяным настоем с мёдом.
В один такой тёплый денёк во время завтрака в дом неожиданно постучали.
Хозяйка пошла открывать, но вернулась одна, улыбаясь. Из окна до слуха донеслись
детские голоса и смолкли за скрипнувшими воротами.
— Детки приходили, дала им зерна, — ответила аби на незаданный вопрос. —
Праздник сегодня, Карга боткасы. На обед пойдём кашу варить, чтобы малыши
росли здоровыми и сильными, и ворон кормить, чтобы хлеб уродился.
На холме у реки был разведён большой костёр, возле него хлопотали
женщины в ярких праздничных шалях. Вокруг бегали нарядные ребятишки. Взрослые
стояли поодаль, несколько девушек играли с детьми. Несмотря на то, что прошло
уже полгода с момента приезда в Эуштинские Юрты, Александр впервые видел
столько коренного населения в одном месте. Обычно местные девушки чурались
посторонних, пряча лицо и не вступая ни в какие разговоры. Но теперь праздничная
атмосфера, казалось, делала знакомство возможным.
— Смотрите, Митя, какая премилая татарочка! — потянулся Саша к самому
уху Гончарова. — И подружка у неё тоже ничего, вон та, в синей жилетке.
Дмитрий удивлённо обернулся, оказавшись вплотную к ухмыляющемуся
заговорщицки лицу Пушкина.
— Вы же, вроде бы, за Ольгой Игнатьевной ухаживали!
— Ну конечно же! — не стал спорить Саша. — Но это другое.
Гончаров фыркнул и отвернулся.
Каша была уже готова. Дети прервали игры, и все встали вокруг костра.
Наступила тишина, только вороны каркали с ближайших деревьев. Женщина,
хозяйничавшая у огня, завела песню на татарском языке, и все подхватили
размеренный напев. Зачерпнув из котла ложкой на длинной ручке, она положила
немного пшённой каши на проталину, затем, вторую порцию — в ручей, сбегавший с
холма, третью подбросила вверх, а четвёртую — самую большую — кинула в
сторону опушки. На угощение сразу слетелось несколько ворон. Вслед за воронами
кашей были накормлены и остальные гости.
Саша лишь вежливо попробовал разваренные зёрна и, оставив Гончарова
одного, как бы невзначай приблизился к стайке девушек. Ребятишки уже
разбежались играть, и их молодые няньки — а, скорее всего, старшие сёстры —
освободились от забот.
Поглядывая на вершины ещё голых деревьев, Пушкин обратился к
приглянувшейся ему особе на ломаном татарском:

— Салям! Как зовут эту красивую птичку?
Девушка с толстыми чёрными косами, в бархатном голубом калфаке,
беззаботно улыбнулась и показала рукой:
— Бу? Свиристель.
— А как зовут эту красивую девушку? — продолжил Пушкин, коснувшись
рукава её бешмета.
Девушка смутилась и закрыла лицо платком, но ответила:
— Танзиля.
От недостатка словарного запаса Саша прижал руки к губам и воздел их,
выражая восторг.
— Александр! — представился он в свою очередь с поклоном. — Приятно
познакомиться!
Девушки, окружавшие их, залились смехом, как лесные пташки.
— Бу минэм абыем* (это мой брат), — произнесла вдруг Танзиля, схватив за
локоть проходящего мимо юношу.
— Ильнури! — удивился Пушкин.
— Александр Сергеевич! — в свою очередь отозвался Сулейманов. — Не
ожидал вас тут увидеть! — Он сурово смерил Сашу взглядом, затем покосился на
сестру. — Домой, домой! — замахал он на девушек руками, как на кур. Те со смехом
убежали.
Пушкин посмотрел вслед Танзиле, потом обратился снова к Ильнури:
— Так она твоя сестра?
— Да, младшая апа! И если вы к ней будете непочтительны!.. — Он погрозил
кулаком, состроив яростную гримасу, но тут же улыбнулся подошедшему Гончарову.
— Добрый день, Дмитрий! Пришли на праздник посмотреть? Вы лучше на Амаль
приходите, Новый Год по-нашему, по-татарски! Вот будет праздник — так праздник!
— А когда? — уточнил Гончаров.
— Как день с ночью сравняется, скоро уже! Не пропустишь! — рассмеялся
Ильнури.
Не все дни были солнечные. Незадолго до равноденствия вдруг задули ветра,
принесли снеговые тучи, и подтаявшая грязь снова скрылась под белым покровом,
как будто перед Рождеством.
— Смотрите, как всё сияет, даже и без солнца. А мой дом в грязи зарос, —
сокрушалась Зульфия Халиловна. — Видно, по такой погоде не придут ко мне
девчонки, придётся как-то самой всё чистить.
— Да мы поможем, бабушка, — отозвался Митя, облизав пальцы после
баурсака. Казалось, он уже забыл о своём благородном происхождении, держась
ровней со всеми, с кем заговаривал.
— А про каких девочек вы говорили, аби? — уточнил Александр.
Зульфия зашлась каркающим старушечьим смехом, потом утёрла слёзы и
погрозила Пушкину пальцем.
— Каковы! Один егет* (парень) о работе, а другой только о любви! Помощницы
мои должны бы прийти, дом и двор прибрать к празднику. Я-то стара стала, со всем
одной не справиться.
— Давайте завтра с утра и возьмёмся, — сказал смущённый Гончаров. — Не
будем ждать никого, вы только скажите, что делать.
Но наутро вновь засияло солнце, и с его первыми лучами сразу несколько
бойких рук затарабанили в дверь.
— Исянмесез, яхшэ эш!* (Здравствуйте, хорошей работы!)
Пушкин с Гончаровым ещё только заканчивали завтракать.
— О, а это, я так понимаю, дамы пожаловали! — отёр губы Александр.

Митя одарил его укоризненным взором.
Девушки, в похожих меж собой тёмных платьях и жилетках, с покрытыми
головами — только длинные косы свисали до пояса — заполонили дом, и сразу
стало тесно.
— Здравствуйте, уважаемые! Пусть будет вкусной ваша еда! — произнесла
одна из них на чистом русском языке, немало удивив обоих молодых людей. И, не
дожидаясь ответа, обратилась к аби: — Распоряжайтесь нами, Зульфия Халиловна,
мы на помочи к вам пришли! — Девушка поклонилась до земли, чуть не задев
ладонью Митину коленку.
— Ладно, Аиша, — ответила хозяйка. — Давайте начнём со двора, пока погода
вновь не испортилась, — и увела помощниц за собой.
Последней вышла, обернувшись на Сашу, Танзиля. Тот едва успел взмахнуть
рукой в приветствии.
— Пойду-ка и я поработаю, — неожиданно засобирался Александр и ушёл
одеваться. Гончаров лишь пожал плечами и остался допивать чай.
В весенний праздник природа вдруг встрепенулась и вспомнила о том, какой
нынче день. С самого утра солнце светило в чисто отмытые Сашей и Танзилёй
окошки, звало на площадь перед мечетью. Ещё накануне по домам проходил
старший Сулейманов, собирал деньги на подарки и призы к состязаниям. Саша
уныло развёл пустыми руками, а Митя, поглядев на кислую мину приятеля,
раскошелился на рубль — за них обоих и за старую аби.
Зульфия Халиловна встала до света и напекла ритуальных булочек — кэльчэ,
чтобы раздать их детям, которые с первыми лучами солнца уже стояли на пороге с
требованиями садака и поздравлениями.
На площади снег был сбит сотней сапог в плотную грязевую кашу. В центре
водрузили столб с привязанными к верхушке узлами с подарками. Под ним смуглые
молодцы, обнажив, несмотря на морозец, мускулистый торс, состязались в борьбе
поясами. Пушкин протиснулся поближе, заинтересовавшись правилами. Он уже
непроизвольно потирал руки, предчувствуя жар и напряжение работы тела. Пожилой
татарин, в расшитом чёрном халате и тюбетейке на красных мясистых ушах, с
удовольствием начал объяснять любопытствующему приезжему особенности
состязаний по корэш, употребляя дикую смесь из русских и татарских слов. Саша
понимал далеко не всё, но с помощью жестов уточнил основное: ногами не драться,
захватить поясом противника за поясницу и уронить оземь любыми средствами.
Воодушевлённый, он нашёл Дмитрия. Тот, раскрыв рот, глядел на перетягивание
каната.
— Хотите поучаствовать? — небрежно бросил Пушкин.
— Да нет, просто смотрю, — немного испуганно обернулся к нему Митя.
— А почему бы и нет? — Александр похлопал Митю по плечу. — Дерзайте! А
то замёрзнете тут. — Он махнул рукой в сторону раскрасневшихся, потных юношей,
тянущих толстую верёвку в разные стороны, пятясь по грязи, скользя и взбивая её
ногами.
Но Дмитрий замотал головой.
— А я, пожалуй, поборюсь вон за того барашка. — Пушкин будто равнодушно
кивнул на колышек, к которому был привязан грязноватого вида, но вполне
упитанный баран — главный приз победителю в корэш.
— Вы?!?
— А что такого? — Александр выпростался из тулупа, оставшись в одной
красной рубахе, и сунул его в руки Гончарову. — Подержите?
Митя взял, всё ещё недоумевая. А Пушкин уверенной походкой направился к
отгороженной верёвкой площадке, взял у пожилого судьи ярко-малиновый шёлковый

пояс и, поигрывая им, как арканом, подошёл к ожидающему противнику. Тот был под
стать ему: жилистый, хоть и невысокий, молодой татарин с широким лицом и
сосредоточенным прищуром больших тёмных глаз. При виде Александра он
вразвалку стронулся с места, обматывая обе кисти одновременно зелёным полотном
своего пояса. В следующее мгновение он, как гадюка, прыгнул на Сашу, обхватив его
братским объятием, и ещё через миг Пушкин лежал на земле лицом вверх,
смаргивая брызги грязи и талого снега с ресниц.
— Ещё! — требовательный голос судьи заставил Александра подняться.
Второй захват уже не застал его врасплох. Крепко вкопавшись ногами, Пушкин
успел обнять противника взаимно, сомкнув руки с поясом у него за спиной.
Несколько секунд они стояли, замерев, и лишь напряжение мышц шей и лиц
выдавало борьбу. Наконец татарин поднял Сашу на бедро и аккуратно положил
снова на землю. Пушкин рассвирепел. В мгновение ока он уже был на ногах. Его
ноздри раздувались, а губы дрожали от возбуждения. Не дожидаясь команды судьи,
Александр закинул свой пояс за спину противнику и, резко повернувшись, уронил его
наотмашь. Небольшая толпа болельщиков, незаметно для увлечённых борцов
собравшаяся вокруг, взревела то ли с яростью, то ли с одобрением. Татарин полежал
ещё мгновение, затем встал, подняв руки ладонями вверх, и улыбнулся.
— Ещё? — спросил Пушкин.
Парень помотал головой.
— Спасибо, брат! Молодец, брат!
Пелена схлынула с Сашиных глаз, на тело навалилась слабость. Пожав
партнёру руку, он, подняв верёвку, вышел с площадки. Промокшая насквозь рубашка
холодила разгорячённую спину. Ещё не до конца пришедший в себя Пушкин застыл,
глядя на раздетого молодого мальчонку, с ловкостью обезьяны взбиравшегося по
столбу за подарком. Добравшись до верха, он отцепил один из мешков, и тот грузно
шлёпнулся в лужу, обдав водою зевак. Саша понадеялся, что приз — не дюжина яиц.
Сзади на плечи неожиданно легла тяжесть тулупа.
— Опять заболеете, Александр Сергеевич! — осуждающе сказал Гончаров.
— Да вы и сами, я посмотрю, без шапки, — парировал Пушкин.
— Да, испачкал её немного, — смутился Митя. — Увидел лошадей, не
удержался проехаться. Ильнури там стоит с ними, он предложил. Кони у татар
диковатые, не чета нашим, и сёдел нет. А ещё скачки будут устраивать! — Глаза у
Дмитрия загорелись, выдавая в нём истинного лошадника.
— Скачки? Ильнури? — заинтересовался Пушкин. — Схожу и я посмотрю, — и
он быстро пошёл к лошадям, через каждые пару шагов привставая на цыпочки и
высматривая знакомый голубой калфак.
Но услышал Танзилю Саша раньше, чем увидел. Он обернулся на звук. На
холме девушки пели и танцевали, то низко наклоняясь к земле, то воздевая руки с
платками к небу. Их ножки в мягких сапожках до колен взлетали, вздымая подолы
многоярусных цветных юбок. Это был настоящий танец плодородия, весны и
радости. Пушкин заулыбался, любуясь. Не осмелившись прервать ритуал, он,
постояв немного, спустился к Ильнури.
— Салям, дус! Как Амаль? Хорошо тебе? — приветствовал тот его, переходя
на «ты» в общем единении праздника.
— Хорошо! — признался Александр. — Действительно, чувствуется приход
весны, чего-то нового. И впрямь Новый год!
— А хочешь в скачках поучаствовать? — Ильнури погладил по шее гнедую
невысокую лошадку, которую держал в поводу. — Дмитрий — отличный наездник, а
что упал, так это с непривычки, у нас кони непокрытые. А ты умеешь?..
Только сейчас Пушкин заметил, что на лошадях, приготовленных для скачек,
нет сёдел.

— А хочу! — взыграла в нём кровь. — Чай не свалюсь!
Ильнури окинул его задумчивым, но хитрым взглядом.
— Вон того жеребца возьмёшь?
Белый в яблоках конь был привязан у плетня и бил копытом в снег,
разбрызгивая комья грязи.
— Норовистый! Возьму! — азартно согласился Александр. — Когда?
— Уже скоро, смотри, наездники собираются.
Желающих поучаствовать в состязании оказалось не очень много, шестеро
вместе с Пушкиным, да только лошади были их собственные, лично выезженные,
судя по тому, как приветствовали животные хозяев. Александр на минуту усомнился
в своём решении, но потом отринул неуверенность. Наездником он был отличным,
лошадей любил, Ильнури, в принципе, доверял, хоть и поглядывал тот сейчас на
него с усмешкой: сдюжит ли, не испугается ль? Это и подтолкнуло к окончательному
выбору.
— Сам заезжал коня-то? — небрежно спросил Пушкин знакомого. — Как звать
его?
— Конечно, сам! — подбоченился Сулейманов. — Мой собственный конь,
любимый. Йомраном кличу.
— А чего не скачешь сегодня?
Ильнури смутился, потом, нагнувшись, закатал левую штанину. На внутренней
поверхности голени красовался свежий, не заживший ещё до конца рубец.
— Топор соскользнул, — пояснил парень. — Видишь, как неловко получилось.
Сотру об коня.
Пушкин сочувственно кивнул и пошёл знакомиться с Йомраном. Конь
осторожно понюхал протянутую ладонь, собрал мягкими губами остатки
раскрошенной кэльчэ. Александр потрепал его по шее, Йомран боднул головой,
отзываясь на ласку. Но когда Саша, вцепившись в гриву, вскочил на него, конь
поднялся на дыбы, чуть не скинув седока. Пушкин прижался к спине и, обняв
животное руками и ногами, горячо зашептал Йомрану в ухо успокоительную
бессмыслицу. Конь прислушался к голосу, запрял ушами, потом присмирел, встал
ровно. Осторожно, чтобы не упасть — без стремян и седла! — Саша выпрямился,
насколько это возможно. По примеру других наездников, уже сидевших на своих
лошадях, он высоко поджал ноги, держась ступнями за круп. Положение было
неустойчивое, и сразу стало понятно, почему свалился Митя.
Скачки Пушкин, конечно же, не выиграл. Но зато ни разу не упал, хотя Йомран
время от времени норовил встать на дыбы, и даже пришёл третьим. Ильнури
встретил его, смеясь.
— Молодец, ей-богу, молодец! Справился с моим Сусликом!
— С каким сусликом? — не понял Пушкин.
— Йомран — суслик по-татарски, — пояснил Сулейманов, придерживая коня
под уздцы. — Любит он подниматься, как этот зверёк — других нет изъянов.
— Ах ты, морда татарская, — спешившись, возмутился Пушкин в лицо
улыбающемуся Ильнури. — А предупредить?
Парень не обиделся, а только снова довольно рассмеялся:
— Но ведь ты справился! Иди быстрей, забирай награду!
Победителей чествовали возле мечети, для этого из Тахтамышевских Юрт
приехал мурза и сам награждал лучших батыров. Пушкину достался гнедой
жеребёнок мелкой татарской породы, с чёрной нестриженой гривой и густыми
ресницами.
— Как назовёшь? — спросил Ильнури, пожимая Александру обе руки, когда он
спустился с помоста.
— Батыр! — сразу придумал Пушкин. Он был счастлив иметь собственного

коня, и всё в душе его пело.
— Отличное имя! — одобрил Сулейманов. — Красиво и по-татарски!
Колесо года повернуло на лето, это чувствовалось во всей природе. Утром
наконец-то стало светлеть, не приходилось больше пробираться впотьмах к
надворным постройкам, да и вечерами не так рано опускалась темнота. Воздух запах
влагой, сугробы подёрнулись тонким узорчатым стеклом наста и осели тёмной кашей
под согревающими лучами солнца. Лёд на реке покрылся промоинами, переходить
на тот берег стало опасно — пришлось отложить визит в Магистрат до запуска
парома. Да Пушкин теперь никуда и не стремился из Эуштинских Юрт, окончательно,
казалось, позабыв про Ольгу Соколовскую и карточные развлечения. Его как своего
приняла татарская молодёжь, поэтому на отсутствие общества он не жаловался.
Митя снова постился, чем дальше — тем строже, к тому же продуктов в лавку
из города не привозили уж с месяц, а старые запасы подходили к концу. Гончарова,
напротив, очень волновало закрытие ледовой переправы — приближалась Пасха, а
с ней и праздничные богослужения во всех городских храмах.
— Как же быть? — жаловался он Пушкину. — Здесь же негде стоять
Всенощную!
— Бог не обидится на вас, любезный Дмитрий, если вы восславите его прямо
в нашей скромной келье, — успокаивал его Саша. — Ведь Бог в вашем сердце!
Гончаров на это лишь косился недоверчиво, как Батыр, не понимая, смеётся
ли над ним Пушкин или всерьёз уверовал.
Александр не смеялся. В его душе с приходом весны воцарилась гармония,
поэзия лилась отовсюду — он слышал её в пении птиц, видел в лучистых глазах
татарских девушек, в детской грации своего жеребёнка, которого обожал. Батыра
поселили в пустующем хлеву Зульфии Халиловны, но Саша мечтал к зиме
выстроить ему настоящую конюшню.
Всю пасхальную ночь, пока Дмитрий читал Евангелие и молился, исполняя
для самого себя роль и священника, и ретивого прихожанина — Пушкин временами
думал, что он сойдёт с ума от раздвоения, — трещал лёд на реке и выл ветер,
придавая происходящему воистину мистический оттенок. Казалось, вокруг домика
собрались черти, и лишь сила Митиной молитвы не даёт им пробраться внутрь. Под
утро всё стихло — и треск, и ветер, и голос задремавшего Мити. Александр тоже
заснул. Разбудил его бодрый и весёлый Гончаров.
— Христос воскресе, дорогой Александр Сергеевич!
— Воистину, Дмитрий Николаевич! — протирая глаза и садясь, отозвался
Пушкин. — С праздником вас! Христосоваться будем?
Митя подошёл целоваться. На его мягких щеках всё ещё рос юношеский
пушок. Александр виновато поскрёб щетину, взмахнул рукой и, не одеваясь, пошёл
на двор приводить себя в порядок.
Утреннее солнце уже припекало вовсю: закрыв глаза, по жару на веках, можно
было решить, что наступило лето. А открыв глаза, на восток, к солнцу, Пушкин
увидел величественное зрелище. Лёд на протоке потрескался, промоина вдоль
берега закрылась надвинувшимися льдинами, а с юго-востока, по основному
течению реки, шли большие пласты, будто снежная река текла навстречу, грозя
смести остров Инсков. Вдоль берега собирался народ, шумный и нарядный.
Александр поспешил в дом.
Зульфия Халиловна уже накрывала на стол. С хитрым видом аби подала
кулич и крашеные яйца. Глаза Мити наполнились слезами.
— Христос воскресе, милая Зульфия Халиловна! — воскликнул он.
— Воскрес, воскрес, я знаю, — покачала головой татарка. — Радуйся и ты!

Расчувствовавшись, Гончаров расцеловал старушку в обе щёки троекратно.
Пушкин наблюдал за этой сценой с улыбкой.
— А я тоже с радостной вестью, — сказал он. — Река пошла!
Зульфия Халиловна всплеснула руками.
— Да неужто?! Я до свету выходила, не видела ещё. Это же большой
праздник!
— Правда? — удивился Александр.
— Река нас кормит и поит, — пояснила аби. — Оттого все довольны, когда
наша Тома пробуждается от зимнего сна. Боз Карау — ледоход! Весенняя вода
уносит все недуги, схожу и я, посмотрю, да старых кукол отправлю подальше на
север, пусть заберут ваши болезни. — Она подмигнула Мите. — А сейчас — кушайте
на здоровье! — и первая разбила своё красное яйцо об яйцо Гончарова.
На берегу к обеду собралось, наверное, всё население Юрт. Нарядные
девушки и юноши развлекались танцами и песнями, особо удалые парни вылезали
на лёд и оттуда приветствовали односельчан. Когда большая масса покрова
тронулась, мужчины постарше стали кидать на уплывающие льдины горящую
солому, ветошь и даже шапки с криками: «Йөзү! Уплывай!» Пожилые женщины
приносили кукол, пряча их от глаз соседей, и бросали в реку. Кто-то швырял мелкие
монеты. Дети радостно верещали. Когда уже начало смеркаться, откуда-то
притащили соломенное чучело, похожее на Масленицу. Несколько дюжих парней с
разбегу запрыгнули на большую глыбу, установили куклу и подожгли. Зимние
невзгоды, полыхая, устремились на север, а молодые люди, рисуясь, нырнули прямо
в ледяную воду и поплыли к берегу, лавируя среди мелкого крошева. Девушки
заохали, закричали. Пушкин восхищённо присвистнул и начал раздеваться. Дмитрий
повис на нём, как испанский бульдог.
— Куда?! Не пущу! Опять разболеетесь!
Саша неохотно завязал пояс обратно, признавая Митину правоту. Но
окунуться очень хотелось. Или хотя бы сделать что-нибудь лихое, бесшабашное. Он
подскочил к девушкам, схватил Танзилю за руку, Аишу за другую, потащил их в
хороводе, запел первое, что пришло в голову:
«Ты, хозяинушка,
Ты, наш батюшка,
Не вели томить,
Прикажи дарить!
Возьми сито,
Выноси жито,
Да каждому певцу –
По красному яйцу.
А не хочешь дарить,
Иди с нами ходить,
Грязи месить,
Людей смешить».
После только понял, что из памяти всплыла детская пасхальная закличка,
слышал от кого-то из деревенских. Перед глазами мелькали лица, косы, девушки
смеялись. Запал исчез так же внезапно, как и появился. Саша пожал Танзиле тонкие
пальцы, отпустил обе руки и выскользнул из круга.
Гончаров стоял печальный и смотрел в сторону города.
— Там сейчас Пресветлый праздник, — сказал он сдавленным голосом, не
поворачиваясь на шаги. — Колокола звонят в храмах.
— Не кручиньтесь! — потрепал его по плечу Пушкин. — Здесь тоже праздник.
Весна пришла, природа радуется вместе с нами.
— Вы правы, — вздохнул Митя. — Пойдёмте к Зульфие Халиловне,

разговляться дальше.
К концу апреля снова запустили паром. Пушкин с Гончаровым сидели у
Соколовских в окружении одних лишь дам — Игнатия Ивановича срочно вызвали к
губернатору, а Володя накануне уплыл в Нарым проведать своего приятеля
Мозгалевского, о чём любезно сообщила Анна Афанасьевна.
— А Иван Дмитриевич к вам не захаживает? — спросил Александр,
неприлично пожирая глазами Ольгу. Её утончённая красота сегодня затмила для
него всё остальное, и Саша мучился ревностью и досадой на себя, что забросил
ухаживания за этим сокровищем.
— Иван Дмитриевич в отъезде, он ввязался в какую-то авантюру с золотыми
приисками, — неодобрительно сказала Лизавета. — Да вы берите шарлот, не
стесняйтесь! — Она подвинула Мите блюдце с кусочком яблочного пирога.
— Лиза сама стряпала! — раскрыла секрет Соня, вытирая пальцы салфеткой.
— В самом деле? — удивился Гончаров.
— Люблю иногда испечь что-нибудь, — смутилась девушка.
— Очень вкусно! — с искренним восхищением одобрил Дмитрий.
Лиза зарделась и, опустив глаза, принялась суетливо разливать чай.
— А как дела в столицах? — поддержала светскую беседу мать семейства. —
Вам пишут из дома?
— Пишут, но не очень-то подробно, — кивнул Пушкин, грея за пазухой письма
от матери и от Прасковьи Александровны. — Брат мой ушёл юнкером на войну с
персами.
— Мне только сестра в этот раз написала, — пожаловался Митя. —
Поздравляла с Пасхой и, загодя, с днём рождения.
— У вас скоро именины? — заинтересовалась Лиза.
— Да, первого мая.
— И сколько вам будет лет? — спросила Соня.
— Девятнадцать, — вздохнул Гончаров.
— Ах, вы ещё так юны! — сказала Анна Афанасьевна и выразительно
посмотрела на среднюю дочь.
Дмитрий вздохнул ещё горше.
В ближайшее воскресенье Митя вдруг прямо с утра нарядился и собрался
уходить.
— Вы куда-то в город? — удивился Пушкин, разглядывая его лучший бежевый
сюртук и красный жилет.
— Да, я же не был в храме на Пасху. Хочу попасть на Божественную литургию.
— Я так понимаю, в сопровождении вы не нуждаетесь?
Гончаров слегка покраснел.
— Я договорился с Ильнури Чагатаевичем. Он же и привезёт меня обратно. Я
ненадолго.
Саша приподнялся на нарах, выглядывая в высокое окошко.
— Езжайте, что ж. Погода преотличная.
Вернулся Дмитрий уже после обеда, явно в растрёпанных чувствах. Он
походил кругами по комнате, затем снял шейный платок, зачем-то намотал его на
руку, размотал, разложил аккуратно на сундуке, как салфетку. Сделал ещё круг.
Пушкин, отложив книгу, которую читал, с любопытством наблюдал за соседом.
Гончаров остановился перед сундуком и опустился на колени.
— Знаете, — сказал он Пушкину без приветствия, не поднимая на него головы,
— в храме я встретил Елизавету Игнатьевну.
Александр рассмеялся беззвучно, чтобы не спугнуть Митины откровения.

Гончаров пошарил за пазухой и вынул оттуда вышитый бисером кошелёк.
Положив его на платок, Дмитрий встал и отошёл назад, глядя на искусно сделанную
вещицу издалека.
— Она подарила мне вот это. Вроде как на день рожденья.
Митя вернулся к сундуку и, взяв кошелёк, поднёс его к носу. Втянул воздух,
прикрыв глаза.
— А что внутри? — не выдержал Пушкин.
— Я не знаю, — испуганно ответил Дмитрий, прижав руки к груди.
— Так откройте.
Неуверенно оглядываясь по сторонам, Митя расстегнул пуговку и достал из
кошелька маленький кусочек бумаги. Повертел в пальцах растерянно и протянул
Пушкину.
— Вы лучше разбираетесь в женщинах. Что это значит?
Теперь Саша расхохотался в голос. На листке красными чернилами было
выведено: «Дмитрию от Елизаветы!» Восклицательный знак в конце напоминал
формой сердечко.
Весна быстро переходила в лето. Вот уже грязь и лужи покрылись плотным
травяным покровом, там и сям желтели одуванчики, на деревьях раскрывались
почки, выпуская нежно-зелёные листики и разнообразные серёжки. Черёмуха
набирала цвет. Зимние покой и тишина сменились деловитостью начавшихся
полевых работ. И хоть татары мало занимались сельским хозяйством, но и в Юртах
все вдруг стали заняты. Привычная компания распалась.
Пушкин изнывал от скуки. Без дела и стихи на ум не шли. Он закончил шестую
главу «Онегина» ещё зимой и пока не написал больше ни строчки. Батыр несколько
занимал досуг, но жеребёнок был ещё слишком мал, чтобы заезжать. Зато
Александр уже выучил его ходить в поводу и гулял с конём, как с собачкой, по
окрестным лугам. Как-то, проходя мимо дома Сулеймановых, Пушкин встретил
Ильнури. Тот возился с истёртым тележным колесом, меняя его на новое.
— Помочь? — предложил Саша.
— За что люблю вас, русских, — сев прямо на землю и выравнивая дыхание,
сказал Ильнури, — это за то, что вы без лишних слов переходите к делу.
Пушкин подкатил стоящее около забора колесо и довольно ловко помог
насадить его на ось.
— Спасибо! — Татарин встал и отряхнулся. Потом, склонив по-птичьи голову,
спросил: — Нравится конюшить? — Он кивнул на Батыра. Саша улыбнулся и развёл
руками, как бы признаваясь в своей слабости. — Тогда я скажу по-русски, без
предисловий. Пойдёшь с нами работать? На летнее пастбище. Обычно мы с братом
там справляемся, но в этом году я больше извозом промышляю, не хочу терять
седоков. А вас с Дмитрием как раз двое.
Пушкин, чесавший Батыра промеж ушей, замер от неожиданности. Потом
поднял бровь, осмысляя, и, с застывшим изумлением на лице, ответил:
— А давай. Только надо Гончарова спросить, вдруг он не захочет с харчей
Зульфии аби в поля.
— Он захочет, я его спрашивал намедни, когда в город возил. Говорит, у вас с
деньгами туго, а я хорошо заплачу. По рукам?
— По рукам! Когда?
— Дня через три уводим. Видишь, травы уже сколько наросло! Да тут
недалеко, за Бурундук. Отправлю с вами брата, Рустэма, ему пятнадцать, расскажет
вам, что и как. Он же еду возить будет.
Александр обрадовался возможности сменить обстановку, хотя работать на
кого-либо было непривычным понижением статуса. В конце концов он примирился с

этим, рассуждая так, что он по дружбе согласился помочь Сулеймановым. К тому же
он и впрямь чувствовал себя в долгу у главы семейства за благосклонность дочери.
Учитывая строгие татарские нравы, её уступчивость была признаком особого
расположения и доверия, которое Саша не мог оправдать.
Митя тоже испытывал двойственные чувства. Он снова съездил в город, под
предлогом того, что надо бы испросить разрешения на работу и смену места
пребывания, пусть даже всего на десяток вёрст. Гончаров оказался прав, это было
необходимо, и Александр подивился дальновидности приятеля. С кем, кроме
Касаротова, встречался Дмитрий и зачем заходил к Соколовским, Пушкин напрямую
не спрашивал — это и так было очевидно по нелепо счастливому Митиному облику.
Рустэм оказался невысоким худым мальчишкой со взрослым лицом. Издалека
Александр дал бы ему не больше двенадцати, но обветренная кожа на щеках и
глаза, спрятанные от солнечных лучей в складках морщин, более подходили старику,
чем подростку. Рустэм ловко сидел на коне, будто родился сразу кентавром. Голени
были так далеко заведены, что сливались с крупом, но спину парень держал прямо,
хотя ехали они уже второй час.
— Пешком бы быстрее дошли, — ворчал Митя. Он стёр внутреннюю сторону
бёдер непривычной посадкой и, кажется, уже жалел, что во всё это ввязался.
— Быстрее нельзя! — отозвался Рустэм, словно расслышав слова издалека.
Он ехал впереди, а Саша и Дмитрий замыкающими. — Жеребята не поспеют.
Табун лошадей они гнали небольшой, полсотни голов, в основном матки с
молодняком, но было и два жеребца — гнедой Корэн под Рустэмом и знакомый уже
Йомран под Александром. Остальных коней забрал Ильнури, под упряжь. Гончарову
досталась старая кобыла по имени Аргамак. Когда-то белая, с возрастом её шкура
приобрела желтоватый оттенок неравномерными пятнами, отчего создавалось
впечатление, что лошадь не до конца вычищена. Рустэм уверял, что эта старушка
ещё крепка телом и духом и вполне может повести за собой весь табун. Но, во
всяком случае, она оказалась достаточно умна и послушна, чтобы не пытаться
сбросить Дмитрия.
О дороге, если бы она там была, Саша бы сказал, что она ужасна. Но дороги
не было. Сперва путь пролегал вдоль распаханного поля по кромке леса, затем
пашня кончилась, а хвойная подстилка сменилась густыми зарослями молодого
папоротника, а затем и мхом. Из близкого болота налетели полчища изголодавшихся
комаров.
— Чем они здесь питаются, когда нас нет? — ругался Пушкин. Он хлестал себя
по шее и ушам, рискуя свалиться с коня.
К счастью, заболоченный лес вскоре перешёл в луг, правда, изрезанный
неглубокими оврагами, края которых поросли кустарником. Приходилось осторожно
вести лошадей, чтоб они не переломали ноги. За лугом в лучах утреннего солнца
заблестела речушка. Рустэм указал на неё рукой и успокаивающе воскликнул:
— А вот и Бурундук. Почти пришли.
Река была неширока и неглубока, но всё же пришлось повозиться, спуская
лошадей с небольшого обрыва. Спешившись, новоявленные пастухи где по колено,
а где по бёдра в воде помогали жеребятам преодолеть течение и справиться с
бродом. Левый берег выглядел гораздо приятнее правого — с песчаным пляжем,
пологим подъёмом и ровным разнотравным лугом с яркими солнышками первых
цветов. Сразу стало ясно, зачем они вели табун так далеко. Луг по всем трём
сторонам был окаймлён лесом. Ниже по течению реки среди деревьев прятался
высокий шалаш. Рустэм проследил Сашин взгляд:
— Там ночевать будете. Лошадей домой гонять — только ноги бить. Рыбы
много, снасти есть. Хлеба я вам привезу через пару дней.

Он говорил так деловито, будто взрослый владелец табуна, нанимающий
работников. Впрочем, так оно и было, с поправкой на возраст, — подумал Пушкин с
непонятной злостью. Он чувствовал себя униженным, хотя ничего оскорбительного в
поведении парня не заметил. Не совладав с собой, Александр вскочил на Йомрана
и, стукнув того пятками в бока, полетел в сторону леса. На опушке он замедлил ход,
терпкий сосновый воздух успокаивал разгорячённую голову. Вдали тенькала синица,
сразу несколько дятлов перестукивались в высоких кронах. Постояв немного,
Пушкин пустил коня шагом и снова вышел под солнце. Издали он увидел, что Рустэм
переправляется через речку пешим, а Дмитрий, верхом на гнедом Корэне, гонит
лошадей в центр луга. Саша подъехал к нему.
— Куда ж вы запропастились, Александр Сергеевич? — спросил Гончаров. —
Давайте уладим все дела да отдыхать пойдём, день какой жаркий! Смотрите, мне
Рустэм дал ботало для Аргамак. Говорит, она сама с табуном справится, не впервой.
А если что-то случится — мы услышим.
Пастушеская работа, хоть и была в новинку, оказалась нетрудной. Сначала
спали по очереди, но потом привыкли, что старая кобыла волнуется и бряцает
боталом, если что-то не так. Однажды выводили из реки невесть зачем
забравшегося туда жеребёнка, пару раз отгоняли факелами диких зверей — Митя
утверждал, что волков, но Александр не разглядел в темноте, поэтому не боялся
попусту. Утром Гончаров любил посидеть с удочкой, выловить на обед десяток
гольянов или карасей, но Саше такое времяпровождение казалось скучным.
Приглядывая за лошадьми и обучая от нечего делать жеребят, он обдумывал свою
первую прозу. Очень хотелось Пушкину описать жизнь прадеда, тесно связанную и с
этими местами. Было досадно до слёз, что раньше он недостаточно общался со
старшими родственниками, а сейчас выспросить детали уже нет возможности.
Приходилось сочинять потихоньку. Иногда, когда накатывала тоска, от которой не
спасали ни кони, ни природа, ни стихи, Саша пешком сбегал в Юрты. Там ему всегда
были рады. Дмитрий не любил долгих переходов, поэтому чаще оставался на
пастбище. Так прошло лето.
Глава 9. Золотое дно
«Везучие живут с деньгами,
невезучие — без, а негодяи — для».
(Жорж Элгози)
Осень наступила неожиданно — в середине августа резко похолодало, задул
сильный ветер, зарядили дожди. Шалаш промокал насквозь. Пушкин, лучше
переносивший непогоду, сжалился над Митей и отпустил его, шмыгающего, к
Зульфие Халиловне на пару дней — погреться и взять тёплые вещи. В одиночестве
Александр чувствовал себя даже лучше. Честно сказать, он уже устал от
постоянного спутника, каким бы приятным тот ни был. Лошади паслись на опушке,
укрытые кронами деревьев, и под дождь выходить не стремились. Пушкин лежал на
старом стёганном одеяле, расстеленном прямо на полу шалаша, и писал. Капли
залетали внутрь, размазывая свежие чернила по листу, но Александра это не
останавливало. Погрузившись в сочинительство, он мог забыть все свои трудности,
которые, впрочем, сносил с достоинством, но от этого не менее страдал. Где-то там,
в Петербурге, друзья без него кутили, гуляли с дамами, вели литературные беседы и
издавали альманахи, которые читала вся Россия. Он же пропадал в безвестности,
лишённый не только материальных, но и духовных благ общества. И отсутствие

последних тяготило куда более. Саша отшвырнул изгрызенное перо, сбившись с
мысли. Добыв из груды вещей чистый лист бумаги и новое перо, он начал строчить
письмо Дельвигу.
«Милый друг, прости мне моё молчание, я не знал, могу ли я писать тебе, не
пятная твою дворянскую честь. Я и теперь понятия об этом не имею, но всё ж рискну.
Соскучился по тебе, мочи нет. Что твоя проза и твоя поэзия? Я нынче тяготею к
прозе — в этих близких к земле краях моя летучая муза складывает крылья и ходит
пешком. А впрочем, есть немного стихов, и отрывок из "Онегина" пришлю. Бог знает,
может, удастся тебе тиснуть в свои "Северные цветы" опального поэта. Конечно,
бесплатно, на иное и надеяться не смею — деньги я теперь зарабатываю не
стишистой торговлей, а крестьянским трудом в поте лица своего. Соболевский тоже
обещал посодействовать, но пропал и не пишет. Но ежели нет — так нет. Читайте
узким кругом. Кланяйся от меня своей жене и всем нашим. Пиши же!»
Сменив лист и позу, Пушкин взялся за письмо Осиповым, твёрдо решив
отправить корреспонденцию в следующий же визит в город. Вообще, эта глушь, эта
тоска таёжная, тяготила его всё больше, стоило только об этом задуматься. Саша
мечтал хотя бы о приветливом, пусть и простоватом, обществе семейства
Соколовских, но Гончаров, воротившись на следующий день, принёс
неутешительные новости.
— Представляете, Александр Сергеевич, Игнатия Ивановича сняли с
должности, — расстроенно сказал Дмитрий, едва успев перейти обмелевший за лето
Бурундук. Дождь наконец-то закончился, но серое, затянутое тучами небо
поддерживало мрачное настроение обоих пастухов.
— За что? — изумлённо воскликнул Пушкин.
— За нас... — вздохнул Митя горестно.
Саша выругался с чувством.
— Ну не только из-за нас, — поморщившись, поправился Гончаров. — А ещё
за Мозгалевского и вообще, за своё добросердечие. Мне Лиза рассказала, —
немного покраснев, пояснил он. — Володя весной плавал в Нарым к этому своему
ссыльному товарищу, помните? Но не доплыл, разболелся в пути, повернул назад. А
вместо себя послал Мозгалевскому письмо с изъявлениями дружбы. А позже, уже в
городе, получил ответ: мол, благодарю сердечно вас с Игнатием Ивановичем за
доброту, приют и прочее, и что не забываете. Ну и письмо попало в руки Третьего
отделения. А там решили, что, значит, Соколовский — неблагонадёжный слуга
государев, раз сношения имеет с политическими ссыльными вроде нас с вами. И
дали ему отставку.
— Вот же свиньи! — возмутился Пушкин.
Гончаров непроизвольно оглянулся.
— Да что вы озираетесь, — раздражённо попрекнул его Александр. — У стен,
может быть, и бывают уши, но здесь и стен-то нет. Лошади никому не расскажут.
— А вы, — неуверенно спросил Дмитрий, — никому не писали про
Соколовских?
Пушкин припомнил содержание своих писем и твёрдо ответил:
— Нет. Никаких здешних имён я никому не называл.
— Ну и слава Богу, — вздохнул Митя. — Хоть этого греха на нас нет. А то ведь,
знаете ли, нашу корреспонденцию тоже всю прочитывают.
— А как Лиза? — запоздало спохватился Саша, подумав о её старшей сестре.
— Мы снова виделись в церкви, — понял вопрос Дмитрий. — Честно говоря,
после всех этих новостей даже не знаю, как мы будем встречаться. Наверное, нам с
вами откажут от дома.
Он погрустнел.
— Ну-ну, не убивайтесь так, Митя. — Пушкин потрепал его по плечу. —

Перемелется — мука будет. Не такие они, Соколовские, чтобы зло на нас держать.
А про себя подумал: «Лишь бы не уехали совсем».
Следующий месяц был самым унылым за всё пребывание в Сибири. Грустно
отметили год со дня приезда сюда, в Юрты. Погода тоже не радовала. Холодные
туманные утра вовсе не предвещали солнца, как это бывало в Михайловском, а
сменялись серыми дождливыми днями с редкими проблесками синевы. К вечеру
тучи расходились, открывая алое ветреное небо, по-зимнему стремительно
чернеющее после заката. Если просидеть у костра всю ночь, то к утру можно было
загадывать желания — звездопады здесь случались отменные. Холодные яркие
светила срывались со своих орбит одна за одной и в доли секунды исчезали из виду.
Пушкин обычно загадывал свободу — чтобы ехать с ветерком, куда хочется, и
писать, что хочется. И много денег, ведь деньги — это тоже свобода.
Однажды сентябрьским утром, когда осень уже вступила в свои права,
припорошив луг по опушке жёлтыми листьями, а солнце в порядке исключения
вышло из-за туч осмотреть окрестности, Рустэм пожаловал на пастбище без хлеба,
зато со старшим братом.
Ильнури спешился, поздоровался со своими пастухами обеими руками, затем
обошёл весь табун, заглядывая лошадям прямо в морды, будто они могли ему
рассказать, как провели лето. Вернувшись на берег, он радостно хлопнул Пушкина
по спине.
— Отлично, ребята! Поехали домой!
— Как домой? — удивился Гончаров. — Куда?
— Хотите — к Зульфие Халиловне сразу, а хотите — отобедаем с моим отцом.
Он желает с вами поближе познакомиться.
Александр внимательно посмотрел на Ильнури в поисках скрытого смысла, но
татарин глядел прямо и, кажется, имел в виду только то, что говорил.
— Конечно, сперва лошадок проводим, конюшни уже готовы, — уточнил
Сулейманов.
Отказаться от предложения гостеприимного татарина было бы верхом
неприличия, хотя Пушкин с Гончаровым всё же успели умыться и переодеться в
чистое, прежде чем идти к обеду. За огромным, во всю комнату, овальным столом
собралось всё семейство Сулеймановых. Женщины сидели вместе с мужчинами, что
отличалось от того, что Александр видел на Кавказе в мусульманских семьях. Тут же
были и дети, во всяком случае, старшие. Танзиля смущённо опустила взгляд при
виде Саши и зарделась как маков цвет. Если б родители знали, куда смотреть, то
прочли б её как открытую книгу. Но, по традиции, старшие были заняты
рукопожатиями с вошедшими гостями.
— Садитесь, садитесь, вы же не выше пищи! — пригласил их Чагатай
Улугбекович.
От еды, действительно, ломился стол. Пахло жареным бараном, мёдом,
овощами. После скудного пастушьего рациона, состоявшего, в основном, из рыбы и
хлеба, в животах Саши и Мити заурчало в предчувствии праздника. Первая
неловкость быстро улетучилась вместе с паром от тарелок с густым супом-лапшой,
которые поставила перед ними одна из младших девочек, Александр не помнил её
имени. Детей у Сулеймановых было много, двенадцать человек. Ильнури и Танзиля
— самые старшие, малышам было лет пять-шесть, трое уже вышли из-за стола и,
поздоровавшись с гостями, удалились в свой угол. По всему было видно, что старый
Чагатай — нестрогий отец, в его семье царила дружеская атмосфера, хотя за
пределами дома он держался ярым приверженцем традиций. Это удивило, но
порадовало Пушкина. Дмитрий тоже расслабленно улыбался, несмотря на то, что по-

татарски понимал всё ещё плохо.
Говорить за едой о делах у татар было не принято, поэтому гостей сперва
основательно накормили и напоили травяным чаем с ажурными блинчикамикаймаками. Лишь потом, сняв салфетку с колен и сложив её аккуратно около себя на
стол, Чагатай Улугбекович спросил:
— Уважаемые, а как вам понравилось у нас на пастбище?
— Всё было отлично, — заверил хозяина Александр. — Лошади в порядке.
Ильнури уже расплатился с нами.
Старик потёр руки и покачал головой.
— Значит, деньги вас интересуют?
— Деньги, разумеется, всегда нужны, без них не прожить, — осторожно
заметил Дмитрий. — Наше положение весьма шатко, и ваша помощь как нельзя
кстати.
— Полно, — махнул рукой Сулейманов. — Хорошая работа — хорошая плата.
А теперь скоро зима, чем вы собираетесь заниматься?
— Честно говоря, мы пока не думали об этом, — смущённо кашлянув, ответил
Гончаров.
Саша подвинулся ближе, сложив подбородок на пальцы и всем видом
демонстрируя внимание.
Чагатай зацокал языком неодобрительно.
— А надо б уже подумать. Вы же к нам, как бы это сказать, чтобы вас не
обидеть, — надолго. Нужно искать постоянное дело, чтобы и в радость было, и
доход приносило. Вот вам как — в радость было о лошадках наших заботиться?
Пушкин с Гончаровым закивали.
— Будете в нашей семье? В нашем деле? Работы на конюшне и зимой
хватает, да и Ильнури порой в возницах нуждается — не везде сам поедешь,
разорваться нельзя. Нужны надёжные люди. Лошадей не дашь кому попало. А вам
сын верит.
Так и остались Александр с Дмитрием работать на Сулеймановых.
Несмотря на жизненные перипетии, Соколовские встретили гостей радостно.
Даже Игнатий Иванович на бестактный вопрос Пушкина про крушение карьеры
ответил почти весело:
— Ерунда всё это, Александр Сергеевич. Перед Богом и совестью своей я
чист. А злопыхатели всегда найдутся, — но между бровями его пролегла глубокая
борозда.
— А чем заниматься будете? — осторожно спросил Дмитрий.
— Да уж без дела сидеть не стану, я и без должности вес ещё имею. В крайнем
случае, если видеть меня здесь не пожелают, уеду к тёще в Иркутск, попрошу
вернуть меня на Тельминскую суконную фабрику хоть управляющим — я там раньше
директором служил.
На лбу Гончарова выступили бисеринки пота. Он обменялся с Лизой быстрыми
взглядами, в которых сквозила паника.
— Папенька, а как же Вера? — срывающимся голосом спросила девушка.
Игнатий Иванович обернулся на дочь и ласково потрепал её по плечу.
— Бог даст, не завтра это будет. Понянчу ещё Вериных детушек.
Анна Афанасьева шумно вздохнула, отложила вязание и решительно
перевела тему:
— Александр Сергеевич, вы стали совсем смуглым, как араб. Где же вы с
Дмитрием Николаевичем пропадали всё лето?
— Как? — искренне изумился Пушкин. — Он вам не рассказывал? Мы теперь
конюхи при татарских лошадях.

— Нечем гордиться, — буркнул Митя себе под нос, но Александр услышал.
— Мы честным трудом зарабатываем себе на хлеб, — с нажимом сказал он. —
Здесь нет ничего постыдного даже для дворянина с шестивековой родовой историей.
Да и коней я люблю. — Саша обезоруживающе улыбнулся, блеснув белыми на фоне
загорелого лица зубами.
— Вы совершенно правы, молодые люди, — поддержал Пушкина
Соколовский. — В вашем положении не стоит чураться никакого дохода, напротив,
есть bonne chance сколотить хоть небольшое, но состояние. Боюсь, литературные
труды пока не могут приносить вам прибыль. Я узнавал. — Он развёл руками,
словно вина за это была на нём.
Александр больно закусил губу.
— Зачем же я тогда пишу? — с отчаяньем воскликнул он.
Его чувства взволновали всех, сидящих за столом.
— Для нас, — полувопросительно сказала Ольга тихим голосом.
Пушкин поднял на неё взгляд. Девушка была хороша в скромном домашнем
платье небесного цвета, её тонкие пальцы сплелись на груди, будто она удерживала
сама себя от нежного жеста. Тёмные глаза обещали любовь.
— Что ж, — выдохнул он. — Буду писать для вас.
Дни потекли один за другим, сливаясь в единый поток. Осень была дождливой,
холодной, ветреной. Переправу закрыли рано, поэтому Пушкин и Гончаров трудились
у Сулеймановых безвылазно. Сначала так уставали, что засыпали, едва успев дойти
до постели. Потом привыкли. Митя от физической работы раздался в плечах и,
кажется, даже ещё вырос. Младшие сёстры Танзили засматривались на него, находя
предлог заглянуть на конюшню. Саша посмеивался — Дмитрий думал только о Лизе,
старания девушек были напрасны. Сам же Пушкин опасался слишком серьёзных
намерений, он мечтал не о любви. К счастью, от него никто и не требовал многого.
К концу ноября установилась ледовая переправа. Морозы ударили такие, что
даже добежать от дома Зульфии Халиловны до Сулеймановской конюшни
требовало больших душевных сил. В самих денниках тоже было холодно. Лохматые
татарские лошадки жались друг к другу, пытаясь согреться. У Мити постоянно мёрз
нос, и он так его тёр и тянул, что Александр предположил, что его юный друг хочет
стать слонёнком. Сам Пушкин больше грел пальцы. Тонкие и чувствительные, они,
казалось, стремились сравняться температурой с промёрзшими стенами конюшни.
Спасались кипятком вприкуску с лепёшками, которые усердно таскали работникам
младшие Сулеймановы.
В один такой морозный день, впустив с собой тучу пара, заскочил к ним
Ильнури. Опушка его стежённой шапки, а также волосы, брови и ресницы были
покрыты инеем.
— Хорошей работы! Ну и погодка! — Он похлопал себя по тулупу, выгоняя
холод. — А вы тут как, мёрзнете? Скучаете?
— И тебе привет, — обрадовался приятелю Саша. — Это ты просто так
спрашиваешь или дело хочешь предложить?
— Да смотрю, вы чаи гоняете, — усмехнулся Ильнури.
— Так садитесь с нами, согреетесь, — предложил Гончаров.
— И впрямь, — согласился молодой человек. — Дела лучше вести сидя, это
по-нашему, по-татарски.
— ...В общем, не хватает у меня рук, — пожаловался Ильнури, прожевав
пэтэр. — Вроде бы сам звал вас сюда, в конюшни, но скучаю по вас. Давайте хотя бы
по очереди со мной поездите?
— Куда? — не понял Дмитрий.

— Ну, извозчиками. По городу — дальше вам нельзя, наверное. У меня теперь
на Конном базаре есть место, оттуда и выезжаем.
— Конный базар — это же недалеко от Благовещенского собора? — уточнил
Гончаров, вцепившись в чашку с кипятком.
— Да, в двух шагах.
Митя покосился на Пушкина. Тот сделал вид, что не понимает, еле сдерживая
улыбку.
— А ты уверен, что мы справимся? — спросил он Ильнури. — Город мы не
очень хорошо пока знаем.
— Дело наживное, — отмахнулся татарин. — Соглашайтесь!
Больше притворяться не было смысла, и компаньоны радостно ударили по
рукам.
— Так, Митя, надо нам приодеться, — заглядывая в свой сундук, раздумывал
вслух Пушкин. — Работа теперь всё-таки с приличными людьми, не на конюшне
навоз месить.
— С приличными людьми я в Архиве работал, а тут... — фыркнул Гончаров.
— А это вы бросьте, — серьёзно сказал Александр, оборачиваясь. — За такую
позицию можно по-простому, по-людски в морду получить. Вряд ли кому-то придёт в
голову вызвать извозчика на дуэль. Так что вежливость не помешает. Впрочем, я
думаю, вы достаточно хорошо воспитаны вашей матерью, чтобы уметь скрывать
свои чувства в обществе.
— А вы? — буркнул Митя. — Ваш характер иногда вас подводит, насколько
мне известно.
— Так вы рады или нет? — воскликнул Пушкин, и впрямь начиная злиться.
Положительно, этот мальчик умел вывести его из себя.
— Конечно, рад! Тому, что мы будем в городе, наконец. Там и собор рядом...
— И Соколовские?
— И Соколовские, — согласился Дмитрий.
— Почти воля, — вздохнул, успокаивая себя, Саша. — Только работать нужно.
Давайте всё же подберём что-нибудь. Эх, жаль не купили тогда медвежью шубу. А то
ведь целыми днями на морозе торчать.
Морозы стояли лютые, не сравнить с прошлой зимой. Возможно, как раз
благодаря этому дела у Ильнури шли бойко — никто не хотел идти пешком, всем
нужно было ехать в тёплых санях под овчинными одеялами. Первые несколько дней
Дмитрий и Александр работали на одной паре лошадей, но вскоре разделились —
уж слишком велик оказался спрос. Сулейманов был ими доволен. Разговорчивый
Гончаров, несмотря на свои предубеждения, быстро завёл полезные знакомства и
постоянных клиентов, которым нравилась его неторопливая езда. Пушкин, напротив,
лихачил, но если нужно было домчать в другой конец Томска — обращались к
Александру. Он легко запомнил расположение улиц и домов и отлично
ориентировался в городе.
Рождество снова праздновали у Соколовских — Игнатий Иванович был не из
тех людей, которых легко, запугав, отвратить от принципов. Встретив Пушкина и
Гончарова в соборе, бывший председатель губернского правления тут же пригласил
их обоих к обеду. Впрочем, вскоре Соколовский ушёл, даже не достояв службу —
сослался на дела. И когда гости явились, хозяина ещё не было. Всем уверенно
заправлял Асташев, быструю речь которого Александр услышал ещё из передней.
Дамы сидели вокруг мозаичного стола со сладостями, видимо, разложенными ещё с
утра. Множество небольших розеток, сухарниц, конфетниц занимали всё

пространство, а по центру композиции была водружена ваза бело-синего фарфора с
пышной сосновой ветвью. Лиза с отсутствующим видом завязывала на хвое красный
бант. Соня первая встретила гостей.
— Александр Сергеевич! Дмитрий Николаевич! Наконец-то вы к нам пришли!
Смотрите, что нам принёс любезный Иван Дмитриевич! Говорят, в Германии все на
Рождество ставят в домах ёлки!
Митя бросил на Асташева суровый взгляд исподлобья, потом широко
улыбнулся и сказал:
— Очень красиво! Мы в Москве не ставили никогда.
— Может, ещё одну ленту принести? — подскочила Соня к сестре.
— Как тебе угодно. — Лиза оставила своё занятие и встала. — Володя! —
крикнула она в комнаты. — Найди стулья для гостей.
Анна Афанасьевна, увлечённо вязавшая в кресле, оторвалась наконец от
своего рукоделия и протянула руку для приветствия.
Саша оглянулся на Ольгу, которая стояла в дверном проёме. За её спиной
показался Владимир, с грохотом волочащий пару венских стульев, судя по зелёной
обивке — из кабинета. Девушка отшатнулась, зацепив юбками фортепиано. Пушкин
подскочил поддержать Олю, чтобы она не упала. Асташев, оценив ситуацию,
перехватил один стул у Володи и, маслено улыбаясь, предложил расположиться
удобнее, чем вдвоём с дамой на одном музыкальном табурете. Саша, вспыхнув,
отпустил талию девушки, готовый резко ответить на оскорбление. Но Ольга дёрнула
головой, и, ничуть не смутившись, вежливо поблагодарила за помощь. Они
вернулись к столу. Там тихо о чём-то переговаривались Лиза и Митя. При этом Митя
смотрел в сторону Анны Афанасьевны, а Лиза, так же не глядя на него, машинально
переставляла вазочки на столе. Соня выглянула в переднюю и тут же вбежала
обратно:
— Папа вернулся, — и, понизив голос, добавила, — ещё с гостями.
Асташев развёл руками, указывая на стулья, и быстро вышел из комнаты.
Из передней послышались голоса.
— Хорошо, Ерофей Арсеньевич, теперь можете идти, я лично привезу
господина преступника в дом полицмейстера, раз вы так заботитесь о его
сохранности, — громко говорил Игнатий Иванович. — Оставьте уже шубу, Владимир
Федосеевич, чувствуйте себя как дома. Сегодняшний праздничный день вы
проведёте в семейном кругу, надеюсь, это послужит вам отдыхом и утешением.
В гостиную вошел хорошо сложенный человек в чёрном гражданском сюртуке.
Едва увидев его тёмные кудри, большие глаза и, словно девичий, чётко очерченный
рот, Пушкин помимо своей воли вскочил со стула, куда было успел присесть, и
кинулся к пришедшему.
— Раевский! Боже мой, как я рад тебя видеть! Но как ты тут очутился?..
Новый гость, казалось, был удивлён не меньше Александра.
— Дорогой мой Пушкин, ты ли это? Я, как раз, дело простое, из Замостьинской
крепости, проездом в Сибирь. Но ты-то почему здесь?
— И я, душа моя, и я, — вздохнул Саша, обнимая Раевского. — Только у меня
конечный пункт назначения. Это, собственно, уже Сибирь и есть. А тебя куда?
— Не велено знать. Гонят дальше и дальше. Думаю, что в Иркутск. На
поселение. Шпаги надо мной не ломали, но дворянства и всех прав лишили. Бог им
судья, да ехать на тройке лучше, чем сидеть в крепости.
Пушкин сочувственно похлопал товарища по плечу, оборачиваясь к семейству.
— Знакомьтесь: мой друг Владимир Федосеевич Раевский, поэт и умнейший
человек.
— Все лучшие здесь, — мрачно пошутил Володя Соколовский. И, прижав руки
к сердцу, приветствовал гостя. Затем спохватился: — А у меня же для вас есть

письмо! Да вы садитесь, садитесь, сейчас принесу, — и он выскочил из комнаты.
— Письмо? — озадаченно поскрёб заросшую щёку Раевский, но сел в кресло и
вежливо улыбнулся дамам. — Простите, не имею чести быть знакомым с хозяйками
этого гостеприимного дома.
— Сейчас исправим. — Игнатий Иванович представил жену, дочерей и
вернувшегося со стульями Асташева.
Пока Володя бегал за письмом, подали обедать. Молодой Соколовский
придержал Владимира Федосеевича за локоть, когда все шумно перемещались в
столовую. Пушкин тоже остался — из любопытства. Письмо было распечатано.
— Вообще, это мне письмо, от Батенькова, уже больше трёх лет лежит, —
извинился Володя, — но тут про вас, смотрите.
— Ба! Это и впрямь почерк Гавриила Степановича! — удивился гость и
негромко прочёл с указанного места: — «Может быть, известный тебе Раевский
будет проезжать чрез Томск, поручаю и прошу тебя снабдить его деньгами и всем,
что для него нужно, а я рассчитаюсь с тобою».
— Чем я могу быть вам полезен? — спросил Володя, аккуратно складывая
письмо.
— Эх, Владимир Игнатьевич, всё изменилось, — грустно ответил Раевский. —
Этот любимец и сотрудник Сперанского и самый близкий и доверенный человек при
Аракчееве так же, как и я, посажен в крепость и, может, проедет здесь позже. Так что
некому будет отплатить за ваши услуги.
— Это ничего! — горячо воскликнул Володя. — Скажите только, чего бы вы
хотели, а я постараюсь всё устроить.
— Ничего не хочу, — вздохнул Раевский.
Пушкин с болью в сердце смотрел на этого когда-то энергичного молодого
человека.
— Послушайте, — вмешался он, — а нельзя отсрочить отъезд Владимира
Федосеевича? Хоть ненадолго.
— О, да, это было бы кстати. Милейший губернатор Тобольска вызвал врача и
дал нам переждать морозы под предлогом моей инфлюэнцы. Правда, кажется, стужу
мы привезли с собой. Но я готов поклясться, что ещё кашляю! — Раевский хитро
усмехнулся, живо напомнив себя прежнего.
Володя заулыбался:
— Хорошо, постараемся устроить. А теперь пойдёмте обедать, нас все ждут.
Рождественский обед был хорош. Раевский, не умолкая, нахваливал хозяев,
отогретый их душевным теплом и обильной пищей. Асташев, у которого явно
перехватили бразды правления вечером, завёл тихую беседу с Гончаровым. Тот
слушал вполуха, глядя на Лизу, но вдруг повернулся к собеседнику, чуть не своротив
со стола тарелку жаркого. Пушкин, наслаждавшийся красноречием Раевского, тем не
менее не мог не заметить Митиного волнения. Он навострил ухо.
— Дмитрий Николаевич, — говорил Асташев мягким вкрадчивым голосом, — я
слышал, будто вы с татарами знаетесь, в хорошем смысле. Дела ведёте с
коневодами. Не подскажете ли мне, у кого можно нанять работников?
— А... Вам для чего? — поинтересовался Дмитрий нарочито скучающим
тоном. Впрочем, вряд ли кого-то мог обмануть его дрогнувший голос вкупе с
беспокойными пальцами, ломавшими вилку.
— Да дельце намечается одно, — будто бы беспечно отмахнулся Иван
Дмитриевич.
— Что-то вы темните, Ваня, — вмешался в разговор Игнатий Иванович. — Не
думаете ли вы, что, состоя на государственной службе, если вы ей дорожите,
возможно ввязываться во всякие авантюры? На личном опыте предостерегаю. — Он

усмехнулся в усы.
Реплика Соколовского привлекла общее внимание.
— Что вы затеяли, Иван Дмитриевич? — спросила Ольга, откладывая
приборы. — Расскажите нам!
— Ну... — протянул Асташев, — если вы так просите... Расскажу вам...
страшную историю. — Он зыркнул глазами на Соню, но та, казалось, не слушала. —
Жили-были на берегу одной маленькой речушки в предгорьях дядька Егор по
прозвищу Лесной, ссыльный, и дочь его приёмная, подкидыш. Жили не тужили, Егор
охотился, дочка — то ли Варя, то ли Вера, запамятовал я — по хозяйству. А дядьку
сослали-то за незаконную добычу золота. И вот стало у них золотишко снова
водиться. В деревне всё подмечают, хоть на десять вёрст в тайгу уйди жить.
Богатства все ищут. А есть и те, кто с соизволения государя нашего Императора этим
занимаются. Вот, например, уважаемый купец первой гильдии Попов Андрей
Яковлевич, да вы его знаете, он винокуренные заводы держит. Прослышал он про
золото в томской глубинке и заслал своих людей к Егору Лесному, да только не
открыл ссыльный своих заветных мест. Тогда Андрей Яковлевич сам поехал, надеясь
дорого купить эту тайну. Да опоздал.
Асташев драматически замолчал, оглядывая притихших слушателей.
— Почему? Что случилось? — не выдержал Володя.
Иван Дмитриевич сжал своё горло рукой и прикрыл глаза. Закончив
пантомиму, предназначенную для всех, кроме Сони, он продолжил.
— Варя прибежала в деревню вся встрёпанная, мол, нашла около домика уже
посиневшего, что делать — не знает. Тут Попов её и встретил. Успокоил, разговорил,
посулил денег и хорошее место. Девушка рассказала всё. Андрей Яковлевич —
приятный старик, любого склонит на свою сторону. Теперь оформляет права на
участок, уехал в Петербург, лично к государю. — Асташев значительно поднял вверх
палец.
— Это всё очень интересно, но а вы тут причём? — спросила Анна
Афанасьевна.
— Я? — удивился Иван. — Знаете же Федота Ивановича Попова, что через
Томск железо и свинец возит? Тоже первой гильдии купец.
— Как же, знаю, — кивнула хозяйка. — Верин муж с ним дружен.
— Ну вот, то племянник Андрея Яковлевича. Мы с ним знакомы. Он-то и
попросил меня помочь.
— Перевозками, значит, — задумчиво протянул Соколовский. — А почему
своих ямщиков не берёт? Почему к татарам послал?
— Свои, мол, заняты все. Налажен процесс. А тут дело новое, бумаг нет пока,
что с прибылями — тоже неясно. Но ведь золото же, Игнатий Иванович! Рано или
поздно дело выгорит!
— Да и ты, Ваня, будучи не кем-то там, а начальником отделения
общегубернского правления, не имеешь права во всё это лезть, ведь так?
Асташев хитро прищурился:
— Так я и не лезу, и доли моей там нет. Я просто старому приятелю помогаю.
Соколовский не стал развивать тему, переведя разговор на литературу.
Володе и впрямь удалось устроить так, что Раевский задержался в их доме до
Крещения. Пушкин заезжал к ним почти каждый день, да и у Мити был благовидный
предлог увидеться с Лизой. Соколовского они редко заставали дома, а вот Асташева
как-то встретили. Тот очень обрадовался. Отозвав Гончарова в сторону, за
мозаичный столик, он снова поднял тему извоза.
— Вы, я вижу, Дмитрий Николаевич, деловой человек, хоть и молоды. Но это
время поправит. Не думаю я, что вы навечно останетесь в своём положении

наёмного работника у татар. Не по вам это.
Митя вздохнул.
— Так ведь ссыльные мы, тут ничего не попишешь.
— Знаете, как про меня говорят? — подмигнул Иван Дмитриевич, и его прищур
живо напомнил Гончарову сокола на охоте. — «Асташев захочет — и мирту получит».
Любую бумагу можно оформить в губернском правлении. Конечно, в Москву это вас
не вернёт, но здесь, в нашей глуши, сможете найти себе дело по душе.
— Но почему вы принимаете в нас участие? — усомнился Дмитрий.
— Уж не подозреваете ли вы меня в корысти? — искренне рассмеялся Иван
Дмитриевич. — Просто вы мне сразу понравились. Честный молодой человек из
хорошей семьи — такая редкость в наше время. И Александру Сергеевичу не спину
гнуть надо, а литературными трудами заниматься. Коли к чему бог дал талант —
нехорошо растрачивать в суетных делах. А уж если мы с вами поможем ему
выкарабкаться из этих временных затруднений — и нам воздастся. Разумеете?
— Да, но что вы от нас хотите? — продолжал недоумевать Митя.
— Экий вы основательный! — Асташев потянул за хвою всё ещё стоявшую
здесь сосновую ветку. — Хорошо, давайте говорить просто и прямо. Мы с Поповыми
начинаем разрабатывать участок. Это не очень далеко, но и не близко — три сотни
вёрст от города. Туда нужно возить рабочих, материалы, провизию. Обратно — коли
всё сладится — может быть и ценные грузы. Нам необходимы верные, честные
люди. Не просто наёмные ямщики. Да, и пока нет разрешения от государя — всё
только на личных договорённостях. Вы отлично подходите — Соколовский вас у себя
принимает, вот-вот зятем сделает...
— Что? — подскочил Гончаров, чуть не уронив стул.
Пушкин, Раевский и девушки, расположившиеся за ломберным столом,
воззрились на Митю удивлённо.
— Как вы можете... С чего вы взяли?.. — шёпотом прокричал возмущённый
Дмитрий.
— Простите великодушно, никак не хотел вас задеть. — Асташев
успокаивающе коснулся его руки. — Садитесь, садитесь.
Но Гончаров, покраснев, отошёл к окну. Предложение Ивана Дмитриевича
было заманчивым, но пугающим. Он не готов был прямо сейчас дать ответ. К тому же
следовало посоветоваться с Александром Сергеевичем.
Тем временем Асташев присоединился к компании за ломберным столиком.
— О чём вы так жарко беседовали? — громко и без церемоний спросил
Раевский.
— О будущем, светлом и прекрасном! — воздел руки к небу Иван Дмитриевич.
— А поточнее? — Ольга строго постучала карандашом по сукну, будто учитель
в лицее.
— Владимир Федосеевич, — проигнорировав вопрос девушки, обратился к
Раевскому Асташев, — знаете ли вы, чем зарабатывают себе на хлеб эти
прекраснодушные люди, дворяне, между прочим, и наши друзья? — и, не дожидаясь
ответа, театрально воскликнул: — Они служат извозчиками у татарских коневодов!
— Да, Александр мне уже сообщил, — отмахнулся Раевский. — Кажется, это
неплохо. Мне, в моём теперешнем положении, стоит у них поучиться. Я как-то
никогда не ожидал, что придётся искать средства к существованию, поэтому каждая
идея для меня дорога.
— Тогда я подам вам ещё одну. Возможно, там, где вы обоснуетесь, тоже
найдётся месторождение чудесного металла, который так нужен нам для жизни.
Сибирь — богатый край. И, возможно, там для вас тоже найдётся дело. Я его уже
нашёл для наших друзей.
— Придержите коней, Иван Дмитриевич! — возмутился Пушкин. — Вы,

кажется, позволяете себе решать нашу судьбу за нас!
— Не слушайте его, Александр! — вмешалась Ольга. — Иван — известный
авантюрист.
— Нет, слушайте меня, Александр Сергеевич! Со мной вы станете богаты и
свободны!
— Если вас раньше не посадят в острог, — фыркнула Лиза.
— А я не делаю ничего противозаконного, — парировал Асташев. — Я просто
прошу Александра Сергеевича — по дружбе — принять участие в нашем с Федотом
Поповым предприятии.
Глава Первого отделения общегубернского правления был убедителен, так что
даже Раевский встал на его сторону. Пушкин и подошедший к компании Гончаров
обещали всё обдумать.
Прощались долго — назавтра Раевский уезжал. Уже в дверях Владимир,
обнимая Сашу, сказал:
— Слушай, хуже уже не будет. Вот оно — дно. Отталкивайся и всплывай. Я
думаю, Асташев этот дело говорит. У тебя есть все шансы выкарабкаться. Дерзай!
Пушкин лишь кивал, сглатывая стоящий в горле ком. Раевский уезжал
навсегда.
Через три недели Асташев прислал в дом Зульфии Халиловны бумагу:
разрешение на выезд с места отбывания ссылки не более чем на триста вёрст под
личную ответственность И. Д. Асташева и с обязательной явкой в полицейское
управление вышеозначенных Пушкина и Гончарова не реже раза в месяц, как
обычно. Посыльный, привёзший бумагу, также передал письмо от Ивана
Дмитриевича с просьбой уладить все дела и быть готовыми ехать в начале марта в
первую поездку.
Глава 10. Туда и обратно
«В поход, беспечный пешеход,
Уйду, избыв печаль, Бежит дорога от ворот
В заманчивую даль.
Свивая тысячи путей
В один, бурливый, как река
Хотя, куда мне плыть по ней,
Не знаю я пока!»
(Дж. Р. Р. Толкиен «Властелин колец»)
Ильнури заметно огорчился, когда Пушкин сообщил ему о своих планах. Он
долго вздыхал, цокал языком, качал головой, бил себя по бёдрам, даже ломал
шапку.
— Эх, куда ж вас несёт, глупые? — сокрушался татарин. — Работа тяжёлая,
опасная, дурные люди в тайге, ох, попадётесь. Ямщицкая доля незавидная, не то,
что со мной на Конном базаре стоять.
— Ничего, друг, может, мы ещё разбогатеем! — трепал его по плечу
Александр.
— Пфф, разбогатеете! — фыркнул по-лошадиному Ильнури. — Дело тёмное,
удача неверная.
Но Пушкин уже настроился менять свою жизнь.
В конце февраля поехали в Магистрат — и к Соколовским заодно,

попрощаться. У Касаротова их ждала почта — первая в этом году.
— Вот это новости! — воскликнул Пушкин, едва распечатав письмо от родных.
— Что случилось? — поднял голову от своей корреспонденции Дмитрий.
— Сестра замуж вышла, тайком от родителей, как в дамском романе! Причём,
как я понял, за первого встречного. За неделю до того они прошлись в котильоне два
тура, вот и всё знакомство. Если бы мать не устроила скандал по этому поводу, то
Оля нипочём бы не решилась.
— А сколько лет вашей сестре? — уточнил Митя.
— Тридцать!
Гончаров поднял брови.
— Ничего себе. Действительно, событие.
— А у ваших какие новости? — спохватился Саша.
— Брат, Ваня, поступает на военную службу. Боже мой, как они все, должно
быть, выросли без меня! — Он вздохнул. — Сёстры уж выезжают вовсю. Наверное,
ссыльный брат им портит все дела с замужеством. Хотя вот ваша Ольга же нашла
жениха.
— М-да, нашла. Надеюсь, она будет с ним счастлива. А вы, Митя, никогда не
думали о том, чтоб украсть невесту? Представляете, ночь, метель, вы подъезжаете к
воротам, хватаете девушку в одном салопе, раскрасневшуюся и горячую от
волнения, везёте в какую-нибудь деревенскую церковь, где вас венчает покладистый
священник. А с родителями потом всё уладится, главное, чтоб дорогу обратно не
замело.
— Нет, — хмыкнул Гончаров. — Я как-то иначе представлял свою женитьбу.
— Но уже представляли?
Митя возвёл очи горе и замолчал.
У Соколовских Дмитрий тоже был малоразговорчив. Он всё вздыхал, вил
верёвочки из кистей скатерти и вообще явно не знал, куда себя деть. Зато Пушкин
болтал не в меру, он просто боялся остановиться, чтобы хозяева не стали его
отговаривать, воспользовавшись паузой. Ольга смотрела на него с недоумением.
Когда пришло время уходить, девушки расплакались.
— Нет причин для слёз, — искренне удивился Александр. — Мы же не
навсегда уезжаем, будем видеться.
— Да-а-а, а вдруг разбойники? — сделала страшные глаза Соня.
— А мы их — пиф-паф! — Пушкин изобразил стрельбу из пистолета и в
завершение подул на палец.
Девочка улыбнулась.
— Ну вот, видишь, всё будет хорошо. — Саша погладил Соню по плечу.
Ольга оттеснила сестру и взяла Александра за руку. Он с готовностью пожал
тонкие прохладные пальцы. Лиза, несмотря на присутствие родителей и брата,
порывисто обняла Митю и что-то сунула ему в руки. Наконец двери за гостями
закрылись.
— Что там у вас? — небрежно спросил Пушкин, кивая на свёрток.
— Письмо и... И платок с монограммой, — заглянул в подарок Митя.
— А, заверения в вечной любви, — махнул рукой Александр.
— Ну что ж вы так? — укоризненно сказал Гончаров.
— Простите, я уже душою в пути. Мы теперь с вами искатели приключений,
охотники за удачей. Дамы остаются дома скучать по нас.
Зульфия Халиловна тоже не одобрила затею, но тем не менее приняла
деятельное участие в сборах. Одежду Асташев прислал за счёт предприятия: в
первую очередь хорошие, собачьи дохи, да ещё шерстяные армяки, плотные
стежённые бешметы, по шапке-малахаю, тоже собачьей, и по паре пимов со

смешными красными и белыми горошинами.
— Ну теперь не замёрзнем летом! — посмеялся Пушкин, красуясь в новом
наряде. Полы дохи путались у него в ногах, а шапка сползала на нос.
— Зря хохочешь! — погрозила пальцем ему старуха, укладывая в сани
толстый ворсистый ковёр. — В марте морозы по ночам знаешь, какие бывают! Не
хуже декабрьских. А вам ехать дней пять и там, в лесу, невесть сколько куковать
пока суд да дело.
Зульфия Халиловна наготовила в дорогу припасов на целый месяц. Налепила
пельменей, наморозила щей, нажарила сливок. Дала с собой целый мешок
татарской выпечки и кирпич чаю. Ильнури притащил походный самовар с двумя
отделениями.
— Берите, пригодится в пути, уж я-то знаю. Не держу на вас зла, хоть вы и
нарушили уговор. Мы же друзья?
Гончаров обнял Сулейманова, прослезившись. Пушкин тоже тепло
попрощался с приятелем. Ильнури давал и лошадей, и сани — напрокат. Обещал и
телеги, как потеплеет. Александр ручался выкупить всё с первых же прибылей, а в
залог оставлял своего Батыра. Татарин лишь махал рукой:
— Возвращайтесь только!
— Теперь уж к осени, если дело пойдёт.
— Ну так заезжайте, как в городе будете, или хоть весточку шлите, —
вытирала глаза Зульфия аби.
Пушкин приторочил под облучок дорожный сундук, Гончаров взял вещи,
увязанные в узел, и двое саней, позванивая в такт колокольцами, друг за другом
выехали в сторону Томска.
Встреча была назначена у доходного дома на улице Ефремовской, около
острога. Их уже ждали. С высокого крыльца спустился Асташев, а с ним высокий
мужчина лет сорока пяти, в волчьей шубе, из широких рукавов которой выглядывали
узкие, почти девичьи кисти рук. И всё у него было тонкое — лицо, обрамлённое
бакенбардами, длинный нос, губы. Внимательно осмотрев новых ямщиков и сани, он
обернулся к Асташеву.
— Вот это твои молодцы? — спросил он неожиданным баритоном.
— Они. Давай я вас познакомлю: это Пушкин Александр, а это Гончаров
Дмитрий.
Названные, встав, поклонились.
— А я Федот Попов. Можно без церемоний. Я — человек простой, люблю
кратко и по существу. Едем немедля. Мои люди уже готовы. — Он указал рукой на
два расписных возка, стоявших около дома. — На вас — груз, сейчас всё уложим.
Эй, Исаков! — крикнул Попов куда-то во двор. Из сарая вышел молодой человек в
тёмно-синей шинели с красной выпушкой. — Это мой унтерштейгер Исаков,
выпускник Горного кадетского корпуса. Он руководит всеми работами.
Исаков коротко кивнул и кинулся отдавать распоряжения по погрузке. Живо, в
несколько минут, всё было увязано и закреплено на санях.
— Поедем поездом, так безопаснее. Я в первых санях, возки последними. По
дороге ещё наговоримся.
Попов легко вспрыгнул на облучок к Пушкину.
— Трогай! Правь на Иркутский тракт, потом расскажу, куда дальше. Ванька,
бывай здоров! — крикнул он Асташеву уже на ходу. — Верну тебе молодцев через
неделю, готовь новый груз, чтоб по зимнику ещё успели вернуться.
Путешествие началось.
Первые несколько часов ехали спокойно. Дорога была проторённая, мимо

деревень и полей. Погода выдалась отличная — солнце грело совсем по-весеннему,
ветер дул приветственно в лицо. Попов щурился, молчал, временами пояснял
маршрут.
— На обратном пути близко к городу остановок не делайте. Любой ценой, в
любое время, хоть ночью, езжайте сразу до Асташева, в тот дом, откуда
отправлялись. Не он, так его люди вас примут.
Федот Иванович встал в рост и помахал сидящим в возке. Тотчас оттуда
выскочил дюжий парень, обогнал сани и на ходу подсел к Гончарову.
— Так вернее, — пояснил, опускаясь на облучок, Попов. — Места тут лихие,
сейчас проедем Семилужное — поспокойнее будет.
Слева от тракта виднелся казачий острог с белокаменной церковью, вокруг
него — обычные деревенские домики, как и везде вдоль тракта.
— А что здесь опасного? — спросил Пушкин.
— Да место, знаешь, такое, нехорошее. Видишь, какой уклон вниз от дороги?
— Он повертел головой. — И лес справа нечистый, весь кустарником порос по краю.
Прятаться удобно. Сейчас день, солнце, можно не бояться, — вопреки своим
предосторожностям, успокоил купец. — А по темноте всякая беда может случиться.
Хотя здесь и острог, и постоялый двор есть, и почтовая станция, но слава ходит
дурная. Не рискуйте без нужды.
Время близилось к обеду. Путники перекусили на ходу остывшим хлебом.
Дорога ушла в сосновый лес, прозрачный насквозь, и Попов расслабился, даже
задремал, прислонившись к тюку сзади.
С наступлением темноты останавливаться не стали — в марте ночь наступает
рано. Ехали ещё часа три через тайгу, ориентируясь только на собственные фонари,
едва освещающие дорогу перед носом лошади. Благо, тракт был укатан, и снег ещё
плотный. Пушкин упорно отгонял сон — ритмичный звон колокольцев убаюкивал,
мрак тем более соблазнял прикрыть глаза. Помогал бороться только мороз,
крепчавший с каждым часом, да Попов, развлекавший Александра разговорами.
Наконец лес сменился полями, вдали показались редкие огоньки.
— Дальше сегодня не поедем, — сказал Федот Иванович, с хрустом
потягиваясь. — Там поворот должен быть за деревней, боюсь, проскочим в темноте.
— А это мы где?
— Коли не заблудились, то это Турунтаево. Здесь татары живут, из служилых.
Постоялый двор где-то с краю, смотри внимательно.
И правда, у второго дома под фонарём висел, привязанный, клок сена. В узких
окнах горел свет, но двор пустовал. Исаков спрыгнул с возка в снег и пошёл
стучаться. После недолгих переговоров из дома вышел мальчишка-подросток и
помог распрячь и увести в конюшню лошадей. Участники экспедиции ввалились в
сени, на ходу снимая дохи и шубы. Хозяйка — опрятная молодая татарка в светлом
платке, завязанном сзади, и белоснежном переднике — уже поставила греться щи.
Девочка лет десяти накрывала на стол. Попов подошёл к хозяину, подозвав Пушкина.
— Уважаемый, нас десять человек и четыре лошади. Как рассветёт, мы
поедем дальше. Сейчас нам нужен ужин, утром — чай, а коням — сено в дорогу.
Сколько?
— Пять с полтиною, — не задумываясь, ответил дворник.
Федот расплатился, не торгуясь. Его люди уже расположились за столом.
Перед каждым дымились тарелки со щами, тарелки с варёным мясом. Котёл с
добавкой для желающих стоял тут же, а ещё — миски с пирожками, хлебом, кувшины
с квасом. В печи кипела гречневая каша, распространяя свой аромат по горнице.
— Цена нормальная, — прокомментировал Попов Саше вполголоса. —
Смотри, какой хороший стол. Ты за старшего, так что денежные вопросы буду с тебя
спрашивать — когда сами поедете. Пойдём, присядем.

Они опустились на лавку, скинув рядом с собой кафтаны. Натоплено в избе
было очень жарко, и Пушкина неудержимо клонило в сон.
— Не спи, не спи, лучше ешь, — толкнул его в бок Федот Иванович.
— Да я не голоден, — вяло ответил Саша.
— А я говорю, ешь! Завтра тоже весь день ехать, надо наесться на сутки
вперёд. На вот, погрызи рыбки. — Попов сунул Александру в руку солёную щуку. —
Эй, там, разбудите ямщика, как бишь его, Митю! А то ужин проспит! — перекрикивая
говор, возвысил голос купец.
Гончаров дремал, прислонившись к стене, приоткрыв рот. Его растолкали,
вручили ложку. Дмитрий смотрел на неё непонимающим взглядом. Потом проснулся
окончательно и принялся было за еду, но, увидев тарелки с мясом, растерянно
повернулся к соседям по столу.
— Так ведь пост...
— Да мы же странники! — заулыбались вокруг. — Нам можно!
Митя неуверенно зачерпнул щи.
Пушкин неохотно разломил щучку и, оторвав полуспинку, положил в рот. Язык
обожгло солью так, что брови непроизвольно поползли вверх. Саша схватил ложку и
торопливо залил пожар доброй порцией щей со сметаной. Стало полегче. Федот
Попов смеялся.
— Вишь, как рыбка-то аппетиту прибавляет. А говорил, не голодный.
Обижаться не было сил, да и желания, впрочем, тоже. Пушкин взялся за
пирожки с капустой и гречку, которую подала хозяйка.
После такого сытного ужина хотелось только упасть на пол и уснуть под
столом, но ямщикам пришлось встать, одеться и выйти к лошадям, чтобы напоить
их, уже немного отдохнувших от целого дня бега.
Спали в той же горнице — кто на печи, кто на лавках. Поздняя зимняя заря
ещё и не думала заниматься, когда Исаков всех растолкал, будто совсем не спал.
— Ехать пора. Пейте чай живо и выдвигаемся — путь дальний.
Саша так резко подскочил, что аж голова закружилась. Гончаров сидел
напротив, вцепившись в свои густые тёмные волосы, будто хотел их выдрать вовсе.
Потом медленно спустил ладони на лицо, с силой растёр его и шумно зевнул.
— Александр Сергеевич, — сказал Дмитрий громким шепотом, — напомните,
зачем мы в это ввязались?
— Деньги, Митя, деньги, — раздражённо ответил Пушкин.
С печки захохотал Попов. Саша предпочёл это проигнорировать. Гончаров
тяжело вздохнул и поднялся. На столе, разлитый по кружкам, остывал чай,
забелённый молоком. Рабочие, не садясь, выпивали его залпом, брали мягкие,
горячие пшеничные попушники с блюда и шли на утренний мороз. Хозяйский
мальчишка уже запрягал лошадей. Сытые, они весело перебирали ногами,
предвкушая дорогу, и Пушкин позавидовал их настроению. Он бы предпочёл сейчас
принять ледяную ванну и сесть за рукопись, за седьмую главу «Онегина», например,
которую он начал ещё осенью, да всё недосуг продолжить. Но нужно было ехать по
тёмной дороге вперёд, в неизвестность.
Миновав деревню, свернули к юго-востоку. Прямо навстречу, слепя глаза,
вставало позднее мартовское солнце. Оно прогоняло ночную стужу и приятно грело
обветренные щёки. Затем солнце повернуло на юг, а путники — снова на восток,
через довольно широкую реку Яю, чей скалистый противоположный берег виднелся
справа. Пересекли реку по льду, обогнув крутой подъём с севера, и снова помчались
без остановок. К вечеру небо затянуло серым маревом и пошёл снег. Сырой
промозглый ветер бросал в лицо снежинки, они таяли на коже, оставляя мокрые
капли. Лошади устали и не хотели идти навстречу метели. Заночевали поэтому рано,

в какой-то совсем крохотной деревушке.
Наутро вьюга утихла, но снег продолжал сыпать, будто у зимы осталось ещё
много неиспользованного с прошлого года, и она торопилась выдать его до
потепления. Неутомимый, казалось бы, Попов, поскучнел от однообразного пейзажа
и медленной езды и ушёл досыпать в возок, прислав указывать вместо себя дорогу
Исакова. Молодой унтерштейгер сначала изъяснялся сухо, даже высокомерно, но со
временем разговорился.
— Александр, я слышал, что вы — ссыльные, дело было политическое? —
спросил он, выдав причину своего напряжения.
— Не то, чтоб уж очень. Гончаров, например, просто оказался не в том месте и
не в то время. Если вы потому спрашиваете, что не разбойники ли мы, то тут точно
скажу — не разбойники, не беспокойтесь.
— Да я знаю, что Асташев вас рекомендовал, — извиняющимся тоном сказал
Исаков, — но дело такое, не терпит ненадёжных людей.
Пушкин скрипнул зубами, что, к счастью, осталось неуслышанным за ветром и
звяканьем колокольцев. Отвечать он не стал, сосредоточившись на дороге, которую
замело так, что легко было съехать куда-нибудь в овраг, промахнувшись мимо колеи.
— Вы хорошо знаете маршрут? — спросил Александр наконец после долгого
молчания. Не то, чтоб ему сильно хотелось разговаривать с этим заносчивым юнцом,
но в таком заснеженном лесу было слишком легко заблудиться.
— Да, мы ехали здесь в прошлый раз до Кии, правда, это было летом.
— А далеко ещё до Кии?
— Нет, до реки к ночи доедем, если тут в снегу не увязнем. — Исаков
поморщился и отёр перчаткой лицо. — Там, в Кийском селе, и заночуем. А после я
посуху дороги не знаю, мы плотами сплавлялись до месторождения. Попов меня
сменит, я надеюсь.
Пушкин тоже на это понадеялся. Дружелюбный говорливый купец нравился
ему куда больше инженера.
В Кийское приехали поздно, Александр еле разглядел постоялый двор в
плотном буране. Всю ночь ветер выл и стучался в окна. Несмотря на усталость, а
может быть, из-за неё, Саша долго не мог уснуть, вглядываясь в ночной мрак.
Задремал он к рассвету. Исаков проспал — видимо, день на облучке тоже дался ему
нелегко. Пушкин проснулся раньше и сразу взглянул в окно. Бледное, ещё зимнее,
небо очистилось и розовело. Ветер совсем стих, и со двора были слышны только
звуки просыпающегося села. Вдохнув запах ароматного хлеба, Саша потянулся и
сел. Вслед за ним стали пробуждаться и остальные. С полатей спрыгнул Попов:
— Пора в путь! — гаркнул он. — Засони, поглядите, какой чудесный
начинается день!
И вправду: от метели не было и следа, солнце с самого утра жарило вовсю.
Свежий снег под его лучами становился тяжёлым и плотным, наливаясь талой
водой, и полозья легко скользили, прокладывая колеи.
Кийское оказалось довольно большим селом с церквями, добротными домами
и, вопреки ожиданиям, совершенно плоскими полями вокруг.
— А где же, наконец, горы? — спросил Пушкин снова севшего рядом с ним
Попова.
— Да вон же гора! — Федот махнул рукой налево за реку, которая как раз
показалась за последним рядом домов.
Широкий, но невысокий, с плоской вершиной, поросшей лесом, кряж нависал
над дорогой на правом берегу Кии. Спустившись на лёд, Александр смог увидеть и
другие возвышенности в южном и восточном направлении их пути.
Попов то и дело поглядывал в карту, разложив её у себя на коленях, хотя ни
деревень, ни поворотов к ним в этой глухомани не было — одни только сосны на

вёрсты вокруг. Благо, сама просека хорошо выделялась в тайге. Ехали по-прежнему
на восток. Когда солнце стало светить в спину, Федот Иванович сказал:
— Сегодня рано заночуем, все устали. Да и упряжь надо проверить, чтоб вам
потом не маяться, случись что в дороге.
— А что не так с упряжью? — обиделся за имущество Сулейманова Пушкин.
— Да всё в порядке, — махнул рукой Попов. — Просто хочу, чтоб вы места
знали. Мне эту карту знаток тракта и окрестностей рисовал, со своими пометками.
Если ему верить, скоро доедем до села Тяжинского, славящегося своими
шорниками. Для любого ямщика самый нужный мастер.
Шорник Апанас, к которому их направил неизвестный Пушкину автор карты,
оказался приземистым мужчиной средних лет, круглолицым, с широким мясистым
носом и светлыми, спрятавшимися в набрякших веках глазами. Он внимательно
осмотрел всю упряжь, подтянул кое-где ремни, заменил подпругу у одной из
лошадей, тянущих возки, и, взяв плату, разместил всю экспедицию в доме своего
брата, напротив через улицу.
Рано утром Попов проснулся взбудораженный. Он торопил людей, сам
запрягал коней, его глаза блестели. Запрыгнув наконец в сани, он похлопал Пушкина
по плечу:
— Крепись, немного осталось! Если повезёт, сегодня на месте будем!
Александр подумал, что радости в этом мало: ночевать, значит, придётся в
лесу, ведь едут они в самую глушь, где их никто не ждёт. Но Федот Иванович сразу
углубился в карту, не замечая выражения лица своего ямщика.
— Значит, выезжай из села направо, но не на тракт, а от него, — наставлял
Попов Пушкина. — Правь к юго-западу, нам нужно немного назад воротиться. Там
будет дорога на Тисуль. Пообедаем в трактире и дальше поедем. Мне нужно в
посёлке посудачить с одним человеком, чтобы уточнить направление.
— С девушкой? — уточнил Александр.
— А ты откуда знаешь? — вскинулся Федот. — А, Асташев проболтался, —
понял он сам, не успев дождаться ответа. — Да, теперь уж что таить, с Верой. Я
надеюсь, она не уехала из Тисуля. Дядька Андрей ей обещал, что заберёт с собой в
Петербург, а она гордая, вишь, деньги взяла — да содержанкой быть не захотела.
Собиралась вроде бы дом купить и жить одна.
— Не обидят? С деньгами-то, — усомнился Пушкин.
— Не должны, — пожал плечами Попов. — По словам дядьки, она девка
бойкая, не робкого десятка, да и посёлок небольшой, все на виду.
Тисуль оказался действительно невелик: с маленькими, покосившимися
домиками, некоторые из которых больше походили на землянки. Хотя трактир там
был — под стать селению. Их экспедиция, войдя, заняла его целиком, огорошив
своим появлением немолодого бородатого трактирщика. Попов сразу подошёл к
нему. После коротких переговоров вполголоса, Федот Иванович объявил громко:
— Обедайте! Только недолго. Я скоро вернусь — и сразу поедем, — и вышел.
Митя подсел к Пушкину. За последние четыре дня они перемолвились
буквально парой фраз, а Гончаров был полон впечатлений, это читалось по его лицу
— обветренному, осунувшемуся, с запавшими глазами, но всё-таки возбуждённому.
— Жалеете, что поехали? — спросил его Александр, опережая поток слов,
рвавшийся из уст молодого человека.
— Гхм, в какой-то мере, да, — признался Дмитрий, скривив губы. — А вы?
— Пока нет.
— И не боитесь?
— Митя, в том, что это опасное предприятие, я даже не стану вас
разубеждать, но лично я надеюсь, что риск оправдает себя.
— А я боюсь, — тихо сказал Гончаров. — Я как-то оказался не готов к такой

работе, я ведь раньше, самое большее, служил в кабинете, да и то всего полгода. У
Ильнури всегда можно было передохнуть, выпить чаю, пройтись. А тут едем пятые
сутки, не разгибая спины. Я так устал и боюсь, что дальше будет хуже.
— Будет, — не стал успокаивать его Пушкин. — Ведь ещё надо ехать обратно,
а потом снова сюда — и так до осени. Вы же не бросите это дело на полпути?
Дмитрий вздохнул и, не ответив, принялся за еду.
Попов вернулся довольный. Наскоро перехватив капустного пирога, он
приказал выдвигаться. Солнце было ещё высоко, насколько это возможно в марте.
— Смотри! — Федот Иванович, устроившись на облучке, снова развернул
карту. — Едем вдоль речки, она зовётся Тисулькой. Можно прямо по льду, только,
говорят река петляет больно, но сейчас, по зимнику, всё равно. Вот летом вам
сложнее будет. А пока просто держись направления, ориентируйся на юго-запад, на
солнце. Через дюжину вёрст примерно увидишь сперва правый приток, он ведёт к
озеру, потом вскоре левый — он тоже без надобности. Нам нужно добраться до
истока.
— А потом?
— Потом всего ничего: прошмыгнём меж двух гор и окажемся в долине
Берикуля. Там и обоснуемся.
— А в той долине есть какое-нибудь жильё? — без особой надежды спросил
Саша.
— Шутишь? — Попов вытаращил на него глаза. — Нет, конечно. Но мы всё
везём с собой. Ночь переночуем и начнём строиться. Всё равно пока мыть рано —
реки подо льдом.
Пушкин хлестнул кобылу. Реальность мало походила на мечты о будущности
золотопромышленника.
Федот Попов был незаурядным купцом. Он отлично ориентировался в тайге, в
два счёта нашёл проход меж горами, несмотря на вечерние сумерки, и Пушкин
подумал, что вряд ли смог бы повторить такое — тут бы по готовому маршруту не
заплутать. Снег перед лошадьми кое-где приходилось отбрасывать лопатами —
ровный и плотный в лесу, здесь, среди скал, он стекал в низину живописными, но
непролазными барханами. Пройдя перевал, золотоискатели оказались в долине,
куда не задувал ветер, и было тихо, как в хрустальном гробу. Лунный свет отражался
от сугробов невиданной белизны, Пушкин залюбовался даже. Попов тронул его за
плечо.
— Идите с Митей в возок, выспитесь. А то оба уже на себя не похожи.
Склоны гор поросли деревьями, так что Исаков и его люди, быстро набрав
хвороста, развели костёр, и он весело затрещал, разгоняя гнетущую тишину. Под эти
уютные звуки, завернувшись в одеяла с головой, Александр и Дмитрий крепко
заснули.
Разбудил их стук топоров. Пушкин выглянул из возка. Солнце уже встало, но
его лучи светили пока поверх вершин, не проникая в долину. Горы здесь, хоть и
невысокие, окружали со всех сторон, оставляя лишь узкие проходы с севера.
— О, проснулись? — бодро приветствовал Сашу Попов, копавшийся в багаже
другого возка в поисках чего-то. Его худое лицо ничуть не изменилось с тех пор, как
экспедиция выехала из города. Федот Иванович выглядел выспавшимся и полным
сил, чего нельзя было сказать ни про Пушкина, ни про зашевелившегося в одеялах
взъерошенного, опухшего Митю. — Завтракайте и поезжайте.
— Как, уже? — не сдержал удивления Александр.
— А то. Нужно, чтоб вы успели обратно, а потом снова сюда обернуться до
ледохода. А лучше дважды, если река не подведёт. Кия раньше вскрывается, чем
Томь, можно на полпути застрять.

Пушкин медленно втянул носом холодный утренний воздух и шумно выдохнул.
Надо было ещё как-то сказать это Мите.
Обратная дорога не была сложной. Особенно, если уметь её найти. К счастью,
снег пока не засыпал следы, это сильно облегчало дело. В Тисуле остановились
пообедать.
— Нам как, торопиться вообще? — спросил Дмитрий, размешивая сметану в
грибном супе. — Асташев нас ждёт?
— Вряд ли всё прямо уж по дням рассчитано, — пожал плечами Пушкин. — Но
постоялые дворы, как мне кажется, лучше не менять, чтобы стать там своими.
Значит, надо укладываться в прогоны. До Тяжинского ещё почти полсотни вёрст, к
ночи хотелось бы добраться.
— Кстати, я ночью слышал волчий вой, — округлив глаза, сказал Митя. —
Надеюсь, на дорогу они не выходят?
— На тракт наверняка боятся, но здесь места глухие.
— Умеете вы успокоить, — поморщился Гончаров. — У вас хотя б оружие есть.
А мне что делать?
— Давайте вам дубину-шмараковку срежем, как у всех ямщиков. Отмахаетесь,
— усмехнулся Пушкин.
— Вам бы всё смеяться, — обиделся Дмитрий, но, выйдя из трактира,
откромсал от ближайшей берёзы добрую ветвь длиной аршина в полтора и кинул в
сани около себя.
Волки выли где-то совсем рядом, и Александр тоже вытащил из своих вещей
поближе шкатулку с пистолетами. С наступлением темноты ориентироваться стало
сложнее. Но у Пушкина была карта, которую утром ему отдал Попов, сделав своей
рукой несколько пометок для точности, а Гончаров просто правил за Александром.
До Тяжинского повезло добраться без приключений.
Наутро Пушкин попросил шорника Апанаса помочь сцепить сани в связку, и
Дмитрий пересел к Саше — так стало проще. Можно было править по очереди и
ехать быстрее, налегке.
В Томск прибыли к вечеру пятого дня. Асташев был дома и очень
обрадовался.
— Живы? Здоровы? Как дорога?
— Всё хорошо, устали только, — бросил Пушкин, прислоняясь к косяку.
Садиться в обитые вишнёвым бархатом кресла в рабочем облачении не хотелось.
Вообще больше всего хотелось мыться и спать.
— Если желаете, можете у меня остаться, я распоряжусь.
— Нет-нет, мы бы у Зульфии Халиловны переночевали, если позволите, —
жалобно сказал Митя.
— Понимаю, — кивнул Иван Дмитриевич. — В таком случае, поезжайте и
завтра спите. А послезавтра с утра — ко мне. Я вам груз подготовлю.
На том и разошлись.
Старая татарка встретила их натопленной баней.
— Зульфия аби, откуда вы узнали, что мы сегодня приедем? — удивился
Митя, распрягая во дворе лошадей.
— Так посчитала же, — всплеснула руками старушка, чуть не обронив фонарь.
— Пять да пять умею сложить, из ума не выжила ещё. Идите скорее мойтесь, а то и
в дом вас не пущу. — Она шутливо погрозила пальцем и скрылась за дверью, откуда
заманчиво пахло жареным тестом и мясом.
Суток сна с перерывами на еду показалось мало. Тело ломило, и ехать никуда
не хотелось. Саша растёр лицо и шею снегом из сугроба в тени сарая, это помогло

взбодриться. Лошади отдохнули лучше, во всяком случае, они с готовностью
перебирали копытами по слякоти и весело фыркали. Утро было солнечным, ярким.
Небо вернуло себе утраченную зимой синь и теперь ласкало взор насыщенным
цветом.
Асташев уже ждал во дворе. Возле его ног возились два белоснежных
лохматых щенка-подростка. Иван Дмитриевич глядел на них умилённо и с трудом
оторвал взгляд.
— Смотрите, какая прелесть! — сказал он вместо приветствия.
Гончаров присел на корточки и потрепал одного из щенков за пушистую гриву.
Тут же подскочил второй и боднул Митю своим заострённым, как у лисы, носом с
чёрной, резко выделявшейся пуговкой на кончике.
— Что это за порода? Впервые вижу, — спросил Дмитрий снизу вверх с
улыбкой. — Такие милахи.
Милахи поставили лапы ему на плечи и колени, чуть не уронив. Гончаров с
сожалением встал.
— Это самоеды, — ответил Иван Дмитриевич. — Хотите с собой взять? И в
дороге веселее, и прииск охранять будут. Вообще, они послушные, — неубедительно
добавил Асташев.
— А откуда они у вас? — спросил Пушкин. — Почему отдаёте?
— Вы не поверите, такая забавная история! — будто бы смутился чиновник. —
Подписывал я неделю тому разрешение на торговлю, но неохотно, честно скажу.
Человек с севера, возит по тракту шкуры не первый год, а тут вздумалось ему в
городе поторговать. Зачем? Не знаю. В общем, усомнился я вслух, а он мне щенков
суёт вот этих. А они мягонькие такие, руки лижут, носами тыкаются. Не удержался я.
Взял взятку вот этими мордами. — Он хихикнул. — Только куда они мне? Я ж даже
дома здесь пока не имею, в доходном живу. В общем, буду рад, если вы их к делу
приспособите. Им по полгода, обе суки с одного помёта.
Митя просительно посмотрел на Пушкина. Тот насупился, не желая принимать
навязанного решения, ковырял подошедший водой лёд носком пима. Один щенок,
смешно переваливаясь с боку на бок, подошёл к нему, обнюхал и завалился прямо в
лужу, примостив голову на пим и прикрыв глазки.
— Ну ты звезда, конечно. Сонного царства, — фыркнул Саша, сдаваясь. — Как
назовём поросят?
— Эта пусть будет Ласка, — сказал Митя, снова опустившийся на корточки,
чтобы почесать второго щенка.
— Ну а звезду тогда наречём Авророй. Я согласен, возьмём. Надеюсь, Федот
Иванович не будет против. Только в дороге привязать придётся, чтоб не убежали.
— У деда в Полотняном Заводе огромная псарня, он собирает большие охоты,
— рассказывал позже Дмитрий, устраивая щенков в санях среди поклажи. — А вот
мать в городском доме нам собак держать не разрешала, ну только цепную в будке.
Но мы и ту любили, особенно Ташка. Залезет к собаке в будку, маленькая же, и
чешет ей пузо, а она только что не мурлычет по-кошачьи. Maman ругалась ужасно,
мол, разбалуете сторожа, не будет лаять, но мы всё равно Динку нашу ласкали
тайком.
Пушкин улыбнулся и взялся за вожжи. Он надеялся, что Гончаров справится с
собаками, раз с детства к ним приучен, и они не будут отвлекать его от дороги.
Александр уже вошёл во вкус долгой, монотонной езды. Когда можно было иногда
передать управление или даже остановиться и записать свои мысли на бумагу —
дорога становилась благом для сочинителя, давая вдохновение и освобождение ума.
На прииске собакам обрадовались. Ласка быстро стала всеобщей любимицей,
она не делала различий между людьми и принимала внимание от всех с одинаковым
энтузиазмом. Аврора была хулиганкой, она могла пробежать вперевалочку по

лагерю, заглянуть во все постройки и за одно утро натворить больше, чем её сестра
за месяц. Попов, похмыкав на разрушения, предложил Пушкину брать Аврору с
собой в дорогу.
В обратный путь выехали через день. Была уже середина марта, весна
стремительно вступала в свои права, и Федот Иванович боялся, что обоз не успеет
вернуться до закрытия ледовых переправ.
— А нам очень нужны ещё инструменты. Возможно, в городе вам придётся
задержаться на пару дней, хотя я надеюсь, что Ванька всё быстро изыщет. Исаков
тут список набросал. Вроде бы должно хватить до лета.
На самом деле, прииск преобразился уже за те десять дней, что Пушкин с
Гончаровым отсутствовали. Под склоном горы появилась бревенчатая хибара,
крытая еловыми лапами, куда стащили все ковры и одеяла с возков, чтобы можно
было ночевать с удобством. Неподалеку от неё чернела расчищенная земля кухни:
обустроенное костровище и пара столов с лавками. В снегу протоптали дорожки к
реке и к лесу, вдоль последней валялись сучья, оставшиеся после стройки.
Пушкин спустился к воде. Сухой Берикуль бодро журчал среди
раздвинувшегося льда, подмывая снег с берегов. Сама речушка была неширокой —
лошадь перейдёт и не заметит, а вода — грязновато-рыжего цвета, которого не
ожидаешь от горного ручья. Александр невольно задумался, из чего варили его
утренний чай — из этой золотоносной жижи или всё же из чистого топлёного снега?
Саша зачерпнул воды в ладонь. Конечно, никакого золота там он не увидел —
обычная прозрачная капля. Он вытер руки о доху и, вздохнув, пошёл к лагерю.
Следующий путь в город был уже по накатанной. Аврора весело скакала возле
саней, белая на белом, так что только её любопытный нос чернел среди подтаявших
сугробов. Гончаров смастерил ей ошейник и длинный поводок, чтобы собака не
потерялась, но вскоре в них не стало нужды — Аврора быстро привязалась к новым
хозяевам и особенно к Мите, и сама бы вернулась к нему откуда угодно.
В Томске Асташев, пробежав глазами список Исакова, отправил Пушкина с
Гончаровым отдыхать на целую неделю, наказав сменить сани на телеги и обещав
прислать более уместные в весеннюю распутицу сапоги и перчатки. Несмотря на то,
что в лесу ещё всюду лежал снег, в городе на дорогах была уже грязевая каша. Сани
скользили по ней со скрипом, бедные уставшие лошади еле дошли до Эуштинских
Юрт. Там, к счастью, их всех ждал отдых.
Отоспавшись сутки, отмывшись в бане, в понедельник Пушкин и Гончаров
поехали снова в Томск — нужно было отметиться в правлении и получить пособие.
Аврору оставили на попечение Зульфии Халиловны.
В Магистрате Митя посмотрел на календарь, лежащий на столе, и,
повернувшись к Александру, спросил озадаченно:
— Это что же получается, нам надо выезжать в Вербное Воскресение?
Пушкин заглянул ему через плечо.
— Да, так и есть. Или накануне.
— А Пасху праздновать будем в горах? — воскликнул скорбно Гончаров.
— Или в дороге, — подтвердил Саша. — Хотя постойте, я не уверен, что мы
сможем вернуться обратно.
— Что вы имеете в виду? — побледнел Митя.
— Да не пугайтесь вы, — поморщился Пушкин. — Всё просто. Вы забыли про
ледоход.
— Ах, да, — вздохнул Гончаров, — я всё не могу привыкнуть, что здесь, в
Сибири, почти нет мостов. Но что же нам делать?
— Ничего, — пожал плечами Александр. Отодвинув Митю, он склонился над
календарём. — Если лёд пройдёт так же быстро, как в прошлом году, то в конце

апреля мы сможем быть в Томске — чтобы отметиться здесь, разумеется. Иначе
наши поездки могут запретить.
— Давайте тогда зайдём к Соколовским? — попросил Дмитрий. — Раз это всё
так надолго.
— Давайте, — согласился Пушкин, но в последний момент передумал и
свернул на Конную площадь к Ильнури, отправив Митю на свидание одного. Саше
очень не хотелось оправдываться перед Ольгой. Его уже не влекло к ней, девушка
казалась слишком благовоспитанной и потому — скучноватой. Александр даже
немного позавидовал Мите, у которого так неплохо всё складывалось с Лизой
Соколовской.
Ильнури обрадовался приятелю. Обещал на днях забежать к Зульфие
Халиловне, забрать сани и снарядить телеги для весенне-летнего сезона. Пушкин
сразу отдал ему все полученные в Магистрате деньги, чтоб не быть должным.
Ильнури сперва отнекивался, потом таки взял.
— Мы же всё равно на всём казённом, — пояснил Александр. — Деньги для
меня сейчас лишний соблазн. Я лучше домой поеду, отдохну ещё.
Но, вернувшись, Саша не лёг спать, как намеревался, а сел за поэму, потом,
когда вдохновение перебил вернувшийся Гончаров, за ответные письма в Петербург
и Тригорское.
Накануне Вербного воскресенья две гружёные телеги, сцепленные вместе так,
что напоминали разбитую пополам фуру, с дышловой парой соловых лошадей,
выехали из Томска. Погода благоприятствовала: лёгкий мороз, неожиданно
нагрянувший в конце марта, сдерживал реки, и ледовые переправы ещё не были
закрыты. Во всяком случае, Яю миновали благополучно, а вот на Кие уже появились
кое-где значительные промоины, пришлось петлять по реке с риском угодить
колесом в воду. Под тяжёлыми подводами лёд тревожно поскрипывал, так что
замирало сердце, но ангелы-хранители не дали потонуть путникам в Великий
Вторник. Гончаров истово молился всю переправу, крепко прижимая к себе Аврору, а
по достижении берега поклялся не брать в рот скоромного до самой Пасхи, даже
если ничего другого не найдётся на постоялых дворах. Впрочем, пути оставалось
всего на пару дней.
Из Тисуля выехали в четверг после обеда, за которым Дмитрий, как и обещал,
ел пустую кашу. И тут с досадой обнаружили, что Тисулька почти полностью
очистилась ото льда и весело бежит им навстречу.
— Вот это здорово, конечно. — Пушкин хотел выругаться, но сдержался. — Как
нам дальше, вплавь?
Гончаров привстал на козлах, оценивая обстановку.
— Пожалуй, нам её не пересечь, — высказал он очевидное. — Давайте
двигаться по левому берегу к истоку, там только через небольшие ручьи придётся
переправляться.
Но пришлось описать немалый крюк, чтобы выполнить этот план. Тисулька
безостановочно петляла, и не везде её берега были гладкими, кое-где — и чем
дальше, тем больше — вдоль реки лежали огромные валуны, которые приходилось
объезжать лесом, по расквашенному снегу. Лошади совсем выбились из сил. Не
дойдя немного до истока, решили сделать привал — все нуждались в отдыхе и
ужине. Впервые раскочегарили самовар Ильнури, сварили в нём чай и подтаявшие
пельмени. Митя со вздохами съел свою порцию и, свернувшись калачиком в телеге,
уснул, обняв Аврору. Вид у него был такой младенчески-трогательный, несмотря на
куцую отрастающую щетину, что Пушкин пожалел его будить. Дал лошадкам ещё
сена, посидел в сумраке, глядя на звёзды и полную луну, отражавшуюся бликами на
снегу и воде Тисульки. В какой-то момент его разбудила собака. Она, подскочив,
залаяла куда-то во тьму леса. Лошади беспокойно прядали ушами. Снова

послышался вой, поднявший Аврору. Гончаров проснулся и сел, часто моргая.
Александр, не теряя времени, полез за пазуху.
— Дьявольскими спичками пользоваться умеете? — спросил он Митю, кидая
ему плоский металлический коробок. — Подожгите что-нибудь, да поскорее!
— Д-д-да, приходилось. — Дмитрий непослушными после сна пальцами
открыл крышку и, вынув щипцы для раздавливания спичечной головки, покрутил их в
руке. — Откуда они у вас?
— Спасибо братцу Лёвушке за столь ценный дар! — Пушкин сплюнул сквозь
зубы, доставая пистолеты из шкатулки. — Поживее, будьте добры.
— Да-да, сию минуту, — пробормотал Митя, неуверенно сползая с телеги,
чтобы подобрать валежник.
Александр сыпанул пороха и быстро вогнал пули в оба ствола. Положив
оружие около себя, он снова поторопил Гончарова:
— Не хотелось бы стрелять. Давайте попробуем уйти.
Дмитрий, с несколькими хорошими заготовками для факелов в одной руке и
спичками в другой, неловко перевалился обратно в телегу. Пушкин хлестнул
лошадей. Они с готовностью потянули повозки. Вой приближался.
— Жгите ветки, только груз не подпалите, — обернувшись, скомандовал
Александр.
Аврора лаяла, как сумасшедшая, и рвалась в лес. Митя пытался удержать её,
зажав между коленями, и одновременно разбить пузырёк-головку спички. Наконец
ему это удалось. Пламя на влажной коре разгоралось с трудом, к счастью, ночь
стояла безветренная. К тому времени, как из чащи показался первый волк, у
Гончарова в руках уже полыхал факел. Передав искру второй ветке, Дмитрий
зашвырнул огненный снаряд в сторону стаи.
— Не спешите, дайте им подойти поближе, — посоветовал Пушкин. Он сидел
вполоборота, намотав вожжи на запястье левой руки и не выпуская кнута из правой.
Лошади бежали по подёрнувшемуся за ночь настом снежному покрову так быстро,
как могли, подстёгиваемые страхом более, чем кнутом возницы.
— Если я буду медлить, то, боюсь, мы сами загоримся.
— Ну ладно, вам виднее. Не бойтесь, Митя, до лагеря вёрст десять, не
больше.
Вскоре огневая защита у них закончилась. Волки не нападали, но держались в
поле зрения.
— Вот черти, — разозлился Пушкин, — на нервы действуют. Может, нам
Аврору на них спустить?
— Что вы, Александр Сергеевич, она же маленькая ещё, — дрожащим
голосом сказал Гончаров, крепко обнимая незамолкающую собаку.
— Да, пожалуй, — согласился Пушкин. — Идите-ка, Митя, на козлы.
Он передал поводья Гончарову и подобрал пистолеты. Первая пуля улетела в
тёмный лес, но грохот выстрела заставил волков приостановиться. Пушкин
выругался и отбросил под ноги бесполезное оружие.
— Надо. Чаще. Тренироваться, — раздельно и громко сказал он, сдерживая
бешенство. Закрыл глаза, постоял, приноравливаясь телом к дрожанию и
раскачиванию повозки. Открыв глаза, снова увидел стаю. Зверей стало меньше,
видимо, остались самые смелые. Саша вдохнул и на выдохе повёл второй пистолет
сверху вниз. Увидев над дулом — совсем близко — жёлтые глаза волка, Пушкин
спустил курок.
В этот же миг Гончаров закричал:
— Ущелье!
Саша обернулся. Вершины гор уже были окрашены в розовый. Дмитрий
обогнул крутой склон, и повозки, громыхая колёсами по камням, въехали в долину.

Глава 11. Опасная работа
«Я дам вам парабеллум.
Мы будем отходить в горы.
Сможете нас прикрыть?»
(Из к/ф по роману И. Ильфа
и Е. Петрова «12 стульев»)
На прииске никто не спал.
— Долгонько же вы, — укорил Попов, — мы уж заждались.
— Волки воют вокруг, вы не слыхали? — спросил Исаков, тоже вышедший
встречать подводу. — И стрелял будто кто-то... — с прищуром добавил он.
— Да, волков вокруг тьма! — воскликнул Митя, разводя руками.
— Да, потому мы и ехали всю ночь без остановок! — перебил его Пушкин.
Пистолеты он спрятал под одежду ещё в ущелье и не хотел, чтобы кто-либо
посторонний узнал о них. — Страху натерпелись!
Рабочие посмеялись над трусливыми горожанами и принялись, не теряя
времени, разбирать груз.
— Как переправы? — спросил Попов, наблюдая за разгрузкой.
— Обратно без парома уже никак, — ответил Саша, стараясь держаться
поодаль, чтобы не выдал запах пороха.
— Значит, до тепла поживёте здесь. Мы тут баню отстроили и второй барак.
Можете попытать удачу в отмывании золота. Старателям я разрешаю всё, что найдут
в своё нерабочее время, забирать себе. Правда, они моют по десять часов в сутки,
мало кому хочется ещё лезть в холодную воду. Но Григорий, например, у нас
везунчик: по дороге на родник нашёл самородок с горошину прямо под ногами. —
Федот Иванович кивнул на щуплого рыжеватого парня, который тащил на себе
огромный тюк к кухне. — Кстати, ближайшие три дня у всех выходные. Там Асташев
нам передал гостинцев к празднику?
Пушкин развёл руками. От телег раздались радостные возгласы: спиртное,
яйца и куличи нашлись в достаточном количестве.
— Тихо, тихо, — подошёл ближе Исаков. — Это всё на послезавтра, сегодня
ничего не трогаем.
— Ну ладно, отдыхайте пока, — отослал ямщиков Попов, и сам стал отдавать
распоряжения по разгрузке.
— Вы слышали, Митя, золото валяется прямо под ногами! — Пушкин
пересказал разговор по дороге к баракам. — Мы не зря сюда приехали!
Но Гончаров, ещё не отошедший от переживаний ночи, не разделял его
энтузиазма.
— Не нравится мне Исаков, — поделился он. — Хуже волка на нас смотрит.
Жди от него гадости.
— Да нет, — усомнился Саша, — мне показалось, он человек прямой, за
спиной козни строить не будет, а лицом к лицу как-нибудь разберёмся, не
переживайте.
Ямщиков поселили «с начальством», то есть, с Исаковым и Поповым, в новом
бараке. Неподалёку на склоне, видно, собирались строить и третий, там лежали
брёвна и инструменты — после ледохода ждали ещё одну партию старателей. Хотя
разработка только началась, но золотой песок в реке уже попадался, и немало. В
первый же день Дмитрий нашёл пару крупинок в шерсти Авроры, залезшей в самую
глинистую жижу.
— Вода ледянющая! — стуча зубами, проговорил Гончаров. Он отмывал
собаку на быстрине, стоя в воде почти по колено, благо, сапоги Асташев выдал

высокие и из хорошей кожи. — Я лучше буду бедным, но в тепле. И вам лезть не
советую.
Покрасневшей негнущейся рукой Митя выгнал Аврору из реки и поскорее
вылез сам, уже грея ладони за пазухой.
— Пока не буду, — задумчиво проговорил Пушкин и едва увернулся от брызг,
разметаемых собачьей шерстью. — Не полезу сейчас, — со смехом повторил он,
отирая лицо, — но, может, летом вода немного прогреется?
— Речка горная, — буркнул Гончаров, но крупинки золота тщательно завернул
в чистый носовой платок и спрятал.
Утром Светлого Воскресения пошёл дождь — первый этой весной. Все
обитатели прииска собрались в рабочем бараке, накрыв трапезу прямо на сдвинутых
нарах. Исаков на правах управляющего сказал торжественную речь и прочёл вслух
отрывок из Четьи-Минеи. Попов слушал вполуха, раскручивая на столе то в одну, то
в другую сторону крашенное луковой шелухой яйцо. Пушкин следил за вращением,
потеряв нить проповеди где-то на середине. Голос Исакова, слишком высокий, чтобы
быть приятным, мешал сосредоточиться. Заметив паузу в речи, Александр поднял
голову. Унтерштейгер смотрел на него с осуждением. Пушкин встретил взгляд ярких
голубых глаз равнодушно, демонстративно зевнул и протянул руку к тарелке с
яйцами, чтобы христосоваться с Федотом Ивановичем.
Попову пришлось дать старателям ещё один выходной на следующий день,
потому что спиртного Асташев передал слишком много, и рабочие, не зная меры, как
котята, вылакали его целиком. Трезвыми остались только Гончаров, Пушкин и
Исаков. Федот Иванович тоже лишь пригубил, поэтому вскоре они ушли в свой барак,
позволив оставшимся праздновать во всю мочь. Но уже со вторника работа на
прииске снова закипела.
Делать было решительно нечего: по каким-то своим соображениям Попов не
давал никаких поручений ямщикам. Но просто так смотреть, как люди моют песок и
находят золото, Пушкин не мог. Сначала он наблюдал за процессом издали, с
большого камня. Даже зарисовал себе в тетрадь, как рабочие сперва кайлом и
кирками раскалывали края глинистого берега и рыхлили речное дно, затем
поднявшуюся муть пропускали через лотки, стоя по колено в воде. Найденные
крупинки собирали в общий ковш, который в конце дня сдавали Исакову. Их было
пока немного, но тем не менее. Попов часто мыл вместе со всеми, конечно, не всё
время, но на пару часов присоединялся к работе. Сашиного терпения хватило на
несколько дней. Потом, в один тёплый солнечный вечер, он попросил у Федота
лоток, когда тот выходил из реки. Попов протянул его, усмехаясь:
— Попробуй.
Вода была ужасно холодной, это чувствовалось даже через сапоги и вязаные
носки от Зульфии аби. Руки замёрзли ещё быстрее, спина скоро стала болеть от
положения в наклон, но несколько крупинок Александр нашёл. Наполненный
радостью добычи, он вылез на берег. В голове крупинки складывались в самородки
пропорционально времени, проведённому на месторождении. Но на следующий
день погода испортилась, а в метель даже золото не смогло выгнать Пушкина из
барака, и он весь день провёл с пером в руках. Гончаров спал в обнимку с обеими
собаками. Казалось, он готов так спать неделями. Но, как только небо прояснилось,
снова для них нашлась работа: Попов отправил повозку в Тисуль за продуктами.
Крупы и овощей завезли с лихвой, но яйца, молоко и хлеб уже закончились. Благо,
до Тисуля всего полдня пути, и можно обернуться до темноты. Дмитрий очень боялся
выезжать из долины, но всё прошло благополучно — с наступлением тепла волки
даже выть по ночам перестали или просто ушли глубже в лес.
Между тем, апрель заканчивался. Снега даже в лесу стало значительно

меньше, на проталинах росли первоцветы. Пора было выдвигаться в Томск. Попов
сперва хотел тоже ехать, но в последний момент побоялся оставить прииск без
присмотра. Сказал: «Сами справитесь».
Паромы по Кие и Яе уже ходили, правда, пришлось отстоять большие очереди
на переправу, да и на постоялых дворах всевозможные путники, почти месяц
ожидавшие окончания ледохода, устроили настоящую свалку.
В городе, не заезжая в Юрты, сразу отметились в Магистрате — Пушкин и
Гончаров и так просрочили три дня из-за задержек в пути, и только заступничество
Асташева выручило их. Времени на отдых в этот раз у них почти не было — десяток
новых рабочих для прииска уже ждали сопровождающих. Это сильно расстроило
Митю, но не Александра.
К Соколовским Гончарову удалось попасть только в мае.
— Ольга сердится на вас, — сказал Дмитрий Пушкину, едва переступив порог
по возвращении. — Зачем вы так с ней?
Саша досадливо дёрнул плечом. Он сидел на нарах, низко склонившись над
столом, и писал подробное письмо в Тригорское, для няни.
— Владимир уехал, насовсем, и остальные тоже собираются, — продолжал
говорить Дмитрий. В его голосе слышалась дрожь плохо сдерживаемой истерики, и
Пушкин поднял голову.
— Куда?
— Володя в Красноярск, к дяде. Тот его пристроил экзекутором в суд,
представляете?
— А остальные?
— Остальных Игнатий Иванович увезёт в Иркутск к тёще, — со вздохом сказал
Гончаров.
— Но ещё не уехали? — уточнил Александр.
— Ещё здесь, — подтвердил Митя уныло.
— Так не вешайте нос, ловите момент! — Пушкин встал и, подойдя к
приятелю, положил ему руку на плечо. — Нам обратно на прииск ещё через четыре
дня только, после Троицы. Чтоб я тут, в Юртах, вас вообще не видел! И даже ночью!
Впрочем, сегодня оставайтесь, — глядя на опешившего Дмитрия, улыбнулся во весь
рот Александр. — Нужно же как-то предупредить девушку.
— Подождите, — Гончаров сбросил Сашину руку с плеча, — вы сейчас что мне
предложили?
Пушкин продолжал улыбаться.
— Вы... Вы бесчестный человек, Александр Сергеевич! — Митя задыхался от
волнения. — Как вы могли?!
Саша закатил глаза.
— Ну и страдайте, благородный юноша. Помогать я вам не стану. — Он снова
сел за стол и углубился в письмо.
Соколовские уехали в июне. Гончаров, вернувшись в город в конце месяца, как
положено, обнаружил послание, которое передала ему, улыбаясь, Зульфия
Халиловна.
— Девушка тут была, красивая. В сопровождении какого-то статского чина.
Передала вам вот это. — Она протянула запечатанное письмо.
Митя повертел его в руках и, не сказав ни слова, оттолкнул с прохода Пушкина
и вбежал в дом.
Саша зашёл немного позже. Поговорил с аби, напоил лошадей, покормил
собаку. Войдя, он обнаружил Дмитрия в слезах. Юноша рыдал, уткнувшись в колени,
в руке его был лист исписанной бумаги. Александр присел около него на корточки и
тронул за рукав.

— Все живы? — осторожно спросил он.
Гончаров судорожно кивнул.
— Уехали?
Тот же кивок, рыдания стали громче.
Пушкин встал и налил воды. Сунул кружку Мите в свободную руку и зажал
пальцы. Тот непонимающе поднял красное, опухшее лицо.
— Выпейте, — указал Саша на сосуд. — И расскажите толком.
— Что тут рассказывать, — буркнул Гончаров, сделав пару глотков и наконец
перестав трястись. — Приезжал какой-то хлыщ, по тому же делу, в Нарым,
останавливался у них. Соколовский имел разговор с губернатором, после чего
собрал всех своих, кроме Веры, и увёз в Иркутск, вернее, — Дмитрий взглянул на
бумагу, — в село Тельма Иркутской губернии. Лиза адрес оставила. Возвращаться не
намерены. — Он снова всхлипнул.
Пушкин опустился рядом на нары и обнял приятеля.
— Ну, не раскисайте, Митя, что вы, как маленький. Всё только начинается, вот
намоем сейчас золотишка, разбогатеем — а там и личная жизнь наладится. Амур
любит тех, у кого карманы набиты солнечным металлом.
— Дом куплю в городе, — успокаиваясь, сказал Гончаров хмуро. — И заберу
её к себе. Отдадут, как думаете? — Он жалобно посмотрел на Александра.
— Конечно! — как можно увереннее ответил Пушкин.
Лето на Сухом Берикуле выдалось очень жарким. Горы, окружающие долину,
преграждали путь всем ветрам, поэтому духота в посёлке была нестерпимая. Так что
постоять несколько часов в холодной воде иногда даже казалось удовольствием.
Гончаров, вопреки своим первоначальным заверениям, торчал в реке целыми днями,
просеивая песок в поисках блестящих крупинок. На его лице застыло выражение
мрачного остервенения. Попов, проходя мимо, только посмеивался.
— Наш друг решил разбогатеть? — спросил он как-то Пушкина,
растянувшегося под сосной с тетрадью на коленях.
— Да, — не стал скрывать Александр. — Дмитрий мечтает жениться. Для этого
ему нужны деньги и положение в обществе.
Федот понимающе поджал губы и закивал.
— Похвальное рвение, желаю удачи. Он — мальчик упорный.
Из-за постоянной работы в горной реке Митя застудил горло, на неделю
совсем потерял голос, а потом звук вернулся, но хриплым и с сильно понизившимся
тембром. Но это не остановило Гончарова в его рвении.
В конце июля Федот Иванович попросил дождаться в Томске его дядю,
приславшего в прошлый раз письмо с радостным известием, что высочайшее
позволение на золотодобычу получено. Так что пришлось задержаться в городе на
две недели, ожидая Андрея Яковлевича, который хотел лично посетить прииск.
Дмитрий изнывал от скуки, не выходил из дома, тем более что каждый день
громыхали грозы, которые к вечеру проливались ливнями. Зульфия аби ахала над
Гончаровым, отпаивала его согревающими горло чаями и кормила, как на убой.
Саша, напротив, приходил только ночевать, проводя все дни в компании
Сулеймановых. Танзиля по-прежнему к нему благоволила, ничего не требуя и не
раскрывая тайны их встреч ни брату, ни родителям. Александр старался не
загадывать на будущее, хотя мечтал иногда приехать в Москву, как его Татьяна
Ларина, попасть в светское общество на ярмарку невест и устроить своё будущее в
соответствии с положением свободного дворянина.
В начале августа Асташев впервые пригласил Пушкина с Гончаровым на чай

— знакомиться с Поповым-старшим. В доходном доме у Ивана Дмитриевича было
три комнаты — просторная столовая, маленький уютный кабинет и, вероятно,
спальня. Обслугой он пользовался казённой. Во всяком случае, девушку-горничную
по имени Асташев не знал, называя каждый раз по-разному.
— Душечка, налейте кипяточку гостям.
— Любезная, принесите с кухни каких-нибудь сладких пирожков.
— Благодарю, прелестница, вы свободны.
Андрей Яковлевич, несмотря на преклонный возраст, оказался таким же
поджарым и бойким, как и племянник. Абсолютно седые, его волосы были уложены в
небрежный хвост, серый сюртук — хоть и явно недешёвый — не имел должного
лоска.
— Простите великодушно, из дороги в дорогу, — прокомментировал он свой
внешний вид. — Надеюсь скорее уладить дела и вернуться в Петербург.
Представляете, три десятка приисков нужно оформить, а Федот на одном месте
осел, всё ему хочется своими руками попробовать работу. В самом расцвете сил
ещё, деятелен. А вы, молодые люди, тоже искатели приключений?
Пушкин недоумевал, почему Асташев устроил этот приём. Представив их
купцу по всей форме, Иван даже не упомянул, что в деле они лишь на правах
возниц. Видимо, поэтому свой вопрос Попов-старший адресовал всем троим.
Дмитрий тоже выжидал, медля с ответом.
— Я вообще лицо постороннее, — развёл руками Асташев, улыбаясь одними
губами. — Посредник. Мне, на государственной службе, не положено заниматься
вопросами золотого промысла.
Андрей Яковлевич понимающе усмехнулся и перевёл взгляд на Пушкина.
— Мы с Дмитрием, собственно, просто хотели заработать денег, поэтому
Федот Иванович предложил нам быть у него ямщиками, — честно ответил Саша.
— Друзья моего драгоценного племянника — мои друзья, — патетически
воскликнул Попов-старший, без стеснения разглядывая Александра. — Он, между
прочим, именно так вас мне рекомендовал. А друзья здесь нам нужны. Возраст мне
уже не позволяет проводить всё время в путешествиях, я бы хотел, чтобы вместо
меня разъезжал Федот. А на своём месте оставил верных людей. Но у него, — старик
досадливо поморщился, — то государевы слуги, то, напротив, ссыльные.
Митя громко вздохнул.
— Знаете ли, мы как раз они, — запинаясь, как всегда при волнении, сказал
он. — Хотя лично мне очень любопытно это всё, я аж пожалел, что учился в
Московском Университете гуманитарным наукам, а не финансовым или даже
горному делу.
— Финансовая премудрость — дело нехитрое, если знать, с какого конца
подойти. — Попов перегнулся через стол и фамильярно потрепал Гончарова по
плечу. — Ваш интерес очень похвален, юноша, а учиться никогда не поздно. Но,
конечно, с законом надо быть осмотрительнее, а не как наш неосторожный друг. —
Он кивнул на Асташева.
— А что, собственно, случилось? — небрежно спросил Пушкин, навострив
любопытные уши.
— Кое-кто накупил добра на ярмарке на казённые деньги — где-то прибавил
цену, где-то убавил товара. Суд, к счастью, не стал разбираться дотошно, просто
пожурил. Суд всегда на стороне власть имущих, так что вам, Ваня, повезло, что вы
при должности. А вот молодым следует с оглядкой заниматься финансами. Если не
иметь связей, можно уехать ещё дальше на восток. Держитесь около нас, юные
друзья, вам это будет только на пользу.
Пушкин проглотил приуменьшение своего возраста — давно его не называли
юным, но семидесятилетнему старику позволительно. Он уловил основное —

приглашение к сотрудничеству. Гончаров тоже радостно порозовел. Поездка с
Андреем Яковлевичем обещала быть приятной. Ехали не спеша, в Тисуле
переночевали — Попов-старший решал какие-то свои вопросы, — так что на прииск
прибыли поздним утром.
Племянник встретил дядю со всей сердечностью, Саша даже позавидовал
теплоте их семейных уз. Поповы сперва обошли долину — оживлённо беседуя и
жестикулируя, так что это не выглядело инспекцией, скорее, совместным
времяпровождением, хотя Саша был уверен, что Андрей Яковлевич всё подмечает.
Затем они немного постояли на берегу реки, глядя на работу старателей. И наконец
удалились в барак для приватной беседы, которая к вечеру переместилась на кухню
и постепенно перетекла в общий ужин и веселье.
Наутро, одиннадцатого августа, оба Попова отбыли в Тисуль, в волостное
управление, подавать официальную заявку на отвод площадей для добычи
россыпного золота на притоках Кии. Править лошадьми взяли одного Гончарова.
Пушкин в душе возмутился, а потом махнул рукой и сел читать новый роман,
одолженный у Асташева. Солнце припекало макушку, поджаривая комаров, в
изобилии водившихся в этих местах — впрочем, не больше, чем на пастбищах у
Эуштинских Юрт. Краем сознания Александр слышал журчание Сухого Берикуля и
редкие возгласы рабочих. Внезапно идиллию разрушил пронзительный окрик
Исакова, затем последовал взвизг и лай обеих собак. Саша вскочил, бросив книжку.
Аврора и Ласка, пятясь от реки, гавкали на унтерштейгера, который стоял на берегу
с хворостиной в руках. Несколько старателей вылавливали упавшие в воду кирки и
лопаты. Пушкин быстрым шагом подошёл к Исакову. Проходя мимо возбуждённых
собак, он успокаивающе потрепал обеих по мокрой шерсти.
— Ваше благородие, что здесь происходит?!
Исаков раздражённо отбросил палку, и она сразу поплыла по течению.
— Это я должен у вас спросить, — возмущённо закричал инженер, — почему
вы не следите за своими животными! Они уже перевернули мне весь прииск!
— Почему я должен следить за ними? — искренне удивился Пушкин.
— Потому что это вы их сюда привезли на мою голову!
— Прекратите так орать, Андрей Андреевич, — посоветовал Саша, которому
очень хотелось влепить Исакову оплеуху, чтобы прекратить истерику. — Мы всё
равно не сегодня-завтра уедем и заберём одну из них.
Исаков открыл несколько раз рот, дыша, будто рыба, выброшенная на берег,
потом в сердцах сплюнул и ушёл в сторону посёлка.
Пушкин вернулся к оставленной книге, предоставив рабочим самим наводить
порядок.
К вечеру приехали Поповы. Гордо помахивая документами, Федот пригласил
всех жильцов главного барака для беседы. Говорил, впрочем, Андрей Яковлевич.
— Сегодня у нас большое событие — наконец-то мы можем добывать золото
по полному праву! За такое дело надо обязательно выпить — чуть позже. Но к
правам всегда прилагаются обязанности, запомните! — Он значительно поднял
указательный палец. — В нашем случае это горная подать. Пятнадцать процентов в
казну со всего найденного золота. Подчёркиваю — со всего. И с того, что будет
добыто промышленным способом, и с того, что попалось случайно под ноги нашим
старателям и было — законно или нет — присвоено. Такое правило для всех
зарегистрированных участков. Мы свой оформили сегодня. — Попов-старший кивнул
на бумаги, лежащие на нарах около него. — Значит, платить подать должны с
сегодняшнего дня. Чтобы не возникло путаницы, предлагаю весь найденный до этого
момента металл перевести в рубли. Рабочим тоже сообщим за ужином. Много уже
намыли-то?

Исаков покосился на Пушкина и нехотя ответил:
— Восемнадцать с четвертью фунтов на вчерашний день.
— Точный учёт ведёте? Это хорошо, — похвалил Андрей Яковлевич. — А у вас
лично сколько?
— Я бы не хотел говорить об этом при всех, — заявил инженер.
— Не смею настаивать, — развел руками Попов-старший, но в его голосе
появились жёсткие нотки. — Советую всё же сдать золото мне. Я рассчитаюсь по
курсу Государственного коммерческого банка. Конечно, здесь, на приисках, крупная
сумма денег будет вам обузой, так что по возвращении в Томск Федот всё выплатит
по расписке. Остальную добычу я тоже забираю, — обратился он к племяннику. —
Завтра увезём в город с этими господами. И впоследствии не забывай о подати,
следи, чтобы твои люди ничего от тебя не утаивали. — Андрей Яковлевич
неприязненно взглянул на Исакова, порадовав этим Пушкина.
Выехать с прииска смогли только через три дня. Сначала праздновали: Андрей
Яковлевич привёз с собой бочонок вишнёвой наливки. По такому важному поводу
выпить никто не отказался. Потом, на второй день, объявили сдачу добытого.
Оказалось, что почти у каждого есть своё золото, и даже нашлись три небольших
самородка — правда, не совсем чистые, с примесью кварца. Попов-старший обещал
владельцам оценить всё в городе и тогда уточнить стоимость, а расписку написал по
весу. Наконец дела были окончены, ценный груз упакован и хорошо спрятан на дне
телеги. Гончаров и Пушкин уже запрягли лошадей, и Саша пошёл за Авророй,
которая, по обыкновению, бегала где-то с сестрой. Около бараков он услышал голос
Исакова и остановился.
— Вы точно хотите ехать без охраны? — говорил инженер. — Я не уверен в
ваших сопровождающих.
— А я уверен, — отрезал Андрей Яковлевич, выходя из-за навеса. — Я
полвека занимаюсь коммерцией и за это время, думается, научился хорошо
разбираться в людях. О, Александр Сергеевич, вы уже готовы? Я сию минуту буду.
Исаков испепелил Пушкина взглядом.
— Как мы повезём эту кучу золота? — боязливо сказал Митя на ухо
Александру, когда они садились в повозку.
Но Попов-старший услышал.
— Не переживайте, любезный Дмитрий Николаевич. Я не первый год езжу по
тракту.
— А если разбойники? — спросил Гончаров. — Чем мы будем защищаться?
— А, понимаю, — кивнул купец. — Вы безоружны в силу обстоятельств. Но я
— нет. — Он довольно похлопал себя по груди, скрытой невзрачным дорожным
плащом.
Несмотря на опасения Гончарова, до Томска добрались благополучно.
Вероятно, полупустая телега и неприметный старичок-пассажир не производили
впечатления богатой добычи для разбойников. И всё же, когда Андрей Яковлевич
высадился со своим грузом у дома Асташева, Дмитрий, да и Александр тоже,
вздохнули с облегчением. Всю дорогу они спали по очереди прямо в повозке,
опасаясь оставлять груз без присмотра на постоялых дворах, и теперь рассчитывали
на пару дней отдыха.
Перед отъездом обратно на прииск заглянули в Магистрат. Там их ждала
свежая корреспонденция. Митя получил три письма от сестёр и ни одного от матери.
Пушкин тоже три: от Соболевского, от Осиповой и от родителей. Читали в пути.
Гончаров первым, с улыбкой на лице, затем свернул листы обратно в конверты и
бережно положил за пазуху. Отдав Дмитрию вожжи, Саша развернул послание друга.

Едва пробежав первые несколько строчек, он присвистнул сквозь зубы. Соболевский
писал, что до императора дошла «Гаврилиада», поэма, написанная в порыве
юношеского романтизма на основе библейской истории и совершенно неприличная
по содержанию. «Говорят, Его Величество в бешенстве и очень рад, что ты
находишься там, где находишься. И я тоже даже рад, что ты уже там. Хуже вряд ли
будет, но милостей просить не время. И хотя те стихи, что ты мне прислал,
безукоризненны, забудь о публикации. Никто не осмелится взять их в альманах. Но
если совсем туго с деньгами, скажи — попробую собрать по старым друзьям».
Пушкин с досадой покусал губу, свернул письмо Соболевского и распечатал
родительское, оставив послание из Тригорского напоследок. Мать писала какие-то
светские сплетни и лишь в конце упомянула мельком, что Оля заболела, а муж о ней
заботится мало. Убирая конверт, Саша задумался о судьбе сестры, но быстро
переключился на мысли о Прасковье Осиповой и, надеясь на приятные новости,
развернул третье письмо.
«Сашенька, милый, — писала она по-французски, — ты только не переживай
сильно. Уж мы плакали, плакали, но слезами горю не поможешь. Арина Родионовна
скончалась в доме у Оли. Приехала за ней ухаживать, а сама дорогу не перенесла.
Нам кучер твой, Архип, принёс весть, и сразу тебе пишу». Далее следовали
расспросы о его, Сашином, здоровье, но Пушкин уже не мог читать. Глаза застлала
какая-то муть, к горлу поднялся тошнотворный ком, в ушах зазвенело. Гончаров,
посматривающий на приятеля краем глаза, всполошился и схватил его за рукав.
— Александр Сергеевич, с вами всё в порядке? Вы такой бледный, вот-вот с
телеги свалитесь! — Он потянул вожжи и остановил повозку.
Саша закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Все мысли исчезли, в голове
задули свечу. Следующее, что он почувствовал — это удар виском о твёрдое плечо
Дмитрия, выбивший из глаз брызги слёз.
— Няня умерла, — сказал он, выпрямляясь и потирая ушиб. Всхлип на
последнем слоге сдержать не удалось.
Митя коротко обнял приятеля и, не говоря ни слова, стронул лошадей.
Осень, как всегда в этих краях, началась стремительно. В сентябре погода
испортилась, ночи стали холодные, темнело рано. Рабочий день на прииске
пришлось сократить до восьми, а потом и до шести часов, так как к вечеру в лотках
было невозможно ничего разглядеть и с фонарём. Возвращаться в город решили в
октябре. Федот уехал первым, чтобы успеть подготовить расчёт старателям.
Собирать имущество и запечатывать бараки на зиму остался Исаков. На нём было
всё завершение работ: подведение итогов сезона, упаковка ценного груза. Золото
Попов поручил увезти в город следующим рейсом, чтобы в сутолоке перевозки
людей не случилось воровства своими же.
— Надо вам, Митинька, научиться стрелять из пистолета, — сказал Пушкин,
когда они выехали из ущелья. Ранним утром было морозно, и лёд на лужах, налитых
вчерашним дождём, похрустывал под колёсами тяжело гружённых телег, сцепленных
друг за другом.
— З-з-зачем? — спросил Гончаров, заикаясь. Он со вчерашнего дня трясся,
как узнал, какой груз им предстоит перевозить помимо инструментов, да ещё и
Исаков добавил, выразительно выказав своё недоверие таким олухам, как они.
— Чтобы чувствовать себя увереннее, конечно. Даже не имея своего оружия
— на двоих у нас оно всё же есть, — с умением защититься появляется внутренний
стержень, — серьёзно объяснил Александр. — Пора взрослеть, мой юный друг. Я
готов вас потренировать зимой, да и самому тоже не помешает освежить навык.
Только надо где-то раздобыть свинца и пороха, а то мой уже на исходе. Кстати,
подержите-ка... — Он передал Дмитрию вожжи, достал пистолеты и зарядил их. —

Мало ли. Сегодня с нами нет Андрея Яковлевича.
Но всё шло спокойно. Постепенно Гончаров расслабился и перестал
вздрагивать на каждый шорох из кустов. На постоялых дворах спали, как и в
прошлый раз, по очереди, только на ужин заходили вместе.
В последний день с самого утра зарядил противный мелкий дождик, дорога
совсем размокла, приходилось двигаться медленно и всё время следить, чтобы
повозка не увязла в какой-нибудь особенно глубокой луже. Проехали Халдеево, до
Томска оставалось меньше сорока вёрст. За резким поворотом лошади захрапели и
встали — путь преградили перевёрнутые дрожки, распряжённый рысак пасся на
полянке неподалёку. У передних колёс возились двое мужчин в одежде зажиточных
крестьян, только все мокрые и грязные. При виде путников они выпрямились и, сняв
шапки, поздоровались. Тот, что постарше, представился Петром. Юношу звали
Павлом.
— Что у вас тут случилось? — спросил Гончаров. — Повозка перевернулась?
— Хуже! — Пётр почесал чёрную, торчащую во все стороны, бороду. — Шина
лопнула от сырости, растуды её в качель, а за ней и обод треснул. Теперь колесо не
собрать. — Он развёл руками.
Дмитрий спрыгнул на землю и, не обращая внимания на рванувшую было за
ним Аврору, привязанную в телеге, осмотрел поломку.
— Всё так! — подытожил он громко. — Нужно менять.
— Да где ж его взять? — жалобно спросил Павел. Был он совсем юн, не
старше Мити, и рыжий, как золотой самородок.
— Господа хорошие, а вы не подбросите нас до Семилужного? Здесь
недалече. Там и кузнец есть, — обратился к Пушкину Пётр.
Гончаров с Павлом уже оттаскивали дрожки на обочину, освобождая проезд.
— А сами вы откуда? — помедлив, спросил Александр.
— Сами-то из Турунтаево, думали, в город съездить, с матерью этого молодца
повидаться — она сестра моя, а Пашка мне в хозяйстве помогает — да, вишь,
застряли. Ещё и дождь льёт, будь он неладен.
Тем временем Дмитрий с навязавшимся попутчиком уже усаживались в телегу
— Гончаров на своё место рядом с Пушкиным, Павел позади него на тюки,
прикрытые парусиной. Аврора залаяла боязливо и забилась под сидение. Александр
махнул рукой, и Пётр, бормоча слова благодарности, полез в повозку и разместился
рядом с племянником.
— А вещей нет у вас? — спросил Саша, не оборачиваясь.
— Нет, мы налегке, мы же в гости собирались — день туда, день сюда — вот и
дом родной. Зачем нам вещи? Но теперь задержаться придётся, конечно.
— А почему вы обратно не поедете, коли дело не спешное? До Турунтаева
ближе, чем до города, — недружелюбно заметил Пушкин, стронув лошадей.
— Да не едет никто в ту сторону! — плаксиво воскликнул Павел.
Аврора глухо заворчала на его голос. Гончаров наклонился и почесал густую
белую шерсть, успокаивая собаку.
Дождь пошёл сильнее. Беседа, заглушаемая шумом падающих капель и
чавканьем копыт по грязи, не клеилась. До Семилужного оставалась пара вёрст,
когда Пушкин услышал рычание Авроры, затем отчаянный скулёж и какую-то возню.
Митя страшно закричал и, перекинув ноги через облучок, прыгнул назад. Сашу
крепко схватили за локти, но он вывернулся ужом и вскочил. Гончаров почти лежал
на щуплом Павле сверху, и, сжав запястье, пытался увести его руку с ножом
подальше от своего горла. Что-то тёмное заливало их одежду, и Пушкин не сразу
понял, что это кровь Авроры, лежащей рядом. Где-то справа мелькнула бородатая
фигура. Александр с усилием перевёл взгляд. Пётр, прихватив какой-то мешок из
телеги, улепётывал в сторону леса. Пушкин выругался, вытащил из-за пазухи

пистолет и выстрелил. Разбойник выгнулся и с диким утробным воплем рухнул
ничком на землю. Лошади захрапели и понесли, дёрнув повозку. Саша еле устоял на
ногах. Тут он услышал ещё один вскрик. Бросив пистолет себе под ноги, он кинулся к
Гончарову. Митя был цел, хотя и весь в крови. А вот у его противника чуть ниже
ключицы торчал нож. Пальцы Павла на рукояти ещё не разжались до конца, так что
случившееся было ясно. Пушкин, внезапно обессилев, упал на сиденье. Дмитрий,
которого подкидывало на каждой кочке, крутил головой и ничего не понимал.
Александр сдёрнул друга с тела разбойника. Митя рухнул на дно телеги и, увидев
бесчувственную Аврору, со стоном вцепился в её мокрую, окрашенную алым шерсть.
Пушкин с рычанием сжал зубы и обернулся к лошадям. Вожжи болтались непонятно
где, как остановить мотающуюся во все стороны повозку, он не знал. Справа уже
показалась маковка Семилуженской церкви. С разбегу кони влетели в глинистое,
размытое русло Каменки, пересекавшей дорогу, и встали так же неожиданно, как
рванули с места. Саша чуть не свалился, чудом ухватившись за облучок. Тело
Павла, лежащее на краю телеги, дёрнулось и, потеряв равновесие, упало в реку.
Течение сразу подхватило его и понесло в сторону села. Пушкин чертыхнулся,
соскочил прямо в воду, начерпав полные сапоги, подобрал вожжи у обеих лошадей
и, оставляя за собой следы ила, залез обратно. Гончаров продолжал сидеть в той же
позе, обнимая мёртвую собаку.
— Митя, ты в порядке? — спросил Саша и осторожно, чтобы опять не напугать
животных, натянул поводья. — Посмотри, пожалуйста, на дне под лотками, лежит
мешок с песком?
— Я не ранен, если ты об этом. — Дмитрий говорил медленно, будто
спросонья. Он пошарил рукой под парусиной среди вещей. — Слава Богу, всё на
месте. Сволочи, из-за золота её убили! — воскликнул Гончаров с болью в голосе. —
Сволочи! — повторил он, снова утыкаясь лицом в шерсть.
Лошади стронулись с места, преодолели поток и теперь устало шли по дороге,
удаляясь от Семилужного.
— Отлично! — отлегло у Саши от сердца. — Я уж боялся, придётся
возвращаться. А нам мимо острога нужно быстрее проскочить, не маячить туда-сюда
у казаков перед носом. Но что же он взял, этот хрыч? — Пушкин пошарил рукой
сзади себя и задумался. — Что же тут лежало? А, точно, наш обед! — он нервно
рассмеялся.
На подъезде к городу остановились возле пруда — умыться и привести
повозку в порядок. Вечерело. Дождь закончился, но тяжёлые, набрякшие тучи
усиливали сумрак. Вода была ледяная, поэтому обошлись без стирки: подвернули
испачканную материю так, чтобы спрятать следы крови, а у Дмитрия нашлась смена
грязной, в глине, одежды.
— Эти пятна хотя бы не вызывают подозрений, — одобрил костюм Пушкин. —
Может быть, сходишь в деревню, купишь чего-нибудь пожевать?
Митя равнодушно пожал плечами.
— Давай схожу. Во всяком случае, с грузом лучше остаться тебе.
Гончаров вернулся со свёртком пирожков, который отдал Саше.
— Ешь, пожалуйста. Мне не хочется.
Александр сразу принялся за еду. Митя присел на поваленное дерево и
уставился в землю.
— Я здесь, за деревней, кладбище видел, — угрюмо сказал он и надолго
затих.
— Да, — прервал молчание Пушкин. — Аврору надо похоронить. Можно за
оградой кладбища, например. Подходящее место. Только повозку нельзя оставлять
без присмотра.
— Я сам всё сделаю.

Гончаров подскочил, достал из телеги лопату, фонарь и надолго ушёл.
Вернулся с пустыми руками и в полной темноте. Безмолвно взял собаку и бережно,
как ребёнка, унёс во тьму.
— Поехали! — Митин голос вырвал Александра из дрёмы. — Хорошо же ты
охраняешь наш груз, — упрекнул его Гончаров. — Ладно, спи, я всё равно не смогу.
— Он взялся за поводья.
— Да нет, я тоже не хочу, — отказался Саша, зевнув во весь рот. — Нам надо
будет что-то сказать Асташеву. Следы крови не утаить совсем.
— Что тут говорить? — печально сказал Митя. — Знаешь, я сперва услышал,
как она закричала от боли. Думал, может, хвост ей придавило или что. Обернулся —
а она уже обмякла, и этот ко мне руки с ножом тянет. Я начал отбирать, но телегу
тряхнуло, и я упал на него всем весом. — Гончарова снова затрясло. — Я, конечно,
хотел убить его — за Аврору, — шёпотом, не поднимая взгляда, добавил Митя, — но
никогда бы не смог. Оно случайно вышло. Мне очень жаль.
— Понимаю, — посочувствовал Пушкин. — Мне тоже очень жаль нашу
девочку, — Дмитрий душераздирающе всхлипнул, — но вот разбойника не жаль
вовсе. Ты герой, Митя, честное слово. Так и скажем Асташеву. Но больше — никому
об этом. И про второго тоже ни слова. А то — прав Андрей Яковлевич — поедем ещё
дальше на восток.
Глава 12. Охотники за удачей
«Я не собираюсь устраивать войну,
но в свою сторону никому плевать не позволю».
(Из к/ф «Карты, деньги, два ствола»)
Асташев, которого Пушкин и Гончаров подняли с постели, изрядно
перепугался задним числом, когда ему представили отредактированную версию
событий. Заперев золото в бюро, он обещал передать всё с описью Попову лично в
руки уже завтра. С остальным грузом он тоже хотел разобраться сам, поэтому
обеспечил друзьям ужин и ночлег в гостевой комнате — не отправлять же их в
Эуштинские Юрты пешком.
Александр спал как убитый, без сновидений — одна сплошная чернота — и
проснулся поздно, солнце вовсю светило в окно. Митя разметался на постели, на его
щеках белели солевые дорожки. Вероятно, и ночью он продолжал оплакивать
Аврору. Асташев к утру оправился от новостей, во всяком случае, бодро и
жизнерадостно сообщил, что Федот Иванович уже заезжал, но не стал никого
тревожить, мол, после следующего, последнего, рейса, встретит всех сам и выдаст
расчёт с учётом личных находок. Телеги были вычищены и готовы к пути. Впрочем,
сегодня можно было ещё отдыхать, и впервые за год Александр с Дмитрием решили
не заезжать к Зульфие Халиловне — Пушкин не хотел пугать старушку пятнами
крови на одежде, тем более, что Асташев предложил услуги своей прачки, да и Митя
был сильно взбудоражен. Выйдя из вчерашнего ступора, он сделался говорлив и мог
случайно рассказать аби лишнего. Иван Дмитриевич, разумеется, воспользовался
этим и за ужином выведал исподволь все обстоятельства произошедшего. Саша
лишь зубами скрипел, представляя, чем может грозить огласка некоторых фактов. Но
Асташев, на удивление, оказался на их стороне.
— В наших краях с разбойниками не церемонятся, — сказал он. — Бывает,
уши да носы отрезают в отместку, вешают кверху ногами, жгут заживо. Так что вы,
друзья, ещё гуманисты, по сравнению с большинством ямщиков. Никто не будет
разбирать это дело. Если бы не ваш статус ссыльных, — он поморщился, будто

откусил лимон, — я бы посоветовал Дмитрию тоже обзавестись пистолетом. Но,
думаю, не стоит рисковать. Хороший кистень я вам раздобуду. Это обычное орудие
защиты в вашей профессии, ни у кого не возникнет вопросов. Прошу прощения, я
должен был подумать об этом раньше.
Пушкин представил лицо Исакова, когда тот увидит Митю с кистенём, и
повеселел.
К середине октября пошёл снег. Он закрыл собой всю подмёрзшую грязь, так
что даже на телеге стало ехать легче. Старатели покидали Берикульский прииск до
весны, забрав всё, что можно было увезти. Двигались длинной вереницей в шесть
повозок, на переправах подолгу ждали, пока всех перевезут на пароме.
Федот Иванович действительно лично встречал их поезд. Он раздал всем
заработанные за лето и вырученные за золото деньги, причём, у Гончарова
оказалось прибыли в три раза больше, чем у Пушкина. Попов, поблагодарив рабочих
за труды, позвал всех на следующий сезон. Сашу и Митю пригласил отдельно и
долго жал руки, прощаясь.
Вскоре после того, как друзья вернулись в Эуштинские Юрты, закрылась
паромная переправа. Шёл снег — красивый, огромными хлопьями. Ласка весело
прыгала по побелевшему двору, разбрызгивая снежную кашу во все стороны, не
поддаваясь на нерешительную Митину дрессуру. Пушкин наконец сел дописывать
«Онегина» и с лёгкостью закончил седьмую главу. Но за восьмую взяться так и не
смог — без благодарных слушателей и писать было не в радость.
По реке ещё шла шуга, не желая смерзаться в сплошной ледяной покров, да,
впрочем, в город ехать было не к кому и незачем. Гончаров, лишившись постоянного
занятия, уныло слонялся из угла в угол и даже что-то сочинял такое лирическое,
роняя слёзы на лист бумаги, но Александру свои творения не показывал. Когда
Пушкину надоело смотреть на Митины страдания, он предложил тому поупражняться
в стрельбе. Гончаров, поломавшись немного, согласился. С порохом и свинцом
неожиданно выручил старший Сулейманов.
— Что же вы не сказали мне, за какую работу взялись? — подосадовал он,
когда Пушкин зашёл рассчитаться за пользование лошадьми и повозками. — Я бы
ещё весной нашёл вам хороший карабин. Как в тайге без ружья? А если дикий
зверь? Или того хуже — дикий человек? Слава духам, что любят вас.
— А откуда б вы достали карабин? — полюбопытствовал Александр.
— Племянники мои служат здесь, в крепости. Они и мне для охоты ружьё
подарили.
Саша уцепился за возможность и, отказавшись от оружия, попросил помочь с
литьём пуль и порохом. Так что теперь, отойдя подальше в лес, Пушкин учил Митю
стрелять и попадать в цель. Так прошла зима.
В конце февраля в Эуштинские Юрты неожиданно нагрянул Федот Попов.
Зульфия Халиловна засуетилась — нечасто у её постояльцев бывали гости, —
пригласила к чаю. Федот Иванович от чая отказался, сославшись на занятость, и
сразу прошёл вслед за Пушкиным на их половину. Митя, впрочем, заскочил к аби и
прихватил миску с горячими эчпочмаками. Попов долго чесал загривок узнавшей его
Ласке, прежде чем начать разговор.
— Ну-с, господа мои хорошие, рассказывайте, пойдёте ко мне снова? —
наконец спросил он. — Не боитесь?
— Чего мы должны бояться, Федот Иванович? — Голос Гончарова дрогнул.
Саша подумал, что Дмитрий сейчас сам похож на щенка-переростка, который
опасается не столько волка за оградой, сколько хозяина, выгоняющего на мороз. Не

хватало только прижатых ушей и метущего пол хвоста. Конечно, ведь именно Митя
выболтал всё Асташеву и теперь чувствовал себя виноватым. У Пушкина Попов не
вызывал страха. Не таков был Федот, чтоб, в обход своей выгоды, доносить на
хорошего работника.
— Давайте не будем в игры играть, — взмахнул рукой Попов. Он говорил не
сердито, но напористо. — Иван мне всё рассказал. И вашу историю, и то, что он
видел своими глазами. Я бы боялся снова ехать, а вы?
— Нет, — твёрдо ответил Саша. — Что касается нас — мы готовы. Сможем за
себя постоять и груз сохранить.
Федот оценивающе смерил его взглядом, хмыкнул.
— По рукам. И оклад повышу. В этом сезоне возить добытое необходимо
каждым рейсом. Меня на прииске не будет — дядя совсем занемог после
петербургской зимы, ездить по другим участкам не сможет, придётся мне самому.
Первой Берикульской площадью станет заправлять Исаков, он штейгер, ему это
дело уже знакомо. Но хранить золото инженеру я не доверю. Молод очень, да и
людей пришлых вокруг будет много — я собираюсь нанять втрое больше старателей,
прииск перспективный. Убьют ещё мне специалиста.
Гончаров закашлялся.
— А нам, значит, доверяете? — вычленил главное Пушкин.
— Вам доверяю, вы уже рисковали жизнями, — отрезал Попов. — И давай уже
на «ты», Саша, если не против.
Александр медленно кивнул, обдумывая ситуацию. Предстояло охранять этого
заносчивого инженеришку, который их терпеть не может и подозревает во всех
смертных грехах, причём, охранять в тайне от него самого, дабы сберечь самолюбие
ценного работника.
— А вы сами будете на Берикуль приезжать? — спросил Дмитрий. — Хоть
иногда.
— Надеюсь, что заеду пару раз за сезон. Не волнуйся, Митя, Андрей
Андреевич не кусается. Я вижу, что вы с ним не очень-то ладите, но простых людей
он умеет держать в узде. Да вы-то не простые у меня. — Федот тепло улыбнулся
Гончарову и снова повернулся к Пушкину. — В общем, я на тебя рассчитываю, Саша.
Будешь за старшего.
Александр не сказал Попову того, что подумал. Внутренняя цензура не
пропустила. Всё же такой поворот в карьере был даже полезен. Если, конечно,
Исаков не создаст проблем.
Исаков за зиму возмужал, стал выглядеть ещё более высокомерным и
значимым. Неудивительно, что рабочие его слушались беспрекословно. Первая
партия была небольшая, ехали примерно тем же составом, что возвращались в
октябре. Везли много нового оборудования — разборные вашгерды для того, чтобы
при промывке золота не стоять по колено в воде, железные решётки и желоба к ним,
множество лопат, вёдер, лотков, строительные инструменты для постройки
дополнительных бараков, в которых будут жить те старатели, что приедут после
ледохода. Пришлось сцепить четверо саней для груза и двигаться не спеша. Ласка,
не привыкшая ходить с обозом, всё норовила бежать рядом с первой лошадью,
путаясь у неё под ногами, пришлось Мите забрать собаку к себе, чтобы не тормозить
весь поезд. Впрочем, Ласка быстро усвоила, когда можно побегать, а когда лучше
залезть в сани или телегу — ведь отныне она была с Дмитрием неразлучно. Прииск
остался без собаки, чему Исаков был нескрываемо рад. Он теперь чувствовал себя
полновластным хозяином в посёлке и установил во всём свои порядки. Главный
барак по приказанию Андрея Андреевича разгородили на две комнаты и прорубили
второй, отдельный, вход — так он изолировал себя от ямщиков. Золото хранилось

под замком в сундуке, который Исаков привёз из города. Хотя бы за это Пушкин был
спокоен. А вот инженер, передавая ценный груз для отправки в Томск, всякий раз
нервничал и не скрывал этого, напротив, явно демонстрировал, подчёркивая своё
недоверие перевозчикам. Митю такое отношение сильно задевало. Александр
сперва злился так, что, при других обстоятельствах вызвал бы Андрея на дуэль, но
потом убедил себя, что на дураков не обижаются, и махнул рукой.
Весна в Томске была поздней, холодной. Притоки Кии уже все оттаяли, на
Сухом Берикуле вовсю мыли золото и с нетерпением ждали новую партию рабочих.
А Пушкин и Гончаров застряли в Эуштинских Юртах — переправу закрыли, но
ледоход ещё не прошёл. Лёд на Томи никак не мог стронуться с места. Он уже стал
тонким и прозрачным, на потемневшей поверхности то тут, то там разливались лужи
и промоины, но не хватало волны, чтобы унести Томин зимний наряд в Северный
океан. Зульфия аби, как и многие соседи, каждое утро выходила со двора
посмотреть, не потрескался ли лёд. Река пошла в один из ветреных, пасмурных
дней. Ночью намело снега, всё стало белым, будто не апрель, а ноябрь на дворе, и
весь день вьюжило колючими каплями то ли дождя, то ли снега. А к вечеру все
промоины сдвинулись, закрылись, поперёк Томи пошла трещина, лёд пополз на
остров Инсков, затрещал. Вода в реке быстро поднималась, будто выше по течению
прорвало плотину. Зульфия Халиловна, вернувшись с берега, куда ходила ещё раз
перед ужином, сказала:
— Как хорошо, что вы сейчас здесь!
— А что такое, аби? — спросил Митя.
— Мнится мне, в этом году опять Тома нас затопит.
— Опять? — удивился Саша.
— Да, раз в три-пять лет наши Юрты превращаются в островки посреди
огромной, широкой реки.
— Это правда? — не поверил Дмитрий.
— Стану я вам врать, — фыркнула старуха. — Лучше одевайтесь и пособите
мне поднять мясо из погреба, да наберите воды в бадью из колодца, да дров
принесите. Скотину я давно не держу, а вот к Сулеймановым сбегаете потом,
предложите помощь. Конюшню у них не топит, но коров и овец обычно приходится
перегонять из хлева.
Вечер выдался хлопотливый. До поздней ночи суетилась вся деревня,
готовясь к наступлению водной стихии, но случилось это не на следующий день.
Зато наутро под яркими солнечными лучами лёд на реке сломался окончательно и
поплыл на север. Все жители высыпали из своих домов на праздник Боз Карау.
Александр оставил Гончарова любоваться сжиганием чучела Зимы на льдине, а сам
пошёл искать Танзилю. Накануне она ни слова ему не сказала и всё время отводила
взгляд, хотя работали они бок о бок. Сашу это сильно задело. Он скучал без Танзили
весь март, привыкнув к её постоянному присутствию в своей жизни за зиму, и даже
думал, не будет ли это слишком для него — связать свою жизнь с татарской
девушкой. Её спокойное дружелюбие и девичий беззаботный взгляд на окружающее
умиротворяли Пушкина. И ему казалось, что Танзиля тоже любит его, по крайней
мере, она во всём отвечала ему взаимностью с готовностью и страстью. Саша
нашёл девушку около мечети. Она сидела одна на завалинке, прислонившись спиной
к крашеной стене, и смотрела издали на реку и на то, как Александр идёт через
площадь. Их взгляды наконец встретились. Саша встал рядом, опершись ладонью
на мечеть, заслонив собой для Танзили весь мир. Она привычно потянулась к нему,
но, мотнув головой, как лошадь, будто опомнилась и отстранилась.
— Что-то не так? — спросил Саша озадаченно.
Глаза девушки сразу покраснели и наполнились слезами.

— Ну, говори же! — Пушкин присел около неё и взял в руки тонкую ладонь.
Танзиля долго не могла набрать воздуха в лёгкие, всхлипывая.
— Я сговорена, — наконец вышептала она.
Некоторое время до Саши доходил смысл этих слов. Осознание было
болезненным. Он прижал её пальцы к своей щеке на долгое мгновение, а затем
отпустил. Девичья рука бессильно упала на колени. Танзиля ждала какого-нибудь
ответа, но что он мог ей сказать? Спрашивать, кто жених, в чей дом уезжает, почему
принято такое решение — бессмысленно. Это ничего не изменит. К тому же после
первого потрясения сквозь боль и обиду стало чувствоваться некоторое облегчение.
Видя его отстранённость, Танзиля закрыла лицо руками.
— Мне так жаль, Саша, но уходи, — плача, сказала она, и Пушкин с трудом
разобрал её слова. — Нам нельзя больше видеться.
Александр хотел что-то возразить, но все слова выветрились из головы. Он
молча встал и послушно пошёл прочь.
Вода прибыла во двор Зульфии Халиловны на четвёртый день. Сначала стаял
весь лёд — солнце жарило без устали, несмотря на по-зимнему холодный и сильный
ветер. Река скрыла остров Инсков и выступила на дорогу, ведущую в город. На
поверхности воды торчали голые ветви кустов, растущих на берегу — вернее, там,
где он был раньше. Медленно перелившись через улицу, Томь вошла на площадь и в
огороды. Теперь до бани и дровяного сарая можно было добраться разве что вплавь,
а наведаться в гости к соседям стало пределом мечтаний. Впрочем, мечтам
подрезало крылья не только наводнение, так что Пушкин ходил кругами по дому,
нетерпеливо ожидая, когда спадёт вода и можно будет ехать на прииск. Дмитрий же
сочинял письма Лизе, описывая всё в подробностях, и радовался, что, благодаря
непредвиденной задержке, попадёт в храм на Пасху. Полную неделю они просидели
в осаде и, как только Томь отступила с улиц Эуштинских Юрт, а по двору,
превратившемуся в раскисшее болото, стало возможным пройти пешком, Пушкин и
Гончаров поехали в Томск. Ильнури уговаривал друзей повременить до той поры,
пока дорога совсем просохнет, но наступила Страстная Суббота, и Дмитрий не хотел
ждать. Паром уже запустили, хоть вода и была высока. Основная свалка миновала,
но всё же стояли до позднего вечера, чтобы перебраться на правый берег Томи.
Пушкин проводил Митю до Воскресенской церкви на Всенощную службу, а сам уехал
спать к Асташеву.
Иван Дмитриевич встретил друзей радушно, хоть и не ожидал. На
праздничный пасхальный обед повёл их в ресторан, где Асташева все знали.
Официант в белом фраке пригласил к столику у окна, с видом на Ушайку,
плескавшуюся высоко, у самой дороги.
— А что, у вас тоже было наводнение? — спросил Пушкин, указывая на реку.
— Да, и небывалое! — сообщил Иван Дмитриевич. — Вода поднялась выше
набережной и вошла прямо в Гостиный Двор! И дня три так и стояла, только недавно
спала. Торговцы сейчас, наверное, подсчитывают убытки и рвут на себе волосы.
— А вы в двадцать четвёртом году не были в Петербурге?
— Нет, я к тому времени уже давно служил в Сибири.
— Я тоже жил у себя в деревне, но друзья рассказывали, что в столице тогда
случилось ужасное наводнение, и как раз тоже подтопило торговые ряды. Сахар со
складов растаял, местные жители приезжали на лодках и вычерпывали вёдрами
сироп. Правда, в Петербурге вода поднимается из-за морских штормов и редко
держится больше нескольких часов. Мы удивились, оказавшись здесь, в Юртах, как
на островах, на целую неделю.
— Я даже начал волноваться, сумеем ли мы выбраться к Пасхе, — сказал
Дмитрий. — Чудом успели.

— Здесь вода поднимается надолго, — подтвердил Асташев. — Причём,
бывает, что и дважды за весну. Сперва, как сейчас, с ледоходом, а позже — когда
оттают подземные воды.
— Интересно, а как там на Берикуле? Не затопило ли посёлок? — задумчиво
сказал Пушкин, отламывая кусочек кулича пальцами.
Но Кия и её притоки были спокойны, это стало понятно уже при переправе в
Кийском. Ехали шумно, многолюдно, не всегда вмещаясь на постоялый двор — в
мелких деревушках приходилось занимать по несколько домов. Александр
издёргался — вся компания рабочих напоминала ему лицеистов в худшем смысле
слова, хотя часть из них были старше его самого. Они норовили выпить в каждом
трактире, устраивали потасовки, играли на сахар и табак. Но в итоге, потратив уйму
нервов, Пушкину всё же удалось довезти всех старателей до места в целости. Когда
он наконец сдал их Исакову, то вздохнул с облегчением, удивляясь, как молодой
инженер с ними справляется. Может, благодаря как раз своему гонору?
На прииске началась промышленная золотодобыча, и вся работа ямщиков
снова свелась к поставкам провизии из Тисуля да к поездкам раз в месяц до города с
ценным грузом. Гончаров сокрушался, что у него почти нет возможности мыть золото
самому. Разве что вечером, когда рабочие уходили с берега речушки. Днём там не
было места для праздных искателей. Так что Митя от скуки начал упражняться с
кистенём, который подарил ему Асташев. Оружие было самодельное, явно
пользованное, во всяком случае его кистенище — длинное, Саше по пояс —
блестело, отполированное руками предыдущего владельца. На короткой, в четыре
звена, цепи, висел не шар с шипами, а простая торговая гиря на два фунта, длиною в
женскую ладонь. С непривычки Дмитрий вообще не знал, что делать с этой дубиной.
Пушкин, который до ссылки несколько лет не расставался с тяжёлой тростью,
показал ему несколько способов тренировать силу рук, но особыми способами
обращения с кистенём он тоже не владел.
Однажды после завтрака Гончаров познакомил Александра с кашеваром
Гришей, тем самым рыжим счастливчиком, сумевшим в первые дни найти у родника
самородок. Собственно, Пушкин и так его знал — второй год на прииске бок о бок, но
Саша почти не общался с рабочими, будучи больше погружён в себя. В свободные
часы Александр читал или гулял по лесу — писалось здесь плохо, слишком много
суеты. Гончаров же привык жить в большой семье, ему нужно было общение. В этом
году в посёлке остро чувствовалось отсутствие Федота Ивановича. Исаков с первого
взгляда невзлюбил обоих ямщиков, а теперь ещё и отгородился стеной. Мите было
тоскливо одному. А Григорий болтал без умолку, пока варил каши и супы на
выросшую в этом году компанию старателей. Сам он редко участвовал в промывке
золота.
— Я здоровьем слаб, — объяснил он Пушкину. — Мамка говорит, мне ноги
нельзя застужать — сразу кашляю кровью. Но деньги здесь и так хорошие, на
пропитание брательникам и девкам мелким хватает. А зимой я ямщичу по тракту, вот
где страшно, без дураков. Пару раз только кистенём и удавалось отбиться. Но я
старший, без меня мамке не справиться, бати нет у нас.
— Кистенём? — сразу заинтересовался Саша. — А показать можешь?
— Чего там показывать! — взмахнул грязным половником Гриша, разбросав по
земляному полу крупинки каши. — А кистень-то есть у вас?
— Есть. Митя, сгоняй в барак, принеси, пожалуйста.
— Погодьте, — важно остановил их Григорий. — Вы мне сперва поможете с
посудой управиться, а после я вам — с оружием. Лады?
Пришлось соглашаться на все условия и мыть гору посуды в холодной
родниковой воде. Зато рыжий кашевар оказался хорошим учителем, и скоро оба — и

Гончаров, и Пушкин — могли не только размахивать кистенём, как дубиной, но и
ловко сшибать билом шишки с ёлок.
Как-то Александр поймал себя на том, что некоторые приёмы напоминают ему
фехтовальные. Гриша понятия не имел о трудах Альбрехта Дюрера, однако
сообщил, мол, «это потому, наверное, что оно от махания дубиной произошло».
Митя тоже заинтересовался исторической параллелью, однако опыта для сравнения
у него было мало. Зато у Саши овладение кистенём пошло быстрее. В тренировках
лето пролетело незаметно.
В начале августа то ли от переохлаждения, то ли от сырости зарядивших
надолго дождей у Саши неожиданно разболелись ноги. По этому поводу Пушкин
помянул недобрым словом императора, не давшего ему добро на выезд в Европу на
лечение, а, напротив, отправившего в эту гнилую глушь.
— Ни в одном месте мира, — ворчал он, хромая, — нет столько болот, как в
Томской губернии. И надо было меня сослать именно сюда. А тебя, друг мой Митя,
не тревожат ноги от постоянного нахождения в ледяном Берикуле?
— Нет, — отозвался Гончаров с набитым ртом. Он обирал кусты малины в
овраге, вдоль которого бродил раздражённый Александр. — Но знаешь ведь, я
коплю деньги. Мне надо много.
— Да, тебе ещё повезло, что русские здесь не платят за невесту калым, как
татары, — скривился Пушкин. — Пойдём уже на поляну, потренируемся.
— Опять? — протянул Митя, не отрываясь от ягод. — Да зачем? Мы уже всё
умеем.
— Нужно держать себя в форме, — назидательно сказал Александр и со всей
силы врезал кистенём о дерево, сбрасывая напряжение.
— Ну хорошо, сейчас, — вздохнул Гончаров. — Хотя погоди-ка... — Он
нагнулся куда-то вниз, запутался шевелюрой в колючках, чертыхаясь, выбрался
наверх. — Саш, погляди, пожалуйста, это то, что я думаю? — спросил он, протягивая
испачканную ладонь, на которой лежал большой, с пистолетную пулю, золотой
самородок.
Пушкин присвистнул.
— Да ты счастливчик! Кварц, конечно, есть, но совсем немного налипло. — Он
поковырял находку ногтем мизинца. Митя ревниво отодвинул руку и поднёс поближе
к глазам. — Интересно, сколько Попов за него отвалит?
— На дом не хватит, — вздохнул Гончаров. — В прошлом году Григорию всего
сотню рублей дали. Правда, у него меньше был.
— Только ты Гришке не говори, — предостерёг Александр. — Вообще никому
не говори, особенно Исакову.
— Но мы же должны ему всё золото сдавать, — возразил Дмитрий.
— Ничего мы ему не должны, — вспылил Пушкин. — Федоту отдашь. Уверен,
от Поповых денег больше получишь.
— За что ты Андрея Андреевича так не любишь? — добродушно спросил
Митя. — Аж покраснел весь, и желваки ходят.
— Он меня тоже не любит, — буркнул Саша, а потом сознался. — Не знаю я,
просто раздражает до невозможности. Вся эта его чопорность, его формализм —
механизм, а не человек. Были б мы с ним на равных...
— Тогда что? — Гончаров по-детски наивно смотрел на него.
— Убил бы, — бросил Пушкин, отворачиваясь. — Пойдём.
На знакомой полянке было сумрачно. Лужи от вчерашнего дождя уже высохли,
но, сделав несколько выпадов, Саша почувствовал, что ноги за сегодня устали
прыгать по горам. Он тяжело опёрся о кистенище и тут заметил, что из кустов за

ними наблюдают. Гончаров сидел на траве и любовался своим самородком. Пушкин,
не выдавая себя, проковылял к Мите и слегка пнул того по сапогу.
— Спрячь, — одними губами сказал он и повернулся лицом к зарослям,
которые снова зашевелились. — Андрей Андреевич?? — скорее угадал, чем узнал,
Саша.
Исаков решительно выбрался из кустарника. На сюртуке и в волосах его
застряли листики.
— Что вы здесь делаете? — сразу перешёл в наступление он. — Почему не в
посёлке?
— Гуляем, — недовольно ответил Пушкин.
— Знаю я, как вы гуляете! — повысил голос штейгер. — Замышляете сокрытие
самородка, и, наверняка, вооружённое нападение!
— Нападение? — искренне удивился Саша. — Вы точно в этом уверены — и
пришли сюда один, без охраны?
— Не ехидничайте, — оборвал его Исаков. — Здесь, на прииске, все
подчинены мне. Особенно это касается тех, кто уже сослан за покушение на жизнь
государя-императора нашего Николая Павловича и должен более остальных бояться
повторного наказания.
— Это вы сейчас нас имели в виду? — Тон Александра стал ледяным, хотя
внутри него всё кипело. — За такие слова я мог бы вызвать вас на дуэль, милейший!
— Ах, на дуэль! — противным голосом воскликнул молодой человек. — Я готов
хоть сейчас, только не дуэли вы достойны, а каторги.
Пушкин задохнулся от возмущения и двинулся на инженера. Исаков сунул
правую руку за отворот сюртука. Саша привычным движением перехватил кистень
поудобнее. Рука штейгера вынырнула наружу, держа рукоять пистолета Тульского
завода. Сухо щёлкнул взводимый курок. Тело ссыльного поэта стало лёгким, в голове
сама собою образовалась звенящая пустота. Будто в танце, Пушкин быстро шагнул
вперёд и – как с саблей – крутанул кистью. Справа налево и слева направо. Исаков
вскрикнул и выронил пистолет. Хлестнув по его руке, двухфунтовая гиря отскочила и
ударила штейгера в ухо. Тот упал. В наступившей тишине раздались совершенно
театральные хлопки в ладоши. Из кустов вышел Федот Попов.
– Браво, Пушкин! — сердито сказал он. — Надеюсь, не убил мне специалиста?
Саша и Митя сидели на нарах у поперечной стены и подслушивали, как два
лицеиста. Дощатая перегородка хорошо пропускала звуки с той стороны. Слышно
было, как Попов расхаживает вперёд и назад.
– Ты идиот, Андрей!
Пушкин вскинул брови и подмигнул Гончарову. Митя опустил очи долу и
промолчал.
– Молчи! – донеслось через стену. – Не хочу пока ничего слушать!
Судя по звуку шагов, Федот ещё походил туда-сюда, затем встал на прежнем
месте и продолжил:
– Александр Пушкин – опытный боец. Я узнавал, к настоящему времени у него
было девятнадцать дуэлей, и он не проиграл ни одной. Он превосходно стреляет...
Дмитрий мрачно кивнул Александру – знаю, мол. Тем временем, Попов из-за
перегородки добавил:
– А как он обращается с саблей, ты уже можешь себе представить. Если б он
был заговорщиком... Впрочем, я точно знаю, что это не так. И слава Богу.
Пушкин представил, как купец знакомым жестом проводит ладонью по лицу,
будто снимая паутину, и крестится.
– Вообще, Пушкин и Гончаров назначены мною охранять тебя и золото. Людей
на прииске много, среди них есть и лихие — и не те, про кого ты подумал. Хорошо,

что я вовремя приехал. Впрочем, – голос Федота посуровел, – Александр с
Дмитрием справились бы и без меня. Вот только всем стало бы понятно, что ты – не
самый главный на прииске в моё
отсутствие.
Александр скривился. Вот же ж забота...
– Что косоротишься? В общем, так. – Голос Попова стал жёстким. – Ты сейчас
же пойдёшь на другую половину и извинишься.
Что-то со стуком свалилось на перегородку с той стороны. Федот помянул
чёрта, Богородицу и всех святых.
Исаков так и не извинился. Впрочем, Пушкин и не ждал — он счёл, что
получил удовлетворение в достаточной мере. Федот зашёл в их комнату сам. Тяжело
опустился на нары и прижал ладони к вискам. Посидев так пару минут в молчании,
он выпрямился.
— Ну, ребятушки, вы даёте. Аж голова разболелась от ваших приключений. Я
что вам говорил: охранять! А вы что? Э-э-эх! — Он махнул рукой.
— Федот Иванович, — запинаясь, проговорил Дмитрий. — Говорите,
пожалуйста, потише. — Он кивнул на дощатую стену.
— А что? — удивился Попов.
— Перегородка тонкая, всё слышно, — пояснил Митя вполголоса и уставился
в пол.
Федот посмотрел по очереди на обоих: на потупившегося Гончарова, на
Пушкина, усиленно напускавшего на себя беззаботный вид, — и рассмеялся.
— Ладно, Бог с вами. Не мне судить, кто прав, кто виноват: тот ли, кто первый
достал оружие, или тот, кто нарывался на драку. Но мне придётся вас мирить, раз уж
я здесь. Другого инженера и управляющего мне в этом сезоне не найти. Других
верных и честных ямщиков — тем более. Думайте, как будете работать вместе. —
Попов встал и пошёл к двери. В пороге он обернулся и погрозил пальцем. —
Думайте! — повторил он ещё раз и вышел.
На прииске Федот прожил почти неделю — пока у Исакова не перестала
кружиться голова после ушиба. За это время он несколько раз подступался к Андрею
с разговорами о мире и сотрудничестве даже с теми, кто по какой-то причине
пришёлся не по нраву. Перед отъездом он созвал всех в одну комнату и снова
повторил:
— Увы, я не могу здесь находиться безотлучно, но давайте договоримся: мы
делаем общее дело, для этого каждый выполняет свою работу. Андрей руководит
старателями. Александр и Дмитрий возят и охраняют золото. Федот улаживает
вопросы с вышестоящими. — Он поморщился. — Но за это у каждого будет добрая
прибыль.
— Охраняют! — фыркнул Исаков. На его правой половине лица уже начал
желтеть огромный фиолетовый кровоподтёк, но инженер не желал сдавать позиции.
— А самородок, который они присвоили? Хороши охранники!
— Какой самородок? — хмыкнул Попов, снимая с пояса увесистый кошель. —
Этот, что ли? — Он развязал шнур и достал Митину находку.
Исаков приуныл.
— Андрей Андреевич, дорогой, ну не устраивай ты свары на ровном месте, —
взмолился Федот. — Жмите друг другу руки, да я поеду уже. И так здесь задержался
сверх меры.
Вздыхая и отводя взгляд, инженер пожал протянутую Пушкиным ладонь. На
Гончарова Исаков смотрел с вызовом, всё ещё не веря до конца в его честность, но
руку подал сам. Митя улыбнулся ему в лицо.
— Ну вот и хорошо, — обрадовался Попов. — Теперь я буду спокоен.

Через полчаса купец, тепло распрощавшись со всеми, помчал дальше по
делам в своих лёгких дрожках. Провожая его, Саша думал, что Федот слишком
оптимистичен, но Исаков и в самом деле, хоть и разговаривал неохотно, но
обвинений больше не выдвигал и был подчёркнуто учтив до самого завершения
работ и отъезда.
В Эуштинские Юрты вернулись уже по снегу — зима в этом году пришла рано.
Радуясь окончанию трудового сезона, сперва спали чуть не два дня. Наконец,
отоспавшись, появились к завтраку у Зульфии аби. Бабушка постарела за это лето,
круглое лицо её осунулось, волосы и даже брови стали полностью белыми. Зато на
ней красовалось новое синее платье и чёрный, ярко расшитый цветами, фартук.
— О, Зульфия аби, какая вы нарядная! — отметил Митя, макая баурсак в
пиалу с чаем. — Праздник, что ли, сегодня?
— Нет, — усмехнулась тонкими губами хозяйка. — Праздник был на прошлой
неделе.
— М-м-м? — протянул Гончаров с набитым ртом.
— Танзиля, Чагатая старшая дочь, замуж вышла.
Саше кусок пошёл не в то горло от неожиданности, и он чудом не подавился,
издав горлом глухое бульканье.
— Вот, платье и фартук мне подарили, я на свадьбе была главная стряпуха,
чак-чак родне молодого подносила.
— Танзиля — это сестра Ильнури? — уточнил наивно Митя, которого Пушкин
никогда не посвящал в тайны своей личной жизни.
— Она самая. Свадьбу гуляли три дня здесь, а потом в Тахтамышевские Юрты
праздновать уехали, в новый дом. Правда, чуть было не расстроилось всё, но
Танзиля слишком завидная невеста, Чагатай приданое за неё большое дал — коней,
корову. Жених только зря сор из избы вынес.
— А что случилось? — Гончаров слушал с любопытством. С недавнего
времени ему стало интересно всё, что касается свадеб.
— Наутро после первой ночи вышла молодая из комнаты без мониста — муж
разорвал с досады. — Зульфия аби увидела, что её не поняли до конца и добавила
вполголоса, отведя взгляд: — У нас так делают, если невеста нечиста.
Последний глоток чая всё же заставил Сашу закашляться. Весь покраснев, он
махнул рукой, мол, рассказывайте дальше, ничего страшного. Аби посмотрела на
него с подозрением.
— Танзиля у нас хорошая девочка, — сказала она с нажимом. — Никто
никогда о ней слова плохого не молвил. Это нелепица какая-то. Я думаю, разлад
ночью у них случился, вот и погорячился жених. Хотел опозорить Сулеймановых, да
родители отговорили, остудили горячую голову, дай духи им здоровья. Так что опосля
все помирились и в Тахтамышевские Юрты уехали уже дружной семьёй. Пусть всё
благополучно у неё сложится! — Зульфия Халиловна возвела взор к потолку.
Гончаров горячо присоединился к её пожеланиям. Саша тоже — но не вслух.
Что-то свербило в его душе.

Глава 13. Эуштинская осень
«Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино — печаль минувших дней
В моей душе чем старе, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть — на мой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной».
(А. С. Пушкин «Элегия», 1830 год)
В первую субботу декабря с утра пораньше вдруг зазвенели бубенцы, и у
ворот Зульфии Халиловны остановился расписной яркий возок. Пушкин, коловший
дрова у сарая, вышел посмотреть поближе. С облучка спрыгнул мальчик-подросток в
длинном, великом ему, тулупе и с поклоном протянул письмо. Послание было от
Попова. Раскрыв его, Саша улыбнулся. Выполненное на дамской розовой бумаге,
оно приглашало поехать с посыльным в усадьбу под названием «Отрадный уголок»
праздновать сорок седьмое рождение Федота. Александр попросил парнишку
подождать и, забыв про дрова, поспешил сообщить Мите и начать одеваться.
Ехали долго, больше часа. Пересекли Томь по ледовой переправе и, не
заезжая в город, двинулись на юг почти вдоль реки. Там, в большом белом доме с
мезонином, возле устья речки Басандайки, и жили Поповы.
Федот встретил их при параде. Накрытый к обеду стол уже дожидался гостей.
Пушкин и Гончаров явились последними. Впрочем, помимо именинника, их было
всего четверо. Асташев непринуждённо, ногу на ногу, сидел в кресле у камина.
Увидев приятелей, он склонил голову в приветствии. Незнакомый мужчина лет
сорока, перебиравший какие-то бумаги, едва обратил внимание на вошедших.
— Очень, очень рад вас видеть! — искренне воскликнул Федот. — Хочется,
понимаете ли, праздника!
— Мы, прости, признаться, без подарка, — смутился Пушкин. — Твой
посыльный стал для нас неожиданностью.
— О, это всё чепуха, — отмахнулся Попов. — Посидим, выпьем, поговорим.
Нуждаюсь в простом человеческом отдыхе, а тут и повод подходящий. Стёпа,
оторвись от сборов, будь добр! — Незнакомец подошёл, одёргивая манжеты и
отряхивая с них бумажную пыль. — Это брат мой младший, Степан Иванович, —
представил Федот. — Он любезно предложил свои комнаты для этого скромного
празднества. Мой здесь только мезонин, но там тесновато.
— День добрый, господа, — сухо, но без неприязни сказал хозяин. — Федот
прибедняется. Через несколько дней я уезжаю в Семипалатинск на хутор, и дом
остаётся Федоту в полноправное владение. Сестра наша Татьяна, насколько мне
известно, тоже на него не претендует, ей и в Таре, у мужа, неплохо. И заводы тебе
оставляю, не пропей их только, — иронично добавил он, тепло глядя на брата.
Тон его речи не соответствовал взгляду. «Вообще, они очень похожи, —
подумал Саша, — только у Степана волосы коротко стрижены, и за счёт этого глаза

выразительнее, и в плечах он шире».
Несмотря на то, что Федот хотел отдыха, за столом говорили о делах.
— Эх, Стёпа, жалко, что ты уезжаешь, — посетовал старший брат. — Мне
будет недоставать твоей хватки. Золото в одиночку не добудешь. Дядька Андрей
застолбил приисков больше, чем может обработать, а сам слёг. На каждый чих к
нему не наездишься, почта месяц идёт.
— До меня ближе, — успокоил Степан. — Меньше тысячи вёрст.
— А почему вы уезжаете? — спросил Митя.
— На моём хуторе изыскания проводятся, хочется самому наблюдать за
работами, — пояснил Попов-младший. — Как-то из поездки на Байкал — знаете
такое озеро? — привёз я дикую рожь. А она у нас плохо растёт. Вот, пробуем
подбирать условия, выводить сорт, чтобы родилась не хуже. Федя, слушай, тебе
тоже нужны помощники. Почему Ивана в долю не возьмёшь? — Он подмигнул
Асташеву, который на удивление сегодня был тих, но Степану ответил:
— Я, Степан Иванович, рад бы, да не могу сейчас службу оставить.
Неподходящий момент. А пока я служу — никак нельзя. Возьмите лучше Пушкина,
или Гончарова вот. Он хоть и молод, но очень смышлён и хорошо образован. Не
молчите, Митя, расскажите о себе.
— Ну, я окончил Московский университет, служил в Государственной коллегии
иностранных дел, точнее, в Архиве... — Дмитрий смутился, не зная, о чём ещё
говорить.
— Андрей Яковлевич в свой визит крайне положительно отзывался о Дмитрии,
— помог ему отрекомендоваться Асташев. — А Александр Сергеевич у нас вообще
незаурядная личность.
— Несомненно! — рассмеялся Федот. — Саша, не обижайся, не в твою
сторону смех, а про нынешнее лето. Я тебе, Стёпа, рассказывал эту историю.
Давайте выпьем уже за то, что случаю было угодно свести нас вместе!
И все выпили за благосклонную судьбу и, конечно, за здоровье именинника.
В ту зиму Александр и Дмитрий впервые после отъезда Соколовских снова
стали выезжать в свет. Федот то и дело звал их к себе — и тогда дружеские
посиделки часто заканчивались попойкой, а иногда приглашал знакомиться со
своими друзьями — в гости или в трактиры Томска. Везде их принимали приветливо,
видно было, что Попов — человек уважаемый и в городе известный. Теперь и с
Пушкиным, и с Гончаровым здоровались на улице и вступали в разговоры, даже
когда они появлялись там одни. Тем досаднее для Саши было по двадцатым числам
каждого месяца отмечаться в Магистрате, где его считали исключительно
политическим ссыльным все, кроме Асташева. Но к Ивану на службу не было обычая
заходить. Дмитрий относился к своему положению равнодушнее, его, казалось,
ничуть не унижал полицейский надзор. Он приходил в Магистрат, как на почту — с
радостью получал письма и редкие посылки, дружелюбно болтал со служащими.
Пушкин завидовал его невозмутимости. Саша же в праздном времяпровождении всё
больше впадал в уныние и мрачную злобность. Радушие Федота уже не доставляло
ему удовольствия, хотя пил с ним Пушкин охотно. Последней каплей стало письмо
Дельвига, пришедшее в феврале. Барон прислал ему несколько номеров новой
«Литературной газеты», в которой выступал издателем. На восьми полосах
печатались в основном стихотворения столичных поэтов, среди которых Саша с
изумлением обнаружил свои вирши, опубликованные анонимно. В приложенном
послании Тося завуалированно извинялся за то, что не согласовал размещение, но,
впрочем, это были те самые стихи, которые Пушкин отправлял другу пару лет назад.
Тем не менее, Александр почувствовал себя ущемлённым. Было до слёз обидно не
видеть своего имени под выстраданными строками. Подавив первый порыв
разорвать газетные листы, Саша отдал их Гончарову. Кроме письма Антон прислал

пятьсот рублей, видимо, имея в виду гонорар.
— Давно я не получал денег за свои творения, — горько сказал Пушкин,
выходя из Магистрата.
— Да ты и не пишешь почти ничего, — заметил Дмитрий.
— Ты прав, — согласился Александр. — Надо что-то менять в жизни. Идей у
меня полная голова. Не хватает, не знаю, внутреннего спокойствия, что ли, чтобы
сесть и записать. Всё бежим, всё едем... Пора осесть.
В этот же вечер друзья снова гостили у Попова. Асташев встретил их в городе
и, хитро поглядывая то на одного, то на другого, сопроводил в «Отрадный уголок».
Степан уже давно уехал в Семипалатинск, дом был тёмен, только в кабинете горели
свечи. Когда они вошли, Федот сидел за столом, заваленном бумагами, и что-то
считал на листке в столбик. При виде гостей он встал для приветствия.
— Привёз? — спросил Попов Асташева и обрадовался, когда тот достал
письмо. Федот без церемоний вскрыл толстый конверт, вытащил из него пачку
документов, отложил на стол и принялся читать приложенную записку.
Пушкин и Гончаров, слегка недоумевая, присели на диван. Иван по-свойски
подошёл к бару и налил всем вина. Саша взял высокий бокал за ножку и посмотрел
на свечу через бордовую жидкость.
— За что будем пить? — спросил он, кивая на письмо. — Хорошие новости?
— Новости просто отличные, — ответил Федот, отложив бумаги. Он забрал
свой бокал у Асташева и поднял в салюте. — Дядька Андрей зарегистрировал
Первую золотопромышленную компанию. Здесь документы. В доле он, я — и вы оба.
Ждём только тебя. — Он широко улыбнулся Ивану. — Как оставишь службу — добро
пожаловать.
— Подождите! — воскликнул Митя жалобно. — Я ничего не понял. Мы же не
можем вложиться в это дело, у нас ничего нет!
— Считайте это авансом, — серьёзно ответил Попов. — Часть прибыли будет
идти в предприятие, вот и всё. А вкладываетесь вы с первого дня, своими силами.
Это, кстати, была дядина идея, — сознался он. — Я за вас не просил. Но рад, что так
получилось. Мы теперь партнёры.
Гончаров только хлопал глазами растерянно. Пушкину тоже понадобилось
время, чтобы осмыслить произошедшее. А потом он спросил с иронией:
— А что скажет на это Исаков?
— А Исакова я поставлю на другой прииск — зачем волновать человека. На
Первую площадь поедет пожилой управляющий, тоже горный инженер, Гаврила
Данилович. Он сразу познакомится с вами как с пайщиками Компании и не будет
задавать вопросов.
— Тогда давайте пить за успех Компании и за Андрея Яковлевича!
В этот вечер никто не вернулся домой. Радость и предвкушение богатства
захватили присутствующих, вино лилось рекой в глотки новоявленных
золотопромышленников, строились планы, чертились прожекты, пока сон не сморил
всех там, где они находились.
Через пару недель начался новый сезон. Рабочих на прииске снова
прибавилось втрое от предыдущего, Федот посоветовал нанять ещё ямщиков для
хозяйственных поездок, а самим возить только золото — объезжая попутно сразу
несколько Берикульских площадей. Подумав, Пушкин обратился к Ильнури за
содействием. Тот подыскал нескольких честных и толковых товарищей. У
Сулеймановых же компания выкупила и лошадей с упряжью. Гончаров по наводке
старого Чагатая съездил к проверенному тележнику и заказал десяток новых
повозок.
— С ума сойти, мы теперь коммерческие люди, — удивлялся Митя, а Саша

обнаружил, что снова с головой ушёл в деятельность, и не знал, как остановиться,
чтобы вернуть себе вдохновение, хотя к маю уже всё было налажено, так что и по
приискам можно было не ездить самостоятельно.
Ямщики Сулейманова справлялись с работой, количество привезённого ими
золота всегда совпадало с донесениями, присланными голубиной почтой Попову.
Управляющие таким образом отчитывались о размере добычи. Золото оценивалось,
упаковывалось и отправлялось особо охраняемыми обозами в город Верхотурье, в
Общественный банк, директором которого значился Степан Иванович Попов. Оттуда
и шла вся прибыль в серебряных рублях и ассигнациях.
Гончаров веселел с каждым поступлением денег и уже начал присматривать
себе дом в городе. Проблема была лишь в том, что для переезда в Томск
требовалось разрешение высшего начальства губернии. А Фролов, как назло, не
выезжал из Барнаула. Митя уже хотел просить поспособствовать Асташева, но тут
пришла весть о смене губернатора. По счастливой для Гончарова случайности,
Евграф Петрович Ковалевский местом своего жительства избрал именно Томск. И,
вступив в должность, новый губернатор решил устроить большой приём для
значимых людей города. Федот Попов со товарищи вошёл в число приглашённых.
Собирались как на бал во дворец. Давненько Пушкин не бывал на таких
приёмах, а Гончаров так вообще никогда. К счастью, было и что надеть, и на чём
поехать. Приём проходил прямо в Магистрате, в большой зале на втором этаже. От
обычной аудиенции его отличало разве что присутствие официантов с напитками и
закусками на подносах. Сам Евграф Петрович вместе с супругой восседали в
дальнем конце залы, и гости по очереди подходили к ним для знакомства, а кто и,
пользуясь случаем, для прошения. Попов, несмотря на свою бойкость, сперва выпил
вина для смелости и лишь затем подвёл Александра и робеющего Митю к
губернатору. Его жена Анна Степановна, молодая дама с высоким покатым лбом в
обрамлении белокурых локонов и приятными чертами лица, приветствовала
подошедших благосклонной улыбкой и протянула руку, украшенную перстнями, для
поцелуя. Евграф Петрович смотрел цепким тяжёлым взглядом.
— Значит, это вы нашли золото на притоках Кии? Как вам это удалось?
Федот, сперва сбивчиво, но по ходу повествования войдя во вкус, в красках
рассказал историю Егора Лесного и далее о добыче на прииске. Анна Степановна
глядела на Попова, приоткрыв рот. Губернатор побарабанил пальцами по
подлокотнику кресла.
— А как так получилось, что в ваших, Федот Иванович, деловых партнёрах
оказались политические ссыльные?
У Саши внутри что-то оборвалось. В висках застучала горячая кровь. Он
скосил глаза на Митю. Тот стоял белее снега и, кажется, немного качался. Пушкин
представил, как друг мысленно прощается с мечтами о доме и свадьбе, и ему стало
жаль его даже больше, чем себя.
Попов тем временем беспечно взмахнул рукой.
— Вы не смотрите на это, Ваше превосходительство. Дмитрий Николаевич
Гончаров и Александр Сергеевич Пушкин — дворяне, и они усердным трудом
заслужили доверие и уважение.
— Да, но их товарищи по Сенатскому делу всё ещё отрабатывают свои грехи
на каторге в Иркутске, — нахмурил брови Ковалевский.
— Каждому своё, — рассудительно сказал Федот.
Евграф Петрович задумчиво пожевал губу.
— Александр Сергеевич, — обратился он к Пушкину, — я был наслышан о вас
как о выдающемся поэте, даже о просветителе, быть может. Тем досаднее оказалось
известие о вашей ссылке в Сибирь. Не ожидал, что именно здесь состоится наше
знакомство.

— Я не буду оправдываться, ваше превосходительство. — Пушкин внутри ещё
кипел, но, понимая, что многое зависит сейчас от этого неглупого человека, говорил
медленно, сдерживая пыл. — Сам не думал, что окажусь здесь: без доступа к
типографиям, к книжным лавкам, к библиотекам даже! Совместное дело с господами
Поповыми скрашивает мои унылые будни. Надеюсь быть полезен Отечеству и на
этом месте.
— Хм, пожалуй. Кстати, библиотеки в Томске действительно не хватает. Я
подумаю об этом. Хорошо же. Не буду чинить препон вашей компании, — и
губернатор дал понять, что разговор окончен.
Несмотря на формальное разрешение заниматься дальнейшей добычей
золота, Пушкин вышел с приёма в состоянии, близком к бешенству. Предчувствия его
не обманули: спустя несколько дней Ковалевский передал через Асташева, что
отменяет разрешение на выезды из Томска далее тридцати вёрст для всех ссыльных
поселенцев без исключения. Однако позволяет для коммерческой необходимости
приобрести дом в городе и сменить место жительства.
Иван Дмитриевич не был доволен новым начальством — губернатор, почти
безотлучно находясь в Томске, загрузил все ведомства работой так, что и чаю попить
стало некогда. Поэтому и делами компании — да ещё и без пая в ней — заниматься
Ивану стало недосуг. Все его задачи переходили, таким образом, к Пушкину и
Гончарову. Впрочем, дружбу с ними и Поповым Асташев вовсе не разрывал.
Напротив, тут же предложил Мите помощь в поисках подходящего дома. Дмитрий с
радостью согласился. Все его мечты сбывались. Об Александре этого сказать было
никак нельзя. Материальное его не так радовало, как раздражало отсутствие
свободы. Второе перевешивало первое значительно, и скрыть своей досады он не
мог.
После ухода Асташева Дмитрий, понаблюдав с полчаса, как Саша мечется от
стены к стене, осторожно предложил ему:
— Послушай, давай ты с нами будешь жить? Купим дом, Лиза приедет, но нам
и троим хватит места... — Его голос приобрёл мечтательные интонации.
Пушкин остановился на полном ходу и сел прямо на пол, поджав под себя
ноги.
— Нет.
— Почему? — разочарованно протянул Митя.
— Здесь останусь. Построю конюшню для Батыра — его уже пора объезжать.
Поживу один наконец. — Гончаров засопел, и Саша, спохватившись, добавил: — Не
обижайся. Писать лучше в одиночестве. Мне до смерти его не хватает.
— А как же Попов? А золото?
— Не переживай, я не выхожу из дела. Не в разгар сезона, во всяком случае.
Это успокоило Дмитрия, и скоро он снова строил планы на прекрасное
будущее в любви и согласии с Лизой Соколовской.
Дом Асташев нашёл Мите близ Богородице-Алексеевского мужского
монастыря.
— Совершенно новый! — рассказывал восторженно Гончаров за ужином. — С
мезонином и кирпичным подклетом. И район хороший, хоть и окраина, но много
домов строится. Иван Дмитриевич говорит, что и себе там участок присматривает
под усадьбу.
— А чего продают-то? — усомнилась Зульфия аби.
— Купец какой-то строил себе да помер, не успел даже заселиться. А
наследники все в столицах, им здесь жильё без надобности, — пояснил Митя, не
смутившись вопросом. — Я на завтра договорился задаток отдать. Ты поедешь со
мной посмотреть? — спросил он Сашу.

— Покупай, что хочешь, — отмахнулся Пушкин. — Тебе жить.
На следующее утро Гончаров уехал рано, но вернулся уже к полудню.
Июньское солнце ещё не жарило, но лицо Мити было красным и мокрым, как после
бега, а выражение такое, будто он вот-вот разрыдается. Пушкин поднялся к нему
навстречу.
— Что случилось?
— Деньги, — тяжело дыша, ответил Дмитрий и, замолчав, сел на нары.
— Что — деньги? — не понял Александр.
— Потерял. Или украли, — уточнил Гончаров почему-то шёпотом. — Теперь на
дом не хватает. А с задатком меня всё ещё ждут.
Пушкин, который только на днях вложил свои наличные деньги в покупку
лошадей для компании, потому что Попов обещал, что всё вернётся с процентами,
помрачнел и присел рядом.
— Как так вышло? — спросил он сочувственно.
— Понимаешь, взял извозчика, незнакомого, а он подсадил какую-то
барышню. — Митя покраснел ещё больше, хотя это казалось невозможным. —
Нёсся, как сумасшедший, а она на поворотах всё ко мне прижималась. Смеялась
вдобавок. Я вышел, хотел рассчитаться, а кошелька нет. И экипаж уже умчал.
— М-да, — протянул Саша. — Ты прав, похоже на то, что они действовали
сообща. Но не плачь. Поехали к Попову, он же звал отметить покупку нового дома!
— Но ведь дома-то нет, — тяжело вздохнул Гончаров.
— Да какая разница, он же нас ждёт.
Федот, узнав про Митино горе, только расхохотался.
— Да, дорогой мой, твоя юность долго ещё будет тебя подводить! Молодой,
красивый, при деньгах — грех не обокрасть. Ну, будет, не обижайся! — Он потрепал
Гончарова по плечу. — Бери деньги, дрожки и дуй отдавать задаток. Вернёшься —
отпразднуем.
— Где деньги-то брать? — несчастным голосом проговорил Митя.
— Да вот же, вот! — Попов со смехом сунул ему в руки свой увесистый
кожаный кошель. — Ты что ж думал, я тебя брошу?
— Но вы не обязаны... — робко пробормотал Гончаров.
— Ой, иди уже, долго тебя ждать? А то выпить очень хочется! — нарочито
сварливо вытолкал его Федот.
Дмитрий, оглядываясь, вышел, и Пушкин тоже рассмеялся.
— Спасибо, — с чувством поблагодарил он купца. — Митя мне уже как брат. Я
рад, что у него всё складывается.
— Да, славный парнишка, — согласился Попов, отрезая себе сыру. — Но
давай всё же начнём без него, я сегодня ещё не завтракал.
Дом Гончарова был хорош. Около выкрашенного в голубой цвет крылечка в
палисаднике уже зеленели кусты рябины, хотя внутри ещё велись отделочные
работы. Дмитрий нанял на оставшиеся от покупки деньги несколько человек,
которые подготавливали жильё к новоселью.
В день совершения сделки Гончаров, заручившись разрешением губернатора,
отправил письмо Соколовским, где на трёх листах убористым почерком просил у
Игнатия Ивановича руки его дочери. Ответ пришёл только в конце июля. Митя уже
весь извёлся и поехал бы в Иркутск сам, если б то было возможно. Родители Лизы
не противились её счастью, если Гончаров может его составить, но напоминали, что
до свадьбы их дочь будет жить у сестры и лишь после венчания сможет переехать в
новый дом. Но для ликования Мите хватило и этого. Лиза осыпала его изъявлениями
любви и уверениями, что выезжает немедленно, как только будет подготовлено
приданое.

Одновременно с письмом от Соколовских пришло ещё одно послание.
Гончаров откинул его на стол, не распечатав.
— А это от кого? — Пушкин, которого уже утомил восторженный Митя,
развернул к себе конверт.
— Это из дома, — отмахнулся Гончаров. — Я им тоже писал про новоселье и
про свадьбу. О, кстати, надо сообщить, что Лиза согласна! Маминька, наверное,
будет довольна!
Он всё же разорвал конверт. Из него выпало сразу несколько листов. Саша
поднял тот, что спланировал на пол. Страница была вся заполнена мелким
аккуратным почерком. «Дорогой мой Митуш!» — начиналось письмо.
— Кажется, это от твоей сестры, — сказал Пушкин, подавая лист.
— Да, от Таши, — глянув вскользь, определил Дмитрий. — Смотри, maman
пишет: они рады, что у меня всё хорошо. Но... Это как-то чересчур! — Он ещё раз
просмотрел текст материнского послания и растерянно опустил руки. — Просит
прислать денег сёстрам на туалеты, а то, мол, замуж никто не берёт...
Саша аж закашлялся от изумления:
— И как, пошлёшь?
— Да у меня нет! Мне ещё на свадьбу копить, не могу же я с Лизой где-нибудь
в сельской церкви обвенчаться, и всё. Жалко, конечно, сестёр. Наряды дорого стоят,
а от имений у нас расходов больше, чем доходов. Да, точно. — Митя вспомнил про
другие письма и принялся за чтение. — Вот это да! — воскликнул он через пару
минут. — Представляешь, Таша хочет сюда приехать! Но зачем? Пишет как-то
туманно. Подаёт прошение на высочайшее имя и, раз у меня теперь тут дом,
надеется, что в Сибири ей будет спокойнее. Бедная Натали. Видимо, совсем её дома
издёргали.
— Что ты ей ответишь? — заинтересовался Пушкин. Гончаров неожиданно
начал обрастать женщинами в окружении.
— Спрошу у Лизы, — нерешительно сказал Дмитрий. — Если она не против, то
мне сестра будет не в тягость. Наоборот, приятно иметь рядом родную душу. Она
хорошая девочка, правда, я её уже четыре с половиной года не видел. Ей через
месяц исполнится восемнадцать! — вдруг осознал Гончаров. — С ума сойти!
— Отважный ребёнок! — восхитился Александр. — Одна, в Сибирь, по
собственной воле! Лишь бы не обидел никто по дороге. Мать-то отпустит?
— Боюсь, что да, — вздохнул Митя. — Ей лишний рот ни к чему. Вот Катю бы
не отпустила, она старшая и любимица. Кстати, — он перебрал листы письма, — как
раз Катерина-то мне давно ничего не писала, а ведь мы, казалось, отлично друг
друга понимали в Москве.
— С глаз долой — из сердца вон. — Пушкин закусил губу и подумал о всех тех,
кто ему не написал в Томск ни разу, видимо, опасаясь за свой социальный статус.
В августе Гончаров переехал в новый дом. Зульфия аби даже всплакнула от
радости за него на прощанье.
— Ты мне как родной стал! — обнимала она Митю. — Заезжай в гости, не
забывай старуху.
Новоселье праздновали неделю. Попов помог организовать стол и выпивку,
Асташев тоже приходил каждый вечер после службы. Пушкин не торопился
возвращаться в Эуштинские Юрты, ему было жаль расставаться с другом, но
«Онегин» требовал завершения. Конечно, Дельвиг не опубликует такое заметное
произведение анонимно, но Саша лелеял надежду показать поэму Ковалевскому.
Может быть тот, как ценитель литературы, сможет что-нибудь сделать.
Когда уже собирались разъезжаться, прискакал взмыленный Ильнури.
— Вставайте, вставайте, горе пришло в ваш дом! Зульфия Халиловна

померла. Запрягайте лошадей, к похоронам успеете!
Гончаров выронил из рук чашку, расплескав кофе на светлые штаны. В
наступившей тишине чашка с грохотом прокатилась по полу и, не разбившись,
закатилась под буфет.
Пока собирались да провожали Попова, Сулейманов рассказал, что его мать
ждала аби с утра за молоком, а когда та не пришла, сама решила проведать
старушку. А Зульфия и не вставала нынче с постели — так и померла во сне.
— Отчего она умерла? — сдавленным голосом спросил Митя.
— Духи ведают, — пожал плечами Ильнури. — Ей лет ведь уже было...
Восемьдесят с лишком, наверное.
— Я думал, меньше, — грустно сказал Гончаров.
В Эуштинских Юртах уже обмывали покойницу, поэтому Сашу и Митю в дом не
пустили. Могила тоже была готова, так что они сели во дворе на солнцепёке, понурив
головы, не имея возможности помочь чем-либо. Ждать пришлось не очень долго, но
это время тянулось бесконечно. Пушкин смотрел на потемневшие брёвна сруба и
думал, что второй раз осиротел сегодня. Зульфия аби в какой-то мере заменила ему
няню, и вот теперь и она... Саша даже пожалел, что отказался от Митиного
предложения. Он остался совсем один. Впервые за долгое время Пушкин
почувствовал себя в ссылке, как он её себе представлял раньше.
Скорбные размышления прервали женщины, вышедшие из дома позвать
мужчин для выноса тела. Митя и Саша вызвались помочь. Вместе с ними за верёвки,
протянутые под носилками, взялись Ильнури и его отец. Ещё двое пожилых соседей
несли узлы с вещами. Тело было закрыто саваном из белого холста и перевязано в
трёх местах: у ног, у головы и на поясе. Старая татарка оказалась неожиданно
лёгкой, будто её отлетевшая душа весила по меньшей мере столько же, сколько
земная оболочка. На кладбище у свежевыкопанной могилы процессию встретил
мулла Ахмедулла хазрат. На его морщинистом лице были заметны дорожки слёз. Он
пожал руки опустившим тело Пушкину и Гончарову и, склонив голову, сказал, будто
извиняясь:
— Огромная утрата для всех нас! Я не смогу читать суры над покойной, она не
верила ни в каких богов, кроме древних. Но плачу вместе с вами! — В
подтверждение слов глаза его увлажнились.
Место для погребения состояло из двух небольших, но глубоких ям,
соединённых между собой проходом. Ильнури легко спрыгнул в одну из них.
Женщины распустили завязки савана. Мужчины снова взялись за верёвки и опустили
тело. Ильнури принял аби внизу и усадил на дно, подогнув ноги. Во вторую яму
спустили узлы с вещами. Гончаров помог приятелю выбраться и, постояв минуту
молча, бросил первый ком земли в могилу. Затем мужчины взялись за лопаты и
быстро насыпали небольшой холм. Утирая пот, Пушкин оглянулся. Почти всё
взрослое население Юрт собралось на похоронах старой Зульфии Халиловны. К
Александру подошла мать Ильнури.
— Сейчас вам не следует возвращаться в дом, — сказала она тихо. —
Женщины приберут там сами. На третий день приезжайте. Помянем Зульфию у нас,
после этого можно будет жить дальше.
«Можно будет жить дальше», — повторил про себя Саша, а вслух ответил:
— Спасибо вам за участие.
Впервые войдя в дом после похорон, Александр по привычке пошёл на свою
половину, но потом, решившись, распахнул дверь в комнату Зульфии аби. Там
терпко пахло дымом каких-то трав, и Пушкин сразу раскрыл окно. Вещей никаких не
было: чисто убранная комната, свежевыстиранные коврики на полу и на нарах,

пустой раскрытый сундук. Печь непривычно холодная, посуда спрятана на полки и
прикрыта занавесками. Как будто и не жил здесь никто много лет.
На поминках Сулеймановы звали его столоваться у них, раз нет больше
хозяйки в доме, но Саше было неловко навязываться в их гостеприимную семью. В
итоге договорились на то, что за небольшую плату к нему будет приходить старшая
после Танзили девочка — тринадцатилетняя Малика, чтобы готовить обеды и ужины.
Но Малика придёт теперь только завтра. А сегодня Александр один. В долгожданном
уединении. Даже Ласка не путалась под ногами — Гончаров забрал её с собой. Вдруг
ему захотелось выбежать во двор, вскочить на коня и помчаться галопом в дальние
дали куда глаза глядят. Но Батыр всё ещё стоял в конюшне у Сулеймановых.
Жеребёнок вырос в красавца-коня, его давно пора приучать к седлу. «Завтра же
начну строить свою конюшню», — решил Пушкин, успокаиваясь. Сердцебиение
утихло, дыхание выровнялось. Он шагнул в сени, аккуратно прикрыв за собой дверь,
и тут на дворе послышались шаги. Сердце припустило вновь.
«Да что ж я сегодня, как заяц», — обругал себя Саша и решительно вышел из
дома, чуть не врезавшись в Касаротова.
Ерофей Арсеньевич, ничуть не смутившись, поздоровался и предложил
пройти внутрь.
— Александр Сергеевич, — начал он разговор, едва сев на нары, — я прибыл
сюда поинтересоваться вашими делами и планами. Может быть, вам нужна помощь?
— Нет, спасибо, ваше высокоблагородие, я справляюсь, — вежливо ответил
Пушкин, пытаясь понять, в чём здесь подвох.
— Я ходил на кладбище, — пояснил Касаротов. — Соболезную. Знаете ли,
было очень удобно, что вы жили у покойной Зульфии Халиловны. Даже не знаю,
куда вас теперь поселить.
— Я не хочу переезжать, — сразу упёрся Александр, внутренне готовясь к
борьбе.
— Понимаю, но дело в том, что этот дом принадлежит Губернскому
правлению. И я не знаю, как Третье отделение намерено им теперь распорядиться.
— Послушайте, — пришла в голову Пушкина внезапная мысль, — а не могу я
его выкупить у правления?
— Нужно специальное разрешение... — протянул задумчиво Касаротов.
— Но Гончарову Дмитрию Николаевичу разрешение на покупку дома в Томске
губернатор выдал!
— Да, но... Впрочем, я узнаю. А вы непременно хотите жить именно здесь, в
Эуштинских Юртах?
— Непременно, — подтвердил Александр. — К тому же, я не так богат, чтобы
купить дом в городе. Думаю, этот обойдётся дешевле.
Ерофей Арсеньевич поднял одну бровь.
— Ну хорошо же. А татары вас примут? Нужно согласие старейшин и
отсутствие протеста со стороны всех остальных жителей, чтобы вы могли здесь
поселиться на законных основаниях.
— Я уверен, — сказал Саша и подумал: «Учитывая, что старейшины — это
мулла и Чагатай Сулейманов, за согласием дело не станет».
— Ну хорошо, — повторил Касаротов. — Да, я думаю, это возможно.
Оформление всех бумаг заняло пару недель, стоимость дома правление
выставило небольшую, так что к сентябрю Пушкин неожиданно тоже оказался
домовладельцем. Друзья были очень рады за него, а Гончаров согласился взять на
себя часть дел, чтобы самостоятельно завершить сезон добычи золота и дать
Александру возможность пожить одному в деревне. Саша договорился с Ильнури и с
его помощью быстро выстроил небольшую конюшню для Батыра. Физическая работа

здорово отвлекала от переживаний. Когда наконец все дела были закончены, на
дворе уже наступила настоящая осень. Листья на деревьях пожелтели, по ночам
стало холодно. Пушкин просыпался до рассвета, принимал холодную ванну — ванна
была с превеликими трудами привезена из города — и садился писать. Когда солнце
всходило и рассеивался туман, Саша выводил Батыра и скакал на нём вдоль реки,
пока не кончались силы и у всадника, и у коня. Тогда Пушкин падал в пожухшую
траву и лежал, глядя в высокое сентябрьское небо, а Батыр пасся рядом. Потом они
оба шагом возвращались в Эуштинские Юрты, где Малика уже приготовила обед.
После обеда Пушкин снова работал, вдохновение нашло свой путь к его сердцу.
Здесь, в глуши и одиночестве, хорошо писалось теперь — будто кто надиктовывал. К
октябрю был окончен «Евгений Онегин», циклы «Повести Белкина» и «Маленькие
трагедии», несколько десятков стихотворений, по памяти со слов покойной Зульфии
аби записаны несколько татарских сказок.
Бабье лето пролетело незаметно. Октябрь принёс скорбную весть. Приехал
Митя с письмом от Пушкиных — умер Василий Львович. Саша помянул дядю
присланным Лёвушкой ромом и, погрустив пару дней, засел за новый большой труд
— поэму «Ермак», повествующую о противостоянии знаменитого казачьего атамана
и сибирского хана Кучума. Эуштинская осень стучала в окна дождём со снегом,
помогая отбивать ритм и рифмовать строки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 1. Натали и Митуш
«При въезде на Арбатскую площадь огромное пространство
звездного темного неба открылось глазам Пьера.
Почти в середине этого неба над Пречистенским бульваром,
окруженная, обсыпанная со всех сторон звездами,
но отличаясь от всех близостью к земле,
белым светом и длинным, поднятым кверху хвостом,
стояла огромная яркая комета 1812-го года,
та самая комета, которая предвещала,
как говорили, всякие ужасы и конец света.
Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом
не возбуждала никакого страшного чувства».
(Л. Н. Толстой «Война и мир»)
— Таша! Ташенька! — Голос деда прорезал вечерний дрожащий воздух.
Августовские вечера были ещё тёплыми, и Натали до сумерек засиживалась в
беседке с книжкой. — Пойдём, в шахматы сыграем, да и ужинать накрывают. —
Афанасий Николаевич ласково растрепал короткие волосы подбежавшей девочки.
В окнах парадного этажа уже горел свет, и через плотные шторы были видны
редкие силуэты людей. Сегодня дом ещё полупустой: основная часть гостей на
именины Натальи наедет завтра к обеду. Приедут мать с отцом, братья с сёстрами и
даже Митинька, несмотря на уроки, обещался быть. Наташа послушно прижалась к
деду и поднялась с ним в комнаты.
Дом Афанасия Николаевича поражал роскошью всех, кто приезжал в имение.
В московском доме Гончаровых — Наташа видела это зимой, когда мать забирала её
на праздники, — царил затянувшийся ремонт, многие комнаты заставлены
упакованными вещами, мебель закрыта чехлами от пыли. У деда было гораздо
уютнее и просторнее, но нрав матери, Натальи Ивановны, отличался суровостью,
перечить ей казалось невозможным, так что Таше придётся скоро вернуться в
родительский дом. Мать почему-то решила, что тех книг, что Наташа запоем читала в
дедовой библиотеке, недостаточно для её образования, и обязательно нужны
заграничные учителя, раз девочке уже исполняется шесть лет. Поэтому она хотела
забрать дочь в Москву. Хотя Таша училась и в деревне — здесь с ней была её
любимая англичанка мисс Томсон, а русской словесностью с ней занимался дед. Не
предстоящие уроки страшили Наташу — гораздо больше она переживала, позволит
ли маминька выезжать верхом. Только этим летом Афанасий Николаевич подарил ей
каурого Пегаса, до того Таша каталась на смирном пони Ветерке, которого водил в
поводу грум, а мисс Томсон забавно бежала следом, беспокоясь о сохранности
воспитанницы. Теперь же девочке дозволялось ездить самой, и она каждое утро
тренировалась в аллюрах под присмотром бдительного берейтора. Затем следовали
занятия языками, чтение, музыка, а после обеда можно было сбежать к дворовым
девочкам — Танюше и Параше. Они знали столько игр с пением и прибаутками, что
Натали диву давалась. Жаль, что завтра нельзя будет их пригласить в дом, чтобы
играть вместе с Александриной и Екатериной. Маменька не любила, когда дети
сближались с простым людом.
Утро было ярким и праздничным. Наташа проснулась в своих покоях,
вспомнила, какой сегодня день, и обрадовалась. Подбежав к высокому окну, она
подтянулась, залезла на подоконник и выпрямилась во весь рост, вцепившись в

переплёт. За зеленью деревьев блестела извилистая речка со странноватым
названием Суходрев («Почему Сухо? Почему Древ? Это же МокроРек!» —
удивлялась маленькая Таша). Полевых цветов на ровно скошенных газонах уже не
было, зато на клумбах тут и там алели розы и георгины. Через стекло девочка
услышала, как весело перелаиваются собаки на псарне, и ей захотелось с ними
поздороваться. Наташа спрыгнула на пол прямо в руки подоспевшей мисс Томсон,
чуть не уронив бедную англичанку.
— Good morning, miss Tomson! — воскликнула девочка. Русским гувернантка
владела плохо, поэтому они всегда разговаривали по-английски.
— Доброе утро, милое дитя! С именинами! От всей души желаю тебе много
радостных дней!
— Спасибо, милая мисс Томсон, — порывисто обняла её Натали и выбежала
из комнаты.
На псарне Наташа чувствовала себя как дома. Псари и корытничьи знали и
любили маленькую барышню. Девочка часто прибегала туда. Трепля за ушами
датских легавых, английских борзых и французских гончих, Наташа весело отвечала
на русские приветствия и поздравления людей и даже не заметила подошедшего
деда.
— А, вот ты где, моя хорошая! Так и думал тебя здесь найти. Поздравляю,
внученька! Подарок я тебе приготовил, в комнатах ждёт.
— Благодарю тебя, дединька! — обернулась Наташа и кинулась в объятия. —
Я сразу посмотрю, только вот загляну к Пегасу, а то он же ещё не выезжен сегодня!
Афанасий Николаевич лишь усмехнулся, он привык к тому, что внучка часто
предпочитала людям животных, особенно лошадей и собак. И подарок он заказал из
Англии под стать Натали — чудесную фарфоровую куколку в костюме для верховой
езды и, самое главное, с отлитой из олова и искусно расписанной лошадкой каурой
масти. Кукла была так похожа на саму именинницу, что Афанасий Николаевич даже
пожалел мимолётно, что нельзя её оставить в имении вместо портрета девочки.
До конюшен они дошли вместе. Наташа не шла — летела, так ей хотелось всё
успеть скорее. Пегас был уже вычищен и накормлен, поэтому девочке не составило
труда уговорить деда разрешить ей проехать на нём «вот самую чуточку». Грум
вывел молодого коня из ворот и подставил барышне предплечье. Маленькая Наташа
лихо взобралась в седло. Держалась она как амазонка, несмотря на недолгий пока
опыт езды верхом на настоящей лошади. Афанасий Николаевич дал груму увести её
по аллее, а сам пошёл в дом, готовиться к приезду сына с остальным семейством.
По слухам, доходившим из Москвы, Николай был всё ещё болен, и болезнь его
прогрессировала — следовало дополнительно наказать прислуге по части подачи
спиртного, чтобы сын не испортил праздника любимой Ташеньке. И дед решительно
собирался дать отпор невестке и не позволить увезти внучку в городской дом, по
крайней мере, до зимы.
Гончаровы приехали на двух каретах, всего с одной гувернанткой, зато со
всеми детьми, и сразу заполнили собой усадьбу. Дворовые и прислуга засуетились
под строгим взглядом Натальи Ивановны, создавая почти городское оживление.
Таша выскочила из высоких дверей комнаты навстречу матери. Та не дала себя
обнять, но поздравила и потрепала дочь по щеке.
— Maman, посмотрите, что мне дединька подарил! — Девочка принесла из
кресла и показала куклу и лошадку.
— Незачем так баловать ребёнка, Афанасий Николаевич, — обратилась мать
к свёкру, без интереса глянув на игрушки. — Деньги тратите на пустяки.
— Моё дело, куда тратить, — оборвал дед. — Именины ведь, jour de nomme. И
тебя, Натальюшка, с праздником, и для тебя приготовлено. — Он взял с комода
какой-то воздушный свёрток и вручил невестке.

Наталья Ивановна развернула подарок и с удовольствием отметила:
— Шаль, как невесте! Надо же! Благодарствую, уважаемый Афанасий
Николаевич!
Ажурное полотно приятного голубого цвета легло на плечи, подчёркивая
красоту ещё молодой женщины. Зеркала отражали её, как в бальной зале. Таша
восхитилась матерью. Она тоже приготовила в подарок вышитый платок с
инициалами, но куда ей было тягаться с дедом. Наташа робко протянула платок.
Наталья Ивановна улыбнулась и похвалила дочь.
Отец презентовал Таше кулёк сластей, а Митя, «от всей семьи», — басни
Лафонтена. Хоть Наташа и любила читать, но отложила книжку, чтобы накинуться с
расспросами на старшего брата.
Домой, в Москву, она, конечно, не хотела. Но по семье скучала, и ей было
интересно знать все подробности их жизни: как зовут новую гувернантку, какие
учителя приезжают к Дмитрию и Ивану, и как получается у Александрины играть на
фортепиано.
— Приедешь домой — всё сама услышишь и увидишь, — рассудительно
отмахнулся Митя. Брату в мае исполнилось десять лет, и девчачья трескотня была
ему уже неинтересна, потому он обратился к Афанасию Николаевичу:
— Дедушка, можно мы с Ваней к Августу сходим, поздороваемся? Он нам
лошадей новых покажет.
Дед улыбнулся и разрешил.
Наташа терпеть не могла противного дядьку Августа, которому дединька
уделял внимания больше, чем даже ей. Она сама могла показать лошадей и
рассказать о них ещё и поболее Августа. Но перечить старшим не стала, а, слегка
обидевшись, ушла в свою комнату играть с маленьким Серёжей, который за полгода
так вырос, что и представить нельзя. Оттуда девочка не слышала разговоров
взрослых и не знала, что дед ещё до праздничного ужина выторговал у матери
разрешение оставить любимую внучку у себя до Рождества.
Таша очень хотела отпраздновать Рождество у деда, в Полотняном Заводе, но
мать строго велела привезти её к праздникам в Москву. К счастью, снег в этом году
лёг рано, поэтому к концу декабря Таша уже накаталась с горок и наигралась в
снежки с подружками. Девочка сама сложила свои любимые игрушки и кукол в
сундуки и отправилась в путешествие. Не одна, конечно. В крытых санях устроились
также англичанка и горничная. Наташу укутали в шубку и две пуховые шали, обули в
расшитые валенки, руки спрятали в муфту, но несмотря на это, всю долгую дорогу
девочка немного мёрзла.
Родительский дом на Большой Никитской было не узнать. К старому,
свежевыкрашенному строению пристроили ещё одно, на каменном фундаменте и с
большими окнами на улицу. Лошади остановились, сильные руки подхватили Наташу
и отнесли прямо в гостиную к матери. Та сдержанно поцеловала её и поставила на
пол.
— Как разодета! Это преступление — приучать ребёнка к неслыханной
роскоши! — сказала она недовольно, оглядывая соболью шубку дочери. — А это что
за сундуки? Несите их на место, для Натальи Николаевны приготовлена комната.
Что там?
— There are some toys into the boxes, — ответила мисс Томсон.
— Немного? — фыркнула Наталья Ивановна. — Это возмутительно. Тебе
некогда будет играть, душа моя, — обратилась она к дочери. — Нужно будет учиться.
Все благородные девицы должны получать хорошее образование, чтобы занять
положение в обществе. И Екатерина, и Александрина радуют меня и Господа нашего
своими успехами в учёбе. Буду молиться, чтобы и ты, Натали, была так же

послушна, как твои старшие сёстры.
— Конечно, маминька, я постараюсь, — опешившая Таша даже забыла, что в
родительской семье было принято говорить по-французски.
Наталья Ивановна скривилась и, наклонившись, сама сняла с дочери платки и
шубку. Уходя с няней в свою комнату, Наташа не знала, что больше ей не носить
подаренных дедушкой нарядов. Зато через несколько дней у сестёр появились
собольи муфточки и палантины.
Игрушки в первые недели действительно было некогда даже достать из
сундуков. Мать нашла дочери новые занятия, стремясь нагнать упущенное в
Полотняном Заводе время. Хотя сама Таша дни и месяцы, проведённые у деда,
отнюдь не считала потерянными. Напротив, часто, скучая за уроками немецкого
языка, которого не любила, вспоминала свою привольную жизнь в дедовом имении,
своих Пегаса и Ветерка, Парашу и Танюшу, и дуновение приключений тоской
отзывалось в сердце. Натали начала писать стихи, сперва тайком от всех, потом
осторожно показала свои строки сначала Серёже — он был в восторге, потом —
Мите. Дмитрий, как старший и серьёзный брат, критически разобрал Наташины
вирши, но в целом одобрил. В семье Гончаровых вообще уважали поэзию, следили
за творчеством модных петербургских и московских писателей, покупали книги, не
считаясь с расходами. Но, конечно, девичье неловкое стихосложение было просто
упражнением в словесности, хотя и весьма приличным, о чём Митя и заявил Наташе,
жаждущей одобрения и ловящей каждое его слово.
Это лето они проводили в Москве, последнее Митино лето в семье — осенью
брат должен был переехать в Московский университетский благородный пансион на
долгие шесть лет. Натали отчаянно ему завидовала и заранее скучала. Но
мальчикам нельзя ограничиваться домашним образованием.
— Государева служба — это вам не мужа очаровывать, тут танцами и
музицированием не обойдёшься, — заявила Наталья Ивановна девочкам. —
Помолитесь лучше за вашего брата Дмитрия, чтобы окончил университет с
отличием, на него вся надежда. Он — наша опора.
— А как же папинька? — робко спросила Наташа.
— Фу, какая ты недалёкая, и память у тебя девичья, — выругалась в сердцах
по-русски мать. — Мало он вас гоняет? — но тут же взяла себя в руки. — Отец ваш,
Николай Афанасьевич, болен, а дед стар и недальновиден.
Николай Афанасьевич «по состоянию здоровья», как говорили вслух, с
недавнего времени жил во флигеле, и Таша видела отца только изредка, когда он
заходил к ней в детскую. Девочка любила его несмотря ни на что — тем более что
стараниями матери дети теперь были ограждены от выходок нетрезвого отца.
Родитель появлялся, когда оказывался в настроении поиграть с младшими или
проверить уроки у старших. Особенно радовала его Наташа — воспитанная дедом,
она напоминала Николаю самого себя во времена счастливой юности. Именно он
настоял, чтобы Наталья Ивановна разрешила Таше продолжить занятия верховой
ездой, когда дочь затосковала по Полотняному Заводу.
… В тот день Наташа наконец добралась до своих сундуков. Она, как прежде,
разложила игрушки по полу, нашла любимую оловянную лошадку Лиску и её
фарфоровую хозяйку Мари и устроила им настоящий выезд, с путешествием в
страну Покрывалию. Примостившийся на уголке кровати отец с улыбкой наблюдал за
переправой через реку Половицу и восхождением на Венскую гору. Игра была в
самом разгаре, когда в комнату размашистым шагом вошла Наталья Ивановна.
— Всё в куклы играете? — неодобрительно сказала она. — Там стряпчий
пришёл, по делу об имении, ему нужна ваша подпись, Николай Афанасьевич.
Отец неохотно поднялся и, виновато улыбнувшись Наташе, вышел. Мать

взяла со стула Мари.
— Какой у неё наряд! У меня такого нет.
— Это для верховой езды, маминька, — пояснила Таша.
— Да уж вижу! А ты встань, когда с матерью разговариваешь! Ишь, расселась
на полу, юбки мнёшь.
Наташа покорно встала и протянула руку за Мари. Но Наталья Ивановна
убрала куклу за спину.
— Зачем она тебе? Лучше б делом занялась! Sprichst du Deutsch?
— Отдайте, маминька! Я сделала все уроки! — Таша попробовала дотянуться
до куклы, но мать разгневалась и оттолкнула её.
— Библию читай, коли заняться нечем! Совсем у деда от рук отбилась! —
воскликнула Наталья Ивановна. — Напрасно я ему потворствовала, надо было
раньше тебя забрать от этого безделья и мотовства. Тебе нужно жёсткое,
богобоязненное воспитание. А ты даже молитв никаких не знаешь!
— Почему же, маминька, знаю, — возразила Наташа, почти плача. — Мадам
Бабетта меня учила: «Pater noster, qui es in caelis...»
— Бабетта католичка! И потаскуха! — рассвирепела мать. — А ты за ней
повторяешь! Это дед её привечает, а в моём доме чтоб имени её я не слышала! — В
сердцах она развернулась к дверям, увидела вдруг куклу в своей руке, посмотрела
на неё долгим яростным взглядом и швырнула бедняжку Мари прямо об стену.
Голова куклы с глухим стуком раскололась. Наташа вскрикнула и зарыдала. Наталья
Ивановна бессильно всплеснула руками и стремительно вышла, шумно шурша
юбками.
Таша ещё оплакивала безвинно пострадавшую Мари, когда в комнату
вернулся отец. Он опустился на пол рядом с дочерью и обнял её.
— Папа, за что её так? — всхлипывая, пожаловалась Наташа. — Лучше б я у
дединьки жила всегда! Здесь мне душно, тесно! «Так не смотри, это не говори!» —
Она подняла с пола уцелевшую лошадку. — Только ты у меня теперь осталась! —
сказала ей девочка. — К настоящим лошадям меня здесь не подпускают, а Пегас
там, в Заводе, один… — и снова залилась слезами.
Николай Афанасьевич ничего не ответил дочери, но через месяц всем трём
девочкам из Полотняного Завода выписали верховых лошадей и берейтора Трофима
для обучения и этому искусству тоже.
В конце августа родные проводили Митиньку в Московский университетский
благородный пансион. Наташа даже расплакалась, глядя в окно на коляску,
увозившую брата. В пансионе Дмитрий действительно учился хорошо и исправно
писал об этом матери. Сёстрам тоже часто приходили весточки от брата, каждой из
трёх отдельные. Катерине Митя писал больше об учёбе, об учителях, строил планы
на блестящее будущее. Саше — о новой университетской форме, о театральных
постановках и литературных вечерах. А Таше доставались описания его шалостей и
увлечений. Дмитрий был человек, конечно, серьёзный, но в силу возраста и он умел
созорничать. Таша пересказывала его письма Серёже, и они вместе смеялись и
радовались за брата. В университетском пансионе литературе и театру уделялось
много внимания. Митя хоть и не обладал писательским талантом, но вкус к поэзии
имел и с восторгами писал сестре о занятиях у профессора красноречия
Мерзлякова. Алексей Фёдорович с чувством декламировал воспитанникам стихи и
прозу, поощрял споры и критические разборы произведений, но сам предпочитал в
поэзии «гражданственность и героизм».
«Вот послушай, — писал Митя Наташе, —
"Сижу за решёткой в темнице сырой,
Вскормлённый в неволе орёл молодой.

Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюёт под окном..."
И дальше:
"Мы вольные птицы, пора, брат, пора…"
Пора, сестра, пора! Приеду домой на каникулы, расскажу, какие тут ведутся
разговоры, что-то будет, Таша. А Пушкин хороший поэт, почитайте его стихи, Алексей
Фёдорович хоть и критикует его за излишний романтизм, а мне, ей-богу, нравится!»
«Подружился с братьями Борозднами, — писал Дмитрий в другой раз. —
Отличные ребята Иван и Николай, оба учатся со мной на одном курсе, и живём мы в
соседних комнатах. Ивану, правда, уже пятнадцать, зато Никола — мой ровесник.
Они везде ходят вдвоём и иногда берут с собой меня, даже к третьекурсникам, с
которыми дружен Иван. Братья тоже не уезжают домой на воскресенья, поэтому в
эти дни у нас особое веселье. Ты обзавидуешься, милая Таша, и прости, что я тебе
это пишу. Буду дома на Рождество, скажи об этом Серёже, пусть не скучает».
Хоть Дмитрий и обещал сестре подробных рассказов, но на праздниках было
не до того, и задушевные разговоры отложились до лета, а летом Ташу с сёстрами
увезли к деду в Полотняный Завод, Митя же остался заниматься с репетиторами и
гувернёрами в Москве.
Митины письма из пансиона с каждым разом становились всё более
сдержанными — ведь о чём может писать взрослеющий муж двенадцатичетырнадцати лет своей малолетней восьмилетней или чуть старше сестре? Наташа
же в письмах всегда подробно и с чувством рассказывала брату о домашних
происшествиях: как кошка Муська родила пятерых котят, а Дарья Лукинична,
прибираясь в гостиной, едва не смахнула их веником; как гувернантка Нина купила
новый зонтик и чуть не улетела на нём в ветреную погоду; как Катерине подарили
новую молодую лошадь — Любушку, и теперь Таше приходится держать Пегаса от
неё подальше на прогулках. Дмитрий снисходительно принимал всё это, не обижая
сестру.
В пансионе Митя через свою дружбу с Иваном Бороздной сблизился со
старшекурсниками и всё свободное от учёбы время проводил в компании Володи
Одоевского и Эраста Перцова. Мать, да и отец, назвали бы эту компанию
сомнительной, несмотря на древность Володиного рода, если бы знали, что
Одоевский пренебрегает своим княжеским титулом и превозносит идеи равенства и
братства. Но Митя, конечно, не писал об этом матери, поэтому та была довольна
дружбой сына с юным князем.
Когда Владимир выпускался из Университета, Митя оканчивал четвёртый курс.
— Митуш, послушай, что я тебе скажу. — Володин заговорщицкий тон
заставил Дмитрия обратиться во слух. Они сидели на широком подоконнике в конце
коридора общежития, вокруг никого не было — в свободное от занятий время
большинство студентов гуляли во дворе, тем более что солнце било в окно и
припекало спины совсем по-летнему. — Будешь приходить ко мне? Я хочу, чтобы
наше общество не только не распалось, но и наоборот, стало прирастать! Мой брат
Александр всегда говорит: «Мы все равны перед Богом, и мы должны быть вместе!»
Только так мы сможем добиться восстановления в правах Человека, который, если
верить нашему профессору Павлову, является высшей целью природы.
Митя, которому на днях исполнилось только пятнадцать лет, был польщён
таким доверием и, конечно же, горячо обещал Владимиру посещать его. Если б он
знал тогда, к чему приведёт столь опасное знакомство!
«Общество любомудрия», как называл свои приёмы Одоевский, собиралось у
него на квартире в Газетном переулке. Вернее, квартира была дядина, и Володя
занимал всего одну комнату, поэтому там становилось тесновато, когда приходило
много народу. Встречались тайно, существовал даже свой устав и пункт в нём:

«Никому не рассказывать об Обществе Любомудрия». Собрания заговорщиков
сначала походили на интеллектуальные гостиные, молодые люди обсуждали
литературу, труды зарубежных философов, особенно немецких «любомудров», но
постепенно становилось всё больше речей о положении России в мире, о том, что
цивилизованные страны уже пришли к идеям равенства всех людей, что Греция
охвачена восстаниями, а во Франции, страшно сказать, давно произошла
революция, и даже какое-то время была республика, правда, потом Бурбоны
вернули своё, да и в Испании с Италией восторжествовала монархия, но это же
наверняка временно, ведь люди уже почувствовали вкус свободы. На самом деле,
Митуш был одним из самых юных членов Общества. В основном Одоевского
посещали его сослуживцы из Московского архива коллегии иностранных дел, на
пять-семь лет старше Мити, поэтому Гончаров чувствовал себя не всегда уютно, хотя
любил приходить в большой пятиэтажный дом с арками и, сидя в дальнем кресле,
слушать, как горячо спорят и рассуждают умные люди. Дмитрий и сам имел целью
поступить в Архив после окончания университета и упорно налегал на языки и
законоведение, но и история философии ему нравилась. Благодаря Обществу он
уже несколько раз блистал на семинарах знанием Канта и Шеллинга, а получать
высшие баллы Мите было всегда приятно. Да и завести полезные знакомства с
будущими коллегами казалось ему правильной стратегией.
В один холодный и сырой октябрьский день 1823 года в дом по Газетному
переулку, 3 в разгар встречи Общества пришёл худой, высокий, сутулый человек.
Владимир очень обрадовался визиту.
— Знакомьтесь! Вильгельм Карлович, очень известный литератор, автор
нашумевших в Париже лекций по русской словесности, — представил он гостя. —
Мы с Вильгельмом Карловичем хотели бы распространять наши идеи, чтобы у них
появилось больше последователей. Нам нужны люди! Как вы к этому относитесь,
друзья?
Любомудры загалдели. Мите, задремавшему было на минутку в своём кресле,
даже показалось, что он находится не у Володи, а в коридоре университетского
пансиона в разгар большой перемены. Мнения разделились. Многие считали, что это
слишком опасно. Но некоторые встретили предложение с большим энтузиазмом.
— Что вы! — успокаивал собравшихся тихим голосом чуть заикающийся
Вильгельм Карлович. — Мы планируем всего лишь литературный журнал, никакой
революционной пропаганды: оды, элегии, хотя, конечно, и философия, и военная
история будут освещены, — поправился он в ответ на возмущённый взгляд
Одоевского.
— И всё-таки я считаю, — разгорячённый Владимир явно продолжал давний
спор, — что прежде всего мы должны распространять новые мысли, блеснувшие в
Германии; обратить внимание русских читателей на предметы в России мало
известные, по крайней мере, заставить говорить о них!
— Да-да, конечно, — согласился Вильгельм Карлович. — Но подача должна
быть исключительно светская, литературная, никаких призывов и агитаций мы
печатать не станем. Если кто-то хочет предоставить свои философские труды или
предложить посильную помощь — буду только рад. Думаю, выпуск журнала начнём
со следующего года, прямо с января, поэтому материал уже набираем.
Сразу появились желающие, общество оживилось, и началось горячее
обсуждение издательских вопросов, прерываемое только бульканием вина и подачей
закусок. Митя мимоходом попрощался с хозяином и вышел. Его несколько угнетало
то, что, несмотря на гуманитарную направленность Университета, он всё-таки
оставался далёк от литературной деятельности и чувствовал свою некоторую
ущербность. Мелкий моросящий дождик обволакивал его лицо и каплями стекал с
козырька фуражки. Очень захотелось домой — к матери, братьям и сёстрам.

Старшекурсников легко отпускали в город в выходные дни, но Митя редко
пользовался этой возможностью для визитов к родственникам, гораздо чаще — для
посиделок у Одоевского или просто прогулок с друзьями. А сейчас время было уже
позднее, Гончаровы ложились рано, мать строго следила за этим — вечерняя
молитва и отбой сразу после ужина. Младшие уж точно в своих постелях.
Повздыхав, Дмитрий повернул на Тверскую, в сторону пансиона.
В следующий назначенный для сбора общества день Митя нарочно пришёл
раньше. Володя встретил его радушно.
— Ты чего так неожиданно ушёл в прошлый раз? Мы ещё долго сидели,
разговаривали. Я тебя хотел с Вильгельмом Карловичем поближе познакомить.
— Слушай, Владимир, — слегка волнуясь, спросил Дмитрий, — ответь мне
честно. Я вот не умею сочинять, даже мои эссе на занятиях оценивают высоко лишь
потому, что я в библиотеке чуть не ночую, читаю умных людей и соединяю их мысли
в одно целое, как будто бы мои собственные. А вы теперь только о журнале будете
говорить, как бишь его?
— «Мнемозина».
— Да. А я ведь не бельмеса в этих делах. Могу вас послушать и похвалить,
другого мне не дано. Даже сестра моя, соплюха, та стихи хотя бы пишет. Лишний я
тут.
— Митуш, не мели чепухи. Всё же останься как друг. Очень хочу тебя
представить. Литература — литературой, а дело правое забывать нельзя. Вот,
например, у вас в имении кто управляющий?
Дмитрий неожиданно смутился.
— Август Иванович же. Дедов байстрюк.
— А, дело семейное! — понимающе ухмыльнулся Одоевский. — И как он к
людям относится? Сечёт?
— Нет, он не лезет в это. Европейское воспитание, он же немец. Говорит,
телесные наказания — это «emotionen», нерациональное, а значит, недостойное в
его понимании. Вот мать — та может сгоряча. Но она, надо сказать, и дворянину
собственноручно приложить не стесняется, — понизив голос, добавил Митя,
непроизвольно потерев щёку.
— Вот! — торжествующе воскликнул Владимир. — Цивилизованный человек
не видит разницы между крепостным и свободной личностью!
Митя не вполне понял, кого тот имел в виду — Августа или мать, но на всякий
случай согласно покивал.
— Цивилизованный мир стремится к освобождению человека от рабства, это я
тебе как товарищ говорю, но даже наше общество философов пока не готово вслух
признать это. Боятся! — увлечённо продолжал Одоевский. — А я вот намедни видел
кузена, Сашу! Они с Кюхельбекером, Вильгельмом Карловичем, друзья,
оказывается. Так вот они оба говорят, что, — Владимир перешёл на шёпот, — есть и
другие, более тайные, организации. Чтобы сделаться России республикой, нужны
решительные действия. Сашка хочет в этом участвовать, храбрец! Но это всё в
Петербурге, конечно — столичные заговоры. У нас, в Москве, всё тихо. Одна
сплошная литература, — обыденным тоном заключил он.
Когда снова пришёл Кюхельбекер, Володя отрекомендовал Митю как Дмитрия
Николаевича Гончарова, своего друга и очень умного, подающего надежды, студента
Московского университета. Митя стушевался под быстрым, но внимательным
взглядом Вильгельма Карловича.
— Очень приятно, буду рад вас видеть у себя. Уважаю умных молодых людей,
так как сам, некоторым образом, преподаю словесность. А вы пишете что-нибудь?
— Нет, извините, — Митя не знал, как представить себя в лучшем свете, — но
я люблю читать. Классическую литературу и современных поэтов. Жуковского,

Пушкина…
— Ах, Пушкина... — Взгляд Кюхельбекера затуманился. — Мы учились с ним в
Лицее. — Вильгельм Карлович улыбнулся уголком рта. — Отличный поэт, читайте,
дорогой друг.
На том знакомство и свершилось.
К Рождеству Митя наконец выбрался домой на несколько дней. Братьев не
было — Иван остался на праздники в частном пансионе, где получал образование, а
Серёжу, как младшего, отпустили к дедушке. Но как же Дмитрий был удивлён
переменами в сёстрах, которых не видел очень давно! Даже маленькая Ташка — уже
совсем девица, одиннадцать лет! Ужасно похорошела, выступает, будто взрослая —
куда делись порывистость и бег вприпрыжку? Мать с тёткой, Екатериной Ивановной,
собрались вывезти сестёр на детский новогодний бал к танцмейстеру Иогелю, с ума
сойти! Ладно ещё Катерину, ей уже четырнадцать, но Сашу с Ташей?
— Maman, это даже неприлично, в конце концов! — позволил себе
возмутиться Дмитрий. — Натали ещё ребёнок, ей нет и двенадцати, а Иогель
принимает с тринадцати лет.
— Ну что ты так печёшься о ней? — Наталья Ивановна вопреки ожиданиям не
рассердилась, скорее удивилась вмешательству сына. — Екатерина Ивановна
похлопотала за девочек, да и Пётр Андреевич в Наташе души не чает. Лучшая
ученица, говорит. Сам звал к себе! В любом случае, туалеты готовы, бал уже
послезавтра, и не лезь не в свои дела, mon cher.
Вечером Дмитрий пробрался в детскую сестёр. Те встретили его шумным
гомоном, накинулись, затеребили, будто не приветствовали днём в гостиной
чопорными полукивками.
— Ну как вы тут без меня? — шуточно отбиваясь, спросил Митя.
— Он ещё спрашивает! — фыркнула Катя. — Как на каторге! Маминька совсем
замучала учением, хочет институток из нас сделать. Это вы там, Дмитрий
Николаевич, студенческой жизнью наслаждаетесь, а мы тут пашем и молимся!
— Мог бы, между прочим, и почаще приезжать! — поддержала Саша. — От
вашего пансиона до нашего дома полчаса неспешной прогулки! Может, отвлёк бы
маминьку от нашего воспитания, мы целее бы были.
— Тише, девочки, — громким шёпотом остановила их Таша, вцепившаяся в
Митин рукав. — Нина услышит! Митуш, ты садись, мы тебе всё расскажем.
— А что Нина? Уроки же закончились, разве вам нельзя отдыхать?
— Отдыхать-то можно. Но из детской не должно доноситься ни звука после
отхода ко сну! — процитировала мать Таша и укоризненно посмотрела на старших
сестёр. — Тем более, нельзя жаловаться на жизнь и на ту, которая жизнь нам
подарила.
— Да, это точно, — подтвердила Катерина. — Вот, глянь! — Она протянула
брату лежавший на столе дневник, открыв его на первой странице.
— «Правила жизни», — прочёл он вслух. — «Правило первое: никогда не
иметь тайны от той, кого Господь дал тебе вместо матери и друга». Серьёзно? — Он
отдал Кате дневник.
— Серьёзно. Вся прислуга и гувернантки подтвердят, насколько серьёзно. Им,
наверное, доплачивают, чтобы они на нас доносили. Слова нельзя сказать лишнего,
везде уши! — возмущённым шёпотом рассказывала Саша. — Приходится всё время
громко молиться, чтобы отбить охоту прислушиваться к остальному, — хитро
улыбнулась девочка. — Маминька любит, когда мы молимся.
— Да, вы правы, кажется, мне повезло, что я живу в пансионе, и ночью за нами
совсем не следят, лишь бы из комнат не выходили. А развлечения у вас какие-нибудь
есть?

— Есть! — у Таши загорелся взгляд. — Мы выезжаем верхом! Берейтор
Трофим очень мил, а прохожие…
— Прохожие просто падают в обморок от нашей неземной красоты! —
перебила со смехом Саша.
— Кстати, прекрасные мои сестрицы, а с какой целью вы едете на бал? —
задал наконец Митя интересующий его вопрос. — Неужели найти женихов?
Катерина смущенно зарделась.
— Да ну что ты над нами смеёшься. Какие Ташке с Сашкой женихи? Это всё
тётка Екатерина Ивановна: «Надо налаживать связи, надо выводить девочек в свет,
пока они милы и нежны». Мать и поддалась. А я думаю, она сама хочет потанцевать,
соскучилась по светскому обществу, а мы — так, удобный предлог.
В день бала весь дом Гончаровых перевернулся вверх дном — сразу четыре
дамы облачались в свои туалеты. Поисками нужных деталей убранства, укладкой
причёсок, лакированием туфель и прочими чрезвычайно необходимыми мелочами
была занята вся прислуга. Митя, прислонившись к портьере в гостиной, смотрел, как
мимо него снуют люди, слушал, как покрикивает maman, и ждал, что это стихийное
бедствие рано или поздно окончится, оставив его одного в доме. Его ожидание было
вознаграждено. В комнату вошла Наталья Ивановна в бордовом платье с пышными
юбками и открытым лифом, кутая плечи в дорогую шаль — на улице стоял мороз, и в
бальной зале наверняка тоже будет не жарко. Но сёстры об этом явно не думали.
Девичьи платья, похожие меж собой по фасону, с открытыми плечами и несколькими
кружевными юбками, были рассчитаны на то, что их обладательницы будут согреты
кадрилями и котильонами. Катерина — в дымчатом, Александрина — в розовом,
Натали — в белом, как крылья ангела, платье вплыли в гостиную, явно красуясь
перед Дмитрием. Он поклонился матери и, убедительно изобразив восхищение
всеми присутствующими дамами, пожелал успеха сёстрам, подмигнув им украдкой.
Катя и Саша ответили отрепетированным кивком, а Таша подмигнула в ответ и
улыбнулась. С чувством выполненного сыновнего и братского долга Митя удалился в
свою комнату. Домашняя обстановка, как ни странно, его утомляла. В пансионе было
спокойнее.
Проснулся Дмитрий от громкого шёпота за дверью.
— Митя! Митинька! Ты спишь?
Уснувший в домашнем халате, он подскочил с постели и впустил... Натали, что
стало для него неожиданностью. В своём белом вечернем туалете, с
растрепавшимися волосами, она была похожа на привидение, которое ходит по
средневековому замку. И глаза у неё так же блестели в темноте, отражая луну и снег
за окном.
— Митуш, я разбудила тебя? — виновато спросила она. — При сёстрах не
поговорить толком. Я их люблю, конечно, но…
— Садись, ну что ты. — Митя кивнул на кровать.
Наташа, подумав мгновение, развязала пояс и скинула верхнюю нарядную
юбку на кресло. Затем лихо вспрыгнула на постель и уселась на ней по-турецки.
— Ну, рассказывай, — улыбнулся брат, устраиваясь в подушках поудобнее. —
Что тебя привело ко мне в столь поздний час? Бал удался?
Наташа скривилась.
— Нет? Женихи все плохи?
— Ой, только этого ты мне вовсе не говори! Не хочу замуж, не выйду никогда!
Катерина вся такая лебёдушка — одному улыбнётся, другому руку подаст — как
будто всю жизнь в свете вращалась, да и Сашинька не отстаёт, ещё и обижается, что
к ней не подходят. А мне тошно от всего этого! — Она резко провела рукой по горлу.
— С мальчиками ничего ещё, можно танцевать, а те, которые постарше, так и липнут,
фу! Мне же одиннадцать лет, они что, не знают? Что я, девка дворовая, так рано

замуж идти? И мать с тёткой, как сговорились! Я думала, они защитят меня, а они
наоборот: иди, мол, танцуй, улыбайся тому и этому, вот князь, вот богатый сынок, а
этому не улыбайся, это помещичий сын, беднота. — Таша дёрнула плечами так, что
несколько шпилек выпало из недоразобранной причёски. Девочка пошарила руками
вокруг себя, близоруко щурясь, но не нашла и спросила резко, подняв взгляд на
Митю. — А ты бы что сделал, если бы видел, что на мне хочет жениться глупый, но
знатный богатей?
— Вызвал бы его на дуэль? — снова не удержался от улыбки брат. Таша была
забавна и мила в своём детском негодовании. И она не заметила иронии.
— Вот! Хороший ответ доброго брата! Спасибо тебе, Митуш! — Она порывисто
обняла его.
Митя вдруг усовестился от её ласки и заверил Наташу, что она всегда может
рассчитывать на его помощь и защиту. Успокоенная, девочка ушла спать, а Дмитрий
остался размышлять над тем, что он пообещал, и не аукнется ли это ему в
дальнейшем.
Через три дня Митя возвратился в пансион. На старших курсах университета
домой бегать будет некогда. Да и потом, Дмитрий решил, что после выпуска
постарается найти способ жить где-нибудь вне родительского дома. Служение
Отечеству, по его мнению, требовало полной отдачи, а отвлечения на всевозможную
суету будут лишь мешать. Ведь ещё есть Одоевский! На любомудров тоже
следовало выделить время. После разговора с Кюхельбекером Митя твёрдо решил
быть достойным товарищей.
Глава 2. Неисповедимые пути
«Иногда лучший способ погубить человека —
это предоставить ему самому выбрать судьбу».
(М.А.Булгаков «Мастер и Маргарита»)
Учёба в университете действительно отнимала уйму времени, особенно у тех,
кто хотел закончить с отличием, а Дмитрий очень хотел. Даже к Владимиру он ходил
нечасто, но всё-таки ходил для поддержания знакомства с ним и другими
«архивными юношами». В конце мая 1825 года, перед решающими экзаменами,
студентам дали отдыху две недели, и Митя наконец выбрался домой.
Младшие Гончаровы собирались в Полотняный Завод, к деду, и, конечно,
обрадовались воссоединению со старшим братом. Шумным обозом, на трёх
колясках, ехали они пыльным Киевским трактом под необычайно жарким майским
солнцем. Погода стояла исключительная. Откинувшись на козлах рядом с кучером,
Митя смотрел в вылинялое голубое небо, пропитываясь теплом и блаженной
истомой. Всё тело отдыхало от студенческого мундира в лёгкой рубахе à la russe.
Митуш поставил матери условие, что раз его хотят взять в деревню старшим над
оравой детей, то и отдыхать он будет по-деревенски. Та махнула рукой, мол, делай,
что хочешь, большой уж мальчик. Три недели назад Дмитрию исполнилось
семнадцать, и он тоже считал себя совсем взрослым. Позади галдели сёстры.
Несмотря на год пребывания в свете, никакого лоска они приобрести ещё не успели
и, вырвавшись на свободу, вели себя по-детски шумно и непосредственно, особенно
младшие. Ваня с Серёжей дорогой рассорились из-за какой-то ерунды, и поэтому
ехали в разных повозках с гувернёрами и прочими няньками. Но это не омрачало
Мите начала каникул. Впереди было лето, простор, лошади, собаки, и никакой
учёбы, никакой муштры на целых две недели! Можно не думать ни о карьере, ни о
политике.

Афанасий Николаевич очень обрадовался внукам.
— Родные мои приехали! — восклицал он то по-русски, то по-французски. —
Так выросли! Молодцы, что выбрались из своей Москвы! В следующий раз вам надо
дилижанс заказывать, — шутил дед, обнимая всех по очереди.
— Дилижансы дороги очень, maman мечтает о ландо, — сухо ответил Иван,
всё ещё немного обиженный с дороги.
— Да, недёшевы, — быстрая тень пробежала по лицу Афанасия Николаевича,
— но вас так много. Не толпитесь в дверях, проходите же в дом, — снова заулыбался
он.
Время в имении текло незаметно и дремотно, как и должно на отдыхе.
Основным развлечением были конные неспешные прогулки. Ну как неспешные —
это Дмитрию и Катерине хотелось бы таковых, Натали с Александриной летели во
весь опор, обгоняя ветер и красующегося Ивана, затем разворачивались
одновременно и мчались обратно, чтобы снова присоединиться к общей компании.
Митя любовался сёстрами и с высоты своего возраста немного завидовал их
живости. Обильная и сытная еда, сон без ограничения, свежий воздух так разморили
Митю, что он вспомнил об учёбе только за пару дней до отъезда.
Афанасий Николаевич застал его в библиотеке, где Дмитрий выбирал книги,
необходимые для экзаменов.
— Книги ищешь? Бери побольше, — посоветовал дед. — Мои любимые в
моём кабинете, так что эти дарю! А если нет чего — скажи, дам денег, докупишь.
Книги — это святое, на них никогда не скупись.
— Спасибо! — от души поблагодарил Митя. — Послушайте, Афанасий
Николаевич, — решил он вдруг высказать давно тревожившую его мысль.
— Ты чего, Митинька? — почти возмутился дед. — Или вопрос серьёзный, раз
ты меня по имени-отчеству величаешь? Садись, поговорим.
Митя присел на краешек дивана-рекамье, водрузив на колени стопку
отобранных книг.
— Я, знаете, что хотел спросить… Вот имение это, оно чьё?
— Хм… — Дед сел рядом и сплёл пальцы. — Пока моё вроде бы, а что? Отца
твоего наследство, — исправился он, глядя на внука.
— Да вот мать всё говорит, что мне им управлять достанется, — Митя
встретил взгляд Афанасия Николаевича в упор и продолжил, — потому что отец на
это не способен. А у меня другие планы на жизнь! Я хочу служить в Государственной
коллегии иностранных дел, мне уже место обещано, хочу путешествовать, а не жить
здесь один. Да и не умею я имением управлять!
— Да и я не умею, — тихо, как бы про себя, сказал старший Гончаров. — Так
на то управляющие есть. Да и жив я пока! — он с вызовом выпрямил спину. — Рано
Наталья Ивановна меня хоронит.
— Она говорит, — осмелел Митя, — что все управляющие — воры, и имение
скоро с молотка пойдёт, а нам ничего не достанется.
— Ишь ты, — сердито усмехнулся дед, — делит уже моё имущество. А ведь у
неё и своё имение есть. Но ты, Митинька, не бойся. Если тебе нужна будет моя
помощь и поддержка — пиши, я вышлю денег, сколько смогу. Очень я хочу, чтоб мой
старший внук стал большим человеком!
Митя горячо благодарил, хотя был уверен, что сам сможет справиться с
любыми трудностями и просить не станет.
Уезжал Дмитрий один — остальным спешить было некуда. Перед отъездом
раньше всех проснувшаяся Таша неожиданно бросилась ему на шею и
расплакалась.
— Ну что ты, — утешал он сестрёнку, гладя по ещё мягким волосам, — ты же
любишь бывать у деда.

— Да! — всхлипнула девочка. — Но ведь и ты любишь, я знаю! Мне тебя
жалко!
Отъехав от имения, Митя ещё долго улыбался. «Как есть дикарка», — думал
он о сестре умилённо.
Отдых пошёл Мите на пользу, и экзамены он сдал блестяще. Тёплое и уютное
место актуариуса в Государственной коллегии иностранных дел досталось ему
благодаря отличным оценкам и немного тётке-фрейлине. Теперь Дмитрий мог гордо
считать себя одним из «архивных юношей», а большая часть любомудров стали его
коллегами. Работа в московском архиве была несложная, но требующая
аккуратности и внимательности. По понедельникам и четвергам служащие
приходили в архив, с утра приводили в порядок отчётность по судебным актам и
прочим постановлениям, а уже после обеда сходились за дружеской беседой, сперва
обсуждая дела, а затем и безделицы. Часто к вечеру общество плавно
перемещалось к Владимиру Одоевскому или в Троицкий трактир — выпить вина и
отведать лучшей в городе рыбы. Мите очень нравилась такая служба: после шести
лет заточения в пансионе, постоянной зубрёжки и прочих «радостей» студенческой
жизни Архив давал больше свободы, чем юноша мог воспользоваться. Тем более что
и жить он стал отдельно от родителей, как и мечтал — снял небольшую квартирку в
том же доме, что и Одоевский. С Владимиром они теперь виделись ещё чаще.
Наверное, поэтому именно к Мите тот обратился с просьбой.
Тридцатого ноября поздно вечером Владимир сам пришёл к нему, что
случалось весьма редко. В холостяцкой квартире Мити был порядок, но уюта в ней
не было, и гостей он почти никогда не принимал. Этот визит казался тем более
удивителен, что с Одоевским они уже встречались сегодня по службе. Утром всю
Государственную коллегию иностранных дел срочно созвали для принесения
присяги императору и самодержцу всероссийскому Константину Первому. Сам
Дмитрий был, конечно, расстроен смертью его величества Александра Павловича,
но на Владимире просто лица не было.
— Ты чего такой кислый? — спросил его Митя, усадив в кресло и налив
кофею. Сам он остался стоять у комода. — Нынче же со всеми кричал: «Да
здравствует император!» — Владимир не ответил, и Митя продолжил свою мысль: —
Интересно всё-таки получается, как нас настраивают на хорошее. Будь ты хоть повар
в ресторации, хоть император, а помер — бог с тобой, незаменимых нет. Да
здравствует новое и лучшее! — Он поднял свою чашку с кофеем в салюте.
— Да какое лучшее! — вспылил Владимир, чуть не облив подлокотник. —
Нашей Отчизне нужен мудрый государь, заботящийся о благе Родины, а не польский
главнокомандующий!
Митя даже растерялся от таких пламенных речей приятеля. Пытаясь
перевести разговор на другую тему, он спросил:
— Ты из-за этого не спишь в такой час? Завтра бы обсудили у тебя со всеми,
— а про себя тут же решил назавтра пойти к матери, чтобы не участвовать в
дискуссии. Хотя дома, наверное, тоже будут страдания на публику. Владимир хотя
бы искренен.
— На самом деле, нет. — Одоевский закрыл глаза, отпил из чашки, вздохнул и
снова посмотрел на Дмитрия. — Как ты думаешь, в столице будут празднования?
— Наверное, — пожал плечами Митя. — Может, и у нас будут. А ты в столицу
собрался, что ли? Это ж дней пять на почтовых.
— Ну, можно и быстрее доехать, ты не бывал разве?
— Давно не был, — смутился Дмитрий, не желая упоминать, что в Петербург
он ездил разве что в детстве, а после недосуг было.
— А хочешь попасть? — прищурился Владимир, уже полностью владея собой.

Митя задумался, взвешивая.
— Тебе надо там что-то? — догадался он.
Владимир поёрзал:
— Письмо передать. Брату.
— Я думал, ты вместе предлагаешь поехать, — возмутился Митя. — А что
сам-то, не хочешь на празднества попасть?
— Надобности у меня тут, — отвёл взгляд Владимир. — Сделай доброе дело!
— почти взмолился он вдруг. — Боюсь я за Сашку. Наворотит делов.
Дмитрий молча допил кофей, поставил чашку на комод, обтёр ладони друг об
друга, вздохнул.
— Написал уже брату-то? Давай сюда. — Владимир вынул из внутреннего
кармана сюртука письмо, запечатанное фамильной княжеской печатью Одоевских, и
передал Мите.
— Я там упомянул тебя, что, мол, Гончаров Дмитрий Николаевич, податель
сего, добрейшей души человек и мой лучший друг, поживёт у тебя, братец, с неделю,
посмотрит красоты столицы нашей.
— А если б я не согласился? — изумился Митя.
— Ну переписал бы. Но, сам посуди, какая прекрасная возможность увидеть
Петербург! Да ещё и в такое время! Там, может, и до Нового Года задержишься, если
понравится. На службе я всё улажу, тебя отпустят!
— Ну ты и бестия! — почти восхитился столь плотно взятый в оборот юноша.
Одоевский намеренно или случайно почуял его тайное желание — повидать мир.
Пусть пока всего лишь столицу. — Ладно, договорились.
Владимир даже сам выправил подорожную для Дмитрия, придумав какую-то
служебную надобность в Петербурге. Но пока суд да дело выехать удалось только
через неделю. Мать, узнав, что сын едет в столицу, тоже придумала ему поручение
— попасть на приём к высокопоставленным знакомым, чтобы это поспособствовало
повышению по службе. Но сперва нужно было заехать к Александру Одоевскому.
Дорога на Петербург оказалась переполнена, какое-то совершенно
немыслимое количество людей рвалось в столицу. На станции то и дело врывались
фельдъегери и курьеры, которые уводили лошадей прямо из-под носа, и если б у
Гончарова не была указана местом службы Государственная коллегия, он бы
добирался не семь дней, а все четырнадцать.
Одоевский жил на Исаакиевской площади, напротив разрушенного
одноимённого собора, который начала строить ещё Екатерина Великая, а потом
каждый новый монарх переделывал на свой вкус. Покойный Александр Павлович,
правда, не продвинулся дальше проекта. Возле доходного дома лежали доски,
громоздился мрамор и кирпич от разобранных стен. По темноте, рано утром
четырнадцатого декабря, Митя пробирался меж них в поисках своего адресата. На
стук дверь отпер какой-то человек.
— Здравствуйте! Простите ради Бога, что в такую рань, — сказал Митя. — А
Александр Иванович дома?
— Нет, извините, барин, он с дежурства раньше десяти утра никогда не
приходит. Но вы подождите минуточку.
Дмитрий хотел как раз попросить разрешения остаться до прихода хозяина, но
человек скрылся в одной из комнат и громко доложил кому-то:
— Тут барин какой-то к Александру Ивановичу.
— Спасибо, Семён.
В полумраке прихожей показался высокий сутулый мужчина в тёмной шинели
с меховым воротником.
— Доброе утро! — слегка растягивая слова, сказал он, и Митя сразу узнал

голос и манеру речи.
— Вильгельм Карлович, это вы?! Здравствуйте, очень рад видеть вас здесь! Я
Дмитрий Гончаров, мы встречались у Одоевского Владимира Фёдоровича, в Москве.
Привёз письмо Александру Ивановичу от брата.
— Как же, помню, — отвечал Кюхельбекер, глядя пустым взглядом куда-то
мимо него. — Вы простите, голубчик, мне уходить надобно. Не знаю, вернусь ли,
скоро ли, — поправился он. — Хотите — будьте здесь, или пойдёмте со мной,
сегодня на Сенатской площади будет уйма народу.
— А что такое? Празднование? — спросил Митя.
— Можно и так сказать, — как-то невесело улыбнулся Вильгельм Карлович. —
Присяга императору Николаю Первому.
— Как присяга? — Митя чуть не сел тут же на пол. — Мы же вот только
Константину присягали!
— Ну вот так. Отрёкся Константин. Прошу прощения, молодой человек, я
спешу. — Кюхельбекер рассовал по карманам какие-то вещи с трюмо, обнял слугу и,
кивнув Дмитрию, исчез за дверью.
Оставшись наедине с чужим человеком, Митя совсем растерялся. Но Семён
показал ему на диван и, как Мите почудилось, всхлипнув, выскочил куда-то в
коридор. Дмитрий сперва сел, но через четверть часа, уже изнемогая от безделья,
встал и прошёлся по прихожей. Зеркало отразило измученного дорогой молодого
человека с круглым лицом и тёмными глазами, волнистые волосы слиплись и не
поддавались попыткам привести их в порядок. Как и мысли. Что за бесовщина здесь
творится? Управление страной, династические вопросы подчинены строгим
правилам — это Дмитрий знал из уроков российского законоведения и политической
экономии. Как можно вот так сбивать с толку свой народ? Добром это не кончится.
Митя ещё раз прошёл вглубь квартиры и от нечего делать заглянул в комнаты. Их
было три. Одна — явно Семёна, маленькая каморка с топчаном. Вторая, из которой
вышел Кюхельбекер, — больше и уютнее, но он не стал заходить, неудобно было.
Третья — видимо, Владимирова брата — по-армейскому прибрана. Постель
застелена ровно, письменный стол в порядке — лишь стопка книг да подсвечник с
почти новой свечой. Окно без занавесей, подоконник пуст и чист, с улицы лился
приглушённый розовый свет, отражённый от снега. Ещё только начало светать, было
тихо и сумрачно. Митя осторожно вошёл в комнату и прильнул к окну. Оказалось, что
тишина иллюзорна — на улицах уже появлялись люди. Может быть, действительно,
сходить на площадь? До десяти часов ещё уйма времени. Дмитрий вынул письмо от
Владимира из дорожной сумки, расправил его и положил в центр стола печатью
наверх. «Тут Александр Иванович точно заметит конверт», — решил он. Затем Митя
вышел из комнаты и из квартиры, аккуратно прикрыв за собой двери.
Рассвет был мглистым, небо затянуто, под ногами вилась позёмка. Дмитрий
поёжился от утреннего морозца — он успел пригреться в доме, и теперь ему
казалось холоднее, чем ночью, когда он добирался сюда. Он поднял голову, щурясь
от снега. На лесах Исаакиевского собора уже стучали молотками рабочие, то ли
разбирая старые, то ли укладывая новые стены. Где-то прозвенели бубенцами сани.
Слева, от реки, донёсся перестук копыт нескольких лошадей, затем ещё и ещё. Митя
потоптался немного и пошёл на шум. Не успел он пройти и сотни шагов, как громче
молотков раздалась барабанная дробь. Слаженный воинский ритм нельзя было
спутать ни с чем, даже совершенно штатский по своему духу Дмитрий тут же узнал
его и насторожился. «Это, наверное, войска идут на присягу», — успокоил он себя и
ускорил шаг. Его догоняли и обгоняли какие-то люди, тоже, вероятно, спешащие
увидеть церемонию. Но когда Митя дошёл до площади, всё оказалось не так весело,
как представлял он себе, и как обрисовывал ему Владимир. Целый полк солдат

маршировал со стороны Адмиралтейского бульвара и выстраивался в каре возле
памятника Петру Первому. Зеваки следовали за солдатами по пятам и теснились
прямо около строя, сдерживаемые лишь организованной войсковой заградительной
цепью. Сначала Дмитрий не понял, что не так в построении. Потом сообразил —
солдаты возбуждённо переговаривались, никакой молчаливой торжественности,
долженствовавшей быть на присяге, не было и в помине. Штатский человек во фраке
отдавал приказания, и ему подчинялись. Какой-то офицер в парадном блестящем
мундире и белых гусарских панталонах нарочито небрежно точил саблю о постамент
памятника. Тревожность нарастала. Митя решил на всякий случай держаться
подальше и замешался в толпу со стороны бульвара. Благодаря своему высокому
росту, Гончаров видел Сенат поверх голов других людей, как на ладони. Уже совсем
рассвело, ноги окоченели, но не хотелось уходить, так и не поняв окончательно, что
происходит на площади. Народ всё прибывал, и, занятый его разглядыванием,
Дмитрий чуть было не пропустил момент, когда к каре подъехал верхом какой-то
генерал с Андреевской лентой поверх мундира, в сопровождении адъютанта. Шум в
рядах войска усилился, и Митя разобрал, что это не просто офицер, а сам генералгубернатор Петербурга.
— Смирно! — гаркнул генерал-губернатор.
«Ну вот, наконец-то начнётся», — с облегчением подумал Дмитрий.
И оно началось.
Генерал-губернатору пришлось ещё несколько раз призвать к дисциплине,
пока относительная тишина в конце концов не установилась. Затем он выхватил
саблю и, начав пламенную речь, обращённую к солдатам, сперва пытался уговорить
их разойтись, но те угрюмо молчали, и генерал перешёл к оскорблениям.
— Вы — грязное пятно на России, преступники перед царём и Отечеством,
перед миром, перед Богом!
— Почему мы должны это терпеть? — раздался чей-то голос, и из строя
вышел молодой поручик. — Убирайся! — крикнул он генерал-губернатору.
Тот не отреагировал, тогда поручик выхватил у стоящего в строю солдата
ружьё со штыком и пронзил генеральскую лошадь, обагрив кровью бедро всадника.
И в эту же секунду из каре раздался выстрел. Андреевская лента разорвалась
вместе с мундиром и плотью, генерал-губернатор покачнулся и, сразу обмякнув,
упал на землю. Адъютант соскочил с коня и подхватил его, но было, очевидно, уже
поздно.
— Помогите! — закричал он. — Помогите! Ну что же это делается-то?
Молодой человек попытался тащить тело в одиночку, но оно оказалось
слишком грузным, чтобы можно было справиться без помощи. Полк стоял, не
шелохнувшись. Толпа за спинами солдат лишь громко ахала и вздыхала. У Дмитрия
тоже перехватило дыхание. «Бунт! Это бунт! — наконец дошло до него. — Боже мой,
какой кошмар!» Ноги стали ватными, народ напирал сзади, и Митя чуть не упал
вперёд, на строй солдат, но удержался и, словно очнувшись, поймал
противонаправленную волну, метнулся к Адмиралтейскому бульвару. Уехать, уехать
скорее, домой, домой! Митя чувствовал себя грязным, будто не адъютант тащил
мёртвое тело по снегу, а он сам замарался чужой кровью и тянет непосильную ношу.
Кружилась голова, в ней не было ни одной внятной мысли. Выбравшись из толпы,
Митя помчался куда глаза глядят. Впрочем, сегодня все бежали, ехали, торопились
— кто на площадь, а кто с неё, в казармы, полки, к доверенным лицам — поднимать
войска, с той или иной стороны. Возле Исаакиевского собора Митя наткнулся на
кавалергардов в красных парадных кирасах. Видимо, они стояли заграждением, но
только для тех, кто рвался на площадь, а не с неё, поэтому юноша прошмыгнул
между конников и побежал дальше, лавируя среди людей.
Оставив наконец позади большие улицы, он упал лицом прямо в сугроб на

обочине и так лежал несколько минут, приводя себя в сознание. Здесь было тихо и
спокойно, как в имении у деда. Митя сел, умыл снегом горящее лицо и руки. Где-то
далеко звонили колокола. «Рождество скоро, — подумал он отстранённо. — Поеду
домой».
В тот же день, никуда более не заходя, Дмитрий покинул Петербург. Ближе к
вечеру, в небольшой деревушке на одной из станций он нашёл церковь и присягнул
на верность новому императору всероссийскому Николаю Первому.
С дороги Митя поехал в свою квартиру в Газетном переулке, лёг там на тахту и
лежал, почти не вставая, пока к нему не зашёл Владимир.
— Ты давно приехал? — удивился Одоевский с порога.
— Дней пять тому, — буркнул Митя неприветливо.
— Так что ж на службе не был? Я всем говорю, что ты в Петербурге ещё, а ты
тут отдыхаешь. Письмо-то передал? — не дождавшись ответа, спросил Владимир.
— Оставил на столе. — Дмитрий закашлялся и сел, запахнув плотнее халат.
— Наверное, не успел прочитать, — помрачнел гость, присаживаясь на край
тахты. — Что там, в Петербурге-то? Ходят жуткие слухи! Даже у нас, в Архиве, нет
достоверной информации.
— Говорят, восстание.
— Говорят? Ты сам не знаешь? Сашу, Александра, брата моего видел?!
— Да не кричи ты. — Митя поморщился. — Голова раскалывается. Ничего не
знаю, никого не видел. Положил письмо на стол и уехал. Я человек мирный,
государю служу.
— Ты, верно, заболел! — только сейчас заметил Владимир и схватил его за
руки. — Горячий! Ехал бы ты домой, к матери. Я на службе скажу, что ты нездоров.
После праздников придёшь. Езжай, езжай прямо сейчас, я тебя провожу!
Одоевский и правда посадил Митю на извозчика и доехал с ним до Никитской
улицы. На шум подъезжающих саней из ворот, уже украшенных еловыми ветками,
выглянула Дарья Лукинична.
— Забирайте своего барина, il est malade! — крикнул ей Владимир, сунул
деньги извозчику и, спрыгнув на снег, махнул Дмитрию, мол, я пошёл.
Так Митя оказался у семейного очага в самый разгар предновогодних хлопот.
Он был болен достаточно тяжело, чтобы расстроить этим сестёр и раздосадовать
мать, но не настолько, чтобы не получить удовольствия от приближающегося
праздника.
На следующее утро было Рождество, и ещё затемно все Гончаровы ушли в
церковь, оставив Дмитрия дома на правах больного. Затем Наталья Ивановна
отправилась в гости с дочерьми, поэтому к обеду вернулся только отец и то сразу
заперся в своём флигеле. Митя обедал один, не вставая с постели. Обрадованная
его появлением Дарья Лукинична лично принесла ему на пробу блюда,
приготовленные для рождественского ужина: фаршированную утку, разносолы и
варенье из дедушкиных погребов, пирожки, козули… Мите было так жаль, что
аппетит пропал из-за жара и больного горла, но он всё-таки отведал всего понемногу,
чтобы не обидеть пожилую женщину. К тому же к вечеру лихорадка усилилась, и
вернувшиеся родные ужинали без него. Впрочем, в этом году зимние празднества
были отменены высочайшим указом из-за траура по Александру Павловичу, поэтому
ни балов, ни приёмов, ни даже многолюдных обедов не устраивали — всё только посемейному, тихо.
Назавтра Наталья Ивановна, сокрушаясь по поводу непредвиденных
расходов, пригласила к Мите доктора. Тот посмотрел, поцокал языком, сказал, что
ничего серьёзного, но всё-таки выписал какую-то микстуру и с чувством
выполненного долга ушёл обедать в столовую, куда его пригласила всегда

соблюдающая приличия мать.
В комнату, шушукаясь и шурша платьями, одна за другой проскользнули
девочки и расселись, куда придётся — Катя в кресло, Саша за бюро, а Таша
взобралась на подоконник.
— Эй, вы куда! — осипшим голосом прикрикнул на них Митя. — Тоже хотите
заболеть?
— Не бойся, мы здоровые, как кони, — хихикнула Саша, бесцельно
переставляя на столе канцелярские принадлежности. — Так маменька говорит. Не
помню вообще, чтоб она к нам доктора звала.
— Липовый чай с малиновым вареньем, любезный братец, обязательно
поставит тебя на ноги! — назидательно произнесла Катерина. — Кстати, кроме
шуток, я тебе принесу его чуть позже, он действительно помогает. И бесплатно!
— Maman стала совсем скупа, или у нас и правда так плохо с деньгами? —
серьёзно спросил у неё Дмитрий.
— С тех пор, как Яропольское имение досталось матери, дед совсем мало
денег шлёт. Вареньями да соленьями в основном откупается. — Катя поджала губы
— точь-в-точь Наталья Ивановна.
— Ох, Митуш, как невовремя ты заболел, мы бы с тобой в деревню
съездили… — зевнула Саша. — А то в эту зиму скукота в Москве! Даже бал у Иогеля
отменили. Хотя нам и выезжать-то не в чем. Туалеты поизносились, новые
заказывать слишком дорого.
— Митя, а расскажи, что там в Петербурге? — подала Таша голос, выглядывая
из-за портьеры. — Я вчера видела у маминьки «Московские ведомости», там пишут
что-то невообразимое. Я даже не всё поняла.
«Куда уж в тринадцать лет понять, я сам-то ничего не понимаю», — досадливо
подумал Дмитрий, но сестре ответил честно:
— Я мало что видел. Солдаты не хотели присягать Николаю Павловичу.
Стреляли. Не знаю, чем дело кончилось, но, наверное, мятежников арестовали.
— Ужас какой! — ахнули девочки.
— Да, в газете пишут, что в крепость увели виновных офицеров. А ты прямо
там был, у Сената? — спросила Наташа.
— В самом начале, да. Потом ушёл. Как раз император кавалергардов
прислал за порядком следить.
— А пушки? Говорят, там из пушек по людям стреляли!
— Неужели правда? — огорчился Дмитрий. — Я уехал почти сразу, а потом
вот, заболел, из дома не выходил, и знаю, наверное, меньше тебя. Принесёшь мне
«Ведомости»?
Девочка кивнула.
Сёстры ещё немного посидели, рассказывая домашние новости, а потом
оставили Митю отдыхать. Но только он закрыл глаза, дверь, скрипнув, снова
приотворилась. Таша, прошмыгнув, положила возле изголовья его кровати две
газеты, а вошедшая следом Катерина поставила на стол чашку с чаем. Митя
приподнялся было поблагодарить, но девочки, замахав на него руками, скрылись за
дверью.
Любопытство пересилило, и вместо сна Дмитрий принялся за газеты. В
номере от двадцать третьего декабря восстание было названо «печальным
происшествием, которое лишь на несколько часов возмутило спокойствие Столицы».
В длинной, почти на два листа, хронике в довольно пространных выражениях были
описаны события того дня. Но Митиного воображения хватило, чтобы представить,
что стоит за словами: «Вывезены пушки, и немногие выстрелы в несколько минут
очистили площадь». Он поёжился и малодушно обрадовался, что уехал из
Петербурга, не дожидаясь вечера. Только сейчас он начал понимать, почему так

волновался за брата Владимир, и невольно задумался о судьбе Александра
Одоевского. Тем более, что в конце заметки было сказано, что уже арестовано более
пятисот человек, а виновных офицеров отвели в крепость. Дмитрий просмотрел
газету до конца, все сорок страниц, включая частные объявления и
метеорологические наблюдения, но никаких новых подробностей насчёт наказания
мятежникам не нашёл. В сегодняшней газете вообще не было ни слова о восстании,
только бравурное воззвание Николая к войскам, с призывом не падать духом из-за
смерти Александра Первого, да письмо цесаревича Константина, признававшего
Николая Павловича подлинным императором российским. Дмитрий отложил газеты и
задумался. Ясность ума возвратилась к нему не в полной мере, хоть жара уже не
было. Или же ситуация была слишком непростая, даже для служащего коллегии
Иностранных Дел. Мите неожиданно захотелось поскорее выздороветь и пойти на
службу, чтобы послушать, что говорят его приятели об этих событиях.
Но этому было не суждено свершиться. Болезнь долго не отпускала Митю, он
всё кашлял, лихорадка то уходила, то возвращалась. Доктор, навестивший
Гончарова вновь уже после Нового Года, настоятельно советовал оставаться если не
в постели, то хотя бы у родных по крайней мере до Крещения. Сёстры были очень
рады, что Митуш скрашивает их длинные зимние вечера, да и мать тоже — Дмитрий
был старшим любимым сыном, и уже совсем взрослым — семнадцать лет. Его звали
к общему столу, когда у Гончаровых бывали гости, а прислуга обращалась с Митей,
как с главой семьи, сразу после Натальи Ивановны, конечно. Поэтому, когда в
крещенский сочельник приехал фельдъегерь и спросил Дмитрия Николаевича, Дарья
Лукинична провела того сразу в Митину комнату.
Митя был уже совсем здоров и со дня на день собирался перебираться
обратно в свою квартирку в Газетном переулке. Как раз в этот час он складывал
вещи в увесистый портманто — приехав к матери с пустыми руками, он, неожиданно
для себя самого, за три недели обнаружил множество предметов, с которыми жалко
было расставаться. Стук в дверь застал его врасплох. Митя не успел ничего
ответить, как дверь отворилась.
— Фельдъегерь Блинков, — отрекомендовался вошедший молодой офицер в
припорошённом снегом тёмно-зелёном мундире с красным воротником и серых
рейтузах с лампасами.
— Чем могу служить? — Митя выпрямился и склонил голову перед
государевым посланником. Внутри него похолодело, а после следующих слов
Блинкова, напротив, бросило в жар.
— Есть ордер на ваш арест. Приказано сопроводить в Петербург.
— Это какая-то ошибка… — пробормотал Митя и, борясь с внезапным
головокружением, присел на край кровати.
Блинков поморщился.
— Потрудитесь собраться и не мешайте обыску. Я должен посмотреть ваши
бумаги.
— Какие бумаги? Все мои документы — по службе — находятся не здесь, а на
другой квартире.
— Мы только что с Газетного переулка. Всё необходимое уже в экипаже. —
Фельдъегерь был лаконичен и явно не расположен к диалогу. — Поторопитесь.
Митя поднялся и, не зная, за что браться, сложил то, что приготовил ранее.
Помешкав немного, вытащил обратно несколько книг и добавил смену белья.
Застегнув багажные ремни, он замер в нерешительности. Фельдъегерь торопливо
перебирал содержимое его бюро.
— Мне одеваться? — робко спросил Митя.
— Да, — бросил Блинков, не поднимая головы. — Можете выйти, если
необходимо. Жандарм ждёт нас в передней.

Митя взял портманто и пошёл было к выходу, но тут дверь распахнулась, и в
комнату ворвалась мать. Увидев офицера, Наталья Ивановна остановилась и,
сделав чопорное выражение лица, осведомилась:
— Добрый вечер, ваше благородие, чем могу быть полезна?
Митя ретировался, вскользь пожав материны длинные пальцы. На душе у него
было погано. Стараясь не встретить никого из прислуги, Дмитрий прошёл в
переднюю. Жандарм действительно стоял там, расслабленно прислонившись к
стене. При виде Дмитрия он подобрался и сделал шаг, заслоняя собой дверной
проём. Гончаров, не торопясь, надел шубу, поданную молчаливым лакеем. Это был
новый человек, и Митя не помнил его имени. «Как хорошо, — подумал он, — что
девочки ушли гадать. Не надо будет прощаться». Ему вдруг стало ужасно жалко
самого себя, и не хотелось, чтобы кто-то стал свидетелем его позора.
Неожиданно дверь позади жандарма раскрылась, отодвинув того в угол, и в
передней стало тесно от вошедших, сразу всех троих, сестёр.
— Митя, Митинька, мы сейчас такое видели! — наперебой заговорили
девушки, обступив брата со всех сторон. — Таша села в бане за зеркало, а там свет
замелькал, и топот копыт! И мужской голос: «Тпру, куда пошла, красавица!» Не к
добру это?
— Ох, не к добру, — вздохнул Митя, кивая на жандарма, который снова шагнул
к двери и внимательно следил за суматохой.
Девочки испуганно притихли, торопливо запахивая шубки и пряча
растрепавшиеся волосы под капоры. Катерина как старшая заслонила собой сестёр
и чуть присела в приветствии, не зная, как приличнее сгладить ситуацию. Таша
потянула брата за рукав и зашептала:
— Митинька, что случилось? Кто это? Куда это ты?
Дмитрий ещё подбирал слова для ответа, когда заслышались голоса, шаги, и в
передней появился Блинков в сопровождении Натальи Ивановны. Мать, плохо
владея лицом, нервно теребила кружева на платочке.
— Я уверена, это всего лишь досадное недоразумение, — громко убеждала
фельдъегеря она. — Моя сестра — фрейлина её императорского величества
Елизаветы Алексеевны, она всё уладит.
— Императрица ныне Александра Фёдоровна, — почти доброжелательно
поправил её Блинков, передавая жандарму папку с бумагами. — Сударь, вы готовы?
— обратился он к Мите.
Митя судорожно кивнул, шагнул к матери, обнял и поцеловал её. Наталья
Ивановна всхлипнула, чем ещё больше напугала девочек, и, перекрестив сына,
опустилась на скамейку. Не давая Дмитрию выйти за дверь, сёстры бросились к
нему.
— Митя, ты же вернёшься? — шептали они. — Пиши нам, пожалуйста, если
сможешь!
Митя обнял их всех сразу, высвободился аккуратно из девичьих рук, помедлил,
остановив взгляд на бледном, без кровинки, лице Таши и, глядя в её чайные, с
зеленью, глаза, сказал:
— Au revoir! — хотя сам не знал, доведётся ли им свидеться когда-нибудь.

Глава 3. В омуте
«В жизни надо быть готовым и к мукам тюремного заключения;
ведь в иные времена и добрые порой разделяют участь злых».
(Шарль Монтескье)
— Маминька, ну неужели ничего нельзя сделать? — причитала Таша, помогая
Наталье Ивановне собирать разбросанные фельдъегерем бумаги брата. Прислугу
мать в комнату не допустила, опасаясь сплетен, и теперь сидела за бюро со
скорбным видом. — Может, Екатерина Ивановна поможет? Она же всегда нам
помогала и Митю любит!
— Тётка твоя, — начала Наталья Ивановна тихим голосом, — конечно, близка
ко двору. Но двор Елизаветы Алексеевны сейчас в отъезде, вместе со всеми
фрейлинами. И императору мы присягнули новому, если ты помнишь, Николаю
Павловичу, дай ему Бог здоровья. Он женат. Императрица у нас теперь Александра
Фёдоровна, — назидательно пояснила мать, повышая тон. Разговаривая с Натали,
как с неразумным дитятей, она почти вернулась в своё обычное состояние.
— То есть, никому мы не нужны теперь? — всхлипнула девочка, поддаваясь
панике, терзавшей её с Митиного отъезда.
— Успокойся, — в материном голосе появилась сталь. — Иди к себе, я сама
закончу. — Она приняла из рук дочери последнюю стопку листов, поднятых с пола, и
убрала их в бюро, не проглядывая.
Таша встала, дрожащими губами пожелала матери спокойной ночи и, окинув
тоскливым взглядом комнату брата, выскользнула за дверь.
В этот раз до Петербурга Дмитрия домчали всего за два дня. По сравнению с
прошлой поездкой скорость была немыслимая, но именно теперь Митя рассмотрел
саму дорогу — покрытые снегом поля до самого горизонта, темнеющие вдали редкие
леса да убогие деревушки со слегка покосившимися домиками, лишь вдоль тракта
почти новые дома станций. И верстовые столбы, от которых к середине пути уже
рябило в глазах. Возможно, дело было в том, что в прошлый раз Митя погрузился в
мечтания и строил планы на будущее, а сейчас будущее казалось так зловеще, что
юноша боялся поддаться панике, глядя в него. Поэтому он смотрел, смотрел на
дорогу, справедливо предполагая, что там, куда его везут, белого света он ещё долго
не увидит. Фельдъегерь с жандармом почти всё время молчали, только на станциях
коротко спрашивали у смотрителя лошадей или ужин. Всё подавалось без
промедления, повинуясь волшебному действию мундиров.
Когда к исходу второго дня сани подъехали к шлагбауму перед столицей, Митя
осмелился спросить:
— Куда вы меня?.. — охрипший от мороза и долгого молчания голос сорвался.
— В Петропавловскую крепость, — буркнул Блинков. — Как всех. Но сперва на
допрос.
Митя покорно склонил голову. Он совершенно не представлял, о чём его могут
допрашивать и что ему говорить, только отчётливо понимал, что судьба его уже
решена. Иначе бы эти офицеры не стали проделывать столь долгий путь.
Проехав немного по улицам и мостам, сани остановились прямо на Дворцовой
площади. Блинков махнул дежурному офицеру, маячившему в стеклянных дверях
длинного здания, и тот вышел им навстречу:
— Следуйте за мной.
Фельдъегерь вынул из саней пачку бумаг и слегка подтолкнул растерявшегося
Митю к дверям. В передней стояли два молодых солдата, с ними и оставили
Гончарова.

Длинная стрелка пробежала всего половину круга по резным настенным
часам, когда вернулся дежурный офицер.
— Пройдёмте, — сказал он и повёл юношу через площадь к Зимнему дворцу.
Совсем по-другому представлял Митя первый визит во дворец. Он думал
попасть туда на аудиенцию для пожалования в камер-юнкеры, например. Или с
важным донесением по службе. Но не так — с жандармами, ночью, замёрзшим и
изрядно голодным. Хорошо хоть не в кандалах.
В большой полутёмной комнате, куда его привели, за столом сидел довольно
молодой кудрявый генерал-адъютант. Три свечи в подсвечнике освещали лишь его
равнодушное лицо. Он обмакнул перо в чернильницу и, подняв взгляд на Дмитрия,
уточнил:
— Гончаров Дмитрий Николаевич, были ли вы на площади у Сената 14
декабря 1825 года?
Митя сглотнул, слова не шли из горла.
— Был, — выдавил он.
— Состоите ли вы в каком-либо обществе?
— Да.
— Кто вас туда принял? — поморщившись, спросил генерал.
— Одоевский, — ответил Митя и уже по выражению лица собеседника понял,
что это был неправильный ответ, тот, что увлечёт его в бездну.
— Вы же москвич, кого ещё вы знаете в Петербурге? — Голос генерала стал
вкрадчивым. — Расскажите.
— Никого не знаю, — теряя почву под ногами, сказал Митя и вдруг вспомнил:
— Кюхельбекера!
— А где вы познакомились с Кюхельбекером?
— Ну вот у Одоевского же и познакомились, — растерянно ответил Митя и
безропотно подписал поданную ему бумагу.
Некоторое время он ожидал решения в коридоре в обществе всё того же
дежурного офицера, а потом знакомый уже жандарм отвёз его через мост в крепость.
В доме Гончаровых царили тоска и смятение. Мать вставала рано, тщательно
одевалась и уезжала куда-то на весь день. Возвращалась поздно и не в духе, гоняла
прислугу и дочерей, потом запиралась у себя до утра, не желая ни с кем
разговаривать, и, судя по бормотанию, доносившемуся из-за двери, истово
молилась. Отец вообще перестал выходить из флигеля, только его слуга иногда,
озираясь, пробирался через двор за ворота. Прислуга и гувернантки притихли, даже
уроки спрашивали с сестёр нестрого, но игры не поощряли. Катерина носила чёрное
платье и нарочито отворачивалась, когда к ней обращались. Впрочем, обе столицы
надели траур по императору Александру, поэтому старшая сестра в этом не
отличалась от остальных горожанок. Саша с Ташей ещё могли не носить чёрное и не
носили, но и у них настроение было подавленное. Ивану и Серёже новость про Митю
сообщили тоже, но приехать они не могли и слали одно за другим встревоженные
письма с расспросами. Но девочки сами ничего не знали. Мать же письма
прочитывала и бросала их на столе раскрытыми, не отвечая.
Таша каждый день жадно перебирала почту, надеясь найти письмо от брата,
но напрасно. Оттуда, куда увезли Дмитрия, писем не приходило. Из газет девочка
узнала, что все задержанные по делу 14 декабря 1825 года содержатся в
Петропавловской крепости. Теперь судьба Мити стала яснее — но от этого ещё
ужаснее.
В каземате день почти не отличался от ночи. В маленькой, размером с чулан,
камере царил полумрак. Окно под самым потолком было замазано краской, и свет

сквозь него практически не проникал. Митя лежал на узкой кровати и раз за разом
прокручивал детали допроса. Надо было сказать, что он вообще ни в чём не
замешан, и его бы отпустили. Хотя нет, конечно же, нет. Наверное, в этих крохотных
комнатушках огромной крепости содержатся все, кто присутствовал тогда на
площади. Как же невовремя он согласился исполнить просьбу Владимира!
Интересно, а Володю тоже арестовали? Уж брата его Александра наверняка, не зря
Одоевский за него так боялся. Знал ведь, знал! Сам не поехал! А милейший
Вильгельм Карлович? Вероятно, тоже тут. Митя попробовал тихонько постучать в
стенку. Через несколько минут ему осторожно ответили. Но шифра он не знал,
поэтому, удостоверившись, что в крепости действительно не один, Митя оставил
свои попытки.
Дни Митя пробовал считать сперва по обедам — суп, хлеб, слабый чай — но
скоро сбился: записывать было нечем и не на чем. Но явно прошло не меньше
месяца, пока за ним не пришёл помощник коменданта. Митя как раз раздумывал о
том, что пора как-то дать знать о себе родным и как бы уговорить на это солдатанадзирателя, поэтому аж подпрыгнул на кровати от скрежета железной решётки.
— Ну что же вы так нервничаете? — спокойно сказал ему толстый плац-майор,
подходя поближе.
— Д-д-доброе утро, н-н-ничего. — От долгого молчания язык, казалось,
задеревенел.
— Позвольте, я завяжу вам глаза. — Помощник коменданта обошёл Гончарова
сзади и накинул ему на лицо свёрнутый белый платок.
— Б-боже, что за нелепица, — пробормотал Митя, подчиняясь.
Майор, хмыкнув, взял его за руку и повёл куда-то по переходам и лестницам.
«Не на казнь же! — в смятении думал Митя. — Не может быть, чтоб вот так
сразу казнить! За что?!» Последнюю мысль, видимо, он сказал вслух, потому что
майор ответил:
— Вот сейчас мы это и выясним, — и, легонько втолкнув его в жарко
натопленную комнату, снял повязку.
В первый миг Митя зажмурился от яркого света, а когда открыл глаза —
оробел. За большим столом сидели десятка полтора генералов и чиновников
высокого ранга — с орденами, лентами, гладкие, лоснящиеся. На их фоне Гончаров
сразу почувствовал себя последним дворовым мальчишкой — в неменяной месяц
одежде, нечёсаный, с пробивающейся жидкой, юношеской бородкой. Среди этих
высокопоставленных лиц он вдруг узнал великого князя Михаила. Мите стало дурно.
Вероятно председательствующий, невысокий сухонький старичок, которого
Митя не видел раньше, спросил торжественно:
— Гончаров Дмитрий, высочайше учреждённый комитет для изыскания о
злоумышленном обществе требует от вас показаний. На начальном допросе вы
говорили, что в тайное общество вас принял Одоевский. Однако, знакомство с вами
Александр Одоевский отрицает. Отвечайте чистосердечно и без малейшей утайки.
— Александр Одоевский? — Дмитрий почувствовал головокружение от
неожиданности. — Я говорил о Владимире Одоевском, его кузене. С Александром я
не знаком.
— О котором Владимире? — раздался голос помладше с другого конца стола.
— Не о том ли, что выпускал журнал «Мнемозина» вместе с Кюхельбекером?
— Да, о нём, — подтвердил Митя в растерянности, не понимая, спасает ли он
сейчас себя или топит друга.
— Тогда о каком обществе вы говорили?
— Об «Обществе любомудрия» в Москве. Это просто общество для бесед о
философии и литературе, понимаете?
— Но почему вы привезли письмо Александру Одоевскому четырнадцатого

декабря 1825 года? Знали ли вы его содержание?
— Владимир попросил меня. Письмо я вёз запечатанным и не знаю, что там
было написано.
— И от Александра Одоевского вы пошли сразу на Сенатскую площадь?
Почему?
Митя попытался припомнить.
— Туда шли все, — честно сказал он.
Послышались перешёптывания.
«Совсем мальчишка», — услышал Митя и даже немного обиделся.
Затем последовали ещё вопросы — про Кюхельбекера, про любомудров. Митя
отвечал без утайки, ему показалось, что это верный путь к свободе — ведь он не
делал ничего предосудительного. Но после допроса помощник коменданта проводил
его обратно в камеру и запер решётку.
Зима подходила к концу. Февральские морозы отступили, снег на дорогах
размяк и превратился в кашу. Наталья Ивановна осунулась, похудела, перестала
выезжать. Выходила к завтраку, бегло проглядывала «Северную пчелу», которую
после ареста Мити стала выписывать из Петербурга, и до ужина скрывалась в своей
комнате. Вечером ворчала на дочерей, привычно проверяя их знания, полученные за
день, следила, чтобы все усердно молились, давала работу и ругала прислугу,
отправляла письма и рано, до темноты, снова уходила к себе. Девочки и прежде
никогда не были особенно близки с матерью, а теперь она казалась им некой
карающей дланью, безличной, бездушной.
— Сашинька, ну что же нам делать?! — вопрошала в отчаянии младшая
сестра.
Девочки сидели на сундуке в передней, спрятавшись за шубами от
посторонних глаз.
— А что мы можем, Таша? Если бы тётушка Екатерина Ивановна была в
Петербурге, она бы похлопотала. А так нам остаётся только ждать. — Саша, как
всегда, рассуждала разумно, но Натали не устраивало такое решение. Она даже
ногой в сердцах топнула.
— А вдруг Мите нужна наша помощь? Давай сбежим в Петербург, а?
Проберёмся в крепость... Или нет, лучше сразу к государю, упросим его за Митиньку
не хуже Екатерины Ивановны!
— Боже мой, Таша, какой ты ещё ребёнок! — возмутилась сестра. — Не
вздумай даже! А не то я маминьке пожалуюсь!
— Нет, нет, что ты, я так сказала, но надо же что-то делать!
Александрина с подозрением посмотрела на Ташу:
— Я считала тебя рассудительной и спокойной. А теперь боюсь, как бы ты не
наделала глупостей.
— Не бойся! — Таша примирительно обняла старшую сестру. — Я, пожалуй,
попробую подступиться к маминьке. Вдруг она уже знает, что делать, только нам не
говорит.
— Нет, об этом не может быть и речи! — Наталья Ивановна была возмущена,
но старалась не подавать виду, глядя на слёзы, застывшие в глазах младшей
дочери. — Это не детские забавы, да и денег у нас нет лишних в столицу кататься
просто так! Вот вернётся Екатерина Ивановна, всё уладит.
— Да когда она вернётся... — безнадёжно всхлипнула девочка.
— Обещала весной, — твёрдо ответила мать, всем своим видом отметая
возможные возражения.
Всю весну Таша места себе не находила, но к матери с расспросами лезть

боялась — и так по её усталому раздражённому виду было ясно, что новостей, во
всяком случае, хороших, нет. Вот уже и май наступил, зазеленели листья на
деревьях, на дворе из-под забора полезли одуванчики, когда пришла весть из
Петербурга, но не о Мите: умерла вдовая императрица Елизавета Алексеевна.
Новость сама по себе печальная, императрица была ещё довольно молода, но это
значило, что весь её двор с фрейлинами, в числе которых и тётушка Екатерина
Ивановна, вскоре вернётся в столицу. Тётка прислала матери длинное письмо, в
котором утешала и обнадёживала сестру, обещая похлопотать за племянника, а так
же звала саму Наталью Ивановну приехать проститься с императрицей, а заодно
«уладить дела лично».
Мать застала Ташу в гостиной за чтением «Северной пчелы».
— Доброе утро, maman! — Девочка поднялась с кресла для приветствия,
зажимая пальцем в газете заинтересовавшее её место.
— Bonjour, ma chérie! — впервые за долгое время улыбнулась Наталья
Ивановна. — Что ты читаешь?
Таша повернула газету заголовком вверх, чтоб матери было видно, и,
волнуясь, спросила:
— Я здесь прочла, что тело императрицы Елизаветы Алексеевны будет
выставлено для прощания в Петропавловском Соборе... Я не так хорошо знаю
Петербург, как вы, маминька... Но ведь Петропавловский Собор находится в
Петропавловской крепости, верно?
— Да, разумеется, на Заячьем острове, — рассеянно ответила мать,
обмахиваясь письмом.
— Но... Но ведь там Митя! — Таша уронила газету на пол, всплеснула руками
и присела, собирая рассыпавшиеся листы.
Действительно, хоть к заключённым и не пускали праздных посетителей, через
знакомых просачивались слухи, что можно проникнуть в крепость — если получить
высочайшее позволение. Тем более, что до двадцать второго июня вход в
Петропавловский Собор был свободным для прощания с её императорским
величеством, может, конечно, и не для всех, но уж бывшую фрейлину не посмеют не
пропустить, как заявила мать, вдруг обретшая вновь благородную осанку и твёрдый
взгляд. В одиночку ехать не подобало, поэтому Наталья Ивановна решила взять с
собой одну из дочерей. Девочки Гончаровы всегда жили дружно, почти не ссорились,
как обычно бывает в больших семьях, но теперь они стали серьёзными
соперницами. Каждая стремилась доказать матери, что именно она достойна ехать в
Петербург. И каждая пользовалась для этого своими средствами. Екатерина и так
была послушной дочерью, а сейчас из кожи вон лезла — так старалась угодить.
Александрина уговаривала мать и всех окружающих, что она одна сможет
выдержать поездку и в Собор, и в крепость, а ещё договорится со стражниками,
чтобы их пропустили, а ещё... Наталья Ивановна ужаснулась и сняла Сашину
кандидатуру с рассмотрения. Натали же просто перестала есть. Она грустно
смотрела на мать своими зеленоватыми глазами и только вздыхала безнадёжно. Её
и так тонкие черты заострились, детские щёчки пропали. Даже суровое сердце
Натальи Ивановны дрогнуло. Ворча: «Без меня угробите тут ребёнка», мать
приказала укладывать Ташины вещи вместе со своими. В этот вечер Натали
поужинала с аппетитом. В её глазах радостно плясали чёртики.
Петербург встретил путешественниц ветром и сыростью. Одетая по
московской жаре Наташа быстро озябла. Экипаж продувало всё больше по мере
приближения к заливу. Таша старалась отвлечься, разглядывая причудливо
украшенные дома и мосты. Девочке нравилось бывать в новых местах, а Гончаровы

так мало ездили! Но сейчас у неё в голове билась другая мысль — о брате. Удастся
ли свидеться? Терзать вопросами мать она не решалась — Наталья Ивановна
сидела отрешённо, погрузившись в себя, лишь сказала при въезде в город, что они
не поедут сразу к тётушке, а поищут её сперва в Петропавловском Соборе.
На Заячий остров вел широкий мост, упирающийся в каменные ворота. Едва
проехав через них, Натали увидела золотой шпиль Собора, взрезавший нагрубевшие
дождём тучи. Шпиль был даже выше деревьев в Полотняном Заводе, ничего
подобного раньше она не встречала. Мать начала молиться тихим шёпотом. Её
лицо, и так бледное, казалось ещё белее на фоне траурного капота. Коляска
подъехала к портику с колоннами и остановилась. Таша помогла матери спуститься.
Вокруг толпились люди, но царила печальная тишина, нарушаемая только цокотом
копыт да стуком колёс отъезжающих экипажей. Соборная площадь была окружена
приземистыми, по сравнению с устремившимся в небо храмом, двух и трёхэтажными
каменными зданиями. «Где-то здесь Митя... — тоскливо подумала Таша. — Пока не
свижусь — никуда отсюда не уеду! Господи милостивый, помоги!» И они вошли в
Петропавловский Собор.
Внутри прямо у входа на них налетела тётушка. Тщательно уложенные букли
выглядывали из-под чёрного шёлкового чепца, пышное роскошное платье было
также траурным, но румяные щёки и здоровая полнота делали её будто бы моложе и
счастливее матери.
— Боже мой, Наталья, ну наконец-то! — воскликнула она приглушённым
голосом, обняв свою младшую сестру. — Есть для тебя новости, да какие! Еле
дождалась вас, но вы прям как знали, в аккурат вовремя приехали. Ташенька, —
повернулась Екатерина Ивановна к племяннице и расцеловала её в обе щеки, —
здравствуй! Как выросла! Не ожидала тебя увидеть сегодня, ну да, Бог даст, всё
получится. Пойдёмте сперва, попрощаетесь с ней, а позже всё расскажу.
Изнутри собор показался Таше большой бальной залой: такие же колонны,
огромные высокие окна, всюду мрамор. В глубине залы поражал воображение
распростёршийся аркой позолоченный резной иконостас. Занятая разглядыванием
убранства, Натали не сразу заметила закрытый белый гроб перед алтарём. К гробу
по одному и небольшими группками подходили люди. Кто-то, немного постояв молча,
сразу отходил. Кто-то опускался на колени и молился. С Натальей Ивановной
творилось что-то странное. Она то краснела, то бледнела, а потом вдруг вырвала
свою руку из Ташиной, порывисто подошла к гробу, упала на пол и зарыдала. Таша
засеменила следом и аккуратно опустилась на колени рядом с матерью.
Императрица Елизавета Алексеевна занимала отдельное место в истории
семьи Гончаровых. Её любили и ненавидели: немудрено, ведь именно она
разжаловала Наталью Ивановну из фрейлин, именно она выдала её замуж, но
благодаря ей и стараниями тётушки Екатерины Ивановны некоторые дела в семье
Гончаровых улаживались сами собой. С надеждой на новое чудо Таша и помолилась
за душу усопшей императрицы.
Екатерина Ивановна не раскрывала своего секрета до тех пор, пока они не
вышли из Собора в Комендантский сад. Яблони уже отцвели, осыпав дорожки
белыми лепестками, увядающая сирень под моросящим дождём одурманивала
запахом. Наталья Ивановна держалась с достоинством, и Натали старалась
подражать ей, но внутри у неё всё подпрыгивало от нетерпения.
— Куда ты нас ведёшь, ma chère? — не выдержала затянувшегося молчания
мать. — Нас ждёт ямщик, нужно забрать вещи и отпустить его.
Тётушка остановилась и повернулась к ним, озорно глядя сияющими глазами.
— Возьми! — Она вынула из-за корсажа и протянула распечатанное письмо.
— С ямщиком я улажу, перегрузим ваше добро в мою карету. А тебе пора!
— Куда?.. — начала было Наталья Ивановна, но, вчитавшись в письмо,

зарумянилась и, схватив сестру за руку, воскликнула. — Спасибо! Я перед тобой в
долгу!
— После сочтёмся! — отмахнулась тётушка. — Только вот про Натали я не
подумала.
— Что? Что?! — Таша заметалась от матери к тётке, чувствуя, что упускает
нечто важное.
— Екатерина Ивановна получила для меня высочайшее дозволение на
свидание с Дмитрием. Здесь, в комендантском доме. Через час, — медленно, как бы
не веря своим словам, произнесла мать.
Таша почувствовала, что сейчас упадёт в обморок.
— А я? — безнадёжно спросила она, глядя в отстранённое лицо матери.
Ответа она не услышала. В ушах зазвенели колокола, шум нарастал, взор
застлала белая пелена. Когда туман рассеялся, Таша увидела обеспокоенную
улыбку тётушки, склонившейся над ней. Сама девочка лежала на скамейке, на
коленях матери.
— Ну слава Богу! — Екатерина Ивановна убрала уксусницу, висевшую на
шатлене, в складки платья. — Ты чего так распереживалась, ma petite fille?
— Я... — Наташа села и с мольбой повернулась к матери. — Маминька,
возьмите меня с собой!
— Насчёт тебя здесь ничего не сказано.
Глядя на отчаянье девочки, Екатерина Ивановна вмешалась:
— Она же ребёнок! Попробуем договориться.
Старый одноногий комендант Сукин пугал Митю. Не то, чтобы тот был
особенно груб, но всё-таки он считался главным в этой огромной крепости, поэтому
Митя каждый раз боялся его прихода — вдруг принесёт какие-нибудь ужасные
новости. Иногда бедняге снилось, что Сукин грохочет решёткой и приказывает: «На
расстрел!» А потом Митя стоит перед строем солдат — все в белых штанах и
красных мундирах — и на него направлено несколько десятков ружейных стволов.
От команды «Пли!» Митя всегда просыпался и с облегчением вспоминал, что он не
военный, поэтому его наверняка не расстреляют.
В этот раз Сукин растворил решётку без лязга и пропустил вперёд себя
майора-адъютанта Подушкина, который нёс Митин сюртук. Сердце Митино ёкнуло и
упало куда-то в пятки.
— Одевайтесь, — почти любезно предложил комендант. — К вам гости.
Бриться будете? Можно позвать брадобрея.
— К-к-какие гости? — недоумевающе спросил Дмитрий, пытаясь унять бешено
стучащее сердце.
— Матушка ваша пожаловала с сестрицей. Не хотел я малолетнюю-то в
крепость пускать, но как упрашивали! И глазища у неё огромные, и слёзы в них
плещутся. Никому не устоять! В общем, жду вас у себя, — и Сукин вышел.
Через три четверти часа переодетый в чистое платье и выбритый Митя стоял
перед комендантским домом. Дождь явно недавно закончился, судя по лужам и
хмурому небу, но и такое небо, и мокрая листва, и прохладный, пронизывающий
отвыкшего от движения воздуха Митю ветерок радовали бедного заключённого. Он
ещё не успел даже поверить в саму возможность приезда матери. Сопровождающий
Гончарова плац-майор постучал в дверь, впустил его внутрь, но сам остался на
улице.
В доме коменданта было светло и уютно. За накрытым к чаю столом сидели,
помимо Сукина, мать и Натали, обе бледные, в траурных платьях. Митя сразу
испугался, не случилось ли чего, но и обрадовался. Мать встала к нему навстречу.

Он неловко шагнул вперёд, обнял её стройную фигуру. Наталья Ивановна подняла
голову, чтобы заглянуть сыну в лицо.
— Дмитрий, ты вырос, — произнесла она по-французски.
— Bonjour, maman, — ответил Митя и спросил встревоженно: — У вас всё в
порядке? По кому траур? — Он перевёл взгляд на Сукина и заметил, что тот
поморщился.
— А, — чуть небрежно взмахнула рукой мать, делая шаг назад, — её
величество Елизавета Алексеевна скончалась, упокой Господь её душу. — Она
перекрестилась. — Ты не знал?
— Мы здесь не в курсе новостей, простите, — снова посмотрел на Сукина
Митя и тоже осенил себя крестом. Он не вполне понимал, как себя вести. Ему
хотелось снова обнять мать, подхватить на руки Ташу — как же она повзрослела и
посерьёзнела! — засыпать их обеих вопросами о сёстрах и братьях, пожаловаться
на жизнь в крепости наконец, но присутствие коменданта сковывало ему тело и язык.
Генерал поймал его взгляд и пришёл на помощь:
— Да вы присаживайтесь, Дмитрий. Наливайте чаю, берите печенье. У нас
здесь по-простому, без прислуги. Некоторые князья теряются, но вы-то не
избалованный барчук, а наследник работящего достойного рода. Как, кстати,
поживает ваш уважаемый свёкр? — обратился он к Наталье Ивановне.
— Здоров, спасибо. Занят в имении, поэтому к нам приезжает нечасто, —
ответила мать.
— А как ваши дети? — продолжал поддерживать светскую беседу комендант.
— Одну красавицу я вижу, хотя, признаться, не ожидал, здесь редко бывают столь
юные особы.
Натали зарделась. Хромой генерал был ей несимпатичен, но благодаря ему
удалось увидеть Митю! Таше очень хотелось обнять брата, расспросить, отчего он
так бледен, бывает ли он на воздухе, разговаривает ли с кем-нибудь, дают ли ему
книги? Но вклиниваться в разговор старших было немыслимо, и девочка сидела как
на иголках, вся обратившись в зрение и слух.
Мать отвечала на вопросы коменданта подробно, и Натали вдруг поняла, что
вся эта светская болтовня — для Мити, ответом на его жадный тоскливый взгляд. И
ещё поняла, что другого шанса поговорить им не дадут — генерал сидел за столом,
откинувшись в кресле, обхватив мясистыми пальцами чашку чая, и явно не
собирался никуда уходить.
— Я понимаю, ваше превосходительство, вы не должны обсуждать такие
вещи, но могу ли я надеяться?.. Ведь мой сын невиновен, он всегда почитал его
императорское величество и ни в каких беспорядках не участвовал! — Голос матери
дрогнул, и она неловко, со звоном, опустила чашку на блюдце. — Правда, Дмитрий?
— Она умоляюще посмотрела на сына.
— Да, maman, я говорил об этом следствию.
— Дело в том, уважаемая Наталья Ивановна, что я действительно не знаю, как
будет определена участь моих подопечных. — Генерал улыбнулся, но улыбка вышла
неприятной. — Лично мне кажется, что вы правы, и этот интеллигентный молодой
человек не способен ни на какой бунт. Но всё решают другие, более компетентные
лица. Подождите немного, я думаю, через неделю-две мы всё узнаем. А сейчас,
боюсь, наше время вышло, пора прощаться.
После этих слов Натали выскочила из-за стола раньше матери и, забыв про
приличия, бросилась к брату. Успевший встать со стула Митя обхватил её обеими
руками за талию и, приподняв, расцеловал в щёки. От Таши пахло чем-то сладким и
домашним, её выбившиеся из-под чепца волосы щекотали лицо изголодавшегося по
человеческим прикосновениям Мити. Расставаться было невыносимо. Мать тоже
подошла обняться. Её глаза увлажнились. Она перекрестила сына и обещала

приехать снова, когда будет возможность.
— Мы пока поживём у Екатерины Ивановны, — со значением сказала мать. —
Посмотрим, что у нас получится.
Всю дорогу до квартиры тётушки Наташа прорыдала. Её не смущало
присутствие ямщика и прохожих, оборачивающихся на их открытую коляску. Раньше,
дома, она представляла себе Петропавловскую крепость мрачноватым готическим
замком, но Митя был от неё как бы отдельно. В реальности приземистые равелины
оказались не столь страшны, сколько унылы и подавляющи. И Митя — исхудавший,
посеревший, как будто ставший прозрачным в этих стенах, призраком крепости.
Таша замотала головой, отгоняя ужасное видение и разбрызгивая слёзы. Она
настолько была погружена в себя, что не реагировала на увещевания матери и
тётки.
— Но, ma chérie, ты напрасно так переживаешь. Всё уладится, слышишь? Estfille malheureuse!
— Поживём пока в Петербурге. Посмотришь город, посетим знакомых. Здесь
такие чудесные бывают приёмы! — В голосе матери появилась мечтательность.
— Я, конечно, ничего не могу обещать, — Екатерина Ивановна обращалась к
сестре. — Но, может, нам удастся встретиться с его величеством. Или с её
величеством, — подумав, уточнила она. — Я сама пока мало бываю при дворе, вся
эта смена лиц, суматоха — сложно влиться обратно при непривычных обычаях,
которые новый двор успел установить за полгода. Но не так уж я плоха. Поборемся!
В первую неделю новостей не было никаких. Екатерина Ивановна с утра
уходила во дворец, а вечером везла родственниц в гости. Наталье Ивановне даже
пришлось взять у сестры пару её туалетов, из тех, в которые она перестала
вмещаться с возрастом. Наташе сначала было скучно и тоскливо, но потом даже
начало нравиться — особенно, если у хозяев дома оказывались дочери-ровесницы.
Её звали петь или к роялю, расспрашивали о Москве — у многих там были близкие,
знакомые. Но по возвращении в тётушкину квартиру Наташу снова одолевала грусть.
Вскоре Екатерина Ивановна перестала приходить домой ночевать.
— Ну вы тут уже освоились, — сказала она. — И мне надо привыкать. Чем
быстрее — тем лучше, тем больше я смогу для вас сделать.
Без Екатерины Ивановны стало пусто. Натали выпросила у матери
разрешение и стала выходить из дома одна, в сопровождении лишь тётушкиной
экономки. Она гуляла по мостам и набережным под слабым утренним солнцем, едва
пробивающимся сквозь бесконечные нависающие над столицей тучи. Мать
просыпалась позже и после обеда составляла ей компанию, нанося очередные
визиты. Но развлечения с каждым днём приносили всё меньше удовольствия —
сказывалось напряжённое ожидание новостей.
В конце второй недели пребывания в Петербурге в свою квартиру неожиданно,
прямо с утра, ворвалась тётушка. На улице лило, как из ведра, поэтому Натали была
дома.
— Réveillez-vous, вставайте! — громогласно воскликнула Екатерина Ивановна.
— Где твоя maman? Спит?
— Вовсе нет. — Наталья Ивановна, всё ещё в ночном чепце, вышла из
комнаты. Несмотря на отсутствие причёски, она не выглядела заспанной, напротив,
её лицо выражало готовность к действию.
— Ну и отлично. Вот бумага, перо. Садись, пиши.
Наталья Ивановна, как прилежная ученица, без лишних вопросов
расположилась за бюро.
— Écrire, — повторила Екатерина Ивановна. — Непременно по-французски.

«Всемилостивейший государь! Пишу к вам с надеждой на великодушие Вашего
Императорского Величества и милость к моему первенцу, наследнику, Дмитрию
Гончарову, который по малолетству и недомыслию оказался не в том месте не в то
время. Сын мой Дмитрий всегда неизменно выказывал безмерное уважение и
верноподданнические чувства к Вашему Императорскому Величеству и впредь
всегда будет с почтением служить Вам и ничем не вызовет Вашего неудовольствия.
С верою в Ваше милосердие, безутешная мать, жаждущая видеть сына, Наталья
Гончарова». Готово?
Екатерина Ивановна выхватила письмо и, помахивая им, чтобы скорее
высохли чернила, обратилась к Наташе.
— Выйди, выйди, ангел мой, не для девичьих ушей это.
Её тон не предполагал возражений, поэтому, как ни хотелось Таше остаться,
пришлось подчиниться и ожидать за дверью.
Голос тётушки через щель звучал приглушённо:
— Шесть лет каторги и вечное поселение! Тьмутаракань, Сибирь! Но я точно
знаю, государь милостив. Будь мужественна, ma chére. Скоро всё решится.
Натали прислонилась спиной к двери и в бессилии опустилась на пол.
Рано утром двенадцатого июля за Митей пришли. Он ещё спал и спросонья
долго не мог понять, чего от него хочет часовой. Но тот и не отвечал. Увидев
знакомые очертания комендантского дома, Митя сперва решил, что снова приехали
мать с Ташей. Но количество людей вокруг и внутри смутило его. В доме его отвели
не в гостиную, как в прошлый раз, а в какую-то небольшую комнату, где уже
находилось несколько незнакомых ему мужчин. Небритые неумытые лица и смятая
одежда выдавали в них таких же узников, как он сам.
— О, ещё один, — прокомментировал высокий кудрявый молодой человек. —
Ты кто, мальчик? Я тебя ни разу не видел.
— Дмитрий Гончаров, к вашим услугам, — церемонно ответил Митя,
разглядывая незнакомца. «Так вот как выглядят настоящие заговорщики», —
подумал он.
— Муравьёв Александр Николаевич, — отрекомендовался собеседник. — Ты
недавно вступил в «Союз»?
— Не знаю, о чём вы говорите, сударь, — насупился Митя. — Я вообще в
Петербурге проездом был, впервые.
— Судебная ошибка? — удивился Муравьёв. Он взлохматил свою густую
шевелюру и выглядел почти весело. — Ну-ну, брат, не бойся. Бог милостив, а
государь милосерден. Я сам давно из Петербурга, а вот взяли же.
Вернувшийся часовой прервал беседу и провёл всех собравшихся в большой
зал. Там их уже ждали. За огромным столом, поставленным покоем, сидели самые
высшие чины государственной власти, а сзади, в глубине комнаты, были ещё лица, и
все что не митрополит, то сенатор. У Мити помутилось в голове, особенно после
того, как им представили данное собрание — Верховный уголовный суд. Он стоял, и,
словно через пуховую перину, слушал, как всем по очереди зачитывали приговор.
Дмитрий Николаевич Гончаров оказался в списке последним. Из приговора он узнал,
что осуждён за цареубийство по VI разряду, и положено ему было шесть лет каторги
и вечное поселение в Сибири, но милостивый государь ему лично отменил
каторжные работы, оставив только поселение на двадцать лет, без лишения
дворянства.
Митя не успевал осознавать одну новость, как её сменяла другая.
«Цареубийство? Какого царя? Когда? Кто? Я???
Каторга! Сибирь навечно! Ах, нет, обошлось, и всего двадцать лет. Это мне
будет тридцать восемь. И я останусь дворянином. Бедная маминька, доживёт ли

она? Это разорвёт ей сердце...»
Митя не знал, радоваться ему или оплакивать свою судьбу. Он был оглушён и
раздавлен.
Осуждённых вывели из зала, но проводили не обратно в Алексеевский
равелин, а переправили по мосту в Кронверкскую куртину. Митя зашёл в отведённую
ему камеру, упал на кровать и забылся.
Разбудили его голоса. По коридору ходили, переговариваясь, часовые,
хлопали двери. Через небольшое окошко под потолком было видно, что снаружи уже
темно. Когда в распахнувшемся проёме появилась фигура в форме, Гончаров чуть
не свалился с кровати от неожиданности.
Всех узников вывели из крепости. Митя даже не думал, что их так много.
Вокруг в каре стояли солдаты со штыками, направленными внутрь, на заключённых.
На дворе, действительно, была ночь — пасмурная, мрачная, так что невозможно
определить время. Но всё освещалось многочисленными кострами, отблески огня
красными полосами ложились на лица — сплошь незнакомые. Вдали, на одном из
валов крепости, Дмитрий заметил виселицу и задрожал. Но на страшном орудии
казни висело всего пять петель. Зато палачей вокруг было без счёта. Офицеры на
лошадях подъезжали к заключённым, ломали над их головами шпаги, с военных
срывали мундиры и бросали вместе с орденами в огонь. Митя с ужасом ждал, что
экзекуция дойдёт и до него, но к концу страшного действа нетронутыми остались
двое — он сам и высокий молодой офицер в мундире с орденами, в котором Митя
узнал Муравьёва. Александр Николаевич смеялся, что ещё больше шокировало
юного Гончарова, и так не вполне понимавшего происходящее. Всё казалось дурным
сном. Но проснуться никак не получалось.
Глава 4. Высочайшее внимание
«Не родись красивой, а родись счастливой».
(Народная мудрость)
Мать не стала ждать отъезда Мити из Петербурга — всё было решено.
Прощание в доме коменданта крепости Сукина состоялось на следующий же день
после казни и было полно слёз и сожалений. Натали потом тётушка отпаивала
настоем валерианы, а мать скрупулёзно составляла список вещей в дорогу с учётом
пожеланий Дмитрия. Всё было куплено новое, самое лучшее. «Ну и что, что Сибирь!
— заявила Наталья Ивановна. — Мой сын — дворянин и честный человек, я не
позволю ему ехать в тюремном халате!» Екатерина Ивановна согласилась и
добавила от себя средств на покупки. Вопрос наличных денег стоял остро, так как
официально никаких ценностей провозить не разрешалось, но по старым дворцовым
традициям фрейлина собственноручно зашила пачку ассигнаций в подкладку
жилета. В дополнение к этому, кошелёк с деньгами был тайно передан Мите через
плац-майора Подушкина, добрейшей души человека, по-отцовски заботящегося о
своих узниках.
Как только всё было устроено, мать и дочь Гончаровы выехали в Москву.
Дома, казалось, ничего не изменилось. Так же девочкам и Серёже задавали
много уроков, так же все выслушивали наставления матери. В остальное время
Наталья Ивановна беспрестанно молилась. Отец не выходил из своего флигеля.
Первое письмо от Мити пришло в сентябре, уже после коронации нового
императора. Впрочем, в торжествах Гончаровы не участвовали, только в

праздничном богослужении. Тонкий лист желтоватой писчей бумаги после прочтения
матерью был передан дальше. Дети читали, склонившись над строчками все вместе.
Дойдя до конца, Катя расплакалась, капнув слезинкой на бесценное послание.
Наталья Ивановна накричала на неё и, забрав письмо, ушла во флигель, что бывало
редко.
— Зачем он это сделал? — спросил Серёжа.
— Что именно? — буркнула Саша, свернувшись в кресле и обняв коленки.
— Зачем Митя хотел свергнуть царя? Он что, дурак?
— Сам ты дурак! — всхлипнула Катя. — Ничего такого он не хотел, случайно
оказался в Петербурге, ты же читал только что. А теперь навечно в Сибири... — Она
снова заплакала.
— Катинька, не плачь, милая. — Таша обняла сестру за плечи. — Он
держится, он молодец у нас, что-нибудь придумаем.
— Кто придумает? Ты, что ли? — Катерина сердито сбросила руку сестры. —
Иди, в куклы играй лучше, — и сама выбежала из комнаты.
Таша осталась стоять посреди комнаты, растерянно моргая.
— Не сердись на неё, она не в себе, — меланхолично заметила из кресла
Саша. — Мы тут все, как в сумасшедшем доме. Помяни моё слово, нам от матери
теперь житья не станет совсем. Она все надежды на Митю возлагала. Он у неё был и
свет в оконце, и будущий наследник. Кого теперь на эту роль? Ваньку? Ну так они с
матерью два сапога пара, спуску никому не дадут. Хлебнём мы с тобой, Ташка. И ты
тоже сильно не петушись, — обратилась она к притихшему брату. — Марш в
детскую! Всем достанется.
Саша оказалась права. И так не особенно радостная их жизнь стала куда
более нервной благодаря матери: уроки с почти военной муштрой, постоянные
общесемейные молитвы, строжайшее соблюдение всех постов.
Отдушиной для девочек стали танцы. Наталья Ивановна, будучи в прошлом
фрейлиной, сама хотела вращаться в свете, она очень любила бальную суматоху и
внимание к своей персоне. К тому же, учитывая материальное положение,
следовало повыгоднее пристроить дочерей замуж, что мать им и объяснила в ответ
на Ташин робкий отказ ехать на бал. Поэтому, заручившись финансовой поддержкой
сестры, она, несмотря на постоянную экономию в быту, вывозила девочек в свет.
Разумеется, для Саши и Таши балы были детские, организованные танцмейстером
Иогелем. Катерина же, которой в мае исполнилось семнадцать, уже могла танцевать
со взрослыми, но к Иогелю тоже ездила как бывшая ученица. Своей любовью к
шумным балам она пошла в мать. Саша к идее замужества в пятнадцать лет
относилась скептически, Таша же попросту терялась при большом скоплении людей
и, бойкая с сёстрами, в светском обществе смущалась до слёз. Но танцевать
нравилось обеим.
Тётка подарила Екатерине дорогой туалет, а младшим девочкам раз за разом
перешивали старые платья. Тем более что Таша, очень быстро вытянувшаяся в рост,
больше не могла донашивать одежду за старшими. Наталья Ивановна, сама
посчитав бюджет, решила, что дешевле будет содержать в штате прислуги
собственную портниху из крепостных, чем тратиться на новые наряды. У той
получалось шить простенько, но со вкусом — самое подходящее для юных
барышень. Основной статьёй расходов оказались туфли. Их тонкая кожаная
подошва стиралась за несколько балов, и даже в атласе появлялись дыры от
танцевальных па. Мать тогда ругалась, но что можно было поделать? Ступни тоже
росли, особенно быстро у Саши.
На балах у Иогеля, которые старый танцмейстер проводил для adolescentes по
четвергам в особняке на Тверском бульваре, бывало довольно весело. Кроме

возможности потанцевать, что доставляло девочкам удовольствие само по себе,
здесь можно было пошушукаться с подружками в дальнем углу, без бдительного
присмотра матери, которая увлечённо болтала с такими же, как она, матронами и,
что греха таить, кокетничала с отцами юных танцоров.
Больше всего Таша общалась с Дашей Еропкиной и Катериной Малиновской,
ровесницами Саши, так что вчетвером получалась хорошая компания. Отец Катиш
был директором московского Архива, где до ареста служил Митя. Однажды Алексей
Фёдорович даже приходил к ним домой, выражал матери соболезнование, но та
сделала вид, будто всё в порядке и не стоит беспокоиться. Правда, жалование,
которое заработал, но не успел забрать Дмитрий, взяла, не поморщившись.
У старшего Еропкина, Михаила Николаевича, была огромная библиотека, с
книгами редкими и древними, некоторым насчитывалось по пять веков! Но и новые
тома он тоже приобретал. Натали часто бывала у Даши и её сестёр в гостях, в их
двухэтажном каменном доме в Большом Гнездниковском переулке, и урывками
читала эти книги, пока отец семейства не заметил худенькую девочку,
примостившуюся на банкетке возле стеллажей и уткнувшуюся чуть ли не носом в
страницы, и не разрешил ей брать чтение на дом. Таша была очень рада, ведь мать
теперь держала дома одни лишь учебники, чтобы дети не отвлекались от получения
знаний, и художественную литературу случалось почитать только на каникулах у
деда в Полотняном Заводе.
Катиш и Дарью не стремились отдать замуж быстрее, их материальное
положение было куда лучше, чем у семьи Гончаровых, девочки ездили на балы для
собственного удовольствия. Катя Малиновская с первой минуты знакомства взяла
Ташу под опеку и исполняла роль её связи с внешним миром. Когда к девочке
подходили кавалеры, именно Катиш считывала согласие или отказ с её бледного от
волнения лица и передавала очарованному юноше. Она же и осаживала особенно
назойливых, сыпавших двусмысленными комплиментами, ухажёров. Впрочем, у
Иогеля всё было в высшей степени пристойно. Сам танцмейстер приветливым
хозяином дома постоянно находился в зале среди своих воспитанников, не допуская
неловких ситуаций. Но время шло, девочки выросли, и пришла пора вывозить их на
взрослые балы.
Первый большой выезд Натали будоражил весь дом. Именно она считалась
красавицей среди дочерей Натальи Ивановны, и по всей Москве шла молва о
нежном бутоне, расцветающем на семейном древе Гончаровых. Саму Ташу такие
слухи ужасно смущали и огорчали. Саша над ней смеялась:
— Тебе льстить это должно! — говорила она. — Ты ж у нас и правда самая
милая, только при Кате не проболтайся, обидится опять.
— Да ну что ты такое говоришь? — Таша, всплеснув руками, выронила обруч с
фероньеркой, который собиралась примерить перед зеркалом. — Посмотри! — Она
ткнула пальцем в своё отражение. — Да ты меня сама лучше всех знаешь! Глаза как
близко посажены, а правый ещё и косит. Цвет у них непонятный, при разном свете —
то карий, то с зеленью. Нос длинный. Лицо тоже, худое и узкое. Ну что ты смеёшься?
— Девочка аж покраснела от волнения.
Сестра подняла обруч и надела ей на голову. Потом обняла за плечи:
— Ну хорошо, уговорила. Давай я буду красавицей, а ты чудовищем вместо
Ваньки, как в детстве играли, помнишь? — Она снова хихикнула. — А у всех
кавалеров Москвы извращённый вкус. Спорим, ты первая выйдешь замуж?
Бал в честь окончания русско-турецкой войны, на который были званы
Гончаровы со всеми дочерьми, устраивал генерал-майор от кавалерии граф Сергей
Строганов, внучатый племянник Натальи Ивановны. Сергей Григорьевич,
тридцатипятилетний приятный мужчина с живой улыбкой и хитринкой во взгляде,

которые очень его молодили, встречал гостей прямо на широком, хорошо
освещённом крыльце своего особняка. Вечер для начала сентября был тёплый,
даже душный, в воздухе чувствовалась влага. Вокруг дома стояли сотни карет,
роскошно одетые дамы и не уступающие им кавалеры всё прибывали, так что
Натали, прижавшейся к перилам и замешкавшейся, особняк показался бездонным
колодцем, куда, поднявшись, проваливаются все собравшиеся. Иначе как бы они
туда все поместились? Отогнав глупые мысли, Таша выпрямила спину и смело
двинулась вперёд.
Дом был действительно большой, с просторными светлыми залами,
переходящими одна в другую, с высокими потолками, украшенными изящной
лепниной, и все гости в нём растворились, не создавая ощущения тесноты.
Напротив, места оказалось так много, да и паркет так хорош, что Натали сразу
захотелось танцевать. Саша потянула её за руку к огромному зеркалу. Из
отражённого мира на девушек смотрели две волшебные красавицы. Одна постарше,
но пониже, в голубом платье в стиле ампир, вторая — хрупкая высокая фея в белом,
с открытыми плечами, с жемчугами на длинной шее, с прической à la Grecque.
— Погляди, — засмеялась старшая, — на нас все смотрят!
Вторая, семнадцатилетняя, сразу потемнела взором, от чего стала ещё краше,
и отпрянула от зеркала.
Натали и впрямь оказалась в центре внимания. Опустив взгляд, она
прошествовала к матери, чтобы та представила её хозяйке дома.
Графиня Наталия Павловна, ещё молодая миловидная женщина с уставшим
лицом, встретила их приветливо.
— Боже мой, какие у вас прелестные дочери! — воскликнула она, прижимая
руки к цветам на декольте своего лавандового туалета. — Хотела б я, чтоб Лизанька
выросла такой же. Жаль, мои мальчики ещё так малы, не годятся вам в женихи.
— Благодарю вас за тёплые слова. Мне так же искренне жаль, — от всего
сердца ответила Наталья Ивановна. — Но скажите, правда ли, что я слышала:
сегодня здесь будут гости высочайшего ранга?
— О, да, — довольно улыбнулась хозяйка. — Сергею Григорьевичу удалось
пригласить к нам его императорское величество Николая Павловича. Мы все тут
очень ждём.
Императора, действительно, очень ждали. Гости переходили от одного кружка
к другому, негромко переговариваясь, но музыканты не играли, и прислуга с
напитками и закусками тоже не появлялась в зале. Натали изнывала от нетерпения.
Первый взрослый бал ей виделся иначе — весёлым кружением пар по паркету в
почти неприличном вальсе или сумасшедшей мазуркой, как угодно, только не этим
тягостным ожиданием человека, который, в сущности, был Таше неприятен уже
одним фактом Митиной ссылки. От волнения начало противно тянуть «под
ложечкой». Сёстры куда-то отлучились вдвоём, мать стояла рядом, но спиной к
дочери, учтиво разговаривая о пустяках с каким-то невысоким толстяком в
старомодном коротком фраке, кругом очертившем выпирающий живот.
Вдруг по зале прокатилась волна шёпота, и всё смолкло. Дамы, подбирая
юбки, поспешили разойтись к стенам, увлекаемые пятящимися и низко
склоняющимися в проход кавалерами. По освободившемуся коридору шествовал
Николай Павлович. Его узкое длинное лицо с выпирающим подбородком выражало
скуку, большие глаза под низкими тонкими бровями сонно блуждали, не
останавливаясь ни на ком. Одет император был в мундир, что, исходя из повода для
бала, выглядело очень уместно. Подойдя к хозяйке дома, он чуть склонил голову в
вежливом жесте приветствия и сразу подал ей руку для первого танца,
открывающего вечер. Через долгие секунды между двумя ударами сотен сердец

очнулся оркестр, и музыка привела в чувство всех замерших. Снова зазвучали
голоса, зашуршали платья, застучали каблуки — бал начался.
В величественном полонезе пошли пары. Первой, в нарушение обычного
порядка, император с графиней. Натали оказалась в середине торжественной
процессии, её пригласил какой-то незнакомец из свиты его величества. Время от
времени он неприятным масленым взглядом окидывал свою партнёршу, но, к
счастью, молчал — польский танец не располагал к разговорам. Император
танцевал вдохновенно, часто сменяя причудливые фигуры, которые повторялись за
ним вослед всеми парами. Таше пришлось целиком сосредоточиться на движениях,
что давало возможность не замечать ничего более вокруг.
Наконец, поклонившись друг другу, пары разошлись — кавалеры провожали
изголодавшихся в ожидании дам к буфету, старики обоих полов удалились к
игральным столам, в зале осталось совсем немного танцоров, готовых прыгать в
мазурке, в основном, молодёжь. Сестёр Гончаровых окружили мужчины, умоляя
одарить танцем немедля или хотя бы записать в карне. Натали стало душно и тесно.
Она закрыла лицо веером и, пробравшись меж поклонниками, ретировалась к окну.
Снаружи уже совсем стемнело. Таша близоруко вглядывалась вдаль, когда сзади
раздался приятный мужской голос:
— Сударыня, прекрасный вечер сегодня, не правда ли?
Натали резко обернулась и почти уткнулась лицом в грудь императору,
подошедшему совсем близко. Она с испугом отстранилась. Его величество, поняв
свою оплошность, сделал шаг назад и наклонил голову. Наташа присела в
почтительном реверансе. Её мысли метались.
— Вечер прекрасный, ваше величество, — выдавила девушка.
Император наблюдал за ней, явно потешаясь над её смущением и
неуклюжестью.
— Почему вы стоите здесь одна? Вы не любите танцевать?
— Очень люблю, — призналась Натали. — Но это мой первый большой бал, и
я немного растерялась, простите, ваше величество.
— Как это мило, — улыбнулся одними губами самодержец. Его глаза
оставались холодны и спокойны, будто на лице была маска. — Надеюсь, ваша
бальная книжка ещё не переполнена? При вашей обворожительной молодости я бы
не был удивлён. Но всё же попрошу оставить мне последний котильон, вы же не
откажете своему государю?
Наташа судорожно мотнула головой, вцепившись побелевшими пальцами в
сложенный веер.
— Ну тогда до встречи, прелестное создание!
Император отошёл так же быстро, как и появился. Таше показалось сперва,
что она моргнула — и он исчез. Но нет, вот он, уже в другом конце залы, беседует с
хозяином дома как ни в чём не бывало.
— О чём он с тобой разговаривал? — затеребила сестру подскочившая Саша.
— Это огромная честь для нашей семьи! — чопорно сказала Катя. — Жаль,
maman не видела.
— Не говорите ей, умоляю! — Наташа жалобно переводила взгляд с одной
сестры на другую.
— Почему? — удивилась Екатерина.
— Как будто ты не знаешь! — вступилась за младшую Александрина и
зашептала: — Потом его величество зашлёт к ней своего адъютанта и сделает
фавориткой. Это всем известно!
— Ну, — спокойно согласилась Катя. — И чем вы недовольны?
— Я не хочу! — испуганно пролепетала Таша. — А маминька меня заставит
согласиться.

— Я бы тоже заставила, если б у меня была над тобой власть, — сказала
старшая сестра. — Ты разве не представляешь, как это поправит материальное
положение нашей семьи? Самой не надоело в обносках ходить?
Натали фыркнула и отвернулась к окну.
Котильон, о котором просил Николай Павлович, был в конце бала, и это
значило, что Гончаровым не удастся теперь уйти от Строгановых пораньше. Наташа
танцевала с другими, выслушивала комплименты и светские реплики о погоде, а
сама то и дело искала глазами императора, словно кролик, загипнотизированный
удавом. Николай Павлович был весел, участвовал в общих танцах, так что дважды
за вечер на несколько мгновений они оказывались в паре, и всякий раз Таша
смотрела в пол, не в силах вынести прямого взгляда его величества. Ей казалось,
что она должна и не должна находиться с ним рядом. Его царственное положение,
его привычка получать всё без усилий отталкивали девушку.
И вот наконец оркестр заиграл последнюю за вечер мелодию. Император
подошёл к Натали, учтиво поклонился и взял её за руку. Они пошли второй парой —
после хозяина и хозяйки дома. Николай молчал, лишь бросал на Ташу странные
жёсткие взгляды, от которых её сердце леденело. Проходя под руками других пар,
Натали подумала, что, возможно, она была избрана всего лишь благодаря своему
высокому росту — чтобы удобнее танцевать. Ей не хотелось даже предполагать, что
дальше будет то, о чём говорили сёстры, поэтому она сосредоточилась на фигурах
танца и старалась не смотреть на своего царственного партнёра.
Когда Николай Павлович сопроводил Натали на её место, то, отпуская руку, он
испытующе заглянул ей в глаза:
— Мы же ещё увидимся, сударыня?
— Как будет угодно вашему величеству, — пролепетала Таша, ненавидя себя
за эти слова. Рядом стояла мать и смотрела на неё ещё страшнее, будто коршун на
мелкую пичужку. Ответить иначе было невозможно.
Наталья Ивановна проявила недюжинную выдержку и не сказала младшей
дочери ни слова о произошедшем до приезда домой. Таша уже начала было
надеяться, что её оставят в покое. Но мать ещё в передней взяла её за руку и
повела в свою спальню. Заперев дверь, она легонько толкнула дочь в сторону
кресла, а сама опустилась на край постели.
— Рассказывай.
— Что?
— Пока нечего? — подняла бровь Наталья Ивановна. — Хорошо, тогда
говорить буду я. — Голос её звучал тихо и совсем не строго. — Когда-то давно, до
замужества, я была фрейлиной, как твоя тётка. Ты не представляешь, ma petite fille,
какая это жизнь! При дворе, в роскоши, если будешь угодна государыне. Главное, не
вставать у неё на пути...
— У кого, у её величества? — Глаза Наташи округлились. — Поэтому
фрейлина теперь только Екатерина Ивановна?
— А, дело давнее, — мать взмахнула рукой, будто стирая незаметно слезинку
с правого виска, — и не для ушей юной девицы. — Она погрозила пальцем, пресекая
расспросы. — Я бы хотела видеть своих дочерей во дворце, — призналась Наталья
Ивановна после паузы. — Но, боюсь, эта служба не для твоего несносного
характера.
— Да, маминька, — потупившись, ответила Натали. — Это не то, о чём я
мечтаю.
Мать тяжело вздохнула и встала.
— Но только посмей отказаться от милостей государевых, — сказала она с
угрозой. — Я по глазам твоим вижу, что супротив пойти хочешь.

Таша не знала, что сказать, поэтому только вжалась в кресло. Наталья
Ивановна несколько мгновений стояла над ней, ожидая ответа, а потом вышла,
хлопнув дверьми. Но материны наставления оказались преждевременными.
Император вернулся в столицу и в Москве не появлялся.
Этот сезон благоприятствовал развлечениям — война окончена, никакого
траура, как в прошлом году, не было. Всю осень сёстры Гончаровы выезжали.
Натали прослыла первой красавицей Москвы без всяких на то усилий, её
приглашали во все дома, но наибольшую известность ей принесли «живые картины»
на святочном балу в особняке генерал-губернатора князя Дмитрия Владимировича
Голицына. Княгиня Татьяна Васильевна, милейшая женщина, благоволившая к Таше,
прислала ей через Наталью Ивановну приглашение поучаствовать в представлении.
Огромный особняк — почти дворец — князей Голицыных вместил всех желающих
посмотреть на картины, изображённые прекраснейшими дамами и кавалерами
Москвы. Прибыло немыслимое количество народу — около четырёхсот человек.
Представляли несколько картин, в их числе — довольно новую работу голландского
художника Пьера Нарсиса Герена «Эней рассказывает Дидоне о бедствиях Трои».
Облачаясь в костюм сестры Дидоны Анны — красная нижняя юбка с запахом,
голубая роба с открытыми плечами, тёмно-зелёный тюрбан — Натали изрядно
нервничала. Ей было неловко позировать перед таким скоплением публики. Саша
Алябьева — тоже слывшая красавицей Ташина ровесница, изображавшая девушку с
лютней из другой картины, — чувствовала себя более раскованно и подтрунивала
над робевшей Натали. Но, в целом, вся компания была настроена дружелюбно, и,
когда занавесь в большой зале по сигналу подняли, Таша уже не дрожала. Но её
взволнованное будто бы рассказом о Трое лицо как нельзя лучше подходило к
образу. Чтобы показать внимание и не отвлекаться на зрителей, Натали следила за
ярким красным гребнем на шлеме Энея, то есть юного князя Александра
Долгорукова. Публика была в восторге и долго не отпускала артистов, аплодируя и
выражая восхищение. Когда после представления начались танцы, у Натали не было
отбою от желающих её пригласить. Незнакомые люди — и мужчины, и женщины —
подходили к ней с комплиментами. В конце концов Мария Антоновна Ушакова,
изображавшая в картине Дидону, сжалилась над Ташей и увела её в дальнюю
гостиную, чтобы она могла передохнуть.
Уже на следующий день весь город говорил об успехе «живых картин» и
прелестных исполнительницах ролей — Гончаровой и Алябьевой. Через неделю
княгиня Татьяна Васильевна лично уговорила Натали участвовать и в повторном
мероприятии. К счастью, гостей из столицы на нём не было.
Но в первых числах марта матери пришло письмо из Петербурга от её тётки,
Натальи Кирилловны Загряжской. Пожилой фрейлине, служившей когда-то
Екатерине Великой, шёл уже восемьдесят третий год, но она всё ещё появлялась
при дворе и пользовалась там большим уважением и доверием. Наталья
Кирилловна сообщала своей племяннице, что намедни его величество Николай
Павлович говорил с ней о маленькой Натали. Слухи о «живых картинах» дошли даже
до столицы. Конечно, семнадцатилетняя родственница казалась ей совсем юной для
высочайшего внимания, но император назвал девочку образцом любезности и
красоты. «Так что, — писала она, — вы с Николаем Афанасьевичем можете
гордиться вашей младшей дочерью, государь заметил её и теперь, несомненно,
будет милостив».
Узнав об этом, Таша была близка к обмороку, но постаралась не подавать
виду, чтобы не провоцировать мать на нравоучения. Чтобы развлечь сестру,
выглядевшую бледно и вяло, Саша предложила съездить на концерт в зал
Благородного собрания. Выступал пианист-виртуоз Джон Фильд, а также певцы,

солисты Большого театра. Натали любила музыку, поэтому с радостью согласилась.
При входе в здание с колоннами на портике девушки встретили швейцара, который
скрупулёзно проверил, что Александрина Гончарова есть в списках. Ташиного имени
там ещё не значилось в силу возраста, поэтому посещать собрание она могла только
с кем-то из старших. По этой же причине в Большом зале они поднялись сразу на
длинный балкон, обрамляющий всё огромное помещение. К тому же, оттуда было
интереснее наблюдать за публикой, а звук в любом случае проникал всюду. Зрители
рассаживались в партере, места постепенно заполнялись нарядными дамами и
кавалерами, когда по рядам пробежал какой-то гул. Сёстры перегнулись через
перила балкона, рискуя свалиться с него.
— Саша, что там? — безнадёжно щурясь, взмолилась близорукая Таша. — Кто
пришёл?
Александрина, окинув сестру оценивающим взглядом, оттащила её от бортика
и лишь тогда зашептала, прильнув к уху:
— Император приехал, кажется. Вон там, в белом мундире!
Натали сравнялась цветом со своим жемчужным платьем и медленно
опустилась в кресло.
На балконе за их спинами тоже началось шевеление. Раздвинув портьеры,
появились Еропкины, Даша и её старшая сестра Надежда. Даша, радостно
взвизгнув, кинулась обнимать обеих Гончаровых.
— Как я счастлива, что вы тоже здесь! Думала, буду помирать со скуки! —
тараторила она, усаживаясь рядом с Ташей. — А тут, оказывается, весело! Вы уже
видели государя? Часть высочайшего двора вчера прибыла в Москву, и теперь-то
всё вокруг оживится, и у нас станет так же празднично, как в столице!
Натали закатила глаза, но, уловив озабоченное движение сестры, шевельнула
кистью руки, успокаивая, мол, всё в порядке. Даша ничего не заметила, продолжая
делиться новостями.
— Обычно-то их величества так рано не приезжают, после Пасхи всегда, но тут
к государыне брат прибыл из Пруссии, принц Альберт, вот и решили ему Москву
показать.
— А где он? — снова посмотрев вниз, спросила Саша.
— Не видела, — пожала плечами Даша. — Может быть, его высочество устали
с дороги.
— Дарья! — сурово остановила поток слов её сестра. — Прекращай
сплетничать, это неприлично, в конце концов. Да и концерт начинается, я хотела
послушать!
Даша состроила гримаску, но замолчала. Свет в зале стал гаснуть. Пока играл
виртуоз, Натали обо всём забыла. Конечно, все девушки и многие молодые люди
могли освоить фортепиано, но с игрой Фильда это было не сравнить. Когда концерт
окончился, Еропкины заспешили вниз. Дарья, впрочем, задержалась, чтобы пожать
Таше обе руки и настоятельно пригласить на следующий концерт —
благотворительный вечер в пользу Московской глазной больницы. Сёстры
Гончаровы, не торопясь, пошли к лестнице. Натали, спускаясь, делилась с Сашей
восхищением от выступления пианиста и не заметила, как влетела в стоявшего на
нижней ступеньке мужчину в белом мундире. Глаза Александрины округлились, и
она протянула руку к сестре, чтобы помочь ей отступить назад, не запутавшись в
платье. Тогда Таша наконец подняла взгляд от золотых пуговиц вверх и увидела
волевой подбородок и усмешку государя.
— Сударыня, это просто счастье, что вы не врезались в стену! — сказал он
своим вибрирующим голосом. — Нельзя же совершенно не смотреть, куда вы идёте!
В следующий раз меня может не оказаться рядом, чтобы вас спасти.
Таша совсем окаменела, не в силах как-либо отреагировать. Николай

Павлович рассмеялся и, взяв её обеими руками за талию, просто переставил
девушку на пол.
— Прошу простить меня, ваше величество, — будто очнулась от этого
прикосновения Натали. — И благодарю вас сердечно за проявленную заботу к вашей
верноподданной.
— Не стоит, — махнул рукой император. — Простая любезность.
И он, отвернувшись, скрылся за портьерой. Саша тут же потащила сестру к
выходу.
— Ну ты и растяпа! — горячо шептала она, помогая Наташе одеться в
гардеробе. Та с трудом понимала, что делает. — Хорошо хоть не рассердился!
Они вышли на воздух. Холодный ветер привёл девушек в чувство.
— Прости меня, Сашинька, — повинилась Таша. — Кажется, я скоро навлеку
государев гнев на всю нашу семью...
— Почему? — удивилась сестра. — Ты собираешься злоупотребить
любезностью его величества и врезаться в него каждый день?
— Напротив, — вздохнула Натали. — Я не хочу его видеть. Но если я ему
откажу, что станет со всеми вами? Лучше уж умереть. Или уехать в Сибирь, к Мите. В
любом случае, больше в Собрание я не пойду.
— А ты не высоко ли взлетела? — фыркнула Саша. — С чего ты взяла, что
вообще интересна императору? Мы с тобой мелкие пташки. Хоть и красивые, —
подытожила она.
Однажды весной, уже после Пасхи, сёстры Гончаровы возвращались с
верховой прогулки и около своего дома увидели дорогое ландо. Не успели они
спешиться, как ворота распахнулись, и на улицу вышел высокий кудрявый брюнет с
лихо закрученными усами. Лицо его было брезгливо сморщено. Пренебрежительно
скользнув взглядом по девушкам, он вспрыгнул в свой экипаж и хлестнул лошадь. Но
на повороте вдруг, спохватившись, обернулся и проводил Натали долгим
задумчивым взором.
Недоумевая, сёстры вошли в дом. Мать ожидала их в гостиной.
— Maman, а кто у нас был? — спросила Екатерина, стягивая перчатки для
верховой езды.
— О-о-о, кто у нас был! — экзальтированно повторила Наталья Ивановна. —
Это, девочки мои, был адъютант его императорского величества Василий
Алексеевич Перовский. — Она сделала паузу, чтобы посмотреть на реакцию
дочерей, затем продолжила: — Очень хвалил сестру вашу младшую, Натали.
«Негоже, — говорит, — такую красоту дома таить! Пора ко двору представить».
— А вы что, маминька? — не выдержала Таша, хватая мать за руки.
— Уймись, — одёрнула её Наталья Ивановна, высвобождаясь. — Стану я
младшую дочь раньше старших в высший свет выводить. Так и сказала: исполнится
восемнадцать — представим в лучшем виде.
Натали в изнеможении опустилась на диван. Сердце её колотилось. Мать
достала из складок платья увесистый кошель синего бархата и показала дочерям:
— К осени сошьём туалеты для всех. Неужели этот Перовский думал, что я
других своих детей обделю? Нет, я же мать!
— Не надо туалетов, маминька, — слабым голосом проговорила Таша. — Кате
сшейте, а мне не нужно.
Мать погрозила пальцем, но настаивать не стала.
— До наших с тобой именин, Наталья, время есть. Ещё передумаешь. А пока
езжайте-ка к деду. Не сейчас. — Она подняла руку, отметая возражения старших
дочерей. — Летом. Там тоже есть развлечения. И от столицы далеко.

Отъезд запланировали на следующий день после Троицы. Сборы были
долгими и тщательными — следовало взять всё необходимое для трёх взрослых
девиц на долгие летние месяцы.
Утром в день праздника сёстры Гончаровы с матерью отправились в Храм
Вознесения Господня у Никитских Ворот на литургию. Небо было ясное, восходящее
солнце окрасило в рыжий желтоватые стены и колонны церкви, обещая жаркий день.
Внутри от мраморного пола веяло прохладой, и это оказалось весьма кстати, потому
что прихожан в честь Троицы пришло много. Девушки стояли довольно тесно. В
какой-то момент голос священника смешался с тихим шелестом толпы. Натали,
привстав на цыпочки, посмотрела в ту сторону поверх голов. В придел входил
император Николай со свитой, и люди почтительно расступались, пропуская
самодержца. Таше вдруг нестерпимо захотелось сесть на пол, но Гончаровых
прижало к стене. Ослабев, Натали уцепилась за Сашу, и та подхватила сестру за
талию.
— Зачем он здесь? — прошептала Александрина возмущённо. — Это наша
церковь!
Другие прихожане, судя по лицам, тоже удивлялись, какая судьба привела в их
непримечательный, и даже не вполне достроенный, храм самого императора.
Николай Павлович был в дорожном костюме, свита сопровождала его небольшая, и
это давало возможность предположить, что в Москве его величество проездом.
Немного недослушав службу, он вышел со всеми своими спутниками.
Таша наконец отпустила сестру, на которой висела больше часа, и огляделась.
Мать, кажется, так была увлечена молитвой, что ничего не замечала вокруг. Катя всё
видела, но промолчала. С нетерпением дождавшись конца литургии, Натали
пробралась к выходу, на свежий воздух. Хоть ей и перестало казаться, что она вотвот упадёт в обморок, но дурнота не проходила в духоте церкви, запах ладана не
давал вдохнуть полной грудью. Сёстры остались с матерью, которая истово
молилась за всех — и усопших, и живых. Выйдя из высоких дверей, Таша
прислонилась к одной из колонн и закрыла глаза. Воздух благоухал цветущей
сиренью и скошенной травой, которой был устлан церковный двор в честь
праздника. Дышать стало легче.
Внезапно кто-то коснулся Наташиной руки. Она дёрнулась, отстраняясь, и
открыла глаза. Перед ней возвышался государь.
— Вы! — воскликнула Натали в нарушение всяческого этикета. — За что вы
преследуете меня, ваше величество!?
Она скользнула за колонну, чтобы избежать новых поползновений.
Николай Павлович усмехнулся вроде бы добродушно, но Наташе показалось
— зловеще.
— Отчего же «преследую»? Вы мне просто нравитесь, сударыня. И я хочу
видеть вас чаще. А вы разве не рады?
— Любой ваш подданный, ваше величество, счастлив видеть вас каждое
мгновение, — взяла наконец себя в руки Натали. На расстоянии присутствие
государя не так нервировало.
— Но вы же тоже моя подданная, — иронично произнёс император. — Вы не
счастливы?
— Если прикажете, ваше величество, — Таша присела в реверансе, опустив
глаза в пол. — Но я бы предпочла — в Сибирь, — не удержавшись, добавила она
тихо.
Не поднимая взгляда, Натали услышала глухой удар по колонне,
раздражённое шипение и удаляющиеся шаги. Внутри бушевало торжество
вперемешку с тревогой.

Глава 5. Ступени к Солнцу
«...Это сказка о том, как герой уходит за братом,
А Алёнушка или Фингон — не в этом суть...»
(Наталия Небаева)
Тревога стала нарастать уже на следующий день, по дороге в Полотняный
Завод. Таше мнилось, что император так этого не оставит, и что она навлекла на всю
семью страшные кары на веки вечные. Она металась по ночам во сне и подолгу
молилась в Преображенской церкви при усадьбе.
В это лето сёстры отдалились друг от друга. Даже дед был постоянно занят
какими-то хозяйственными вопросами и мало уделял внимания повзрослевшим
внучкам. В огромном особняке каждый жил сам по себе. Начало лета выдалось
дождливым. В редкие солнечные дни Наташа уезжала на своей лошади Матильде к
реке и сидела там подолгу с книжкой или просто глядя на убегающую воду. Очень
хотелось упасть в Суходрев лицом вниз и плыть по течению до реки Шани и дальше,
дальше к Каспийскому морю. Натали сама себе казалась обузой. Возвращаться в
Москву и снова пытаться там сохранить свою душу не было никаких сил. Может, и
вправду уехать навсегда, сбежать куда глаза глядят?
В конце июня мать переслала с оказией письмо от Дмитрия. Читали, как
раньше — в большой гостиной, все вместе. Митя писал, что у него всё хорошо, что с
разрешения губернатора и на собственные заработанные деньги покупает дом в
городе, что надеется жениться и зажить счастливо и в достатке.
— В Сибири? — фыркнула Катерина с плохо скрытой завистью. — Везёт
некоторым, умеют довольствоваться крохами для счастья.
— Ну Катя! — остановила сестру Таша. — Не наговаривай на Митуша. Ты же
сама видишь, написано: «дом в городе». А это не такие уж и малые деньги,
наверное.
Катя дёрнула плечом, но промолчала.
— А я рад, — сказал дед. Он сильно сдал, разменяв восьмой десяток лет, но
ум его оставался ясным. — Рад, что мой старший внук смог подняться даже в
Сибири и не пасть духом. Это не каждому под силу.
— Да что такого страшного в этой Сибири, — протянула Саша из глубины
кресла, — раз даже наш Митинька теперь там уважаемый человек?
— Дмитрий славный малый, — возмутился дед. — Он и в детстве всегда
добивался поставленных целей.
— Точно, ослик наш упрямый, — беззлобно хихикнула Саша и вздохнула. —
Жаль, конечно, что нам ещё долго не свидеться.
— Может, он и не захочет оттуда уезжать, — возразила Катя. — Может, он и не
скучает по нас.
— Да ну, он же пишет каждый месяц, и, я уверена, был бы рад нас увидеть! —
сказала Наташа.
— Сама к нему поедешь, чтобы убедиться? — фыркнула Катерина.
— А если и поеду? — спросила Таша, вставая. — Думается, ты меня
удерживать не станешь! — и она вышла из комнаты.
В душе горела обида за брата. Уже четыре года он был в ссылке в далёком
сибирском городе Томске, и мать ни разу не выслала ему содержания, хотя
убеждала всех в своей любви к первому сыну. Она даже писала ему не с каждой
почтой! Всего-всего Дмитрий добивался сам, но сёстры этого не ценят, а уж братья и
думать забыли о существовании опального члена семьи. Натали вдруг поняла, как
ей не хватает Мити, старшего брата, который всегда был готов выслушать и помочь.

Когда-то давно он обещал ей защиту и от навязчивых ухажёров, хотя, пожалуй,
император бы ему оказался не по зубам. Но его величество — в столице, а до
Томска — четыре тысячи вёрст...
За спиной хлопнули двери, и Таша обернулась. Из гостиной вслед за ней
вышел дед и заозирался в поисках внучки.
— А, вот ты где! Что с тобой происходит? Ты нынче сама не своя.
Он подошёл и взял её за руку. От этого прикосновения Натали неожиданно
разрыдалась, беззвучно хватая ртом воздух, чтоб не услышали сёстры.
— Ну-ну, — растерялся Афанасий Николаевич. — Не реви. Давай присядем
где-нибудь, поговорим, — и, не отпуская руки, повёл девушку в свой кабинет.
Пока дошли, Таша немного успокоилась, но тряпицу, предложенную дедом,
всё же взяла, вытерла мокрое лицо и присела на диванчик напротив кресла
Афанасия Николаевича.
— Ну, рассказывай, кто тебя обижает? — с напускной суровостью, как в
детстве, спросил дед. — Мать? Или барышни эти? — он кивнул в сторону двери.
— Нет, нет, дединька, это не то, — смутилась Наташа, не зная, как увильнуть
от расспросов. Компрометировать себя или императора она не собиралась.
Жаловаться тоже не любила, но старший Гончаров мог помочь чем-нибудь любимой
внучке. Хотя бы советом. Поэтому она решилась: — Вот скажи, возможно ли девушке
одной уехать, к примеру, в Сибирь? Что для этого нужно?
— Ну точно обижают, — утвердился в своём мнении дед. — Одну я тебя не
пущу! Куда собралась, к Дмитрию?
Таша опустила взгляд, не отвечая. Пальцы её нашли и выдёргивали ворс из
подлокотника, скручивая его в маленькие комочки.
— Это не худший вариант, если подумать, — неожиданно сказал Афанасий
Николаевич. — А точно нельзя здесь ничего уладить? Я пособлю.
Наташа отрицательно покачала головой.
— Так... Значит, нужна подорожная, а чтобы её получить — высочайшее на то
позволение. Чай, не в Нижний Новгород на ярмарку едешь, а подальше. Карету,
лошадей, денег в дорогу — это всё просто. Сопровождающих. Я бы приставил к
тебе, барышня, пару дюжих молодцев с ружьями, чтоб никто чужой не подошёл, но
можно ли доверять мужчинам охранять такую красоту?
Таша посмотрела на деда с ужасом. Он усмехнулся:
— То-то и оно. Нельзя.
— Дединька, мне не нужна охрана, — умоляюще пролепетала Натали. — Я бы
девушек взяла, Таню и Парашу. Отпусти!
Афанасий Николаевич долго смотрел в глаза внучке, будто в гляделки играл.
Потом отвернулся к окну и буркнул:
— Не от меня зависит. Что мать говорит?
— Маминька не знает ещё, — опять потупилась Наташа. — Никто не знает.
— Так спроси! — назидательно сказал дед. — И Мите напиши. И его
императорскому величеству. Иначе этот разговор не имеет смысла. — Он встал и
обнял внучку за плечи. — На мою помощь можешь рассчитывать. Но я очень, очень
огорчён, что ты хочешь нас покинуть.
Таша снова всхлипнула.
Письмо брату Натали написала в тот же вечер. Но, так как главную причину
она утаила, послание получилось сумбурным и непонятным: хочу приехать к тебе, и
всё. Отправляла Наташа его с дедовой почтой, не через мать, как обычно, поэтому
сразу запечатала, не перечитывая.
Другие письма требовали тщательного размышления, без спешки. Черновики
посланий к матери, изорванные в клочья, заполнили всю корзину для бумаг, но
никакого внятного варианта Таша так и не сочинила.

Июльский день был очень жаркий. Солнце с бледного, выжженного неба
просвечивало сквозь веки красным и пускало блики по прикрывающим щёлочки глаз
ресницам. Натали лежала прямо на траве у реки и слушала ленивое журчание воды,
стараясь ни о чём не думать.
— Привет! — прервал её дрёму Сашин голос.
Таша открыла глаза, заслонив их рукой от назойливых лучей. Сестра подошла
совсем тихо и теперь сидела на корточках с травинкой в зубах. Её голубое платье по
подолу было испачкано травой и землёй.
— Ты пешком, что ли, пришла? — удивилась Наташа и села. Её-то Матильда
паслась неподалёку.
— Маминька приехала, — скривившись, сказала Саша вместо ответа. —
Устроила деду скандал, что-то насчёт имения, я не вникала. То ли продать он
частично заводы хочет, то ли что-то ещё в этом роде. Криков! До полдороги сюда
слышно было.
— Понятно, почему ты сбежала. Но для меня как раз очень удачно, что она
здесь. Пожалуй, поговорю с ней попозже, когда успокоится. Maman же не собирается
уезжать сегодня?
— Вроде нет, — пожала плечами Саша, посмотрела оценивающе на своё
платье и уселась поудобнее на траву лицом к реке. — А зачем она тебе?
— Да так... — протянула Таша, не желая никому раскрывать свою душу, но
потом подумала, что именно Александрина была всегда на её стороне, и решилась:
— Уехать хочу. Навсегда. К Митушу.
— Так ты не шутишь? — удивилась Саша. — А мы с Катериной не приняли
тебя всерьёз.
— Как обычно, — фыркнула Натали.
— Ну да, — согласилась сестра. — Эта авантюра не в твоём стиле. Вот я б
могла бы, но не хочу.
— Почему?
— Почему что?
— Почему вы считаете, что я не смогу? — в голосе Таши мелькнули отчаянные
нотки.
Саша бросила на неё быстрый взгляд.
— Ну ты не обижайся. Просто ты сама любезность, и император так говорит, —
лукаво добавила Александрина и снова обернулась посмотреть на реакцию сестры.
Натали сжала кулаки и почувствовала, как к щекам, обычно бледным,
приливает кровь.
— Было бы мне лет на десять меньше, — процедила она незнакомым
голосом, — я бы тебе показала свою любезность. А так, ты права, воспитание не
позволяет. Но я прошу и требую не упоминать при мне того, кого ты назвала.
Саша выпучила на неё глаза и прикрыла ладонью рот.
— Ого, — тихо сказала она. — Теперь мне ясно, в чём дело. Прости, Наташа,
— добавила она обычным тоном, — что сомневались в тебе. Но дорога в Сибирь —
это опасно, не говоря уж о том, что мы не знаем, как на самом деле живёт Дмитрий.
Может, он прихвастнул, чтоб мать не расстраивать, а ты поедешь.
— Что угодно для меня будет лучше, — отрезала Натали.
— Тебе виднее, — пожала плечами сестра. — В чём-то я тебя понимаю. В
конце концов, и другие уезжают. Недавно Анна Малиновская уехала, кузина твоей
Катиш, к мужу своему, барону фон Розену. Но не упоминать того, кого ты не желаешь
видеть, я не могу. Потому что тебе придётся писать ему письмо. Отпустит ли?
— Отпустит, — угрюмо сказала Наташа. — Я уже ему сообщила.
— О-о-о, — уважительно протянула Саша. — Ну хорошо. Тогда разговор с

маминькой — не самое страшное. Думаю, к вечеру она успокоится.
Но когда девушки вернулись в особняк, Наталья Ивановна всё ещё была на
взводе. Таша не знала, как к ней подступиться. За ужином мать с дочерьми не
общалась, зато то и дело кидала едкие реплики деду, который упорно отмалчивался,
а после сбежал в свою половину, отговорившись делами. Кофей пили без него. Когда
Наталья Ивановна, обмахнувшись салфеткой, взяла третье пирожное, Саша пихнула
Натали в бок локтем, мол, пора. Но Таша всё не находила нужных слов. Тогда сестра
взяла инициативу в свои руки.
— Маминька, мы так все обрадовались письму, которое пришло с прошлой
почтой! Дмитрий такой молодец, а ведь всё ваше воспитание!
Наталья Ивановна приосанилась, повернувшись к Александрине.
— Надо же, наш брат теперь крупный золотопромышленник! Ещё недавно мы
печалились о его судьбе, а сейчас он на короткой ноге с губернатором, и тот даже
одобрил его женитьбу! Жаль, что наша новая сестра будет жить так далеко. Хотя...
Как вы думаете, маминька, в Митином большом доме нашлось бы место и
содержание для одной из нас?
Наталья Ивановна уронила каплю взбитых сливок на скатерть и не заметила
этого, пристально глядя на дочь.
— Ты сейчас говоришь о воображаемой ситуации, я надеюсь? — медленно
произнесла она.
— Честно признаться, нет, — прямо ответила Саша, и Натали вся внутренне
сжалась в ожидании скандала.
— И которая из вас готова пожертвовать жизнью в столицах и поехать
обременять собой бедного Дмитрия? — Мать обвела своих дочерей оценивающим
взглядом.
— При всей моей любви к старшему брату — точно не я, — сказала Катерина
беспечно, с любопытством оглядывая сестёр.
Саша намеренно тянула время, явно наслаждаясь каждым моментом. Натали
дрожала, как осиновый лист.
— Ну какой же он теперь бедный, маминька! — надавила на больную мозоль
Александрина. — Наш добрый брат, я уверена, с удовольствием возьмёт на себя
такую ответственность. Тем более, он так любит нашу младшую сестрёнку.
Наталья Ивановна неожиданно рассмеялась.
— И кому же пришла в голову такая «блестящая» идея? Не ты ли решила
избавиться от конкурентки?
— Нет, это я сама, маминька, — наконец подала голос Наташа.
— Удумала сменить роль фаворитки императора на роль ссыльной? Ничего
себе выбор для первой красавицы Москвы! Хочешь пойти по стопам Волконской и
Трубецкой? — Мать повышала голос с каждым предложением, постепенно переходя
на крик.
Сёстры затихли и замерли, привычно пережидая бурю. Наталья Ивановна
шумно отодвинула стул от стола и вдруг надолго замолчала.
— А впрочем... — произнесла она чуть слышно. — Но что же я скажу этому,
как его, Перовскому?
Буря промчалась мимо.
Наутро Натали проснулась с головной болью. Она полежала немного в
постели, ища причину недомогания. Может, на солнце вчера перегрелась? Сегодня
погода переменилась, и небо снова затянуло прозрачными серыми облаками. Таша
встала и подошла к окну. Взгляд её упал на чернильницу, стоящую на бюро. Письмо
— вот, что её терзало! Не одеваясь, в ночной рубашке, Наташа присела на табурет и

взяла чистый лист. От недоделанных дел нужно избавляться сразу, не затягивая.
«Ваше Императорское Величество! Всемилостивейший государь! — начала
она по-французски, стараясь писать крупнее и аккуратнее, чем обычно. — С
чувством полного упования на человеколюбие Ваше, осмеливаюсь просить
милостивого соизволения на отъезд мой к месту поселения любимого брата моего,
Дмитрия Николаевича Гончарова, дабы скрасить его безрадостное существование.
Пусть эта благая цель станет моим служением Господу Богу нашему и не оскорбит
Ваше Императорское Величество. Я осведомлена об опасностях, которые таит
путешествие в Сибирь, но тем не менее умоляю Вас даровать мне великодушно
возможность увидеться с моим дорогим братом и остаться с ним до конца моих дней,
как Вы дозволили некоторым страждущим жёнам. С надеждой на Вашу благость
отправляю свою мольбу к подножию Вашего трона, — и подписалась сухо: —
Гончарова Н.»
Таша встала, повела затёкшими плечами. Запустила пальцы в волосы,
потянула, прислушиваясь к ощущениям. Головная боль начала отступать.
Неожиданный шум заставил её обернуться к окну. По стёклам тарабанил дождь.
Поползли унылые дни. Мать уехала в Ярополец, не поднимая более тему
отъезда младшей дочери, что Наташа посчитала хорошим знаком и позволением.
Оставалось только ждать письма от императора. Афанасий Николаевич разрешил
взять с собой двух дворовых девушек, с которыми Таша была дружна с детства —
Татьяну и Прасковью, и даже написал для них вольные, правда, бумаги пока
неподписанными лежали на дедовом столе. Матильду он тоже отдавал — заводной,
не в каретной упряжи. А вот кучер должен был из Томска возвратиться в имение,
вернув фамильную карету Гончаровых. Натали писала и переписывала список
вещей, которые собиралась везти с собой. Очень трудно было представить, что
нужно взять на долгие годы жизни в Сибири. Тёплые вещи. Несколько платьев.
Туфли, сапожки. Туалетные принадлежности. Украшения — даже если не придётся
надевать, то, возможно, получится продать. На большую сумму денег Наташа не
рассчитывала, зная материальное положение семьи. Да и в дорогу много ценностей
брать страшно — вдруг украдут. Книги — для себя и для Мити, столько, сколько
лошади увезут. Брат писал, что книжных лавок и даже библиотек в Томске нет, а
своей жизни без книг Таша не представляла. В числе прочих она положила и учебник
Александра Петрова по шахматной игре, в надежде научить по нему девушек, и сами
шахматы, разумеется. Дорожный письменный прибор и бумага. Еда в дорогу —
дедушка наверняка передаст любимому внуку солений и варений. Лекарства.
В конце июля поползли слухи про надвигающуюся эпидемию холеры. В
Нижний Новгород эту страшную заразу завезли бурлаки, приехавшие на ярмарку по
Волге с юга, и теперь она грозила распространиться по всей России. Нужно было
уезжать скорее.
Сёстры ходили вокруг Натали, как около тяжелобольной, стараясь угодить.
Даже Катерина, кажется, завидовала её решимости. Но никто не обсуждал отъезд
вслух, не зная, придёт ли высочайшее позволение.
В конце августа засобирались в Москву — мать предпочитала праздновать
именины дома. С тяжёлым сердцем Таша бродила по Полотняному Заводу, понимая,
что сейчас где-то во дворце решается её участь. Отъезд был назначен на двадцать
четвёртое. Накануне утром прискакал курьер из Петербурга. Белый лист бумаги,
запечатанный красной императорской печатью на золотом шнуре, предназначался
лично Наталье Николаевне Гончаровой, которая, спотыкаясь, сбежала по лестнице,
едва успев кое-как одеться. Натали раскланялась с курьером и приняла письмо,
едва дыша. Отказавшись от приглашения войти в дом, государев посланник вновь
вскочил на коня и выехал из усадьбы.

Таша вернулась в комнаты, прижимая бумагу к сердцу. Тут же откуда ни
возьмись явились сёстры.
— Ну как, разрешил? — взволнованно спросила Саша.
— Не знаю, — тусклым голосом ответила Наташа. — Не прочла ещё.
— Ну так читай, — потребовала Катерина.
Таша забилась в угол на банкетку, так, чтобы никто не заглянул в письмо из-за
плеча, и аккуратно сорвала печать.
На большом листе было всего несколько строк мелким небрежным почерком:
«Сударыня, с невыразимым облегчением дозволяю Вам присоединиться к
Вашему брату. Судя по всему, общество бунтовщиков Вам кажется приятнее, нежели
жизнь при дворе. Можете уезжать в Сибирь или куда Вам угодно и оставаться там до
конца Ваших дней. Это была последняя моя милость в Ваш адрес. Николай».
И внизу, рядом с печатью, крупнее: «Гончаровой Н. проезд до Томска
разрешаю».
Эту-то последнюю надпись и показала Таша сёстрам. Первую часть послания
свернула накрепко и зажала в дрожащей руке, боясь, что, как в детстве, отберут и
прочтут.
— Ты рада? — спросила Катя, внимательно оглядывая Натали.
— Да, — выдохнула Таша. — Выедем завтра, как собирались. Проводите меня
до Москвы.
Саша села на банкетку и заплакала, закрыв лицо руками.
Афанасий Николаевич долго рассматривал листок в руках внучки, не
предпринимая попыток взять его поближе к близоруким глазам.
— Вот и отлично, — сказал он наконец упавшим голосом. — Сейчас отдам
нужные распоряжения. Завтра можно будет выезжать. Бумаги на твоих девок
подпишу, не волнуйся. Скажи им собираться. Ты-то поди давно готова ехать. — Дед
поднял взгляд и тут же опустил его, часто смаргивая сухими глазами.
Таша, стараясь не расплакаться, убрала письмо и поспешила в комнаты
прислуги. Обе девушки жили в доме: Татьяна выполняла работы на кухне, а
Прасковья служила горничной. Вызвав обеих для разговора, Натали повела их в сад.
— Наталья Николаевна, я не могу гулять, меня повар заругает, — сказала
более робкая Таня.
— Не заругает, — отмела возражения Таша. — Присядьте вот на скамейку. С
сегодняшнего дня вы — вольные.
Девушки, едва севшие, вновь подскочили и стали целовать руки Натали.
— Полно! — возмутилась Таша. — Мне поговорить с вами нужно. Афанасий
Николаевич подписывает бумаги не просто так, а с условием.
Девушки притихли. Наташа оглядела их. В общем-то неглупые, при доме
живут, даже читать умеют, Таша сама их учила, а поведение всё равно крестьянское,
словно дети. Она вздохнула и продолжила:
— Завтра я уезжаю к Дмитрию Николаевичу, в Сибирь, навсегда. Вы поедете
со мной. Есть ли что-то — или кто-то, — что держит вас здесь?
— Нет! — решительно ответила Параша и тряхнула тёмными косами. — Я
буду только рада уехать!
— А что, тебя здесь обижают? — нахмурилась Натали, почувствовав в ней чтото родственное своим обстоятельствам. — А впрочем, нет, не рассказывай. Всё в
прошлом. А ты?
— Матушка старая уже, — задумчиво произнесла Таня, — но я ведь младшая
дочь. Есть и без меня кому помочь.
— А... — Таша смутилась. — Жениха нет у тебя?
— Ой, нет, конечно, — рассмеялась Таня, — где ж его взять на кухне? Я же не

горничная! — Она сверкнула ярко-голубыми глазами на Парашу. Та потупилась.
— Ну вот и уладили, — с облегчением сказала Наташа. — Бегите, собирайте
вещи, прощайтесь с родными. Завтра утром выезжаем, — и сама поспешила в свою
комнату. У неё ещё было много дел.
Ехали на двух экипажах. Афанасий Николаевич долго обнимал Ташу, целовал
её волосы, никак не мог отпустить в дальнюю дорогу. Потом оторвал от себя,
рассмотрел со всех сторон, держа за плечи. Трясущимися руками вытащил платок,
отёр им покрасневшее лицо.
— Мите привет передавай от меня и целуй в обе щёки. Самому мне уже не
дотянуться. — Голос дедушки дрогнул.
Наташа плакала, глядя на него, и после, когда Полотняный Завод скрылся за
поворотом дороги.
Вообще-то Натали рассчитывала заглянуть в московский дом на минуточку —
попрощаться с родителями и братьями да уложить тёплые вещи. Но мать устроила в
честь именин приём, позвала гостей — никак нельзя было уехать раньше.
Едва завидев сестру, пятнадцатилетний Серёжа накинулся на неё с упрёками:
— Maman мне всё рассказала! Зачем ты едешь? Я надеялся, что через тебя
удастся меня устроить на хорошую службу, а теперь мне что делать?
Наташа задохнулась от возмущения.
— Ты стал так же эгоистичен, как Ванька! Кстати, где он?
— Иван на службе, ему совсем некогда проводить время с нами, — вступилась
мать. — Не переживай, Серж, может быть, тётушка поспособствует твоему
устройству. Натали у нас теперь отрезанный ломоть.
Екатерина Ивановна тоже приехала из Петербурга и с порога из лучших
побуждений завалила Ташу нравоучениями так, что та убежала в свою комнату и
отсиживалась там до самого праздничного обеда. За столом гости — в основном
материны знакомые дамы — поздравили обеих именинниц и более к Натали не
обращались, сделав центром внимания Наталью Ивановну. Когда перешли за
сладкий стол, Таша незаметно улизнула. Прошла тёмным двором к флигелю, дверь
была незаперта. С порога нахлынули звуки скрипки, но мелодией это нельзя было
назвать. Заглянув в комнату, Наташа увидела в свете одинокой свечи на столе
несколько бутылок из-под дешёвого вина. Отец стоял, прислонившись к подоконнику,
и играл, нещадно фальшивя и нетвёрдо удерживая смычок. Из закрытых глаз его
катились слёзы.
— Папа? — позвала Таша. Голос вдруг пропал и сорвался.
Николай Афанасьевич не услышал. Девушка попятилась и тихонько вышла.
Едва рассвело, Натали приказала запрягать. Вещи в карете уже были
уложены, сопровождающие девушки — готовы к отъезду. Оставалось самое
страшное — прощание. У Саши ещё со вчерашнего вечера в глазах стояли слёзы, но
она бодрилась и то и дело досадливо тёрла нос тыльной стороной ладони. Катя
держалась лучше, но и ей не удавалось скрыть горестное выражение лица. Глядя на
них, Таша чуть не раскаялась в принятом решении, но, коснувшись высочайшего
позволения, спрятанного за корсажем, сразу вновь утвердилась в своей правоте.
Остаться было невозможно. Следом за сёстрами вышла маминька, держась за
заботливо подставленный локоть Екатерины Ивановны с одной стороны и за
зевающего Серёжу с другой.
— Вот взбалмошная девчонка! — погрозила тётка Наташе. — Гляди, до чего
мать довела!
Никаких перемен в худшую сторону в матери Таша не заметила, но послушно
и без усилий сделала скорбное лицо и, склонив голову, подошла к ней проститься.

Наталья Ивановна, оторвавшись от сына, слабой рукой осенила дочь широким
крестом. Слов не нашлось, и Наташа отступила назад.
Саша бросилась Натали на шею и горячо зашептала ей в ухо, орошая волосы
брызнувшими слезами:
— На кого ты нас покидаешь?! Смотри, смотри, что нас ждёт! Я здесь не
выживу!
Таша, сама всхлипывая, гладила сестру по плечу:
— Всё будет хорошо, Сашинька! На балах будете танцевать, тётушка найдёт
вам с Катей добрых женихов, будете счастливы. Правда, тётушка?
Екатерина Ивановна, вытирая платочком глаза, обещала позаботиться обо
всех Гончаровых. Подтверждая слова делом, она сунула Натали в руки увесистый
кошелёк с деньгами.
После продолжительных объятий и слёз все, наконец, распрощались, и карета
выехала со двора.
Кучер Тимофей Егорович был выбран Афанасием Николаевичем для
сопровождения внучки за то, что сам воспитывал дочь на выданье, и характер имел
строгий и основательный.
— Присмотришь в пути за этой бабьей компанией! — вслух, при Натали,
наказывал Егорычу дед, будто они ехали на увеселительную прогулку.
Тогда Ташу покоробило такое напутствие, но сейчас, в дороге, она радовалась
тому, что Тимофей Егорович за ними «присматривает». На постоялых дворах Наташа
терялась, ей было неловко просить о чём-либо дворника, и тут всегда выручал
кучер, следивший, чтоб у барышень, как он их называл, имелись горячий ужин и
приличная постель. На оплату Натали не скупилась, ей казалось, что тяжёлый
тётушкин кошель никогда не опустеет.
Ехали медленно, берегли своих лошадей. Уже во Владимирской губернии до
Егорыча от ямщиков дошли слухи, что в Нижнем Новгороде холера совсем
рассвирепела, власти хотят вводить карантины, чтобы зараза не поползла дальше,
на Москву. Посовещавшись с Натали, кучер решил объехать город с севера, по
Вятской губернии, чтобы, минуя заодно и Казань, выехать сразу к Перми. К счастью,
подробной подорожной у них не было, только пространное позволение императора,
так что путь они выбирали вольно. Направление приходилось каждый раз
выспрашивать на постоялых дворах у других возниц — Тимофей Егорович в здешних
местах не бывал, поэтому дорогу представлял лишь приблизительно, с чужих слов.
Наташа вообще знала лишь, что ехать надо сперва на север, а затем на восток.
Карты губерний Российской Империи у Таши, разумеется, с собой не оказалось, а с
уроков географии вспоминалось что-то весьма смутное.
К концу недели добрались до переправы через Волгу. Нижегородской
воспользоваться не решились, поэтому подъехали к реке выше по течению. Никогда
Натали не видела такого бескрайнего водного простора — другого берега было почти
не разглядеть, только маковки городецких церквей виднелись где-то на горизонте. У
воды толпились люди — с вещами, повозками, лошадьми. Все ожидали прибытия
перевозчиков с того берега. Вскоре, борясь с волнами, в песок воткнулась пара
обычных больших лодок, за ними тяжело и шумно пристала огромная плоская
завозня с телегами. Лошади пугливо фыркали, когда их сводили под уздцы на берег.
Пассажиры тоже высадились, стараясь не замочить сапог и подолов, заняли свои
места на повозках и поехали в сторону Нижнего Новгорода.
Тимофей Егорович помог девушкам выйти из кареты и указал на лодки:
— Сейчас вам, Наталья Николаевна, придётся без меня обойтись. Я останусь
с лошадьми на завозне, а то, боюсь, испугаются они одни, особенно Матильда ваша.
А вы ступайте туда, к людям.

Таша уверенно кивнула, но сердце внутри сильней застучало о рёбра. Позвав
за собой ещё более оробевших подруг, Натали спустилась к воде. Почти все
пассажиры уже расселись, но два местечка нашлось. Параша, махнув рукой на
приличия, села прямо на дощатое дно у ног Наташи.
— Тут не так мутит, — пояснила она в ответ на попытки её поднять. — Я уже
плавала на лодке по Шане, знаю, — и, положив свою красивую голову Тане на
колени, заранее прикрыла глаза.
Плыли долго. На середине реки поднялся ветер, гнавший волны прямо на
плоские судёнышки. Завозню, идущую следом, захлёстывало водой, лошади
испуганно ржали. На лодке рядом с Натали плакал и жался к матери крестьянский
ребёнок лет пяти. Гребцы с натугой взмахивали вёслами. Вскоре их усилия побороли
течение, и судно уверенно повернуло к берегу. Наконец причалили. Узкая полоска
песчаного пляжа приняла лодки и завозню, а дальше склон нависал обрывом.
Девушки, хватаясь друг за друга, спрыгнули на землю. Выведя лошадей и спустив с
помощью перевозчиков карету, подошёл Тимофей Егорович.
— А дальше как? — недоумевая, спросила у него Натали.
— Как все, — пожал плечами Егорыч. — Снесло нас малость на стрежне. —
Он указал рукой на дорогу вдалеке, наискось поднимающуюся на склон. Вереница
людей и телег уже двигалась в ту сторону.
Город Городец встретил путников субботней ярмаркой, расположившейся
прямо на нижней террасе подъёма — проехать мимо было невозможно.
Таня высунулась чуть не по пояс из окна кареты:
— Дяденька Тимофей, остановите, пожалуйста, очень хочется на ярмарку
посмотреть!
— Сидите уж, — цыкнул на неё Егорыч. — Аль забыли про холеру?
— Наталья Николаевна, ну скажите ему!
Таша посмотрела с тоскою в окошко. На прилавках были разложены печатные
пряники, резные шкатулки, расписная кухонная утварь. Румяные бабы в ярких
платках зазывали покупателей.
— Зачем нам это? — спросила она, отговаривая сама себя. — Всё
необходимое мы и так везём с собой. Тимофей Егорович прав — здесь лучше не
останавливаться.
Таня надулась и даже от окна отвернулась.
— Мы же скоро в Вятскую губернию приедем, там про холеру вроде бы не
слыхали, — желая смягчить отказ, сказала Наташа.
— Да уж знаю я этих вятских-хватских, — буркнула Таня. — Всё у них не как у
людей.
— Откуда знаешь?
— Дед у меня оттуда, из-под Уржума, — неохотно ответила девушка. — Он
сказывал.
— Так ты черемиска, что ли? — удивилась Параша.
— Ну разве что на четвертинку, — смутилась Таня. — Дед охотником был
первостатейным, его барин для того и выкупил.
— Так что там про вятских? — перебила Параша. — Расскажи.
— Говорят, они всё всегда делают наоборот. Однажды на бане трава выросла,
нужно было её как-то скосить, так тамошние мужики решили корову на крышу
затащить, чтоб она ту траву поела.
Параша залилась смехом:
— И как, вышло?
— Не знаю, но корову жалко! — отозвалась Таня. — Или вот ещё случай:
переправлялись через речку Вятку на бревне, а чтоб не свалиться — ноги себе под
бревном связали. Ну и перевернулись тут же. А люди говорят: «Надо же, отплыть не

успели, а уже лапти сушат».
Таша тоже улыбнулась, жалея простоватых вятчан.
— А ещё?
— Как-то на двоих путников напали разбойники и начали их бить — то одного,
то другого. И первый второму говорит: «А хорошо, Ванька, что мы вдвоём. Пока меня
бьют — ты отдыхаешь, пока тебя бьют — я отдыхаю. А в одиночку бы до смерти
забили».
Девушки засмеялись, а Натали спросила:
— А много ли в Вятской губернии разбойников?
— Ой, Наталья Николаевна, — махнула рукой развеселившаяся Таня, — где ж
их нет? Мы вообще-то в Сибирь едем, а там все ссыльные — под каждым кустом не
бандит, так каторжник.
— Как же ты решилась со мной ехать? — возмущённо спросила Наташа,
обидевшись за брата.
— Так а вы не спрашивали! Мы же крепостные были, да и сейчас вольной ещё
в руках не держали.
— Я отдам вам, как только прибудем на место, — пообещала Натали. — Не
думайте, это не для того, чтоб вас в подчинении неволить. Просто свободным
подорожные нужны, без них вас никто из России не выпустит. Но вы необходимы
мне, девоньки. С вами вон как весело, а как я одна буду?
До Вятской губернии добирались пять дней. Егорыч бдил, чтобы девушки не
вступали в разговоры с местными, сам покупал еду, сам выбирал места для ночлега.
На постоялый двор не пустил их ни разу — останавливались в полях, готовила Таня
на костре. Натали спала в карете, остальные — возле огня. К счастью, в этих краях
начало сентября выдалось тёплым и сухим. Дождь пошёл как раз, когда добрались
до вятской деревеньки с черемисским названием Ваштранга, «кленовая река».
Вокруг и впрямь было много клёнов, их большие резные листья уже начинали
желтеть с краёв. Здесь и остановились, спросив ночлег в первом же доме у тракта.
После стольких дней в дороге было приятно вытянуть ноги на лавке под чистым
сухим одеялом. Хозяева-старички ушли спать в клеть, не желая стеснять барышень.
Таша прикрыла глаза и задремала.
— Тимофей Егорыч! — раздался в вечернем сумраке Танин голос. —
Дяденька!
— М-м-м? — сонно отозвался кучер, устроившийся на сундуке у двери. — Чего
тебе, заполошная?
— Далеко до Сибири-то?
— Устали ехать ужо? — Егорыч зашуршал чем-то, поворачиваясь. — Далече
будет. Всего-то десять дней едем, а надо раз в пять больше. Спите давайте, утром
рано вас разбужу.
Таня разочарованно вздохнула и замолчала, а Натали ещё долго не могла
уснуть, мысленно считая вёрсты и дни пути. Где-то позади оставались сёстры и
братья, мать, отец, дед и даже император всероссийский Николай. Наконец Таша
погрузилась в тяжёлый беспокойный сон, где кто-то ехал в карете с гербом, а кто-то
бежал по грязи, и ветки хлестали по лицу вместе с дождём.
Утром дождь продолжился и наяву, предвещая распутицу и долгое
путешествие. По Вятской губернии пробирались медленно, больше двух недель. Под
Уржумом у кареты сломалась ось и пришлось задержаться, чтобы заменить её.
Непогода всё продолжалась, и только к переправе через Вятку выглянуло солнце. А
там и дорога вскоре влилась в широкий тракт, и лошади побежали веселее. Спустя
несколько дней, переплыв на пароме через Каму, въехали в Пермь. Таша ожидала
увидеть уже Уральские горы, но город, построенный прямо на берегу реки, был даже
более равнинным, чем Москва. Вот что её удивило — это количество каменных

домов и нарядно одетых людей на улицах. День стоял воскресный, погожий, хотя
осенний ветер уже изрядно обтрепал рыжие листья с деревьев и разметал их по
расквашенной вчерашним дождём дороге. В поисках постоялого двора Тимофей
Егорович неспешно правил за толпой, которая привела их карету к небольшому
храму, выкрашенному в жёлтый цвет, с зелёными куполами, украшенными
фигурками ангелов, и колокольней. Натали и девушки, торопливо укутавшись в
шали, выскочили на улицу. Ветер сразу же накинулся на них, подгоняя к широким
арочным дверям с изображением Богородицы наверху. Внутри оказалось тепло и
сухо. Белые и голубые стены были украшены библейскими сюжетами. Прихожане
тихо разошлись по церкви. Таша, уставшая от путешествия, искренне помолилась за
его скорейшее и благополучное завершение и, конечно, за здоровье оставшихся в
Москве близких. Когда Натали вышла на улицу, она вдруг заметила любопытные
взгляды, цепляющиеся за неё. Застеснявшись пыльного дорожного платья и
растрёпанного вида, Таша поспешно скрылась в карете.
Постоялый двор нашёлся неподалёку, в паре кварталов от храма — добротное
двухэтажное строение. На первом этаже путников встретила хозяйка, полноватая
женщина средних лет в пышном переднике. Увидев бумагу с императорской печатью,
она испуганно захлопала ресницами и спросила:
— Одни путешествуете?
— Да, к брату еду, — с деланным равнодушием ответила Таша. — У вас
надолго не задержимся.
— Очень хочется выспаться на постели! — вклинилась в разговор Параша. —
Выделите нам самые лучшие!
— Но не очень дорогие, — строго поправила её Натали. — Отоспимся — и
дальше поедем. Путь дальний.
— Верно, верно, — засуетилась хозяйка. — Сейчас мужа позову — и отведу
вас отдыхать.
Она вписала все имена в большую книгу и крикнула в сторону кухни:
— Иннокентий Степанович! Посмотри сюда, пожалуйста!
К столу подошёл высокий сухощавый мужчина. По его просьбе Натали снова
пришлось развернуть документ. Хозяин хмыкнул, кивнул и жестом направил жену к
лестнице на второй этаж, где располагались комнаты для гостей.
Комната Таше понравилась: чистая, с двумя большими кроватями и тахтой для
Тимофея Егоровича. Хозяйка предлагала взять две — для себя и для прислуги, но
Натали решила, что это выйдет слишком дорого. Девушки тут же нырнули под
одеяла: Параша с Таней на одну постель, Таша — на другую. Сон сморил их в
считанные мгновения. Натали как раз снилось, что она рассказывает Даше
Еропкиной о своём путешествии, когда её перебили на полуслове.
— Наталья Николаевна, прошу простить, но вас спрашивают!
Егорыч мялся в дверях, он явно ещё не ложился.
— Меня?
Таша спросонья не могла понять, в чём дело.
— Говорят, что от губернатора!
Натали торопливо привела себя в порядок и, стараясь не шуметь, вышла в
коридор. Там её ожидал молодой человек в светло-синем мундире.
— В-вам приглашение от их п-превосходительства губернатора П-пермской
губернии, — слегка заикаясь, произнёс он, подавая лист дорогой бумаги.
Натали взяла послание и, едва разбирая слова в полумраке коридора, прочла:
«Сударыня! До меня дошли сведения о Вашем визите в Пермь: слухи о Вашей
красоте и любезности уже ходят по нашему городу. Не соблаговолите ли Вы почтить
своим присутствием скромный вечер в моём доме? Буду рад знакомству, остаюсь в
ожидании, Кирилл Тюфяев, губернатор сих мест».

Таша подняла взгляд на посланника. Тот стоял, замерев у стены, словно
изваяние.
— П-приказано п-проводить, — пояснил он своё присутствие в ответ на
недоумённый Наташин вид.
— Мне надо одеться... — растерянно сказала Натали.
— Я подожду, — спокойно ответил молодой жандарм.
Таша хотела было возразить, но не нашла слов и только шумно вздохнула,
порывисто развернулась и скрылась в комнате.
— Что случилось, Наталья Николаевна? — сонно спросила Параша,
приоткрыв глаза.
— Губернатор приглашает меня к себе.
Натали пыталась собраться с мыслями, пустым взором глядя в сундук с
платьями.
— Я помогу вам. — Девушка с готовностью вылезла из-под одеяла и получше
укрыла спящую Таню. — Возьмите вот это: закрытую лиловую робу. На улице
прохладно, да и от посторонних глаз защитит ваши прелести.
Таша бросила на Парашу испуганный взгляд. Ей не хотелось больше бояться,
но слова подруги возвращали Натали к московским переживаниям последнего года.
Прасковья одела свою Наталью Николаевну со вкусом: плотное тёмное платье
с овальным вырезом, лишь слегка обнажающее плечи; скромная нить жемчуга;
гладко зачёсанные наверх волосы, закреплённые шпильками — всё создавало образ
строгой и замкнутой дамы.
— Красоту не спрячешь, — недовольно пробурчала Параша, любуясь Натали.
— Вы и в балахоне будете привлекать взоры.
Губернаторский дом был полон гостей. Таша так и не поняла — сегодня какойто особенный день или у его превосходительства всегда многолюдно. Хозяина дома
узнать оказалось легко — вокруг него вились дамы, его развлекали историями
кавалеры. Сам Кирилл Яковлевич, завидев Натали, вскочил с кресла и, нелепо
переступая, будто в танце, поспешил знакомиться с гостьей. Пока он рассыпался в
любезностях, Таша, широко раскрыв глаза, рассматривала этого господина. В летах,
но ещё не старик, седина почти не тронула его чёрных волос. Низкий лоб на
широком лице, да и вся его невысокая приземистая фигура создавала странное
впечатление, будто на губернатора когда-то упала скала. Тем не менее, он улыбался
и даже, кажется, флиртовал с Натали.
— Как вам понравился наш город, Наталья Николаевна? Да, мне уже
доложили о вас всё, но действительность оказалась гораздо ярче и восхитительнее
восторженных рассказов моих чиновников. Вам непременно нужно погостить у нас
подольше. Пермская губерния, доверенная мне его императорским величеством, —
поистине волшебный край! Завтра я отвезу вас в горы. У меня там огромный
загородный дом. Золотая осень, быстротечная горная река — вы оцените.
Тюфяев говорил с жаром, не давая Таше вставить ни слова. Потом схватил её
за руку и, не переставая смотреть своими маслеными глазами, увлёк в общество у
закусочного стола.
— Угощайтесь, Натали, не стесняйтесь. Вот, знакомьтесь, господа — Наталья
Николаевна Гончарова, путешественница из Москвы. Едет на самый восток, ничего
не боится.
Гости угодливо зааплодировали, вогнав Ташу в краску. Она хотела было
возразить, когда чей-то знакомый голос громко вопросил:
— Это которая Гончарова? Младшая дочь Натальи Ивановны?
Владелец голоса подошёл ближе, и Натали с радостью разглядела в нём
графа Строганова. Осмелев, Таша высвободила свою руку и сделала шаг в сторону

Сергея Григорьевича.
— Добрый вечер, ваше сиятельство, — официально поприветствовала
родственника Натали. — Невыразимо рада видеть вас здесь, хоть это и
неожиданность для меня.
— Ничего странного, — махнул рукой Строганов. — Приехал посмотреть, как
дела на заводах моей супруги. А вы какими судьбами?
— Наталья Николаевна следует в Томск, чего ей, разумеется, не следует
делать, — скаламбурил губернатор и поджал губы.
Сергей Григорьевич смерил Тюфяева хмурым взглядом и, взяв Ташу под руку,
отвёл в сторону.
— Что за история? Мать знает? — строго спросил он вполголоса.
— Конечно, она меня отпустила, — залепетала Натали, как провинившийся
младенец. Собственно, она приходилась графу троюродной сестрой, но возраст и
общественное положение его были несоизмеримо выше. — Я к Мите, к Дмитрию
Николаевичу еду.
Строганов хмыкнул.
— Не место тебе в Сибири. И здесь не место. — Он оглядел роскошную,
богато украшенную залу. — Но раз Наталья Ивановна не против... С кем едешь?
— Ни с кем, — потупилась Таша. — Ну то есть с кучером и двумя девушками.
Граф закатил глаза.
— Я провожу тебя хотя бы до Екатеринбурга, — утвердительно сказал он и
весь вечер не отходил от родственницы, несмотря на неудовольствие губернатора.
Через день они уже выехали из Перми на двух каретах. Натали пересела к
Сергею Григорьевичу по его настоянию и сильно опасалась, что он будет читать ей
морали, но граф премило обсуждал с ней как светские темы, так и по-дружески
наставлял в делах обустройства своего дома. О причинах отъезда Строганов тоже
тактично не расспрашивал. Проезжали через рабочие посёлки Демидовских заводов,
которые лежали по обе стороны тракта. Однажды ранним утром, до света,
наткнулись на какое-то пепелище — граф объяснил, что посёлок сожгли во времена
Пугачёвского бунта. Таша тайком придвинулась поближе к кузену — озноб пробежал
по коже. Но едва отъехали от страшного места, Сергей Григорьевич сам приобнял
продрогшую Натали.
— Смотри, — сказал он, — здесь начинается Сибирь.
Таша выглянула из окна, и в глаза ей ударили яркие лучи восходящего солнца.
Наступало утро.
Глава 6. Новый мир
«Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой».
(А. С. Пушкин «Евгений Онегин»)
В Екатеринбург приехали к обеду. Этот город, построенный на берегу пруда,
понравился Натали. Среди обычных деревянных домов яркими пятнами выделялись
изящные каменные строения, достойные столичных архитекторов. Граф отвёз Ташу
в известный ему трактир с огромной вывеской «Херсон» на фасаде. Тимофей
Егорович и девушки расположились в общей зале, где с белёной стены на них глядел
портрет императора Николая в полный рост, а для себя и Наташи Строганов
запросил отдельный кабинет. Блюда Сергей Григорьевич заказал самые изысканные
из тех, что можно было найти в меню.

— Угощайся, Наталья Николаевна, это самое приличное заведение по эту
сторону Урала. Когда тебе ещё доведётся... — Его глаза погрустнели, усы
опустились.
— Таня очень хорошо готовит! — возразила Таша. — Она же на кухне служила
у деда.
— Жаль мне тебя отпускать, — снова вздохнул граф. — Но дальше проводить
не могу, мой отпуск не так долог, как хотелось бы. Мы тут с твоим кучером обсудили,
дорогу наметили — он мужик неглупый, даже карты читать умеет. Поедешь через
Ишим и Омск, по новому тракту. В Тобольске уже холодно, а этот путь южнее.
Торопиться вам надо — скоро снег ляжет, а вы на карете. Не знаю уж, как Егорыч
твой возвращаться будет.
Распрощались на следующее утро. Граф увёз с собой связку писем в Москву,
обещав занести их на Никитскую лично. Его участие так тронуло Натали, что
следующие несколько дней пути она мысленно продолжала свои беседы с Сергеем
Григорьевичем. Потом новые путевые впечатления вытеснили светлый образ, но и
позже Таша всегда вспоминала Строганова с благодарностью. Соблюдая
рекомендации графа, проехали, не задерживаясь, Тюмень и свернули направо, к югу,
а затем, после Омска, на северо-восток. Погода стояла пасмурная, холодная, но
дождей почти что не было, так что двигались ходко. Егорыч очень боялся
разбойников и диких зверей, поэтому ехали только днём. Останавливаться же на
постоялых дворах опасалась Натали, так что ночевали, как правило, в обычных
избах на окраинах. Чем больше путешественники углублялись на восток, тем чаще
встречались им длинные вереницы каторжников: в цепях, с клеймами на лицах.
Иногда среди них были женщины и дети. Обычно бойкая, Параша пряталась при
виде этапируемых вглубь кареты и закрывала руками лицо. Таня над ней
посмеивалась, а Наташа смотрела в окно во все глаза, не в силах оторваться от
чужой боли и безысходности.
Наконец добрались до реки Томи. Её серые воды катились на север,
подгоняемые ледяным ветром вперемешку со снежной крупой. Заканчивался
октябрь, и близился ледостав.
— Скоро ли закроют переправу? — громко спросил у перевозчика щуплый
мужчина в долгополом, из толстого серого сукна, сюртуке, доходящем до середины
голенищ его высоких сапог. Из-под картуза выбивались бакенбарды, выдавая
горожанина, а может даже и купца.
— Дня три, ну пять поплаваем, — перекрикивая ветер, ответил бородатый
мужик. — Потом шуга пойдёт.
Щуплый взмахнул рукой, мол, понял, и повернулся к своей лошади.
Дом Дмитрия Николаевича нашёлся легко, стоило лишь задать вопрос
попутчикам по парому, пока они не успели разъехаться после переправы. Тот самый
мужчина в картузе тут же отозвался:
— Гончаров? Отлично известен. Да я вас к нему провожу — сам хотел заехать.
А вы откуда будете, простите за праздный интерес, издалека?
— Из Москвы, — ответила Натали. Собеседник явно знал Митю, и ей тоже
стало любопытно, кто это.
— Ох, извините, дамы, я не представился, — заметил он Ташин пристальный
взгляд. — Федот Иванович Попов, купец первой гильдии. — Несмотря на холод,
мужчина снял картуз и поклонился, вопросительно глядя на девушек.
— Гончарова Наталья Николаевна, — нехотя ответила Таша. — А это
Прасковья и Татьяна, мои спутницы.
Федот Попов так удивился, что выронил свой головной убор из рук прямо на
жухлую траву.

— Так вы и есть Митина младшая сестра! — воскликнул он, не заметив потери.
— Вот не ожидал, что вы действительно на это решитесь! Ну после, после
поговорим, что же я вас тут морожу на ветру. Поедемте скорее, держитесь за мной,
тут недалеко.
Попов легко вскочил на свои беговые дрожки, потом, спохватившись, хлопнул
себя по макушке, спрыгнул на землю, подобрал картуз, нахлобучил его и, смеясь,
снова уселся на сиденье. Лошади тронулись одновременно, карета следовала чуть
позади. Через четверть часа уже были на месте. Дом превзошёл все Ташины
ожидания. Большой, в пять окон на улицу, с мезонином и кирпичным подклетом, он
сиял им навстречу свежей голубой краской. На крылечко нападала рябина, видно
было, что хозяин сегодня ещё не выходил. Сердце Натали выскакивало из груди —
вдруг она заволновалась, как её встретит брат? Попов дал знак оставаться в карете,
и это озадачило и обеспокоило Ташу. Но Федот, с трудом сдерживая улыбку,
решительно прошёл на крыльцо, растоптав ягоды сапогами. Стук в дверь был
слышен на всю улицу.
— Митя, засоня, открывай! На дворе собачья погода, а он дрыхнет, как всегда.
— Попов обернулся к девушкам, высунувшимся из окон кареты, и подмигнул им.
Дверь приоткрылась наполовину, но Федот остался стоять, прислонившись к
перилам.
— Ну холодно же, заходите, — услышала Натали знакомый с детства голос и в
волнении зарылась в подушки, прикрыв глаза.
— Представляешь, — невозмутимо продолжил Попов своим громовым
баритоном, — я из-за тебя проспорил Ваньке империал. Почему тебя так дамы
любят, а? Мне б хоть половину такой любви!
— Про что спорили?
— Приедет к тебе сестра до ледостава или не осмелится.
— А что, паром уже закрыли? — с беспокойством в голосе спросил Дмитрий.
— Нет, я сегодня переправлялся. Фу ты, какой ты, право, недогадливый
спросонья! Всё, открывай ворота пошире, встречай гостей! Наталья Николаевна,
добро пожаловать в представительство нашей Первой золотопромышленной
компании, оно же дом Гончарова.
Таша нерешительно ступила на двор. Тут же откуда-то из-за угла с весёлым
лаем выскочила мохнатая, как медвежонок, собака, когда-то бывшая белой, а теперь
изрядно измазанная грязью. Она накинулась на гостей, играя и подставляя под руки
свою большую голову. Натали попыталась увернуться от её чумазых лап, но
безуспешно — на подоле остались следы. Попов присел на корточки и закричал:
— Ласка, Ласка, поди сюда живо, оставь дам в покое!
Собака с неохотой оторвалась от Таши и, оглядываясь на неё, потрусила к
дому.
На крыльцо вывалился Митя — лохматый, в красном полосатом халате, босой.
Девушки за спиной Наташи прыснули и зашептались. Федот стоял, почёсывая за
ухом пушистую Ласку, довольный, будто он сам привёз приятелю сестру из Москвы.
Натали поднялась по ступенькам. Она думала, что при встрече кинется обнимать
Митуша, но он так повзрослел за четыре года, что было неловко приставать к нему с
нежностями, тем более в присутствии этого Попова. Дмитрий, видимо, чувствовал
нечто похожее, потому что он в замешательстве замер, загораживая проход, затем
поднёс ладонь к своему лбу, примеряя его к Наташиному, и сказал:
— Так выросла, не узнать! Скоро станешь выше меня! — потом спохватился:
— Заходи, ты, наверное, устала после долгой дороги! — и он наконец, взяв за руку,
завёл сестру в дом.
Чай пили в большой гостиной, которая, по видимости, служила и приёмной.

Дмитрий уже переоделся, но всё ещё смотрел дико, будто не понимая, что вокруг
него происходит. Федот распоряжался, как у себя дома: послал Тимофея Егоровича в
ближайший трактир за готовыми блюдами, сам принёс необходимые для туалета
вещи из кареты и сварил всем кофею.
Натали рассказывала обо всём по порядку, но про императора умолчала,
сказав только, что устала от навязчивого внимания света и здесь, в Сибири, под
защитой брата, будет чувствовать себя спокойнее. Попов в это время отпил глоток из
чашки и долго кашлял, поперхнувшись.
— Наталья Николаевна, простите, но при вашей красоте и образованности вам
не избежать мужского внимания нигде, хоть на Камчатку поезжайте, — сказал он, с
трудом восстановив дыхание.
Дмитрий быстро на него посмотрел, нахмурив брови, и снова перевёл взгляд
на сестру. Таша же смотрела на Митю безотрывно, восстанавливая в памяти его
образ и дополняя новыми подробностями. Брат стал выше, значительно шире в
плечах. Его щёки, прежде округлые, впали, а само лицо вытянулось и выглядело
обветренным, как у рабочего человека. Впрочем, у Попова оно было таким же.
Длинные пальцы с выпуклыми косточками, как у отца, также огрубели.
— Натали, — вдруг спросил Дмитрий, — а представь мне своих спутниц. Ну,
чтоб я знал, как мне вас размещать.
Девушки сидели тут же за столом, смущаясь и робея.
Таша помедлила с ответом, за неё ответил Федот:
— Если я не ошибаюсь, эта зовётся Прасковьей, а вот эта — Татьяной.
— Это ведь дедовы крепостные, верно? — уточнил Митя.
Наташа торопливо полезла в ридикюль и достала вольные.
— Нет-нет, уже нет! — возразила она брату, протягивая документы. — Но
помнишь ты правильно.
Дмитрий мельком просмотрел бумаги и отдал обратно.
— Я думала нанять их горничной и кухаркой, — пояснила Таша, — но если у
тебя свой штат прислуги...
Попов рассмеялся:
— Да нет у него никого! Девушки, вы придётесь весьма кстати! Наш Дмитрий
Николаевич обедает в трактирах, а горничную я ему присылаю свою пару раз в
месяц. Вот уже пора бы, а то грязью весь зарос!
— Я приберу! — привстала со своего места Параша.
— Сидите-сидите, пейте кофей, отдыхайте, начнёте свою работу позже, —
остановил её Федот. — Митя, ничего, что я распоряжаюсь? А то ты застыл весь от
радости.
— Ну я просто действительно не ожидал прямо вот так сегодня, — промямлил
Дмитрий неуверенно. — Думал, ты не всерьёз, — сказал он сестре.
Таша вспыхнула.
— Ну вот, и ты! Катя с Сашей тоже сперва не поверили! — Она подскочила,
подумала минуту и снова опустилась на диван. — Но обратно мне ехать нет никакой
возможности, — грустно сказала Наташа.
— Да что ты! — спохватился Митя. — Я вовсе не то хотел сказать! Весь
мезонин в твоём распоряжении. Там одна большая комната и две маленьких, вам в
самый раз хватит. Егорыч может жить внизу.
— Нет, Тимофея Егоровича дед ждёт обратно с каретой и лошадьми, ну, кроме
моей Матильды, — немного оживившись, поправила Натали.
— Тогда он должен пуститься в обратный путь не позднее, чем завтра, —
сказал Федот. — Помните, что переправы скоро закроют, и не только на Томи. А он к
тому же на колёсах. Надо из Сибири до снегу выбираться.
На том и порешили. Егорыча отправили отсыпаться до утра, девушки вдвоём

быстро отмыли мезонин и кухню, нашли и постелили бельё на кровать для Натальи
Николаевны и на сундуки для себя. Легли рано, не дожидаясь вечера. Когда Наташа
проснулась, было уже совсем темно. Она накинула домашнее платье и тихо,
стараясь никого не разбудить, спустилась по лестнице. Часы в гостиной показывали
всего лишь девять. Таша попила в кухне воды и уже хотела возвращаться наверх, но
услышала звук удара, будто что-то упало. Она пошла в ту сторону и увидела свет изпод двери. Помедлив, Натали всё-таки постучала.
— Входи, входи, — отозвался брат.
Таша проскользнула в кабинет. За массивным столом Дмитрий смотрелся
внушительнее, на своём месте. Вдоль стен размещались книжные полки — большей
частью пустые. Наташа задержалась возле них, провела дорожку пальцем по пыли.
— Ничего, что я тебя отвлекаю? — обернулась она к брату. — Что ты
делаешь?
— Думал пойти отдыхать, — потёр лоб знакомым жестом Митя, — а тут
ямщики мои приехали на ночь глядя, золото привезли. Считаю деньги теперь, как
Кощей, — завтра нужно будет жалованье всем выдать и самородки выкупить.
Надеюсь, Попов заедет с утра. — Он озабоченно покосился в сторону бюро. — Не
люблю хранить мешки с песком дома. Твои девушки чисты на руку?
— Конечно! — обиделась за подруг Таша. — Я их знаю с самого детства. А о
каком песке ты говоришь?
— Показать? — Дмитрий встал и снял с шеи шнурок с ключиком.
Отперев и откинув крышку бюро, он выдвинул один из ящиков и вытащил
небольшой мешочек. Внутри оказались желтоватые блестящие камешки, очень
мелкая россыпь.
— Вот это и есть золото, — пояснил Митя. — А это самородки, — достал он из
другого ящика камень покрупнее. Неправильной формы, он был похож на сгусток
капель непрозрачной смолы.
— А как ты оказался пайщиком золотопромышленной компании? — спросила
Наташа, пока брат вновь убирал и запирал свои сокровища. — Мы так боялись, что
ты здесь, в Сибири, будешь бедствовать, голодать...
— Ну, на самом деле, нет. — Дмитрий усадил сестру на кушетку и присел на
краешек рядом. — Нам сразу повезло, мы жили в татарской деревне у очень
гостеприимной старушки. — Он помолчал и шумно втянул воздух носом. —
Занимались уходом за лошадьми, извозом. Потом нанялись на прииск, когда Поповы
только начинали искать золото. А потом Федот Иванович — до сих пор не пойму
почему — решил взять нас в пайщики.
— Ты всё время говоришь «нас», кого ты имеешь в виду?
— Да Пушкина же. Я писал тебе, кажется. Нас сослали вместе, мы и жили в
одном доме, в одной комнате даже.
— Того самого, Александра Сергеевича, ты не шутишь? А... Какой он? —
Натали вдруг стало нестерпимо любопытно, каковы в жизни гениальные поэты.
Молва о Пушкине в Москве долго не утихала. Несмотря на цензуру, он стал ещё
более известен после 1826 года, когда его сослали в Сибирь. Списки со стихами и
поэмами продолжали читать в гостиных, судача о судьбе автора.
— С ним не всегда легко, — раздумчиво ответил Митя. — Но всегда
интересно. Очень живой ум. И он — человек слова, несмотря на уйму вредных
привычек. Он стал мне практически старшим братом и пару раз спас жизнь нам
обоим. Да вы скоро познакомитесь!
— Да, кстати, а где он? — спросила Таша, неудовлетворённая таким скудным
описанием.
— Попов дал ему, скажем так, творческий отпуск. Пушкин сидит в деревне и
пишет поэму. Обещал вернуться к нам после ледостава. Впрочем, дом в Эуштинских

Юртах теперь принадлежит ему, жить здесь он отказался, но зимой через реку можно
добраться часа за полтора, а то и быстрее, если напрямик.
— У-у-у, — разочарованно протянула Наташа. — А где твоя невеста? Ты же
ещё не женился тут без меня?
— Нет, — погрустнел Дмитрий. — Лиза должна приехать из Иркутска, да и не
приготовлено ничего к свадьбе.
— Я помогу тебе, если нужно, — предложила Натали и вдруг зевнула, прикрыв
ладошкой рот. — Прости.
— Спасибо! Думаю, мне и правда понадобится твоя помощь. У меня здесь
совсем нет знакомых дам, чтобы всё организовать. Разве что Лизина сестра, но я её
совсем мало знаю. — Митя помолчал. — Ты иди, отдыхай, я ещё поработаю.
Таша встала, её взгляд снова упал на пустые полки.
— Митуш, а книги-то где?
— Так нет здесь книг, очень сложно достать, — развёл руками Дмитрий. — Ни
публичной библиотеки, ни книжной лавки. Только то, что ты мне присылала.
— А я ещё привезла! — заулыбалась Наташа. — Много! И Пушкин там есть,
старые издания.
Митя хихикнул:
— Непременно презентую Александру! Он будет счастлив.
Утром встали очень рано. Егорыч разгрузил багаж из кареты, которую вчера
так и бросили во дворе, и вновь запряг отдохнувших лошадей — кроме Матильды,
уже нашедшей своё место в небольшой конюшне Гончарова. Девушки вышли
проводить дядьку Тимофея. Тот обнял поочерёдно Таню и Парашу, погрозил обеим
пальцем.
— Ведите себя прилично, вертихвостки! Служите исправно, не позорьте
Полотняный Завод!
Он смахнул слезу и склонил голову перед Натали и Дмитрием.
— Вот, довёз я вам барышень, Дмитрий Николаевич. Берегите их, как я деду
вашему обещал. — Он хотел ещё что-то сказать, но сбился и, махнув рукой,
отвернулся.
— Ты сам тоже береги себя, Тимофей Егорович! Дорога дальняя, трудная!
Пусть Афанасий Николаевич нам напишет, как ты доберёшься, — сказала
взволнованно Таша. Вот и оборвалась последняя ниточка, связывающая её с домом.
Располневшая в дороге Параша радостно хлопотала, таская снизу и
расставляя вещи в мезонине. Вдруг Таша заметила, что девушка побледнела и
схватилась за поясницу. На её исказившемся лице выступили крупные капли пота.
— Что случилось? — Натали подскочила к подруге, усадила её на сундук.
— Спину потянула, наверное, — с трудом переводя дыхание, ответила
Параша. — Так и ломит!
— Ты ляг, полежи, мы с Танюшей сами управимся, — обеспокоенная Наталья
проводила девушку к своей неразложенной постели, помогла улечься, накрыла
одеялом. Парашу так знобило, что зуб на зуб на попадал. — Может, тебе чаю
принести?
— Дожила! — засмеялась, несмотря на дрожь, девушка. — Хозяйка чаю хочет
подать прямо в постель.
Таша раздражённо махнула рукой.
— Какая я тебе хозяйка! Жалованья пока не платила ни разу. Лежи уж! — и,
перепрыгивая через ступеньки, побежала вниз, к брату.
— Митя, Митинька, прости, я привезла тебе одно беспокойство! Параша моя
заболела, кажется. Не дай бог, холера прицепилась. Доктора бы ей. Очень дорого

это?
Дмитрий был так заметно рад приезду сестры, что любое её желание
исполнял с удовольствием.
— Конечно, Таша, сейчас я пошлю кого-нибудь. Обидно выдержать такую
дорогу и заболеть уже дома. Не переживай! — Он обнял сестру за плечи. — Я всё
улажу.
Немного успокоенная, Натали заварила травяной чай, который нашла на
кухне, и понесла наверх, Параше. За время её отсутствия девушке стало хуже. Она
тяжело дышала, то и дело прижимая руки к одеялу. Глаза её были прикрыты, лицо
мокрое. Таня стояла рядом, зажав руками себе рот, и смотрела на подругу с ужасом.
— Дмитрий Николаевич сейчас доктора приведёт, — стараясь говорить
будничным тоном, сказала Наташа. — Всё будет хорошо. Вот чай.
Не зная, чем ещё помочь, она поставила чашку около постели и отошла.
Чтобы не думать о плохом, Таша заняла себя разбором багажа.
Доктор пришёл только к вечеру. Параша почти не заметила его появления, она
стонала и металась, сбрасывая одеяло. Бегло осмотрев пациентку, доктор
повернулся к Наташе.
— Сударыня, это ваша родственница?
— Нет, — растерялась Таша. — Подруга.
— А сами вы замужем, прошу прощения за вопрос?
— Нет, нет!
— Тогда я попрошу вас выйти из комнаты. Я позову вас позже.
Взволнованная, Наташа вышла. Таня и так уже ждала внизу, выскочив из
комнаты, едва завидела доктора.
Натали прошла в кабинет к брату. Тот что-то писал за столом, но оторвался от
дел и подвинул Таше стул.
— Садись! Что там?
— Не знаю, доктор ещё в мезонине. Прости, я буду должна тебе за его вызов.
Кстати, тётушка передала денег, я отдаю их все тебе, раз ты так добр и приютил нас
у себя. — Натали сняла с пояса кошель Екатерины Ивановны и положила его на
стол. — Хотела бы сказать, что надеюсь не стать обузой, но, увы, уже ей стала.
— Да что ты говоришь! — возмутился Дмитрий. После стольких лет разлуки
они оба ожидали большей теплоты в отношениях, но пока чувствовалась лишь
неловкость. — Ты для меня только в радость! Не представляешь, как тяжело жить
одному. Хотя, помнишь, в детстве мы часто об этом мечтали. Вокруг было столько
суеты! Я бы сейчас вернулся туда.
— Ой, нет! — искренне ужаснулась Таша. — Я только вырвалась из этого
всего и обратно не хочу! Ты просто забыл! И ведь скоро приедет твоя Лиза?
— Да, — вздохнул Митя грустно. — Только теперь, наверное, уже не очень
скоро. На реках ледостав, ты чудом успела проскочить на пароме, не сегодня-завтра
переправы закроют, нужно будет ждать крепкого льда. Не знаю, как там погода
дальше по Иркутскому тракту, но все наши рабочие уже закончили сезон, пока Кия и
Яя не встали.
В дверь осторожно постучали. Бледная Таня, заглянув, сообщила, что из
мезонина спустился доктор.
— Я ему подала воду руки вымыть и полотенце, — испуганно сказала она. —
Поговорите с ним сами, Наталья Николаевна! Я боюсь спрашивать!
Наташа и Дмитрий вышли в гостиную. Доктор стоял посередине, вытирая руки.
— Ну как? — выдохнула Таша.
— Мёртвый, — устало ответил доктор. — Мал ещё.
— Кто? — удивился Митя.
— Младенец. Как, вы не в курсе? — доктор переводил взгляд с брата на

сестру, соображая, с кем лучше вести беседу.
— А Параша? — пискнула из угла Таня.
— С матерью всё в порядке, но я зайду дня через два, проведаю. Передайте
мои соболезнования её супругу.
— Но... — снова попробовал понять происходящее Митя, потом достал деньги.
— Вот оплата. Спасибо, что приехали.
— Не за что, — пожал плечами доктор. — Но вы могли бы и повитуху позвать,
дешевле бы вышло.
Параша быстро поправлялась. Уже на следующий день она встала с постели
и, пряча глаза, занялась хлопотами по дому. Натали всё хотела с ней поговорить, но
ей было неловко поднимать такую щекотливую тему.
Девушки потихоньку обустраивались на новом месте. В воскресенье Дмитрий
свозил всех троих на службу в Благовещенский собор. На улице резко похолодало,
лужи и грязь сковало льдом, ветер нёс в лицо хлопья снега. Таша надела на себя всё
самое тёплое, что привезла из Москвы, и тем не менее ужасно продрогла. Митя,
заметив посиневший кончик носа сестры, постановил в ближайшее время идти за
покупками в Гостиный двор. А пока после службы вернулись домой, отогреваться
чаем с вареньем, которое передал дед. Таня разложила лакомство по нескольким
маленьким розеткам причудливой формы. Дмитрий пробовал каждый сорт на
кончике ложечки, угадывая ягоду с закрытыми глазами.
— Земляника... Малина... Чёрная смородина... Яблоки... Крыжовник... О! —
Митя раскрыл глаза и хихикнул. — Александр большой охотник до крыжовника, а
здесь его не растёт, представляешь? Там ещё есть баночка?
— Да, — уверенно ответила Натали. — Дедушка даже ведомость составил и
приложил, там каждого сорта по несколько штук. И Пушкину твоему хватит. Я
смотрю, ты за него сильно переживаешь, — смешливо прищурилась она.
— Да, знаешь, соскучился уже, — смутился брат. — Привык, что всё время
вместе.
В дверь неожиданно постучали. Параша на правах горничной пошла
открывать. Из передней послышался её смущённый смех и мужской вкрадчивый
голос. Таша вглядывалась в лицо Дмитрия. Он состроил скучающую гримаску и
поджал губы, не спеша навстречу гостю.
— Кто там? — шепнула Наташа.
Митя махнул рукой, мол, сейчас сама увидишь. В комнату быстрыми шагами
вошёл невысокий мужчина в светлом песочном костюме. При виде Натали он
расцвёл в улыбке и, приблизившись, склонился поцеловать руку.
— Любезная Наталья Николаевна, приветствую вас! Позвольте представиться:
Иван Асташев, друг вашего брата.
— Как много у моего брата друзей! — Таша отняла руку, неприлично долго
остававшуюся у Асташева, и непроизвольно потёрла пальцы.
— А, друзья... — протянул Митя. — Это Попов вам рассказал?
Иван хитро усмехнулся и не ответил.
— И горничная у вас такая милая, — сказал он. — Я давно говорю Дмитрию
Николаевичу: заведите хоть дворецкого, садовника, ну любого лакея! А то всё сам
дверь открывать бегает, как мальчишка.
— Чай пить будете, Иван Дмитриевич? — попытался перевести разговор Митя,
вставая с кресла.
— Ну вот и чай сам наливает, — укорил его снова Асташев, опускаясь на
диван рядом с Натали. — Пить, безусловно, буду. Но я к вам по делу.
— Иван Дмитриевич сейчас исполняет обязанности томского городничего, —
пояснил Дмитрий сестре. — Прежний уехал в Россию по семейным надобностям.

— Да, всё верно. Вы, наверное, не знаете, но ещё весной министерство
внутренних дел разослало распоряжение по губернским городам об открытии
публичных библиотек. Наш новый губернатор, Евграф Петрович, после знакомства с
Пушкиным решил ускорить исполнение повеления министра, и библиотека будет
открыта уже на днях. Я лично выписал для неё четыре десятка различных журналов
и газет Москвы и Петербурга, хотя с книгами будет посложнее. Мы сейчас собираем
добровольные пожертвования для покупки литературы. Первая
золотопромышленная компания, конечно, тоже вложит свои капиталы? — Асташев
вопросительно посмотрел на Дмитрия, склонив голову набок.
— Спросите у Попова, — отмахнулся Митя. — Хотя библиотека — это хорошая
идея! Я думаю, он согласится.
Глаза у Таши загорелись. Она заёрзала на месте.
— Библиотека — это отличная идея! — воскликнула Натали. — Я боялась, что
буду оторвана от мира, от событий, от новых книг, а тут такие возможности! Дмитрий,
ты обязательно должен поучаствовать, и Федот, наверное, тоже захочет, он
показался мне образованным человеком.
— «Федот»? — поднял бровь Асташев. — Вы уже так хорошо знакомы?
Таша смутилась и замолчала.
— Тогда меня зовите просто Иваном, — предложил городничий. — Я тоже хочу
входить в ваш близкий круг. Так вот, Дмитрий Николаевич, губернатор приглашает
вас — и всех уважаемых горожан — в следующую субботу на благотворительный
бал по случаю открытия библиотеки. Будет прекрасно, если вы возьмёте с собой
сестру и невесту — представите Евграфу Петровичу. Кстати же, я видел вчера
Лизаньку в городе. Удивлён, что она не с вами.
Митя побледнел и подскочил с места.
— Вы не обознались, Иван Дмитриевич?
— Нет, конечно. Они были с Верой Игнатьевной и даже помахали мне с
извозчика.
— Я должен уйти! — воскликнул Митя. Он с тревогой взглянул на сестру и
полуутвердительно бросил Асташеву: — Вам ведь тоже уже пора.
Иван Дмитриевич посмотрел на Натали так, будто она таяла в воздухе у него
на глазах. Ей стало неуютно. К счастью, Асташев не стал спорить и поднялся.
— Раз обстоятельства таковы... — протянул он, — то я удаляюсь.
Проводив Асташева, бросающего на Наташу печальные взгляды, Дмитрий
поспешил одеваться. Едва он скрылся в своей комнате, в дверь робко постучали.
Поколебавшись мгновенье, Таша открыла. На крыльце стояли две девушки в
капорах и крытых бархатом беличьих шубках. Они были похожи меж собой, только
одна немного старше и серьёзнее другой. На лице младшей отразилось
замешательство, и вместо приветствия она сказала:
— Ой, а вы кто?
— Это дом Дмитрия Николаевича Гончарова? — исправила её оплошность
другая дама.
— Да, да, входите! — Натали подвинулась, пропуская гостий внутрь.
— Я Вера Зеленцова, — представилась старшая, протягивая карточку. — А это
моя сестра Лиза. Можем мы видеть хозяина?
Таша так обрадовалась за брата, что потеряла дар речи. Всплеснув руками,
она метнулась вглубь дома и затарабанила в Митину дверь.
Дмитрий вышел уже полностью одетый. Он услышал голоса в передней и, не
обратив внимания на сестру, устремился туда. Натали последовала за ним и
увидела, как брат пылко целует Лизины руки, а Вера, отвернувшись ради приличия,
внимательно изучает декор платяного шкафа. Таша осторожно тронула её за рукав.
— Пройдёмте в гостиную, — шёпотом сказала она. — Меня зовут Натали, я

сестра Дмитрия.
Вера Игнатьевна оказалась очень умной благовоспитанной дамой. Она
поведала Таше, что отец поручил ей организовать помолвку юных влюблённых,
объяснявшихся сейчас в передней, с тем, чтобы к Масленице сыграть свадьбу.
Помолвку следовало объявить как можно раньше, чтобы успеть до рождественского
поста, то есть буквально в ближайшие дни.
— А вы знаете, Вера, — волнуясь, сказала Натали, — губернатор позвал
Дмитрия вместе с Лизой на благотворительный бал. Уместно ли будет принять его
приглашение до помолвки?
Вера Игнатьевна задумалась.
— Это очень лестно, — наконец произнесла она. — Пожалуй, и впрямь
следует поторопить события. На самом деле, мы с сестрой уже готовы. Она
приехала неделю назад, но была так простужена, что я её не пустила к Дмитрию
Николаевичу. Надеюсь, он меня простит за это. Зато у Лизы почти сшито платье. Мы
сможем вас пригласить дней через пять. Приходите вдвоём, познакомитесь с моим
мужем и детьми, правда, они совсем малыши. — Верино строгое лицо смягчилось, а
уголки губ сами поползли вверх.
— О, у вас есть дети, я не знала! — воскликнула Наташа. Не желая показаться
невежливой, она добавила: — Я сама приехала лишь несколько дней назад, мы с
братом ещё всего не переговорили.
В дверях появились Митя и Лиза. Они держались за руки и, как видно, не
могли оторваться ни на минуту. Усевшись на диван, они не переставали улыбаться,
то и дело поглядывая друг на друга.
— Ну, здравствуйте, Дмитрий Николаевич! — попробовала привлечь его
внимание Вера. — Как вы смотрите на то, чтобы упрочить наше знакомство
семьями? Это позволит вам с Лизой видеться в рамках приличия. Приходите к нам с
Семёном Григорьевичем в гости, и на правах старших Лизиных родственников здесь
мы скрепим ваши договорённости. Я вижу, они достигнуты. — Её глаза смеялись. —
Но сейчас нам уже нужно идти, все подробности вы узнаете от Натальи Николаевны.
Лиза, нам пора! — Вере пришлось повторить дважды, прежде чем сестра услышала
её.
Растерянно заозиравшись, Лиза наконец заметила Наташу. Митя, проследив
её взгляд, подскочил с дивана и представил девушек друг другу. Лиза Соколовская
показалась Таше очень милой. С сожалением Натали распрощалась с невестой
брата.
Уезжая из Москвы, Таша не думала, что её жизнь в Сибири окажется полна
событий и знакомств. Скорее она ждала вынужденного отшельничества и принимала
это как схиму. А тут её сразу закрутило вихрем общественных дел и новых лиц. Они
с Митей, бледным от волнения, блуждали по рядам Гостиного двора в поисках
торжественного наряда жениха и, заодно, шубки для Натали. Потом у ювелира
выбирали помолвочное кольцо с бирюзой — голубой камень должен был чудно
гармонировать с тёмными глазами и бледной кожей Лизы. Дома Таня, почти без
перерыва на еду и сон, подгоняла и перешивала самое лучшее Ташино платье,
добавляя на него кружев и мелкого речного жемчуга, купленного у того же ювелира.
В назначенный день и час брат и сестра Гончаровы переступили порог дома
Зеленцовых. Супруги встретили их радушно. Вера, очень красивая в тёмно-красном
тяжёлом платье, пошла на второй этаж звать Лизу. Митя присел на краешек стула.
Он то и дело подносил руку ко рту, трогал кончик носа и губы — Таша видела, что он
близок к тому, чтобы начать, как в детстве, грызть ногти. Семён Григорьевич, высокий
худой мужчина средних лет, старательно развлекал гостей беседой, но, так как

Дмитрий был не в состоянии поддержать разговор, Натали пришлось взять это на
себя. Она в общих чертах рассказала про род Гончаровых, в ответ на это Зеленцов
представился купеческим сыном и смотрителем губернской типографии.
— В Томске есть типография? — удивилась Таша.
— Да, при губернском правлении, уже больше десяти лет, — невозмутимо
сообщил Семён Григорьевич. — Но мы почти не печатаем литературу, в основном
приказы, инструкции, иногда новостные листки. Полноценной газеты в городе нет.
— Так вот почему Асташев говорил, что выписал для новой библиотеки
московские и петербургские издания!
— Вы уже знакомы с Иваном Дмитриевичем? — поднял брови Зеленцов.
— Да, он даже был так любезен, что пригласил нас на бал от лица
губернатора.
Митя, несмотря на поглощённость собственными мыслями, скривился и хотел
что-то добавить, но тут в комнату вошла Лиза. В голубом пышном платье с рукавамибуфами она была похожа на воздушное пирожное, и Натали порадовалась, что
помолвочное кольцо — именно с бирюзой, в цвет туалета.
— А вот и наша невеста! — объявила Вера, входя следом.
Дмитрий подскочил со стула, едва не опрокинув его, и склонил голову перед
своей избранницей. Лиза улыбалась, глядя на него влажными блестящими глазами,
и у Таши самой чуть не выступили слёзы радости. Митя опустился на одно колено и,
не говоря ни слова, надел невесте колечко. Потом приложился губами к её пальцам,
замер на несколько мгновений и поднялся, весь зардевшись. Лиза прижала руку с
кольцом к своим губам и оглянулась на сестру.
— Ну, слава Богу, — выдохнула Вера. — Я так за вас рада! А теперь
пройдёмте в столовую, отобедаем и обсудим свадьбу, раз уж мы с Семёном
Григорьевичем волею судеб здесь оказались за старших. Родители, конечно,
приедут, — заверила она Дмитрия. — В конце зимы. Тогда и обвенчаетесь.
Обед прошёл в дружеской атмосфере. Договорились, что Лиза будет жить у
сестры, но встречаться с Митей сможет свободно, хоть в доме Зеленцовых, хоть у
Гончаровых. Приданого Игнатий Иванович обещал за дочерью пять тысяч да
сундуки, что Лиза привезла из Тельмы, но Дмитрию это было вовсе безразлично.
Когда накрыли стол для чая, из детской спустилась дородная няня с двумя
малышами — девочкой лет трёх и младенцем на руках. Вера, гордая своим
материнством, захватила внимание Натали, оставив, наконец, молодых в покое.
Возвращались уже по темноте. В карете Таша видела только блестящий
взгляд брата и очертания его большой фигуры.
— Ну как, ты рад? — спросила она.
— Да, — ответил Митя. — Да! Да! — яростным шёпотом добавил он и закрыл
глаза.
Сердце Натали горело под рёбрами, будто это ей сегодня надели на палец
кольцо.
В Сибири ноябрь всегда приносит метели и снегопады. Так сказал Дмитрий,
одеваясь на приём к губернатору. Снег уже лежал большими сугробами, хотя неделю
назад его не было вовсе. Извозчики пересели на сани. Казалось, что уже совсем
скоро Рождество, хотя до него оставалось ещё больше месяца. Лиза, ожидавшая на
крыльце дома Зеленцовых, зарумянилась на холодном ветру и стала похожа на
фарфоровую куклу, каких дарил Таше дед.
Бал проходил в красивом каменном здании с колоннами, в большой зале на
втором этаже. Губернатор лично приветствовал гостей. Казалось, он знает каждого.
— Добрый вечер, Дмитрий Николаевич! Слышал о вашей помолвке, искренне
поздравляю! Буду рад знакомству. — Евграф Петрович с любопытством переводил

взгляд с Натали на Лизу. Митя с запозданием представил спутниц.
— Надеюсь, общество столь достойных дам благотворно скажется на вашем
положении. — Губернатор, как показалось Таше, маскировал строгостью ехидство. В
любом случае, вскоре пожаловали другие гости, и Ковалевский вступил в разговор с
ними. Дмитрий отвёл девушек в сторону.
— Расскажи, кого ты здесь знаешь? — вполголоса спросила Натали.
— Да немногих, на самом деле, я же в основном был на прииске или в
деревне, — пожал плечами Митя, не отпуская руку невесты. Лиза так же, как и
Наташа, разглядывала публику во все глаза. — Вон стоит Асташев, беседует с дамой
в возрасте, я её впервые вижу. Блондин, прихрамывая, несёт два бокала — это
Касаротов, Ерофей Арсеньевич, городничий. Я и не слышал, что он уже вернулся. О,
а вот Федот Иванович! Лиза, ты же с ним, наверное, ещё не знакома?
Дмитрий помахал Попову рукой, и тот направился было к ним, но какой-то
невысокий кудрявый мужчина в тёмно-коричневом фраке задержал его на полпути,
потянув за рукав и что-то сказав. Золотопромышленник расплылся в улыбке и обнял
неожиданного собеседника. Таша вопросительно посмотрела на брата и увидела на
его лице такое же довольное выражение. Митя шумно выдохнул, будто с
облегчением, и воскликнул:
— Саша! Ну наконец-то! Это же Пушкин!
Глава 7. Чёрная речка
«Мужская честь далеко не всегда может
привести женщину в восторг».
(Дж. Лондон «Сердца трёх»)
Проведя осень в Эуштинских Юртах, в доме покойной Зульфии Халиловны,
который теперь стал его собственным, Александр чувствовал глубокое
удовлетворение. Одиночество подействовало на него благотворно: всего за два с
небольшим месяца он написал несколько повестей, пару сказок, три десятка
стихотворений. Закончил — наконец-то! — «Онегина» и начал новую большую поэму
про Ермака. Поэтому, когда в размеренную тихую жизнь бесцеремонно вторгся
Асташев с письмом от губернатора, Саша даже не очень сильно расстроился.
Ковалевский хотел денег на устройство библиотеки, это понятно. Пушкин ещё не был
столь богат, чтобы жертвовать на благотворительность. А может, и был — в
последние месяцы делами золотопромышленной компании занимался Гончаров на
том берегу Томи, так что прибылей за этот сезон добычи Саша ещё не видел. Река
встала совсем недавно, и Асташев первым успел переправиться по новому льду.
Иван привёз приглашение от губернатора, лично в руки Александру Сергеевичу.
Саша аж присвистнул от удивления, когда прочёл послание — столь уважительным
тоном оно было написано.
— Вы у нас вместо свадебного генерала будете, как я понял, — пояснил
Асташев, испортив всё впечатление.
И теперь, в своём лучшем фраке, Пушкин стоял на ступенях Магистрата. За
окнами бушевала метель, поспешно покрывая снегом застывшие грязевые колеи, а
здесь, в передней залы для заседаний, снова переделанной в бальную, было тепло
и светло. Помедлив, Саша прошёл внутрь. У самых дверей Ковалевский увлечённо
беседовал с каким-то тучным бородатым мужчиной. Пушкин мысленно одел гостя в
кафтан пятнадцатого века, расшитый золотом, вместо зелёного сюртука и посмеялся
про себя над таким колоритным купцом из сказки. Мимо хозяина приёма Александру
удалось прошмыгнуть незаметно, и он влился в публику, высматривая приятелей.

Вот как раз мелькнула знакомая спина. Пушкин потянул Попова за рукав.
— Здравствуй, Федот Иванович! Ужасно рад тебя видеть! Даже не заезжал ко
мне всю осень, занят был на приисках?
Попов обернулся и расплылся в улыбке.
— Пушкин! — Он кинулся обниматься. — Уважал твоё одиночество, потому и
не приезжал. Ты ж сам просил оставить тебя в покое! — Федот отстранился и
осмотрел Сашу со всех сторон. — Выглядишь отлично!
— Как Митя? Здесь он?
— Должен быть здесь. Он нынче обласкан женским вниманием, цветёт и
пахнет.
— Да ну? — с плохо скрытой завистью переспросил Саша. После замужества
Танзили он вёл монашеский образ жизни, что, несомненно, пошло на пользу
творчеству, но не душевному спокойствию поэта. — Лиза приехала?
— Не только, мой друг, не только, — хитро прищурившись и явно посмеиваясь
про себя, ответил Попов. — Вот и Ванечка навострил уши, как и ты сейчас. О, да вон
они, пойдём, познакомлю!
Заинтригованный, Пушкин посмотрел в ту сторону, куда указывал Федот.
Дмитрий стоял на другом конце залы в окружении двух дам, в одной из которых
Саша узнал Лизу Соколовскую, и улыбался немного растерянно. Александр поймал
его взгляд и помахал рукой. Лиза тоже заметила Пушкина и подняла ладонь в
приветствии, позволяя разглядеть блеснувшее кольцо на безымянном пальце.
Незнакомая особа вцепилась в Митин локоть и смотрела прямо на них с Федотом,
отчаянно щурясь.
— Неужели Гончаров уже женился? — возмутился Александр.
— Нет, только помолвлен, — успокоил его Попов. — Ещё погуляем на свадьбе,
не волнуйся.
Они наконец пересекли залу.
— Здравствуйте, здравствуйте! — вскричал Дмитрий, как только они подошли
поближе.
— И вам не хворать, — пошутил Пушкин. — Прекрасный вечер, сударыни,
Лизавета Игнатьевна... — Он с намёком выдержал паузу, переведя взгляд на вторую
даму. Девушке было едва ли восемнадцать. Похожая на невесомого ангела в белом
платье, она смущённо взмахнула кружевным веером и спряталась за ним, лишь
глаза цвета крепкого травяного чая сверкали. И тут только Саша сообразил, где он
видел такие же миндалевидные глаза, и понял, кто перед ним, за миг до того, как
Дмитрий произнёс:
— Позволь представить тебе мою сестру Натали! Наташа, это мой друг,
Александр Пушкин.
Девушка опустила веер и протянула тонкие пальцы. Они были прохладными, и
Саша с трудом подавил желание приникнуть к ним не только губами, но и
разгорячённым лбом. Голова его закружилась.
Тем временем Митя представил Лизу Федоту Ивановичу. Пушкин поцеловал
руку и ей, хотя в гостиной Соколовских они всегда ограничивались словесным
приветствием, но бальный этикет обязывал быть любезным.
— Какое красивое кольцо, Лизавета Игнатьевна! Откуда оно у вас?
Теперь пришла очередь Лизы смущаться и краснеть. Видимо, помолвка
состоялась совсем недавно.
— Я не успел вам сказать, простите. Лиза теперь моя невеста! — пояснил
Гончаров, светясь от счастья и гордости.
— Ну, поздравляю! — Пушкин обнял обоих сразу, зацепив случайно рукою
плечо Натали. Девушка отпрянула, как породистая лошадь, только что не фыркнула
на него. Саша погрустнел. Он не считал себя достаточно привлекательным, чтобы

заинтересовать столь красивую молодую особу, а слова на ум не шли. Казалось, за
время уединения он разучился складно говорить. Но попробовать стоило.
— Спасибо за поздравление! — сердечно поблагодарил Дмитрий, а Лиза
сделала книксен. — Я так рад, что ты выбрался в город! Наша свадьба будет в конце
зимы, мы тебя, конечно же, приглашаем, будешь моим шафером.
Пушкин в красках представил, как он из последних сил держит венец над
головой Гончарова. Может, сразу на скамеечку встать? Он улыбнулся, решив, что
выскажет это предложение Дмитрию позже, без дам. Саша снова покосился на
Митину сестру. Боже, до чего хороша! Похожа на Мадонну, как её изображал
Рафаэль. Сама скромность: стоит в сторонке, смотрит в пол, на бледных щеках —
лёгкий румянец. Кожа бархатная даже на вид, как у младенца. Да она и есть
младенец, так невинна и юна! Пушкин почувствовал себя прожжённым циничным
стариком рядом с такой жемчужиной. И пока он боролся с невесть откуда взявшейся
робостью, смешной у мужчины его возраста, заговорил Попов. Александр чуть не
подпрыгнул от возмущения.
— Наталья Николаевна, как вам понравился Томск? Если у Мити нет времени,
— Федот с усмешкой кивнул на Лизу, — я с удовольствием сам покажу вам местные
достопримечательности.
У Пушкина аж сердце зашлось. Он не дыша ожидал ответа девушки.
— Благодарю вас, Федот Иванович, я непременно обращусь к вам за
помощью, если она потребуется. — Натали говорила свободно, без жеманства. Она
даже улыбнулась Попову! — Александр Сергеевич, я так рада знакомству с вами, —
продолжала Наталья, не переменив тона. — Мой брат очень ценит вас как друга, а я
доселе знала вас лишь как прекрасного поэта, чьи стихи мы с сёстрами учили
наизусть. Надеюсь, что вы не откажете в любезности посетить наш дом?
Саша на миг потерял дар речи, но тут же нашёлся.
— Мне наше знакомство не менее приятно, я так же был наслышан о вас от
Дмитрия — естественно, только хорошее, но реальность оказалась гораздо
прекраснее любых рассказов. Ваш брат должен быть счастлив иметь такую сестру! И
я, безусловно, стану бывать у вас иногда, ежели не надоем и вы сами меня не
выгоните, благодарю сердечно за приглашение.
Митя рассмеялся, глядя на их расшаркивания.
— Я так отвык от светского этикета, вы не представляете, — искренне сказал
он. — Но, кстати же, Пушкин, ты говорил с губернатором? Он, кажется, хотел, чтобы
ты произнёс какую-нибудь речь о важности литературы и библиотек.
Александр закатил глаза.
— Мне посчастливилось миновать его, но, пожалуй, придётся вас покинуть и
пойти таки поприветствовать хозяина, чтобы не выглядеть последним хамом.
Простите. — Он кинул долгий взгляд на Натали и повернулся как раз вовремя, чтобы
увидеть приближающегося к ним Ковалевского.
Пушкину не удалось избежать торжественной речи, а также стихотворения
экспромтом, чтобы угодить губернатору. Зато, помимо аплодисментов толпы, он
удостоился пламенного взгляда от девицы Гончаровой и ответил ей личным
поклоном. Возвращаясь к друзьям, Саша поймал себя на мысли, что именно таких
взглядов не хватает ему для вдохновения. Вот бы иметь запас дома и пользоваться
по необходимости! Он не удержался от вздоха при виде Дмитрия и Лизы,
прильнувшей к нему. По пути Пушкина снова задержал Ковалевский, высказавший
ему благодарность и надежду на милость властей в связи с участием в общественно
значимых проектах.
— Я обязательно напишу для вас рекомендации в столицу, — заверил он. —
Возможно, удастся взять ваши книги в фонд новой библиотеки.
Александр рассыпался в изъявлениях признательности. В превосходном

настроении он повернулся к Гончаровым. Оркестр уже заиграл мазурку, и Пушкин не
увидел Наталью Николаевну возле брата. Он заозирался и тут же понял, кто его
опередил. В танце с Натали кружился Асташев. Саша замер, следя за ними
взглядом. Иван Дмитриевич двигался уверенно, даже красиво, и Пушкин
почувствовал, как внутри него зарождается неприязнь к этому франту. Наталья
Николаевна танцевала легко, невесомо, будто парила над паркетом. Александр не
мог оторваться, любуясь. Вдруг кто-то прикоснулся к его плечу.
— Что, хороша же сестра нашего Мити? — Попов подошёл незаметно, Саша
аж вздрогнул.
— А ты, Федот Иванович, не танцуешь? — хрипло сказал Пушкин, не отвечая.
— Куда мне, — хмыкнул Попов. — Вы молодые, вам сообразнее.
— А почему ты не женился? — вдруг заинтересовался Александр и
повернулся к приятелю.
— Всё недосуг, всё при деле. То на заводе, то на прииске, то в поисковой
экспедиции. Да и за столько лет привык я один.
— И дамы не волнуют твоё сердце? — с иронией спросил Пушкин.
— Ну почему же? Что ж я, не мужчина, что ли? В юности мечтал, бывало, чтоб
и красавица, и умница, и чтоб помощницей была в делах... Да нет таких, не
уживается это всё в одном теле... А что, Саша, давай мальчишник Мите устроим?
Лизавета Игнатьевна умница, безусловно, но давай мы ему настоящих красавиц
покажем? А то так и помрёт, не познавши, он же такой честный!
Пушкин, не удержавшись, расхохотался. В приподнятом настроении они
присоединились к жениху и невесте. Вскоре подошёл и Асташев, ведя за руку
Наталью Николаевну. Подойдя к брату, она высвободила ладонь и сделала реверанс
Ивану Дмитриевичу.
— Это я вас должен благодарить за танец, — возразил Асташев с поклоном.
— Я восхищён вашей грацией и изяществом.
Натали прикрыла лицо веером и не ответила.
— Александр Сергеевич! Добрый вечер! Очень рад! — повернулся к Пушкину
Иван Дмитриевич. — Вы отлично выступили с речью, Евграф Петрович будет
доволен. Надеюсь, вы больше не покинете наше общество так надолго? Мы можем
собираться, как прежде у Соколовских, у Веры Игнатьевны или у Гончаровых, если
Наталья Николаевна будет так любезна нас принимать. — Он весь сочился мёдом, и
сладкая улыбка его, обращённая к Митиной сестре, вызвала у Александра
отвращение. Впрочем, Натали сделала вид, что ничего не услышала, и промолчала.
Оркестр играл довольно громко для такой небольшой залы.
Благотворительный бал, очевидно, не планировался надолго, так как был
лишь поводом для сбора денег, да и танцевали немногие. Поэтому, когда раздались
звуки котильона, стало понятно, что этот танец — последний. Лиза и Митя тут же,
взявшись за руки, двинулись в центр залы и влились в общий круг. Федот ощутимо
толкнул Сашу в бок. Пушкин и сам понял, что сейчас важно опередить Асташева,
который уже открыл было рот.
— Наталья Николаевна, — шагнул Александр к ней, отстраняя соперника, —
позвольте мне иметь честь пригласить вас...
Натали улыбнулась ему и подала руку.
Через два дня Пушкин сидел на дружеском обеде у Гончаровых. Уже начался
пост, и новая кухарка, которую привезла из Москвы Наталья Николаевна, накрыла
прекрасный стол исключительно из подходящих случаю блюд. Митя ел и нахваливал,
подкладывая Лизе лучшие лакомства. У Александра, напротив, не было аппетита.
Две ночи подряд он почти не спал — писал стихи в угоду внезапно нахлынувшему
вдохновению. Вышедшего из-под пера вполне хватило бы на небольшую книжку —

для любителей слезливой романтической лирики. Но легче Пушкину не стало. К
исходу второй ночи Саша вдруг осознал очевидное — влюбился. Безнадёжно,
словно монах в лик иконы. В третью ночь он пил. В одиночестве, будто запойный
пьяница. Поэтому сейчас у него болела голова и ломило тело, как от начинающейся
простуды.
— Александр Сергеевич, а вы нам почитаете сегодня? — улыбаясь через стол,
спросила Лиза и, не дожидаясь ответа, сказала Наталье Николаевне: — Знаете,
когда здесь жили мои родители, мы с сёстрами часто имели удовольствие
наслаждаться чудесными стихами из уст автора! Вы же дописали «Евгения
Онегина»? — вновь обратилась она к Пушкину. — Они поженились с Татьяной?
— Я вам расскажу это в другой раз, — скривился Саша, не желая
разочаровывать девушку. — Но, да, дописал.
— А вы можете послать этот чудесный роман отцу? Он так ждёт окончания! Я
могу переписать красивым почерком, если вы позволите. — Щёки Лизы порозовели.
— У Лизаветы Игнатьевны самый аккуратный почерк, который я видел, —
подтвердил Митя, глядя на невесту влюблёнными глазами.
— Буду премного благодарен, — не слишком охотно ответил Пушкин. Ему
было стыдно признаться даже самому себе, что счастье друга может так сильно
раздражать.
К чаю подали несколько видов варенья и вазу с рассыпчатым печеньем.
Наталья Николаевна вышла в кухню и, вернувшись с чем-то, завёрнутым в серую
бумагу, подошла к Пушкину. Саша поднял на неё взгляд, надеясь, что пылающий в
груди огонь не вырвется наружу. Но девушка, казалось, ничего не замечала.
— Вы любите варенье? — спросила она весело.
— Да, — ответил Пушкин, не понимая, в чём тут дело.
— А какое больше всего?
— Крыжовенное, — сказал он, глядя прямо в глаза Натали. В слабом свете
свечей они казались цвета переспелых ягод крыжовника.
— Тогда у меня есть для вас сувенир из нашего Полотняного Завода, —
немного смущаясь, сказала девушка и протянула свёрток. Внутри оказалась баночка
с тем самым вареньем. — Вы можете попробовать его прямо сейчас, — она указала
на вазочки на столе, — а это забрать с собой. Чтобы вам и без нас было не скучно,
— улыбнулась Натали.
Саша с благодарностью прижал к себе свёрток.
— Это прекрасно! — искренне воскликнул он. — Но всё-таки я предпочту ваше
общество.
После чая Лиза при поддержке Мити всё же уговорила Пушкина почитать
стихи. Никаких рукописей с собой у Александра не было, а в голове звучали только
свежие строки — про восхищение Мадонной. Вцепившись в волнении в свою
шевелюру на затылке и спрятав глаза за локтем, как мальчишка, он прочёл наизусть
новый сонет. Несколько мгновений стояла тишина. Саша отвёл руку от лица и
встретил кроткий ангельский взор той, что и не догадывалась о предмете
посвящения. Лиза захлопала в ладоши.
— Как это красиво! — воскликнула она. — Не замечала за вами раньше такого
увлечения иконописью.
— Да, кажется, я уверовал, — не в силах отвести взгляд от Натальи, ответил
Пушкин.
— Это хорошо, ведь вам придётся присутствовать на нашем венчании, —
практично заметила Лиза.
— Как вы думаете, каждый человек достоин счастья? Бог ко всем милостив?
— спросил её Александр. Но ответила Натали, наверное, потому, что Саша попрежнему, отринув приличия, смотрел в её глаза.

— Ко всем, кто верит в его милость. Неужели вы считаете себя недостойным?
Пушкин развёл руками, имея в виду темноту и холод за замёрзшими стёклами,
Сибирь и весь этот бренный мир.
Гончаров, явно не желающий поддерживать этот навевающий грусть разговор,
перебил сестру, уже открывшую рот для проповеди:
— Таша, принеси нам лучше шахматы. А хочешь, сама сперва сыграй с
Александром, а я потом.
— Наталья Николаевна, вы играете в шахматы? — изумился Пушкин.
— Разумеется, а что тут такого? — скромно улыбнулась Натали. — Даже Таня
и Параша, мои девушки, освоили эту науку за пару недель. Я привезла доску и
фигуры.
Лиза сделала большие глаза:
— А вы знаете, что в Сибири шахматы запрещены? Как и карты, и любые
другие азартные игры.
— Да ты просто не умеешь, — поддразнил её Митя.
— Ой, Лиза, я вас научу, — воскликнула Наташа. — У меня и учебник есть.
Первую партию с Натали Пушкин проиграл, не успев моргнуть глазом.
Гончаров смеялся над его недоумением, а потом сам получил мат от Саши, потому
что во время игры больше смотрел не на доску, а на свою невесту, шепчущуюся о
чём-то с Ташей.
После игры Александр засобирался домой. Митя, накинув тулуп, вышел
проводить его во двор.
— Сестра твоя, кажется, нашла общий язык с Лизой, — сказал Пушкин, седлая
Батыра.
— Да, — радостно ответил Дмитрий, — они оказались похожи, я недавно это
понял. Только Таша... Сложнее. У неё много своих мыслей по разным вопросам, не
как у большинства девиц её возраста. Как она тебе показалась, кстати?
— Приятная девушка, — осторожно произнёс Саша. — Совсем неискушённая
в светских делах. Я бы на твоём месте смотрел в оба, мало ли вокруг вертится...
подлецов. Ты ей теперь за отца.
— Ты прав, — вздохнул Митя. — Но мы почти нигде не бываем, только среди
своих.
— И среди своих может затесаться волк в овечьей шкуре, — туманно
предостерёг Пушкин и легко вспрыгнул в седло.
В последующие несколько недель Александр ещё не единожды обедал у
Гончаровых, почти всякий раз заставая там и Лизу Соколовскую. Наталья
Николаевна была с ним очень мила и приветлива, но не более. Саша старался
держать себя в рамках приличия, хотя изнутри его сжигала страсть. Он пил чай,
читал стихи из поэм, играл в шахматы, но не решался признаться Наташе в своих
чувствах. С Митей Пушкин тоже не откровенничал, мрачнея с каждым днём.
На Рождество, разумеется, Гончаровы вновь ждали его у себя. Пушкин
приехал поздно — снегу ночью насыпало по пояс, верхом не проехать. Пришлось
идти к соседям, Сулеймановым, просить сани и выносливую лошадку в упряжь.
Передняя была завалена шубами. Александр вошёл в гостиную. За чайным
столом, помимо привычной компании, сидели Зеленцовы — Вера и Семён
Григорьевич, Федот Попов и Иван Асташев. Комната, обычно кажущаяся большой,
стала тесной. Наталья Николаевна ютилась на краешке дивана возле Асташева,
отодвинувшись от него к самому подлокотнику. Справа от неё на стуле сидела Лиза.
Саша, поздоровавшись со всеми, тоже взял стул и поставил его между Митей и
Федотом, на противоположной стороне стола. Разговор крутился вокруг грядущей
свадьбы. Вера как раз накануне получила письмо от родителей и спешила

поделиться новостями.
— Выедут на почтовых первого февраля, втроём с Ольгой, Соню оставят с
бабушкой. Недели через две будут здесь. Правда, надолго не задержатся — отец
очень занят на службе.
Лиза, наклонившись, что-то шепнула Наташе. Та посмотрела на Пушкина в
упор. Саше захотелось провалиться сквозь землю под её взглядом. Ох, Лиза, какие
тайны сестры ты сейчас выдала? Александр и думать не хотел о приезде Ольги. Он
искренне надеялся, что та, не написав ему ни одного письма за этот год, не строит
никаких планов на возобновление отношений.
Федот откровенно скучал. Сперва он пытался завязать разговор о делах с
Семёном Григорьевичем, но тот отвечал вяло, намекнув, что в праздник намерен
отдыхать, а если Федоту Ивановичу что-то от него надо, пусть найдёт его в
губернском правлении. Впрочем, Зеленцовы посидели недолго. Сославшись на
необходимость сделать ещё несколько визитов, они уехали вдвоём.
Асташев остался. Он по-хозяйски расположился на диване и, когда Дмитрий
вышел проводить гостей, обратился к его сестре вполголоса:
— Наталья Николаевна, вам сказочно идёт такой розовый цвет. В этой
гостиной он выглядит даже лучше, чем тот лиловый туалет, в котором вы принимали
меня в прошлый раз.
Натали не нашлась, что ответить, зато нашёлся Пушкин:
— Ах, Иван, вы, оказывается, специалист по женскому платью? И как часто вы
оцениваете туалеты здешних дам?
— Любезный Иван Дмитриевич бывает здесь каждую неделю, — пояснила
Лиза, с беспокойством переводя взгляд с одного на другого.
— Просто удивительно, что мы не повстречались раньше! — воскликнул
Александр.
— Это действительно любопытно, — не пожелал сдавать свои позиции
Асташев, — поскольку я тоже не знал о ваших визитах в этот гостеприимный дом.
— Кажется, один я бываю у Мити лишь по делам, — нарочито огорчился
Попов.
— Что? — Гончаров вошёл в комнату. — Федот Иванович, вы также можете
заезжать к нам на чай, когда вам будет угодно.
— Премного благодарен за приглашение, — искренне сказал Федот. — Но
сейчас позвольте мне украсть нашего друга Сашу для беседы, так сказать, тет-а-тет.
Пушкин от неожиданности чуть не свалился со стула, на котором
раскачивался, изображая невозмутимость.
— Вы всё о делах? — с укором произнёс Митя. — Можете пройти в мой
кабинет. — Он махнул рукой в нужном направлении и подсел поближе к Лизе.
Александр с досадой последовал за Поповым, поминутно оглядываясь. Федот
плотно закрыл за ними дверь.
— Присядь, Саша.
— В чём дело? — возмутился Пушкин, прислонившись к двери, готовый в
первый же подходящий момент вернуться в гостиную.
— Не бесись. Я всё вижу, Саша. Ты прозрачен, как это окно.
— Что? — вскинулся Александр.
— Давай начистоту. Твоё положение всё ещё шатко. Царь сослал тебя
бессрочно, под надзор. Любое неверное движение может закончиться каторгой,
понимаешь? — Саша молчал, насупясь. — Асташев — другое дело. Он — любимец
властей, его в управлении все знают. Даже когда проворовался на строительстве
этапов, лишь пожурили слегка.
— Но это не значит, что он может делать всё, что хочет! — не выдержал
Пушкин.

— Не значит, — согласился Попов. — Я с Ванькой давно знаком и даже, можно
сказать, люблю — как тебя, как Митю. Хотя по морде иногда ему стоило бы дать, в
воспитательных целях. Но не ты это должен делать. Тебе — опасно.
— Плевать.
— Тихо, не заводись. Я сам с ним поговорю. А с тобой, давай, друг, выпьем. Но
не здесь — поехали после в трактир или ко мне. Изольёшь душу — полегчает.
Саша посопел, признавая правоту Федота. Когда они вышли из кабинета,
Асташева уже не было.
— Извинился, сослался на занятость и ушёл, — лишь развёл руками Митя.
— Эх, жаль, — стукнул себя по бокам Попов. — А мы хотели с ним ещё
побеседовать. Ну, как-нибудь в другой раз. Пойдём, брат Пушкин, дальше
разговляться. Увы, прекрасные дамы, мы вас покидаем с сожалением, но нас ждут
мужские дела. — Он раскланялся и уволок Сашу одеваться.
Возлияние с Поповым довольно скоро переросло в исповедь. Трактир вокруг
шумел праздничным кутежом, поэтому, набрав еды и вина с собой, друзья укатили на
Басандайку, в «Отрадный уголок». Задушевный разговор с Федотом привёл Пушкина
в философское, отрешённое настроение.
— Хочешь жениться — женись, — с трудом ворочая языком, резюмировал
Попов на правах старшего товарища. — Ну и что, что бесприданница — ты видел
выручку за этот сезон? А в следующем году вдвое, втрое больше отмоем! Главное,
чтоб Наташа твоя согласилась. А она с радостью, вот увидишь! Вот ещё придумал
ерунду: «Достоин... Не достоин...» А что тёща за четыре тыщи вёрст — так то мечта,
а не родня! Ох, погуляем ещё на твоей свадьбе, помяни моё слово! — Федот
значительно поднял палец и захрапел уже, роняя голову на стол.
Саше не спалось. Он тихо встал и подошёл к окну. Серп луны в виде буквы
«С» висел над заснеженной рекой.
«Свадьба, — подумал Пушкин. — А может быть, смерть».
Он лёг на диван, не раздеваясь, и закрыл глаза.
Через две недели после Крещения Александр решился признаться Натали в
своих чувствах. А чувства были серьёзными: впервые в жизни Саше хотелось
обрести счастье и покой у ног любимого создания. Ещё недавно смеявшийся над
Митей, он ощущал себя совсем старым на четвёртом десятке лет и теперь думал,
насколько сам комичен в образе безнадёжно влюблённого. Но Федот, весь январь не
отпускавший его от себя, подбадривал и поощрял поэта, не давая впасть в уныние. И
к Гончаровым Попов напросился ехать вместе с Александром.
— Всё хорошо, Саша, — сказал он. — Если вдруг язык проглотишь, я, так и
быть, сватом выступлю. Хотя, — Федот лукаво глянул на Пушкина, — что-то я
сомневаюсь, что ты за словом в карман полезешь.
На подъезде к дому друзья встретили пустого извозчика. Попов недоумённо
хмыкнул. Александр насторожился. Толкнув незапертую дверь, они вошли в
переднюю, в которой происходило что-то невообразимое. Наталья Николаевна в
коричневом домашнем платье вжалась в стену между платяным шкафом и
банкеткой, вцепившись побелевшими руками в концы шерстяной шали, скрещённой
на груди. Перед ней, загораживая проход, стояла шуба с рыжеватым кудрявым
затылком и тянула к ней лисьи рукава. На шум открывающейся двери
злоумышленник прервал свою речь и обернулся, оказавшись Асташевым. Его лицо
было растерянно, с пальцев свисала цепочка с медальоном, блеснувшим
аквамарином.
— Та-а-ак, — пробасил Попов.
Воспользовавшись общим замешательством, Наташа проскользнула за спиной
мужчины и со всхлипом выбежала из передней. Её шаги простучали дробью по

лестнице. В груди у Саши будто разорвался артиллерийский снаряд, разнеся сердце
в клочья. Он шумно втянул воздух.
Из комнаты появился Митя.
— Что тут... — начал он возмущённо.
В это мгновение Пушкин шагнул к Асташеву и коротко, без замаха, ударил.
Иван ошарашенно сел на банкетку, схватившись за ухо. Александра сзади обхватили
чьи-то сильные руки.
— Тихо, тихо, — раздался шёпот Попова, — мы же договаривались — никакого
мордобоя.
— Что тут происходит? — снова повторил Гончаров, повышая тон. — Иван
Дмитриевич, объяснитесь!
Пушкин выпростался из объятий Федота. Асташев молчал, поэтому Саша
ответил за него, дрожа от ярости:
— Вот этот человек пришёл, словно разбойник, в твой дом и оскорбил
Наталью Николаевну. Она вырвалась и убежала от него в слезах, когда мы вошли.
— Всё так и было, — подтвердил Попов.
— На самом деле, — поднялся с банкетки Асташев, — всё было не так. Я... —
Он откашлялся, прежде чем продолжить. — Я просил руки вашей сестры, Дмитрий
Николаевич. Она мне, по всей видимости, отказала.
У Мити округлились глаза. После томительной паузы он презрительно
фыркнул.
— Вероятно, своим предложением вы оскорбили Натали. Или тем, в какой
форме вы его высказали. В любом случае, — распаляясь, добавил Гончаров, — вы
должны были сперва просить её руки у меня, как у старшего в семье. А ещё лучше
— написать письмо в Москву, родителям. А то, что вы делаете, называется
совращением! Возможно даже, насилием! Наедине, воспользовавшись моим
отсутствием! В конце концов, вы же уже женаты! — Дмитрий почти кричал. — Я
вынужден вызвать вас на дуэль!
В передней повисла тишина.
Попов закашлялся и сиплым голосом произнёс:
— Митя, ты бы думал, прежде чем говорить...
— Я пришлю вам письменный вызов, — сухо сказал Дмитрий Асташеву. — А
теперь — уходите!
— Дмитрий Николаевич... — попытался оправдаться Иван.
— Уходите! — повторил Митя и повернулся спиной.
Асташев, ни на кого не глядя, запахнул шубу, покрутил в пальцах медальон и,
сунув его за пазуху, вышел из дома. Дверь за ним захлопнулась с грохотом. Гончаров
повернулся на звук. Он был бледен, руки тряслись. Сашу тоже била крупная дрожь.
— Каков нахал! — произнёс он. — Митя, у тебя есть что выпить? Очень надо,
и тебе тоже.
Все трое прошли в столовую. Гончаров достал из буфета бутыль какой-то
настойки, разлил по стаканам. Пушкин выпил залпом, не почувствовав ни вкуса, ни
градуса. Митя пригубил, стукнув стеклом по зубам, поставил стакан и тяжело
опустился на стул. Затем обхватил голову руками и застонал:
— Что я наделал?!
— Тебе сказать? — с готовностью отозвался Попов, потягивающий свою
порцию настойки. Гончаров промычал что-то невнятное. — Подставился ты по
полной, вот что. Ванька — известный женолюб, и окоротить его давно пора. Но не
насмерть же! Ты, Митенька, стрелять-то умеешь? — обманчиво ласково спросил
Федот.
Дмитрий выглянул из-под руки.
— Александр меня учил.

— Учил! — передразнил Попов. — Сам-то подумал, на кого сестру и невесту
оставишь, коли помрёшь? — вдруг громыхнул он, и Митя снова спрятал голову.
— Но теперь уже обратного хода нет, — осторожно произнёс Пушкин. —
Нельзя отменить вызов, Дмитрий же дворянин.
— Зато Ванька-то нет!
— Да, но Асташев — коллежский асессор, это добавляет ему чина. Он не
станет отказываться от дуэли.
Гончаров издал странный всхлипывающий звук, потом выпрямился и, привстав
на локтях, вперился в Попова:
— Ну не мог я этого так оставить, не мог, понимаете вы или нет? Я Таше ещё в
детстве обещал, что буду её защищать от вот таких неуместных ухажёров. Она же
девочка совсем, сама отпор дать не умеет!
Федот закусил край губы, потарабанил пальцами по столу в задумчивости,
потом встал и снова наполнил стаканы.
— Ладно, — наконец тяжело уронил он. — Утро вечера мудренее. Предлагаю
сегодня всё обдумать, а завтра собраться здесь же и написать вызов. До первой
крови, не более! — Попов внушительно погрозил пальцем.
Вернувшись в Эуштинские Юрты после долгого отсутствия, Пушкин зашёл к
Сулеймановым сказать Малике, что он снова нуждается в ужине. Дверь открыл
Ильнури.
— Салям, дус! — обрадовался татарин. — Давно не видно тебя, куда пропал?
— Да так, у приятелей был, в городе, — смутился Саша.
— Дмитрия обнимай от нас, совсем забыл друзей, как переехал. Пойдём со
мной, я к лошадкам шёл, Рустэма сменить.
Крещенские морозы уже отступили, но небо было ясное, звёздное. Снег
скрипел под ногами. На конюшне хозяйничал младший брат Ильнури. Рустэм так
вырос и возмужал за последнее время, что их с братом стало даже сложно
различить. Тепло поприветствовав Пушкина, парень завершил дела и ушёл.
Александр с Ильнури остались вдвоём. Саша прошёлся вдоль денников, почесал
любимых Сулеймановских коней — они все его помнили. Остановился возле старой
Аргамак, погладил её пожелтевшую шкуру.
— Послушай, друг, — наконец произнёс он, — если бы тебе нужно было
сделать какое-то дело, которое необходимо сохранить в тайне, куда бы ты пошёл?
Так, чтобы никто не узнал и не услышал...
Ильнури хитро прищурился.
— Чего не услышал? Ладно, молчи. Я не из болтливых. Есть здесь недалеко
по тракту татарская деревня Ауды Аул, Чёрная речка по-вашему. Небольшая такая
деревенька, три десятка чадских землянок. За деревней, в сторону реки, глухой бор.
В бору — три озера. Зимой там только лоси бродят. Я бы пошёл туда. Я знаю, ты
отличный стрелок, но будь осторожен.
— Спасибо за совет, — отозвался Пушкин. Он вдруг отчётливо понял, как
следует поступить.
На следующее утро все трое собрались у Гончарова в кабинете.
— Что Натали? — не выдержав, спросил Саша.
— К ужину не выходила, но за завтраком я её расспросил, — ответил Дмитрий.
— Асташев правду сказал. — Митя поморщился.
— А как они наедине остались?
— Случайность. Параша на рынок ушла, а Таня была на заднем дворе. Таша
читала в гостиной, пошла открывать сама. А тут Иван Дмитриевич насел на неё со
своими подарками и предложениями. Она испугалась сильно. Вы вовремя

появились. Не нужен ей такой жених.
— То есть, если я его ненароком убью, плакать Наталья Николаевна не
станет? — уточнил Пушкин сквозь зубы.
— Нет. Постой, почему ты?!
— Потому что я стреляю лучше тебя.
Затянувшееся молчание прервалось хмыканьем Федота:
— Этот вариант не так уж плох. Только от убийства воздержись, не бери грех
на душу.
— А так можно? — неуверенно спросил Митя.
— Конечно! — Саша вскочил со стула. — Каждый имеет право на замену себя
профессионалом. Я, правда, никогда не участвовал в дуэли за деньги и сейчас не
буду, но этого проныру подстрелю с удовольствием.
— Уха тебе мало оказалось? — неодобрительно уточнил Попов.
— За честь друга — несомненно. — Пушкин повернулся и театрально склонил
голову перед Гончаровым. — Распоряжайся моей жизнью как своей.
— О-о-о, ладно. — Митя потёр переносицу. — Даже не знаю, что сказать.
Спасибо.
— И место я нашёл подходящее, в лесу на том берегу Томи. Чёрная речка,
знаете?
Гончаров покачал головой, а Попов хлопнул себя рукой по колену:
— Ещё бы, у меня из окна тот бор видать. Можно было б напрямки
переправиться, если бы не обрыв.
— Ну, раз всё решено, давайте вызов писать, — сказал Дмитрий.
— Необходимы ещё секунданты, — перебил его Пушкин. — Лишние люди нам
не нужны. Ты будешь моим, а Федот Иванович — Асташева.
— Оружие? — спросил Попов.
— У меня же есть пистолеты, — отмахнулся Саша. — Вот теперь всё решено.
Пиши.
Поединок назначили на двадцать седьмое января, полдень. Письмо поехал
отвозить Попов, он же обещал внушить Асташеву, чтоб тот не болтал лишнего, а то
его самого, чего доброго, за дуэль попрут с должности.
Утром двадцать седьмого завьюжило. Дело шло к потеплению, поэтому
набежали снеговые тучи, но ветер с реки дул ледянющий, забивая колючими
снежинками глаза и ноздри. Саша постоял, снял рукавицу, вытянул руку и поймал
ветер в ладонь. «Такой и пулю снесёт, — подумал он. — Но, может, в бору тише
будет».
В бору у Чёрной речки, куда прибыли на двух санях все участники дуэли, и в
самом деле было спокойнее. Метель завывала в верхушках сосен, роняя время от
времени большие шапки снега, но внизу ветер дул умеренный. Попов, как лучший
знаток окрестностей, правил лошадью. В санях сидел Асташев. За дорогу он ещё
никому не сказал ни слова. Гончаров с Пушкиным ехали следом. Сугробы в лесу
были глубоки, но от деревни к озёрам кто-то протоптал тропу. На опушке Федот
остановился и спрыгнул в снег, тут же провалившись по колено. Выругавшись, он
выкарабкался на тропинку и пошёл по ней к озеру. Водная гладь была покрыта
льдом везде, кроме небольшой полыньи, к которой и вела тропа.
— Здесь и разместимся, — сказал Попов, выходя на лёд.
Пушкин спустился следом. На озере снег разметало ветром, поэтому здесь
снежный покров не превышал пяди, доходя лишь до голенищ сапог. Лёд под ногами
не скользил, водоём был достаточно большим — его дальний край терялся где-то в
метели. Митя подошёл к Попову, и они вместе начали мерить поверхность шагами,
утаптывая снег.

Асташев, путаясь в шубе, вылез из саней.
— Александр Сергеевич, может быть, вы объясните мне, что происходит? —
спросил он, будто находился не в лесу, а на приёме у губернатора.
Пушкин следил взглядом за Дмитрием и не посчитал нужным повернуть голову
к собеседнику.
— Ваше высокоблагородие, имеет место быть дуэль с вашим участием, —
сухо ответил он. — Я собираюсь стрелять вместо вызвавшего вас Гончарова.
— Но, Александр Сергеевич, — воскликнул Асташев, не сумев скрыть
волнение в голосе, — если лично вы имели ко мне какие-то претензии, вы, кажется,
могли удовлетворить свою обиду ударом, нанесённым мне непосредственно перед
вызовом! Я, заметьте, принял его с покорностью.
Пушкин сплюнул на снег.
— Тем хуже для вас. Я просто исполнитель.
— Дорогой Дмитрий Николаевич! — воззвал к подошедшему Гончарову
Асташев. — Давайте решим всё дело миром! Я не хотел задеть честь вашей сестры,
моё предложение было сделано от чистого сердца!
Митя надулся и напыщенно произнёс:
— Это невозможно. Как вы помыслить смогли об этом? Как же ваша первая
супруга и дочь? Кажется, её зовут Лиза?
— Моё сознание помрачилось от небесной красоты Натальи Николаевны, я
забыл обо всём, — поник Иван Дмитриевич. — Готов принести извинения!
— Это более неуместно, — ответил Гончаров, и Пушкин с облегчением
выдохнул. Он боялся, что мягкосердечный Митя сжалится и отменит дуэль. Страха
за собственную жизнь у него не было, как и на прошлых четырёх поединках. А
холодная ярость, бросающая в дрожь сильнее январского ветра, была.
— Я смотрю, попытка примирения провалилась? — мрачно констатировал
Попов. — Жаль. Тогда кончайте скорее и поехали домой, буран этот продирает до
костей.
Ветер теперь спустился ниже и крутил вихри позёмки на льду. Федот ещё раз
повторил условия: не сходиться, стрелять по очереди с отмеченных мест, между
которыми — двадцать шагов; право первого выстрела — у оскорблённой стороны;
дуэль длится строго до первой крови, после этого инцидент считается исчерпанным.
— И не вздумайте мне переубивать друг друга! — сурово подытожил Попов.
Противники скинули шубы в снег, оставшись в сюртуках. Гончаров принёс из
саней книгу-шкатулку с пистолетами и тщательно зарядил их. Не глядя, роздал их
дуэлянтам, которые, не разговаривая более, разошлись на позиции.
Александр прицелился. Метель усилилась, снег застилал глаза, забирался за
воротник. Ветер сбивал прицел, отводя руку влево. Так. Надо взять чуть правее — но
не сильно. Всё же до первой крови, не до смерти. Ветер...
Пушкин начал немузыкально мурлыкать себе под нос: «Malbrough s'en va-t-en
guerre...» Расслабиться. Mironton. Вот она — цель. Mironton. Руку чуть вверх.
Mirontaine. Александр дёрнул спусковой крючок.
Асташев слабо вскрикнул, пошатнулся и выронил пистолет на лёд. На его
вишнёвом сюртуке не было крови. «Идиот, — обругал себя Пушкин, — на вишнёвом
вообще алое плохо видно. Непонятно, куда попала пуля». Федот бросился к своему
подопечному:
— Что?
— Рука, — скорее догадался, чем услышал, Александр. Метель уносила
слова. Иван баюкал предплечье, лицо его было искажено.
Попов поднял пистолет, внимательно осмотрел его со всех сторон.
— Сам-то будешь стрелять? — спросил он громко. — Сможешь?

— Обязательно! — со злостью почти выкрикнул Асташев, принимая из рук
Федота оружие.
Придерживая правый локоть левой рукой, он прицелился.
Mironton, mironton, mirontaine...
Грянул выстрел.
Метель взвыла раненым волком, унося пулю в сторону леса. Пушкин
оглянулся ей вслед.
Митя стоял, зажав рот обеими руками, белый на белом фоне. Саша весело
помахал ему рукой. Федот перекрестился и так шумно выдохнул, что было слышно
сквозь свист ветра. Иван опустил руки и прикрыл глаза — казалось, сейчас потеряет
сознание. На снег под его ногами упало несколько капель крови. Пушкин пошёл к
нему. Попов уже был рядом и поддерживал Ваню за плечи. Гончаров тоже подходил,
опустив взгляд и ссутулившись.
— Очень больно? — спросил он виновато.
Асташев мужественно мотнул головой.
— Я ещё раз искренне прошу прощения у вас, Дмитрий Николаевич, —
произнёс он. — Надеюсь, Наталья Николаевна тоже не будет держать на меня зла.
Гончаров осторожно, стараясь не причинить боль, пожал ему руку:
— Извинения приняты.
Александр отдал свой пистолет Мите и, подумав секунду, приобнял Асташева
за левое плечо.
— Забудем.
Иван скривился в подобии улыбки.
— Ну всё, дуэль завершена, дело чести закрыто, и всё такое, — сказал Попов
на правах секунданта. — А теперь отдай мне, Ваня, наконец пистолет, и давай я тебя
перевяжу, а не то шубу испачкаешь. Были б вы моими детьми, выпорол бы всех
троих. На конюшне. Розгами, — ворчал он, наматывая тряпицу поверх испорченного
рукава сюртука. — И чтоб ни одна живая душа не узнала, поняли?! Руку, скажешь,
зашиб по-пьяни. А не то я вам...
Метель заметала все следы.
Глава 8. Торжество жизни
«Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день идет за них на бой».
(И. В. фон Гёте «Фауст»)
Дуэль удалось сохранить в тайне — даже Натали не узнала о том, что
произошло, хотя, конечно, обрадовалась тому, что Иван Дмитриевич перестал ей
докучать и вообще не появлялся в доме Гончаровых. Зато зачастил Федот Иванович,
но он относился к Наталье Николаевне скорее как к дочери, которой у него никогда
не было. Пушкин же после всего произошедшего осторожничал, ничем не проявляя
своих чувств. Это оказалось тем более сложно, что близилась свадьба, и Лиза
выбрала своей подружкой Наташу. В подготовке к событию дружкам приходилось
встречаться почти ежедневно. Вторым шафером вызвался быть Попов и тут же со
свойственной ему энергичностью взялся организовывать всё и вся.
— Мальчишник-то будет у тебя? — спросил он Гончарова как-то после чая. —
Мальчишник нужен!
— Федот Иванович, ну зачем? — спросил Митя, беспокойно взглянув на Лизу.
— Положено! — отрезал Федот, сдерживая ухмылку.
— Какой мальчишник?! — подала голос Лиза.

— Ну у вас же будет девичник? Будет, конечно, я слышал, вы обсуждали, —
зашёл с козырей Попов. — Вот и Мите необходимо расслабиться перед свадьбой,
посидеть с друзьями.
Лиза недовольно поджала губы, но более возражать не стала. Позже, когда
дамы поднялись наверх за какой-то своей надобностью, Федот снова пристал к
Гончарову:
— В общем, так. В последнюю перед свадьбой субботу, то есть уже через
неделю, собираемся у меня: ты, я, Сашка и бабы.
— К-к-какие бабы? — Митя аж начал заикаться, щёки его порозовели.
— Ну, обычные, лёгкого поведения. С ними весело, — глядя на Гончарова
ясными глазами, отвечал Федот Иванович.
— А, а, а Лиза как же?
— А Лиза пойдёт на девичник к Вере и Наташу с собой возьмёт. Кто их знает,
этих девиц, чем они без нас будут заняты! Может, тем же!
Пушкин с интересом наблюдал, как Митины щёки из нежно-розовых
становятся пунцовыми.
— А то можно в баню поехать. Я одно место знаю, там такие банщицы в
номерах, м-м-м... — Попов, казалось, вознамерился довести жениха до разрыва
сердца.
— Я, в-вы и Александр? — уточнил Гончаров слабым голосом.
— Можно ещё Ваньку позвать, если ты хочешь. — Попов хохотнул. — Только
он, боюсь, на тебя обижен. Рука у него до сих пор побаливает.
— Ну уж нет, — не выдержал Пушкин. — Давайте хоть на мальчишнике
обойдёмся без Асташева.
— То есть, с остальным ты согласен? — ухмыльнулся Федот.
— Ну... Надо — значит, надо. Возражений не имею, — развёл руками Саша с
улыбкой.
Митя прожёг его взглядом:
— Да вы сговорились! Я женюсь, непонятно, что ли?
— Ладно-ладно, не кипятись, — примирительно выставил ладони Попов. — Но
ко мне-то приедешь? Проводишь холостую жизнь?
— Приеду, — согласился Гончаров.
В назначенный вечер все трое собрались в «Отрадном уголке». Уже был
накрыт стол, на котором преобладали тарелки с холодными закусками, обрамлявшие
изрядную батарею бутылок.
— Ну, за уходящие деньки холостяцкой жизни нашего друга! — поднял Попов
первый тост. Выпили.
— Федот Иванович, кажется, вы перестарались, — заметил Митя, накладывая
себе понемногу разных блюд. — Нам столько не съесть.
— А мы сейчас ещё выпьем, — ответил Попов, поглядывая на стенные часы.
— Аппетит приходит во время еды!
После второй распитой бутылки Гончаров размяк, распустил шейный платок,
развалился на диване. Федот, напротив, был бодр и периодически к чему-то
прислушивался. Но в доме стояла тишина, прислуга, кроме дворецкого, распущена.
Вдруг из окна послышался звон бубенцов. Митя поднял сонную голову:
— Что там?
— Саша, а почитай нам что-нибудь весёлое! — перебил его Попов. — А то
песен застольных не поём, музыку не играем, скучно у нас!
Пушкин, чуя подвох, прочёл не вполне пристойный стих из своего лицейского
прошлого, вогнавший Гончарова в краску, а сам тоже навострил уши.
Внизу хлопнула дверь, с лестницы донеслись женские голоса и стук каблуков.

Митя тут же сел прямо и захлопал глазами. В комнату всполохом ворвались три
девицы в красных, похожих на цыганские, платьях и одинаковых жёлтых сапожках.
— Дорогой Дмитрий, мы с Сашей решили сделать тебе небольшой сюрприз,
чтобы ты напоследок оценил прелесть сибирских красавиц, — широко ухмыляясь,
сказал Федот. — Девушки, проходите, присаживайтесь за стол, угощайтесь.
Девицы не заставили себя упрашивать: две сразу уселись вокруг Гончарова,
третья расположилась на подлокотнике кресла Пушкина, закинув ему руку на плечо.
Митя укоризненно посмотрел на Сашу. Федот налил и раздал напитки. Девушки на
диване взяли по бокалу и, перемигнувшись, звонко чмокнули Гончарова в обе щёки.
Митя залпом выпил. С момента появления гостий он не издал ни звука и практически
не шевелился. Зато Попов разливался соловьём, постепенно перетянув всё женское
внимание на себя. Видя непрошибаемость Дмитрия, который, сравнявшись цветом с
платьями, прикинулся то ли пьяным, то ли спящим, девицы пересели к Федоту и
приобняли его с обеих сторон. Митя с облегчением растянулся на диване, закрыв
глаза. Попов с двумя хихикающими жрицами любви вскоре удалился куда-то в покои
— их голоса какое-то время были слышны и за столом. Пушкин уже опьянел.
Чувствуя, как тонкие пальцы перебирают его волосы, он представлял совсем другое
лицо — бледное, с глазами цвета переспелого крыжовника. Реальность
расплывалась, теряла очертания, оставались лишь ощущения. А потом неожиданно
наступило утро.
Саша проснулся на кровати в одной из комнат. Из окна лился тусклый белёсый
свет. Рядом на смятых простынях никого не было. Кое-как приведя в порядок костюм,
он вышел в гостиную. Митя спал на диване, раскрыв рот и похрапывая. Из других
дверей появился довольный Федот, завязывая пояс на домашнем халате.
— Хорошо-то как, а?! А ты как провёл ночь?
— Как в тумане, — честно ответил Саша и потряс головой, будто пытаясь
упорядочить её содержимое.
— Эй, Гончаров, подъём! — заорал Федот. И, когда Митя подскочил, судорожно
оправляясь, добавил уже тише: — С добрым утром! Поздравляю тебя с, хм,
сохранением невинности для невесты! Ты прошёл испытание! За это надо выпить! —
Он поочерёдно потряс бутылки, нашел полную и налил вина в чайные чашки. — Пей!
— И так плохо, — буркнул Митя.
— Вот потому и пей! — назидательно сказал Попов. — Станет лучше.
Действительно, через три четверти часа уже почти пришедшие в себя Дмитрий
и Александр выехали в сторону города. Конечно, выглядели они весьма помято,
поэтому, когда Митя обнаружил в передней своего дома несколько шуб — признак
прибытия гостей, — он растерялся.
— Какая досада, — воскликнул Гончаров, схватившись за голову, — я совсем
забыл, что Соколовские приезжают именно сегодня!
Пушкин прислушался: из гостиной действительно доносился голос Игнатия
Ивановича и с ним — несколько женских голосов.
— Пожалуй, мне пора, — малодушно заспешил Саша. — Встретимся ещё
перед свадьбой, я заеду, — и он выскочил за дверь.
В среду на рассвете Пушкин уже был у дома Гончарова. Погода стояла чудная:
февральские метели будто решили на день приостановить свою работу ради
Митиного праздника. В дверях Саша столкнулся с Натали. Она выглядела
растерянной.
— Доброе утро, Наталья Николаевна! У вас всё в порядке?
— Да. Нет. Я забыла послать за извозчиком заранее, а теперь опаздываю.
Меня ждёт Лиза. — Она кивнула на большую шкатулку, которую держала в руках.
— А что здесь? — полюбопытствовал Пушкин, оглядывая Натали. Она была

уже полностью одета для свадьбы. Из-под шубки выглядывал подол знакомого
белого платья, только теперь он был отделан синим кружевом. «Митя с его доходом
мог бы купить сестре и новое, — досадливо подумал Александр. — Хотя в этом Таша
чудо как хороша». Он на секунду перенёсся в миг знакомства, а потом поймал себя
на мысли, что уже давно в голове называет Наталью Николаевну домашним именем.
«Как бы не выдать себя». Усилием воли он притушил свой мечтательный взгляд и
перевёл внимание на шкатулку.
— Здесь украшения для невесты, фата, кольца, венчальные свечи, —
перечисляла тем временем Натали. — Я должна помочь Лизе одеться.
— Так давайте я вас отвезу!
— О. Это было бы чудесно.
Саша, подав Таше руку, усадил её в украшенные лентами и бубенцами сани.
Сани были свадебным подарком для Гончарова от семейства Сулеймановых.
Младшие дети вчера весь вечер их наряжали. Сам Ильнури обещал подъехать после
венчания, чтобы лично возить молодых.
С ветерком домчав Наташу до дома Зеленцовых, Пушкин помог ей выйти из
саней и проводил по заснеженному крыльцу до самой двери.
— Вы меня очень, очень выручили, — поблагодарила Натали и скрылась в
доме.
Саша ещё несколько мгновений смотрел на дверь, потом, встряхнувшись, как
пёс, вернулся в сани. Начинался хлопотливый день.
По дому, из спальни в кабинет, из кабинета в гостиную и снова в спальню
ходил неприкаянный, полуодетый Гончаров.
— Я тебя уже заждался! — встретил он Пушкина около передней. — Ты где
пропал?
— Наталью Николаевну довёз до Зеленцовых, — со спокойным видом
сообщил Александр.
— А-а-а, — протянул Митя, посмотрев на Сашу долгим взглядом. — Хорошо.
Помоги мне с шейным платком, руки не слушаются, — пожаловался он.
— Волнуешься?
— Очень! — признался Гончаров.
— Уже через несколько часов всё будет прекрасно, — пообещал Пушкин. —
Ты будешь счастлив! Да ты и сейчас уже должен быть счастлив!
— Я счастлив, — кислым голосом произнёс Митя. — Где там уже Федот
Иванович?
Попов примчался на тройке, звеня колокольцами на всю улицу. С грохотом
распахнул двери:
— Хей, жених, готов за невестой ехать? Я тебе полные сани подарков
загрузил, не отвертятся!
На улице ожидала ещё карета на полозках, с возницей из числа знакомых по
прииску. Митя сел в сани к Попову, и свадебный поезд с шумом и звоном полетел к
дому Зеленцовых. Там их уже ждали. Подарков хватило всей Лизиной родне, Федот
не забыл и о Вериных ребятишках. Наконец невесте позволили спуститься с
крыльца. В белой шубке, накинутой поверх струящегося платья цвета шампанского,
она казалась очень юной и беззащитной. Кружевная фата спускалась на лицо, но не
скрывала черт. Натали сопровождала Лизу, поддерживая под локоть — белые
сапожки скользили по снегу. Дмитрий, глядя на невесту восхищённым взглядом,
уступил ей и подружке своё место в санях, запряжённых тройкой, а сам пересел к
Пушкину. Остальная родня разместилась в карете. В считанные минуты, не успев
даже замёрзнуть, прикатили к Благовещенскому собору. В дверях встретили
Асташева. Накануне Гончаров всё же прислал ему приглашение, и теперь Иван

Дмитриевич неловко мялся, утаптывая снег в ожидании. Но никто из Соколовских не
знал о произошедшем в лесу у Чёрной речки, так что они были искренне рады
видеть Асташева.
В торжественной тишине все вошли в церковь и разделились на женскую и
мужскую половину. Начался обряд обручения. Под пение хора священник в белом
одеянии с молитвой надел Мите и Лизе кольца. Шаферы постелили рушник возле
аналоя, на который встали молодые со свечами в руках, и подняли над их головами
венцы. На деле венец весил не больше трости, с которой привык ходить Александр,
но держать его на вытянутых вверх руках около получаса оказалось непросто. Лиза
была значительно ниже ростом, чем Гончаров, так что Федоту выдалась участь
легче, чем Пушкину. Наконец священник благословил молодых и принял венцы.
Разминая затёкшие пальцы, Саша с удовольствием и радостью наблюдал, как Митя
бережно целует невесту. Под разгонный звон колоколов первыми к Гончаровым
подошли Лизины отец с матерью и Зеленцовы, ставшие для Мити посажёными
родителями. Родная мать, Наталья Ивановна, прислала ему благословение
накануне, но не выразила сожаления, что не сможет присутствовать на свадьбе.
Пушкин с чувством обнял друга. Тот часто моргал, будучи не в силах поверить
своему счастью. Лиза сияла, не выпуская Митиной руки.
На улице возле церкви процессию встретил Ильнури с братом. Татарин долго
жал Гончарову обе руки:
— Я так рад за тебя, дорогой друг!
Перед тем, как отправиться в обратный путь, свадебный поезд претерпел
изменения. Ильнури сел править тройкой, в санях разместились молодые. Во вторых
санях ехали дружки. Попов оттеснил Александра с места возницы, так что Саша
оказался рядом с Натальей. Рустэм повёз Ольгу и Асташева: вместе с прочими они
поехали в дом Гончаровых, чтобы подготовить встречу молодым. А молодожёны с
дружками помчались по улицам города — кататься. Федот правил так, будто с
детства участвовал в скачках. Сани заносило на каждом повороте, кидая то Сашу на
Наталью, то Ташу на Александра. При случайных касаниях девушка смущалась и
краснела, но избегнуть их не удавалось. Митя в передних санях обхватил Лизу
обеими руками и прижал к себе. Пушкин позавидовал, но не решился сделать так же.
Наконец приехали домой. У ворот молодых встретили родные с хлебом-солью,
проводили в дом. Федот последовал за ними. Саша задержался, увидев Рустэма. Тот
обтирал и покрывал лошадей попонами.
— Пойдёмте в дом! — позвал Пушкин его и Ильнури.
— Прости, друг, это неловко, — возразил старший Сулейманов. — Мы не
ровня с ними.
— Чушь! — возмутился Саша. — Вы Митины друзья!
— Александр Сергеевич прав, — раздался с крыльца голос Натали.
Оказалось, она не ушла вместе со всеми. — Но если вам неуютно в нашем
обществе, возможно, вы согласитесь поужинать в кухне с моими девушками? Или
хотя бы я попрошу их собрать вам угощение с собой, для вашей семьи. Не
отказывайтесь!
— Простите великодушно нашу непочтительность, Наталья Николаевна, —
склонил голову Ильнури. — Татарские обычаи гласят, что отказываться от пищи
невежливо. Поэтому мы с братом примем ваше приглашение на ужин, но только не с
господами.
— Вы напрасно стесняетесь родителей Лизаветы Игнатьевны, — мягко
пожурила его Таша. — Но будь по-вашему.
Они все вместе вошли в переднюю, где Натали перепоручила Сулеймановых
встречавшей их Тане. Татьяна, зардевшись, увела братьев в кухню, а Пушкин и
Наташа прошли в гостиную. Там был накрыт стол, в центре которого возвышался

торт в виде лебедя. Из соседней комнаты доносилась музыка — Попов где-то
раздобыл скрипача для создания праздничной обстановки.
— Мне так приятно, Дмитрий Николаевич, видеть вас в нашей семье, —
произнёс, поднявшись, Игнатий Иванович. — Могли ли мы все предполагать это,
когда судьба свела нас? Давайте выпьем за молодых, за их будущую счастливую
жизнь!
Все подняли бокалы.
Пушкин оказался за столом между Ташей и Ольгой. С сестрой Лизы с момента
её приезда Саша не перемолвился ни словом, и она, по всей видимости, также была
не намерена разрывать молчание. Сделав пару неловких попыток завязать светскую
беседу, Пушкин с некоторым облегчением перевёл своё внимание на Натали.
Впрочем, она тоже казалась лишь дружелюбной и на его ухаживания отвечала
вежливой улыбкой и словами благодарности. Александр никак не мог понять, что
скрыто за этой воспитанностью: удаётся ли задеть струны её сердца, или все стрелы
Купидона летят мимо? Уныние вновь овладевало Пушкиным. Он подумал о разнице
в возрасте, сравнил её красоту со своей внешностью и решил, что Наталья
Николаевна достойна большего, чем политический ссыльный. Может, ей стоило
принять предложение Асташева. На этой мысли нервы у Саши сдали, и он налил
себе самого крепкого спиртного, которое нашёл на столе.
Спустя три дня тихое уединение Пушкина в Эуштинских Юртах нарушил звон
бубенцов на санях молодожёнов, приехавших со светским визитом. Митя и Лиза
внесли в дом мороз уходящей зимы и тепло своих влюблённых сердец. Они
поминутно сплетали пальцы, поглядывали друг на друга, касались волос и одежды.
Саше было забавно на них смотреть, но внутри нарастало какое-то щемящее
чувство, похожее на зависть.
Выпили чаю. Митя без конца вставал, подходил к полкам, занавешенным
полотенцами, трогал утварь и вздыхал.
— Лиза, ты пойдёшь со мной к Сулеймановым? — неуверенно спросил он.
— Это не совсем удобно, мне кажется. Я ведь их совсем не знаю, — пожала
плечами новоиспечённая Гончарова. — Если позволишь, я бы лучше осталась с
Александром Сергеевичем.
Дмитрий не стал её уговаривать. Суетливо накинул шубу и выскочил во двор.
— Представляете, — сказала Лиза, — так рвётся к этим татарам. Хочет даже
на кладбище идти, очень переживал, что бабушка Зульфия не дожила до свадьбы.
— Пусть идёт, — согласился Пушкин.
— Но ведь там снегу, наверное, по пояс!
— Знаете, Лизавета Игнатьевна, ваш муж привычен и к сугробам, и к ночному
лесу, и даже волков не боится, — весело сказал Александр.
Лиза недоверчиво улыбнулась.
— Вы всё шутите, — упрекнула она Пушкина. — А дамы потом рыдают в
подушку.
— Какие дамы? — не сразу сообразил Саша.
— Да полно! Всё вы понимаете. Сестра моя на вас в обиде. Плакала перед
отъездом: «Зачем Александр Сергеевич сперва был так любезен, а теперь даже не
смотрит?»
— А-а-а. Хм. Лизавета Игнатьевна, но ведь сердцу не прикажешь. Я не должен
вам этого говорить, но, раз вы прибыли парламентёром от сестры... В общем, я
люблю другую. Это, наверное, досадно для Ольги Игнатьевны, но никак не может
оскорбить, верно?
Лиза поджала губы, потом, не в силах справиться с любопытством, с
придыханием спросила:

— А кого? Взаимно?
— Увы, — развёл руками Пушкин. Лиза разочарованно заморгала. —
Признаться, даже завидую вам с Дмитрием. Кажется, я не создан для счастья или
счастье не создано для меня.
— А мне кажется, — осторожно произнесла Лиза, — кто-то ещё мечтает о
вашем внимании. Если бы вы это заметили, возможно, тогда счастье бы посетило и
ваш дом.
— Кто же эта особа? — нарочито равнодушно спросил Саша. Его сердце
внезапно забилось быстрее, чем у мыши, пойманной кошкой у самой норки.
— О, вы её прекрасно знаете! Это сестра моего мужа, Наталья Николаевна.
Только я вам ничего не говорила! — Она сделала страшные глаза. — Просто больно
смотреть, как Таша украдкой вздыхает, а потом, при вас, изображает приличное
лицо.
Пушкин с трудом сдержал порыв вскочить на коня и мчаться в дом Гончаровых
немедля. Вместо этого он помолчал и сказал:
— Спасибо вам, Лизавета Игнатьевна, за участие. Это так чудесно, что вы
подружились с Митиной сестрой. Если вы не против, я заеду к вам на днях.
— Приезжайте прямо завтра! — обрадовалась Лиза. — Как раз масленичная
неделя начинается, поедем кататься с горок!
В распрекрасном настроении Пушкин прибыл в город. Заметно потеплело, шёл
лёгкий снежок. По улицам гуляли весёлые, нарядные томичи, девушки пели хором
величальные песни, мимо то и дело проносились украшенные экипажи, звеня
бубенцами.
Во дворе Александр обнаружил большие сани Попова. Голос Федота был
хорошо слышен в передней. Вообще, у Гончаровых оказалось непривычно шумно и
пахло блинами. Таня, открывшая дверь с полотенцем в руках, едва поздоровавшись,
тут же скрылась в кухне.
— О, Саша! — громыхнул Попов, стоило Пушкину перешагнуть порог гостиной.
— Ты как раз вовремя. Я приехал звать всех Гончаровых к себе в усадьбу, кататься с
горы на реку. Хорошо, лёд ещё крепкий, можно не бояться на него выходить.
— Мы хотели пойти на праздник на городскую площадь, — пояснил Митя, —
но Таша говорит, что это неприлично для людей нашего положения.
Натали залилась краской:
— Ну нет, я не то хотела сказать. У Федота Ивановича действительно более
уместно развлекаться, своим кругом.
— Наташа стесняется посторонних. — Лиза приобняла подругу за плечи. — Но
это ничего, здесь все свои, — и она бросила быстрый заговорщицкий взгляд на
Александра.
— Вот, значит, я кстати, — заявил Попов. — Собирайтесь скорее!
В большие сани Федота вместились все пятеро: Попов — на облучок,
Гончаровы и Пушкин с Натальей Николаевной — друг напротив друга. Федот гикнул,
как заправский ямщик, и лошади помчались. Митя с Лизой ворковали на заднем
сиденье, но Александр заметил, что Дмитрий за ним исподтишка наблюдает. Поймав
взгляд друга, Саша кивнул ему, мол, что? Но Гончаров пожал плечами и снова
повернулся к жене. Натали сидела молча. Пушкин скосил глаза на неё. Щёки Таши
раскраснелись, волосы, по-простому собранные в косу, припорошило снегом, взор
затуманился, на губах застыла полуулыбка. Саша залюбовался её естественной
красотой.
В «Отрадном уголке» всё подготовили к встрече гостей. Невидимые, как
всегда, слуги Попова вычистили дом и накрыли праздничный стол. Чего там только
не было: кроме непременных блинов с различными начинками заботливая кухарка

выставила всевозможные варенья и соленья, а также напитки: наливки для мужчин и
компот для дам. Гостеприимный Федот тут же усадил всех завтракать, а после повёл
Лизу и Наталью показывать свою, как он выразился, «холостяцкую берлогу». Пушкин
с Гончаровым остались за столом. Митя бросил мечтательный взгляд на двери, за
которыми скрылась его жена. Александр улыбнулся.
— Как же я рад за тебя! — сказал он. — Одно удовольствие любоваться вами.
В мои лета тоже было бы пристойно жениться и излучать такое же счастье.
— А я думал, тебе больше по нраву беззаботная одинокая жизнь, — поднял
бровь Дмитрий.
— А тебе?
— О, нет, мне нравится быть женатым! — Митя даже потянулся, как кот, от
избытка чувств. — Моя Лиза — просто чудо!
Саша уже хотел задать какой-нибудь ехидный вопрос, дабы смутить друга, но
тут появился Попов с дамами, и все спустились в переднюю одеваться.
Горка, залитая для катания, оказалась самым пологим спуском к реке — но
всё равно крутым. Пожалуй, летом Пушкин бы прошёл здесь пешим, чтобы не
ломать ноги коню, но зимой не стоило и рисковать. Впрочем, для салазок должно
было подойти. Их Федот нашёл двое. Первыми по старинной традиции спускались
молодожёны.
— Ты сам-то съезжал здесь? — спросил Митя, крепко упёршись каблуками в
снег, пока Лиза садилась впереди него.
— Разумеется, — хмыкнул Попов. — А ты думаешь, я нарочно вас всех сюда
заманил, как разбойник? — Он скорчил страшную рожу и расхохотался густым
голосом. Лиза прыснула и потянула мужа за рукав:
— Поехали!
Дмитрий обнял её за талию, оторвал ноги от земли, и салазки помчались к
реке, сопровождаемые женским весёлым криком. Оказавшись внизу, Лиза спрыгнула
на лёд и помахала оставшимся на склоне. Потом Гончаров подхватил салазки за
верёвку, и они с женой, обнявшись, потащились в сторону деревянной лестницы,
ведущей наверх.
— Ваша очередь! — Федот протянул верёвку от вторых салазок. — Не
боитесь, Наталья Николаевна?
— Вот ещё! — неожиданно бойко ответила Натали. — Мы всю зиму в
Полотняном Заводе с гор катались с девушками, — и она первая разместилась на
сидении.
Пушкин придержал салазки сзади и осторожно сел, бережно обхватив Наташу
и уткнувшись носом в её воротник. В первые мгновения медленно, но стремительно
набирая скорость, они полетели вниз, в пропасть — так показалось Саше, и он
прижал к себе Ташу крепко, будто боялся, что она потеряется по дороге. Сердце
ухнуло в живот, кровь отлила от головы, всё вокруг закружилось на краткий миг, но и
этого хватило, чтобы салазки потеряли управление и в самом низу горы, резко
повернув, завалились на бок. Натали упала на Сашину руку и замерла.
Пушкин уже успел испугаться, но тут Таша произнесла весело:
— Смотрите, Александр Сергеевич, снежок закончился, солнышко выглянуло.
Она сделала движение, чтобы встать, но не смогла выпростаться из-под
салазок и Сашиных ног, обхвативших её, и снова со смехом рухнула на Александра.
Её щека оказалась так близко от Сашиных губ, что он на миг закрыл глаза и ещё
крепче прижал девушку к себе.
— Пустите! — возмутилась Натали несердито.
Пушкин собрал волю в кулак и поднялся, помогая встать и Наташе.
— Вы целы? — спросил он хрипло.
Таша топнула ногой, расправляя юбки.

— Да, всё хорошо, не волнуйтесь за меня так. Я ведь на самом деле
деревенская девочка. Мне там, у деда, всегда было лучше. Ну, пойдёмте! Решитесь
скатиться ещё?
Сверху, со склона, за ними наблюдали. Пушкин вскинул руку в знак того, что
всё в порядке. Лиза помахала в ответ, и они с Митей помчались с горки снова. Саша
и Таша тоже съехали несколько раз, уже без происшествий. Пушкин нежно обнимал
Натали, и она не была против — так увлеклась катанием на салазках. На спуске
Таша сама хваталась за его руки варежками, чтобы не отпустил.
Федот так и не съехал ни разу, но, кажется, был доволен получившимся
развлечением. После катания он отвёз всех к Гончаровым. На Монастырской улице
Александр увидел Рустэма верхом на соловом коне, но тот, заметив сани, свернул в
переулок.
— Тебя подвезти в Юрты? — спросил Попов Сашу. Тот задержался во дворе и
маялся, не зная, заходить ли ему в дом.
— Нет, спасибо, езжай один. У меня тут Батыр в конюшне.
— Ну тогда удачи! — подмигнул Федот и тронул лошадей.
Уже темнело. Пушкин неуверенно поднялся на крыльцо. Из двери выглянула
Натали. Она ещё не раздевалась, только шубка была распахнута.
— Александр Сергеевич, чего ж вы не заходите? Вы останетесь на обед?
Саша медлил. Таша перешагнула через порог и, чтоб не запускать холод в
дом, прикрыла за собой дверь. Они остались вдвоём на маленьком крылечке.
Сумерки окутали их, лишь из окна гостиной падал на снег квадрат жёлтого света.
— Я поеду домой, благодарю вас, — сказал Пушкин. Ему не хотелось сейчас
сидеть в душной гостиной и вести светские беседы, смазывая яркие впечатления
дня. Натали уже сняла варежки, и он, вопреки этикету, с низким поклоном поцеловал
ей руку. И Таша не отняла её даже тогда, когда Александр выпрямился, не выпуская
её ладонь из своей. С сожалением он опустил кисть, и Ташины пальцы проскользили
по ней, оставляя невидимые глазу тёплые дорожки.
— Очень жаль, — сказала Натали, спрятав руку под шубку, к сердцу. Вид у неё
был ошеломлённый. — Тогда приходите завтра. Или когда сможете, — поправилась
она. — Здесь всегда рады вас видеть. До свидания, — и она исчезла в доме.
Не все дни масленичной недели Пушкин проводил с Гончаровыми, стараясь
удержаться в рамках приличий, но ещё трижды он приезжал в город, сопровождая
друзей на праздничные гуляния. Натали в присутствии брата и его жены оставалась
сдержанной, но иногда Саша ловил её пристальный взгляд и не мог оторваться,
падая в пропасть любимых глаз.
Когда окончились праздники и поводов часто бывать у Гончаровых не стало,
Александр решился раскрыть свои чувства. После инцидента с Асташевым он
понимал, что следует сперва поговорить с Дмитрием, но совершенно не
представлял, чего ожидать от друга, столь трепетно оберегавшего младшую сестру.
В смятении, он вновь обратился к Попову с просьбой побыть его сватом. Федот,
радостно потирая руки, согласился составить компанию. Не откладывая дела в
долгий ящик, тут же поехали к Мите. Гончаров не удивился их приезду, и когда Попов
сказал, что нужно поговорить наедине, без дам, Дмитрий взглянул веселоозадаченно и провёл друзей в свой кабинет. Все расселись. На минуту повисло
молчание.
Федот прочистил горло, потом сказал:
— У нашего друга Саши есть к тебе, Митя, важное дело. Говори, Александр,
чего застеснялся, как маленький!
Пушкин встал, посмотрел в пол, помялся, затем поднял ставшую невероятно
тяжёлой голову и, глядя Гончарову прямо в глаза, выпалил:

— Дмитрий, я хочу просить у тебя руки твоей сестры, Натальи Николаевны.
Взгляд его визави стал менее весёлым и более озадаченным. Наконец
Гончаров кашлянул и хрипло сказал, скривив рот в язвительной насмешке:
— А не помрачилось ли и твоё сознание небесной красотою, друг мой? Идёшь
по стопам Асташева? — Саша вспыхнул, но сдержался. — Не так давно я был
свидетелем вашего с Федотом Ивановичем легкомысленного поведения и теперь
сомневаюсь в честности и искренности твоих намерений. За годы нашего знакомства
я видел и другие примеры неразборчивости в увлечениях. Наталья Николаевна — не
из таких! Ты, наверное, думаешь, что раз она вежливо улыбается, то радостно
примет любого ухажёра? Нет, это просто оскорбительно! Александр Сергеевич, я
должен вызвать вас на дуэль! — рыдающим голосом прокричал Митя, переходя на
«вы».
Пушкин оглушённо молчал. Лицо Федота, напротив, показывало во всей красе
владевшие им переживания.
— Вы меня в гроб вгоните, — мрачно сказал Попов. — Какая, к лешему, дуэль,
Митинька? Совсем сбрендил?
— Федот Иванович, вы будете моим секундантом?
Александр молча вышел из кабинета, а затем и из дома. Он стоял,
полуодетый, под сыплющимся снегом. В голове не было ни одной мысли, казалось,
все они, ещё недавно мельтешившие и сталкивающиеся в волнении, застыли в
ужасе от Митиной отповеди.
Позже, уже в «Отрадном уголке», Попов дал волю гневу.
— Саша, ты дурак? Почему смолчал? Ты друга убить хочешь? И кого ты
позовёшь в свидетели?
— Мне секундант не нужен, обойдусь.
— А, ну славно. А я думал, Ваню пригласишь. То-то бы он посмеялся над
вами, балбесами, — язвительно сказал Попов.
— Федот, я не стану стрелять в Митю. Откажусь от выстрела. Мой пистолет
можешь даже не заряжать, не тратить порох. А он в своём праве. Я виноват, кругом
виноват, как Асташев. Зачем напрасно мечтал о несбыточном счастье? Я его не
заслуживаю. — Саша стиснул пальцы, пытаясь причинить себе боль.
Попов вцепился обеими руками в свои волосы и издал рёв раненого зверя.
Потом замолчал надолго. Пушкин тоже ничего не говорил. Через несколько минут
Федот встал и прошептал осипшим голосом:
— Видит Бог, я сделал всё, что в моих силах. Этот обалдуй тоже упёрся и
заладил: «Честь сестры, честь сестры...» Стреляйтесь! Убейте друг друга! — и Попов
добавил длинное непечатное ругательство к своей речи.
Дуэль назначили там же, на Чёрной речке. Пушкин приехал верхом. Снег, повесеннему плотный, почти не проваливался под широкими копытами коня татарской
породы. Шкатулку с пистолетами Александр заранее отдал Попову. Гончарова ещё
не было на месте. Саша вышел на озеро, топнул, проверяя поверхность на
прочность. Лёд держал пока хорошо. Александр опустился на снег и в ожидании
растянулся на спине, глядя в небо. Солнце уже клонилось к закату, тени сосен
ложились длинными полосами. Перед внутренним взором стоял образ Мадонны со
слегка косящими глазами. Она смотрела с печальной иронией. «Как глупо! —
подумал вдруг Саша. — Ведь Митя пойдёт на каторгу!» Ему стало страшно за друга.
Послышался звон бубенцов, не снятых с упряжи, наверное, со свадьбы. Вставать
было лень, снег приятно холодил горячечное тело. Александр подтянул ноги и сел.
На берегу Попов вытаскивал из саней книгу, ту самую Библию. Гончаров ждал рядом.
К нему доверчиво подошёл Батыр, и Митя с готовностью полез за хлебом для коня.

Пушкин встал и отряхнулся. Противника следовало встречать в приличном виде.
Федот, не поднимая глаз, спустился на лёд. Молча отмерил двадцать шагов,
краем сапога небрежно прочертил метки. Вынул пистолеты из шкатулки. Дмитрий
уже стоял на позиции. Его лицо всё ещё выражало гнев, словно застыло со
вчерашнего утра.
— Мириться будете? — нарушил тишину голос Попова.
Митя медленно, будто поправляя шейный платок, повёл подбородком. Саша
пожал плечами и кивнул на Гончарова, мол, выйдет ли толк? Федот с удивительным
спокойствием раздал оружие. Пушкин сбросил шубу и прошёл на своё место.
Дмитрий поднял руку с пистолетом. Лицо его исказилось, сморщилось.
Саше вдруг вспомнился давешний серп луны в форме буквы «С». Свадьба.
Какая, к чертям, свадьба? Смерть. Вот и сбылось то предсказание. Свобода.
Александр встал прямо и сомкнул веки.
Громко хлопнул выстрел.
Саша глубоко вдохнул холодный воздух. Кажется, всё цело. Неужели Митя
промахнулся? Где-то в сердцевине души оторвался камень и упал под ноги. Пушкин
открыл глаза, отсалютовал Гончарову пистолетом и выстрелил вверх. Дмитрий, всё
ещё стоявший с вытянутой вперёд рукой, страшно закричал. Потом отбросил
оружие, будто оно было раскалено, закрыл лицо руками и разрыдался.
Саша быстрым шагом подошёл к нему, на ходу отдав пистолет Попову.
— Ну, Дмитрий Николаевич, дорогой мой, прими мои извинения, если они тебе
так нужны, — обняв друга, приговаривал Пушкин. — Всё хорошо. Теперь всё будет
хорошо.
Гончаров ещё несколько раз шумно вздохнул и высвободился из объятий.
— Извинения приняты, — буркнул он. — Но нам всё равно надо поговорить.
— Вот! — торжествующе воскликнул Попов, подняв вверх указательный палец.
— Поговорить! Нормальным русским языком! А не вот этим. — Он уложил пистолеты
в шкатулку и, подойдя ближе, сунул её в руки Пушкину. — Сейчас мы все поедем ко
мне и там поговорим. Всё равно тебе, Митинька, нельзя показываться жене в таком
виде. Она у тебя умная — живо всё выпытает.
Оказавшись дома, Федот первым прошёл в кабинет и, пренебрегая
приличиями, осушил из горла початую бутылку какого-то спиртного. Потом он
обессиленно упал в кресло:
— Ох, ребятушки, с вами так помрёшь раньше времени. Садитесь, наливайте
себе что-нибудь, я устал.
Пушкин достал из бара бутылку хорошего вина и разлил по бокалам.
— За жизнь! — сказал он и выпил. Гончаров присоединился.
— Какое счастье, Господи, что ты не дал взять грех на душу! — воскликнул он,
обращаясь к небу.
Из кресла отозвался Попов.
— Спасибо, конечно, за столь высокое доверие, но я бы предпочёл оставаться
человеком. — Он полез в карман и протянул Пушкину две пистолетные пули. — На,
забирай! Может, для разбойников сгодятся.
— Что это? — удивился Гончаров.
— Ты оба пистолета не зарядил! — вдруг понял Саша. — Поэтому такой
спокойный был!
— Да как вы могли, Федот Иванович! — возмутился Митя. — Это же против
чести! Оскорбление!
— Я — не дворянин, жизнями не играю! — отрезал Попов. — Отстаньте,
ироды! Хотите — морду набейте мне завтра, когда проспитесь, — и он захрапел с
довольным видом.
Пушкин смотрел на него с безмерной благодарностью.

— А что, Митя, — сказал он, — по-моему, нам с тобой сказочно повезло, что
Асташев познакомил нас с Федотом.
— Пожалуй... — отозвался Митя задумчиво. — Прости меня, Саша. Я был
дураком.
— Всё в порядке, — ответил Пушкин. — Во всяком случае, пока у нас есть наш
ангел-хранитель, — и он с усмешкой указал на спящего Попова.
— А почему ты не стал стрелять? — помолчав, спросил Гончаров.
— Потому что мне с тобой делить нечего. И обиду нанести тебе не хотел.
Митя, я люблю твою сестру. И готов жизнь отдать за неё.
Дмитрий взъерошил волосы. Повисла томительная тишина.
— А она? — наконец спросил Гончаров.
— Я не знаю, — признался Александр. — Но Лиза говорит, что неравнодушна.
— Дай слово, — медленно сказал Дмитрий, — что в случае её отказа ты не
станешь настаивать и никогда больше не поднимешь этого вопроса.
— Обещаю! — искренне ответил Пушкин.
— Ну тогда — удачи, — с деланным безразличием произнёс Митя. — Но я был
бы рад считать тебя своим братом, — негромко добавил он, прикрыв рот рукой.
Наутро Александр поехал к Гончаровым вместе с Дмитрием. Наташа в
гостиной читала книгу.
— Где Лиза? — беспокойно спросил Митя у сестры.
— Ушла к Вере. Не помнишь? Они ещё на прошлой неделе договаривались,
что сегодня встретятся.
— Рассердилась, что я не пришёл вчера?
— Ну мы же знали, что ты с Федотом Ивановичем, поэтому не очень
тревожились, — уклончиво ответила Натали.
Гончаров вздохнул и обернулся к Пушкину:
— Если понадоблюсь — я в кабинете, — и он вышел.
Саша присел на краешек стула. Таша положила томик Байрона на колени и с
любопытством посмотрела на Александра. В этом объяснении ему никто не мог
помочь, даже Попов. Светские слова для начала разговора не шли на ум. Молчание
затягивалось.
— Александр Сергеевич, как вы вчера провели день? — наконец спросила
Натали. — Дмитрий так волновался, когда уезжал. Не случилось ли чего?
— К счастью, всё уже разрешилось, благодарю вас за беспокойство, —
сглотнув ком в горле, кратко ответил Пушкин.
— Да, я понимаю, что это меня не касается, — немного обиженно сказала
Таша. — Но я рада, что всё благополучно, — она улыбнулась, сгладив неловкость.
Сашу, как всегда, успокоила её улыбка, и он решился:
— Нет-нет, вы имеете право знать. Тем более, речь шла о вас. — Натали
подняла бровь. — Дело в том, что вчера я... — Во рту предательски пересохло,
Пушкин облизнул губы. — Вчера я просил у Дмитрия вашей руки.
— И... И что сказал брат? — Таша заметно побледнела и вжалась в кресло,
выставив Байрона, как щит.
— Он оставил решение за вами. Но я очень прошу вас не торопиться с
ответом! — взмолился Саша, подскочив со стула. И, как обычно в минуты волнения,
начал пересчитывать по пунктам, расхаживая по комнате: — Во-первых, я вынужден
вам напомнить, что я здесь на поселении и вернуться в Россию никогда не смогу. Вовторых, я считаюсь неблагонадёжным как политический преступник, хотя всё моё
преступление состоит лишь в моих неосторожных стихах, но тем не менее. Втретьих, я ещё не сообщал о своих намерениях никому, кроме вас и вашего брата, а
ведь обязан просить дозволения как минимум у губернатора, а может и у

императора. И я не знаю, что он мне на это ответит. Мы расстались не в лучших
отношениях...
Из кресла раздался странный звук, похожий на смешок. Пушкин остановился и
поднял голову. Таша уже не выглядела напуганной, пальцами она прикрывала рот,
книга лежала на столике.
— Чему вы смеётесь?
— Дело в том, что, прежде чем вы продолжите, я тоже должна вас
предупредить, что рассталась с императором не в лучших отношениях и не имею
права вернуться в Россию. Так что по этим пунктам мы на равных.
— А-а-а... Да? — Александр сбился с мысли и взъерошил свои кудри. — Тогда,
наверное, можно переходить к главному.
— Я вас слушаю.
К Натали вернулось серьёзное выражение лица. Пушкин опустился на одно
колено около кресла и, не в силах смотреть Таше в глаза, сосредоточился на её
длинных пальцах.
— Чем более я думаю, тем сильнее убеждаюсь, что моё существование не
может быть отделено от вашего, — проговорил он. — Я создан для того, чтобы
любить вас и следовать за вами. Все другие мои заботы — одно заблуждение и
безумие. Я готов бросить всё и пасть к вашим ногам. Моё сердце отныне и навеки
принадлежит вам, какое бы решение вы ни приняли. Если я буду отвергнут, то не
обременю более вас своим вниманием, но и сам позабуду о счастье. Моя судьба в
ваших руках, Наталья Николаевна. Согласитесь ли вы стать моей женой?
Саша в мольбе поднял руки ладонями вверх и только теперь осмелился
взглянуть на Ташу. Её глаза сияли. Она покусала губу, затем сказала:
— Право, я не знаю, как мне прилично ответить на ваш вопрос. Увы, рядом со
мной нет матери или старшей сестры, чтобы подсказать мне — могу ли я принять
ваше предложение сразу или это не comme il faut?
Несколько долгих мгновений Пушкин осмыслял ответ. Сердце его от восторга
толкнулось куда-то в горло, мир вокруг закружился. Осторожно, боясь спугнуть
счастье, он сгрёб Ташины руки в ладони и уткнулся в них лицом.
— Ничего не говорите, мой ангел, — шепнул он и замер, вдыхая аромат её
кожи.
Натали послушно застыла в ожидании. Саша с усилием оторвался от неё и
достал из жилетного кармана золотой перстень с изумрудом. Он не надевал его с тех
пор, как приехал в Сибирь, хотя раньше любил носить кольца. Здесь, часто работая
руками, как обычный деревенский житель, Пушкин предпочитал хранить свои
драгоценности более надёжно — на груди.
— Это мой талисман, — пояснил он, бережно надевая перстень на тонкий
девичий палец. — Теперь ты — мой талисман, — добавил он шёпотом.
Таша сжала кисть в кулак и поднесла изумруд к губам.
Глава 9. Шаг за шагом
«Он крепко сжал веки, потом открыл снова:
— И что теперь?
— Множество очень медленных движений».
(Л. М. Буджолд «Комарра»)
Когда Пушкин пришёл к Гончаровым на следующий день, дверь ему открыл
незнакомый мужчина: в летах, но крепкий, одетый в синюю с красной отделкой
ливрею, которая фасоном контрастировала с его простым крестьянским лицом. Пока

Александр соображал, кто это, в переднюю вышла Лиза.
— Здравствуйте, Александр Сергеевич, это наш дворецкий, Алексей. Вера
рекомендовала мне его и для работ в саду, и на конюшне. Ну и для охраны нас с
Ташей, когда Дмитрия нет дома. Знаете, это нехорошо, когда женщины остаются
дома одни, — с упрёком сказала она, увлекая Пушкина в комнаты. — Я вообще на
вас сердита! — прибавила Лиза громче, оказавшись тет-а-тет. — Увозите моего мужа
на ночь без предупреждения! Потом, воспользовавшись моим отсутствием,
устраиваете помолвку! Без гостей, без официального объявления! Это просто
возмутительно! Вы простите, что я на вас кричу. — Она интимно взяла слегка
оторопевшего Сашу за локоть. — Но это действительно обидно. Я теперь даже не
знаю, когда ваша свадьба!
— Лизавета Игнатьевна, извините ради Бога, меньше всего мы хотели обидеть
вас, — сказал Пушкин, усаживая её на диван. — Я и сам не знаю, когда свадьба.
Чтобы она состоялась, нужно дозволение нескольких весьма важных особ, а письма
в столицы идут не меньше месяца. Поэтому сейчас и рассказывать никому не стоит
о помолвке, это только наше с Натальей Николаевной дело.
Лиза недовольно поджала губы и вздохнула.
— Кстати, перстень ваш ей велик. Только Таша сама этого не скажет —
стеснительная очень, — наябедничала она на золовку.
Саша расстроился, что не заметил этого сразу. Но вчера он не видел ничего,
кроме сияющих глаз своей возлюбленной.
— Скажите, Лизавета Игнатьевна, это будет прилично, если я уменьшу кольцо
у ювелира и тотчас верну его обратно? Она не обидится?
— Таша-то? Да она вас боготворит! Только не больно-то зазнавайтесь! — Лиза
встала. — Сейчас я её позову.
Она ушла, оставив Александра в одиночестве. Саша прошёлся по комнате. В
этом кресле Натали сидела вчера. Пушкин замер перед ним, мысленно продолжая
беседу со своей невестой. Невеста... Он покатал это слово на языке. Было сложно
привыкнуть к тому, что он теперь помолвлен всерьёз. Хотелось просто взять Ташу в
охапку и увезти её в Эуштинские Юрты без всех этих условностей. Но женитьба
требовала исполнения множества формальностей.
Александр обернулся на звук лёгкого шуршания платья. Он остановился в
нерешительности, не зная, имеет ли право обнять невесту или стоит ограничиться
поцелуем руки, хотя, конечно, мечты его были гораздо смелее. Натали вошла в
гостиную и встала в трёх шагах от Саши — так близко и так далеко.
— Добрый день, Александр Сергеевич, — неуверенно сказала она. —
Садитесь, что же вы?
Пушкин с досадой опустился на диван. На миг показалось, что вчерашнее
объяснение ему привиделось, что положительный ответ он вообразил себе сам в
любовной горячке, а Наталья Николаевна по-прежнему лишь любезна и учтива. Но
Таша робко присела на краешек рядом с ним. Саша взял её руку в свои ладони.
— Как вам спалось? Как ваш сегодняшний день? — спросил он, желая
слышать её голос.
— Спасибо, всё хорошо. Правда, Лиза с самого утра меня отчитывает, —
пожаловалась Наташа. — А я-то думала, что, уехав сюда, я избавилась от контроля
матери и сестёр. — Она улыбнулась краешком рта. — А как ваши дела?
Пушкин помедлил, не зная, рассказывать ли.
— Я сегодня уже был у губернатора. — Таша вся обратилась в слух, пальцы
её напряглись. — Он не против нашего брака. Даже рад. Но, говорит, вы, Александр
Сергеевич, публичная личность, нельзя этот вопрос решать без ведома самодержца.
— Саша сердито поджал губы, подавив желание сплюнуть. — Вот такая
непредвиденная задержка. Придётся писать письмо императору, — уже мягче сказал

он, не сводя взгляда с Натали. Её глаза наполнились слезами, которые, казалось,
вот-вот расплескаются.
Таша взволнованно обхватила свободной рукой Сашино запястье и,
наклонившись к нему, с жаром зашептала:
— Только умоляю вас, не пишите ему, на ком вы собираетесь жениться!
— Но почему, душа моя? В чём дело?
— Он тогда не разрешит, ни за что не разрешит!
Пушкин хмыкнул и, подняв к лицу руки, покрыл поцелуями девичьи пальцы.
— Ну а теперь расскажите мне, ангел, что же такого вы натворили? На какую
императорскую любимую мозоль наступили?
Натали сморгнула слёзы и увидела, что Саша смеётся. Она сердито убрала
свои руки и спрятала в складках юбки.
— Наверное, вы должны это знать, — потупилась она. — Я вела себя крайне
невежливо с их величеством и оскорбила своим нежеланием стать его фавориткой.
— Так вы ему отказали! — восхитился Пушкин. — Вот это жёнку я выбрал!
Дайте я вас расцелую за это, моя дорогая! — и он звонко чмокнул Ташу в щёку.
— Натали! — послышался из дверей голос Дмитрия. — Тебе не нужна моя
помощь?
Таша подскочила, оправляя платье и волосы:
— Нет, Митуш, всё в порядке, не беспокойся.
Саша шумно вздохнул:
— Ну Митя, могу я подарить невесте целомудренный поцелуй в знак
признательности? — и, обратясь к Таше, негромко добавил: — Вы всё сделали
правильно, Наталья Николаевна. Я восхищаюсь вашей смелостью.
В гостиную заглянула Параша.
— Лизавета Игнатьевна спрашивает, не изволят ли господа выпить чаю?
— Да, пожалуй, — ответил Гончаров. — Зови барыню. Давайте, что ли, хоть
сегодня скромно отпразднуем вашу помолвку, — обратился он Пушкину. — А то я
ещё не привык.
— Барин! — расхохотался Саша, когда горничная вышла. — Давно ли мы с
тобой были простыми конюхами да ямщиками, а тут, гляди-ка, прислуга, дворецкий в
ливрее!
— И ты, друг мой, женишься, заживёшь своим домом — захочешь обеспечить
своей супруге достойное житьё, — назидательно сказал Дмитрий. — Я надеюсь.
Пушкин взглянул на Натали. Она прикусила нижнюю губу и с любопытством
следила за разговором.
— Когда растает снег, я отвезу вас в Эуштинские Юрты, — пообещал Саша,
повернувшись к ней. — Мой дом не так хорош, как этот — в нём всего три комнаты,
но и там можно счастливо жить вдвоём. А позже построить новый, для большой
семьи.
— Кстати, о семье, — обратился Гончаров к сестре. — Ты уже написала
маминьке?
Наташины глаза смущённо забегали, она снова присела на диван рядом с
Пушкиным.
— Нет. Может быть, ты сам это сделаешь?
— Давайте я напишу, — предложил Александр. — А то неловко получается —
я вряд ли когда-либо смогу познакомиться с вашими родителями лично, но это не
повод не спросить их благословения на брак.
Он больше почувствовал, чем услышал, как Таша вздохнула.
Вошла Лиза, сели пить чай.
— Александр Сергеевич, — спросила молодая жена Гончарова, — я понимаю,
что Натали здесь первый год и не знает особенностей нашего житья, но что вы

собираетесь делать в ледоход? Переправу скоро закроют.
— Вы же не зовёте меня погостить у вас всё это время? — раздражённо
уточнил Пушкин, злясь на себя, что не подумал об этом раньше. — Поживу у Попова!
Я не готов расстаться так надолго со своей невестой. — Он бросил на Наталью
долгий и нежный взгляд. Она ответила ему тем же выражением. На сердце будто
распустили ремни доспеха.
— И письма же нужно отправить до закрытия переправы! — задумчиво сказал
Дмитрий. — А что губернатор? — вдруг вспомнил он.
— Просит ответ из высшей инстанции, — нарочито равнодушно ответил
Александр. — Сегодня же напишу в Петербург, — пообещал он, глядя на Ташу. Она
опустила ресницы.
Вернувшись домой, Пушкин засел за корреспонденцию. Сначала самое
сложное — Николай. Александр погрыз перо. В последний раз, когда Саша видел
императора, тот совсем не царственно на него кричал. Правда, это было почти пять
лет назад. Может, остыл, забыл и уже не вспомнит нынче, кто такой отставной
чиновник десятого класса, поэт Александр Пушкин? Хорошо бы так. Что то там в
столице, какие новости? Саша пожалел, что давно не интересовался событиями в
России, не писал друзьям, да и они не баловали ссыльного вниманием. Пушкин
снова взялся за перо.
«Всемилостивейший государь!
В 1826 году я имел несчастье вызвать Ваш гнев, за что был сослан в Сибирь,
город Томск, на поселение, где поныне живу под надзором губернского начальства,
которое мною вполне довольно и претензий не имеет. С надеждой на Ваше
великодушие и с поручительством губернатора, Евграфа Петровича Ковалевского,
прошу Вашего императорского Величества дозволения вступить в законный брак с
достойной особой по взаимному согласию.
Остаюсь в ожидании Вашего благосклонного слова, верноподданный
Александр Пушкин».
Вот так, и имя Натальи Николаевны Гончаровой не названо. Саша снова
восхитился своей невестой, сумевшей дать отпор самодержавному сластолюбцу.
Самолюбие ласкала мысль, что красавица предпочла императору ссыльного поэта.
Ведь он-то получил согласие! Замечтавшись, Пушкин не заметил, как погасла свеча,
и он остался в темноте, лишь прогорающие угли в печи с теплом излучали и
капельку света. Ощупью Саша нашёл и зажёг новую. Теперь следовало вымолить
благословение будущей тёщи. Он взял чистый лист бумаги. О госпоже Гончаровой,
Наталье Ивановне, Пушкин давно составил мнение по рассказам друга, хотя
Дмитрий ни разу в жизни не сказал о матери дурного слова.
«Милостивая государыня, пишу к Вам в большом волнении, ибо от Вас зависит
счастие моей жизни. Умоляю Вас проявить снисходительность к моей скромной
персоне, хотя мы и не знакомы лично. Находясь в унылом сибирском городе в том
же положении, что и Ваш сын, Дмитрий Николаевич, и будучи его близким другом и
партнёром по золотопромышленной компании, я встретил Вашу дочь, ангела,
присланного нам во спасение. Я полюбил её, голова у меня закружилась. С
одобрения её старшего брата я сделал ей предложение, и, к моему удивлению, она
согласилась. Теперь мы умоляем Вас и Вашего супруга, Николая Афанасьевича, о
родительском благословении, без которого счастье наше будет невозможным.
Недостатка в денежных средствах я не испытываю и не потерплю ни за что на
свете, чтобы жена моя по моей вине терпела лишения, но условия жизни здесь
ограничиваются не столько размером кошелька. Моё имущественное состояние
гораздо более привлекательно, чем положение относительно правительства, но, так
как Вы не понаслышке знаете, как нелепо и стремительно можно впасть в немилость

имеющих власть, это не должно помешать Вам ответить положительно на нашу
почтительную просьбу. Благоволите, милостивая государыня, принять уверение в
моей совершенной преданности и высоком уважении. А. Пушкин».
Он оставил место на листе, на случай, если Таша захочет сделать приписку от
себя лично.
Время близилось к полуночи, глаза слипались. Следовало написать ещё и
своим родителям. Третье за вечер письмо носило скорее уведомительный характер.
«Мои горячо любимые родители, пишу к вам в минуту, которая определит мою
судьбу на всю остальную жизнь. Я намерен жениться на мадемуазель Натали
Гончаровой. Я получил её согласие, а также и согласие её старшего брата,
выполняющего при ней здесь роль опекуна. Прошу вашего благословения, свадьба
состоится не позднее, чем мне минет тридцать два года. Этот возраст мне кажется
подходящим для вступления в брак. Я уже достаточно остепенился и поднялся
вопреки всему, чтобы вторая половина моего существования была для вас более
утешительна. Et cetera, et cetera...»
Назавтра Пушкин встал поздно. Бегло просмотрел написанные вчера
послания, болезненно поморщился и принялся собираться к Гончаровым. Надо было
успеть в почтовую контору.
После обеда Александр показал Таше письма для её матери и для
императора, за что получил одобрение и благодарный взгляд. К письму Наталье
Ивановне дочь приписала пару строк о том, что замуж она идёт по собственной воле,
без принуждения, и присоединяется к просьбе о благословении. Кроме этого у Таши
имелось ещё письмо к деду, Афанасию Николаевичу. Пушкин уже знал о значимости
старшего Гончарова в жизни его невесты и надеялся, что она сообщила ему о своей
помолвке что-нибудь хорошее. Но просить прочесть, конечно же, не стал. Дмитрий,
как и обещал, тоже написал письмо матери.
— Я рекомендовал тебя как верного друга и честного человека, могущего
составить счастье Наташи и обеспечить семью достойным существованием, —
сказал Митя, отдавая конверт. — Думаю, maman согласится. Тем более, ты берёшь
жену без приданого, — усмехнулся он.
— Натали, вы поедете со мной в почтамт? — спросил Саша. — Погода чудная!
Я бы предложил пешую прогулку, здесь недалеко, но под ногами жуткая слякоть,
лучше передвигаться в экипаже.
— С удовольствием! — заметно обрадовалась Таша. — Только подождите
немного, мне нужно одеться.
— Алексей отвезёт вас, — чопорно сказал Митя и бросил на Пушкина суровый
взгляд, мол, не спорь.
Саша лишь пожал плечами.
От дома Гончаровых до почтовой конторы можно было дойти пешком за
четверть часа, но кучер повёз их долгой дорогой, выбирая улицы пошире да почище.
Низкое солнце светило уже совсем по-весеннему, пригревало щёки, хотя март в
Сибири — зимний месяц. Снег под копытами скользил и, смешиваясь с подтаявшей
грязью, образовывал трудно проходимую жижу. Но Пушкин не торопился. Такие
редкие минуты вдвоём были драгоценны для влюблённого. Александр рискнул
положить руку на спинку сиденья, приобняв девушку. Его невеста оказалась так
щепетильна и скромна, что он боялся неосторожным словом или жестом отвратить
её от себя. Но Натали будто не замечала его прикосновения. Она грелась на солнце,
на лице играла улыбка.
— Знаете, Александр Сергеевич, — сказала она, — я была не готова к
сибирской зиме. Считала, что слухи преувеличены. Но нет, напротив! В какой-то
момент, кажется, в середине января, мне подумалось, что тьма и мороз никогда не

кончатся. И сейчас эти лучи — такие тёплые! — очень радуют меня. И птицы так
поют! Теперь я верю, что скоро всё оживёт. А как вы переносите зиму здесь?
— Сначала было непривычно, а сейчас мне даже нравится, — ответил Саша.
— У меня в деревне снега гораздо больше, чем в городе. Он лежит огромным белым
одеялом, из которого тут и там торчат стволы сосен. От того, что всё покрыто снегом,
кажется светлее даже ночью. А от мороза хорошо спасает обычный крестьянский
тулуп. И рубка дров. — Он улыбнулся.
— Да вы живёте совсем простой жизнью, — засмеялась Таша. — Наверное, я
и не знаю, что такое настоящая деревня, хотя всё детство провела у деда в
Полотняном Заводе. Там тоже было красиво зимой. Но всё равно, я больше люблю
лето.
— А я — осень, — признался Пушкин. — Но здесь красивая осень коротка, и
она зовётся «бабьим летом». А потом листья стремительно облетают, и наступает
зима, хотя на календаре ещё осенние месяцы. Но лето в Юртах мне тоже нравится
— всё вокруг зелено и щебечет. А как вы думаете, — осторожно спросил он, — мы бы
могли обручиться в конце весны? Тогда летом вы бы уже жили в деревне, среди
милых вам просторов. Там река буквально за оградой, и до леса три дома. А за
деревней — поля, где пасутся стада татарских лошадей и растёт ячмень.
— Вы очень заманчиво рассказываете. — Ташино лицо стало
сосредоточенным и каким-то будто тоскливым. — Но мне так неловко обсуждать эту
тему. — Она кивнула на кучера.
Саша махнул свободной рукой, мол, не обращайте внимания, и притянул
девушку ближе к себе.
— Третьего дня, — жарко зашептал он ей в ухо, — вы согласились стать моей
женой. Но ни слова не произнесли о ваших чувствах. Я же говорю: я вас люблю, мой
ангел, и буду любить всегда, ничего не требуя взамен. Позвольте мне надеяться, что
скоро все условности останутся позади, но для этого вы должны дать мне свободу
действий! Скажите: да! — Александр отстранился, чтобы видеть лицо Натали. Её
щёки порозовели, ноздри расширились, меж бровями пролегла вертикальная
складка. Таша прерывисто вздохнула, будто всхлипнула.
— Да. Как вам будет угодно, — сказала она сдержанно. Потом прикрыла глаза
и прошептала едва слышно: — Я разделяю ваши чувства, Александр Сергеевич.
Саша совсем потерял голову. Он готов был осыпать Натали поцелуями всю, от
макушки до пят, и лишь её отрешённый вид останавливал его.
Неожиданно лошади встали.
— Приехали, — сказал Алексей.
Оставив Ташу в экипаже, Пушкин быстро поднялся в почтовую контору и отдал
письма. Вернувшись так скоро, как смог, он снова сел, приобняв девушку. В его
отсутствие Натали немного успокоилась, задышала ровнее и даже мимолётно
улыбнулась Саше.
Пушкин обратился к кучеру:
— Алексей, обратно едем той же дорогой. Я скажу, куда нам нужно ещё зайти.
Таша вопросительно взглянула на него. Саша взял её руку и покрутил на
пальце перстень.
— Я здесь по пути видел вывеску ювелира. Вы позволите мне исправить мою
оплошность и ненадолго забрать подарок, чтобы вы не сронили его ненароком со
своих прелестных тонких пальцев?
Смущаясь, Натали сняла кольцо и, не касаясь Александра, опустила
украшение в его подставленную ладонь.
— Я верну его, как только будет готово, — пообещал Пушкин. — Мы можем
пойти вдвоём. Или вы снова предпочтёте остаться? — спросил он, когда прибыли на
место.

— Наверное, мастеру потребуется узнать нужный размер? — предположила
Таша и бесстрашно спрыгнула прямо в слякоть.
Мастерская ювелира располагалась в каменном подклете небольшого домика
на углу Почтамтской улицы и Подгорного переулка. Пушкин помог Натали спуститься
внутрь. Здесь было темновато и странно пахло. Во внутреннем помещении что-то
загрохотало. Таша на миг прижалась к Александру, и он обнял её за талию,
уткнувшись носом в шею. Тяжёлая дверь неожиданно растворилась, и на пороге в
ореоле света появился старик в кожаном фартуке. При виде посетителей он поднял
кустистые седые брови, от чего лоб его весь сморщился.
— Вы ко мне? — надтреснутым голосом спросил мастер. — Проходите. — Он
отошёл в сторону, пропуская гостей, затем сел за рабочий стол, освещённый сразу
полудюжиной свечей.
Пушкин выложил перед ним перстень.
— Можете уменьшить до размера безымянного пальчика этой мадемуазель?
Натали неуверенно протянула руку. Ювелир взял кольцо, посмотрел через
него на свет, прищурив один глаз, затем осторожно надел Наташе на палец и тут же
стянул обратно. Взвесил перстень на ладони, зачем-то потёр камень и спросил:
— Старинная вещица, да? Ничего не жаль для невесты, понимаю. Такое
беречь надо, — непонятно про что добавил он и замолчал.
— Сделаете? — не выдержал Саша.
— Конечно, — удивился вопросу ювелир. — Завтра приходите к вечеру. Тогда
и сочтёмся.
Возвращались домой уже в сумерках. Дмитрий встретил их с недовольным
видом:
— Отправил? — спросил он Пушкина. — Мы заждались вас.
Таша испуганно взглянула на брата и, сделав Саше книксен на прощанье,
убежала наверх. Александр снял шубу.
— Ты позволишь войти? — уточнил он. — Давай всё же обсудим мою свадьбу.
Мирно. И без Натали.
Митя пожал плечами. Они прошли в кабинет.
— Прости, я долго ждать не стану, мне четвёртый десяток лет, — сразу
перешёл к делу Пушкин. — Обыкновенно большинство женится в эту пору, так что
всё выглядит вполне прилично. Тем более, чувства мои искренни и намерения
честны. Я скажу тебе прямо — меня мало заботят ответы на всю эту
корреспонденцию. И даже высочайшее дозволение. — Он помолчал. Гончаров не
ответил, так что Александр продолжил: — Свадьбу назначим, скажем, на двадцать
пятое мая. Перед моим рожденьем. У нас остаётся чуть более двух месяцев на
подготовку. Получается, что вы с Лизой — ближайшая Ташина родня. А у меня здесь
— никого. Так что, хоть это и не принято обычно, всё решаю я сам. — Митя открыл
было рот, потом передумал и закрыл. — Плачу тоже я, разумеется. И первый вопрос,
дорогой родич, — наряд для невесты. Моя обожаемая бесприданница должна
блистать! Так и передай Лизе — я думаю, это её вотчина. Стоимость потом скажешь.
А лучше пропиши по пунктам, как ты умеешь, все расходы без стеснения — я с тобой
рассчитаюсь.
— А жить вы где будете? — спросил Дмитрий.
— Пока — в Юртах, потом посмотрим, — отмахнулся Саша. — Но там нужно
всё обставить. Не на нары же мне класть молодую жену!
Митя закатил глаза.
— Ты, — сказал он, — со мной такие подробности не обсуждай. Я про сестру и
знать этого не хочу.
Пушкин расхохотался.
— Только за оскорбление не принимай, а? Федот не перенесёт. И вообще, сам

следишь за каждым её шагом, а говоришь — знать не хочешь.
— А ты потерпи до свадьбы, — с упрёком произнёс Гончаров. — Недолго
осталось.
Саша вздохнул горестно.
— Ладно, давай снова о деньгах тогда. Я всё пропустил — голова не тем
занята. Рабочих-то отправили на прииски?
— Да, Федот всё сделал. С лошадьми и возчиками, как и в прошлом году,
Сулеймановы помогли. Теперь мы через Рустэма связываемся, а то у Ильнури дел с
городским извозом невпроворот, не успевает везде сам. А Рустэм у нас каждую
неделю бывает.
— Хорошо, я тогда сегодня зайду к ним, а завтра буду переезжать к Попову.
Река вот-вот тронется, уже водой подходит.
Федот обрадовался компаньону.
— Скучно тут мне одному, — пожаловался он, откупоривая бутылку. — Я было
думал на Берикуль на лето уехать, а то и новые месторождения поискать в горах
самому. Не могу долго сидеть на месте. Я люблю на воле.
Пушкин поболтал вино в бокале.
— На воле... — вздохнул он. — Ум у тебя всегда свободен. И дух. А я вот,
наоборот, женюсь в мае.
— Договорились? — обрадовался Попов. — Ну слава те Господи. Все живы?
— Александр улыбнулся. — А с женитьбой — это у тебя любовная горячка.
Выздоровеешь после медового месяца — снова на волю захочешь. Жаль, что
Ковалевский упрямится, не желает вас отпускать. Я б, Сашка, в тайгу с тобой пошёл,
за золотом, за свежими мыслями. В городе затхло. Я потому здесь и живу, почти в
лесу.
— Я тоже привык к деревне, — сознался Александр. — Уж не припомню, когда
жил где-то в другом месте. Это же не первая моя ссылка.
— М-да, не любят тебя императоры, — усмехнулся Федот. — Ну и Бог с ними,
тебе с царём детей не крестить. Живи себе.
— Я ему прошение послал, — признался Пушкин. — А вдруг не разрешит
жениться?
— Да ну что ты, — махнул рукой Попов. — Женатый человек к месту привязан
и к начальству более терпим, ибо ему детей кормить и жену беречь надобно, —
назидательно сказал он. — Обрадуются только.
Вечером Саша поехал за перстнем к ювелиру. Узнав об этом, Федот сразу
выдал ему денег на пару обручальных колец, чтоб заказать заодно. Не
задерживаясь долго у мастера, Александр поспешил к Гончаровым, чтобы вернуть
подарок так скоро, как обещал. Несмотря на поздний час, во дворе было
многолюдно. Мелькали фонари, слышались приглушённые голоса.
— Что ж так долго-то, всё ли в порядке?
— Да, наверное, обойдётся...
— Постели ей рогожку, а то холодно на полу-то.
Встревоженный, Пушкин торопливо прошёл к сараю, где и столпились все
домочадцы. Заглянув в дверь, он увидел, что Натали и Дмитрий сидят на корточках,
а Митя ещё и кого-то уговаривает:
— Потерпи, моя хорошая, вот уже и второй пошёл.
По-прежнему ничего не понимая, Саша сделал шаг внутрь и увидел на полу
Ласку, а рядом с ней уже двух щенков. Пушкин с облегчением улыбнулся. Таша
подняла на него лицо, и он подал ей руку, чтобы помочь встать.
— Простите, что мы так вас встречаем, — сказала она. — У нас тут

прибавление.
Митя даже не повернул головы, обхаживая собаку, лишь поздоровался
мимоходом.
— Пройдёмте в дом, — вежливо предложила Натали. — Всё уже
разрешилось.
— Я останусь, — беспокойно произнёс Гончаров, переводя взгляд с собаки на
сестру и обратно. — Лиза! — крикнул он в двери. — Будь добра, прими гостя! Я скоро
подойду.
— Никак не может расстаться со своей Лаской! — с укором проговорила Лиза,
разливая чай.
— Да, он её обожает, — улыбнулся Пушкин. — Мне даже кажется, что они чемто похожи.
— А вы любите собак? — осторожно спросила Таша.
— Не так, как ваш брат, но, да, пожалуй, — ответил Александр и по
просиявшему лицу девушки понял, что угадал правильный ответ.
— У деда в Заводе всегда была большая псарня и конюшня — он заядлый
охотник. Но там в основном жили такие гладкие, быстрые собаки для охоты —
гончие, легавые. А лохматых, как Ласка, мы никогда не держали. Это какая-то
северная порода, да?
— Скорее всего так, — сказал Саша, судорожно вспоминая, что же говорил
Асташев, когда всучил им с Митей щенков. — Кажется, у себя в тундре они пасут
оленей.
В гостиную вошёл взволнованный Гончаров.
— Двое, всё-таки только двое! — воскликнул он с порога. — Пьют молоко и
дремлют. Я оставил Алексея за ними присматривать.
— А кто счастливый отец? — засмеялся Пушкин его оживлению.
— Вот уж не знаю, — развёл руками Митя. — Но один щенок как две капли
воды похож на мать, а у второго немного рыжие уши и хвост. Но тоже пушистый.
— Теперь у тебя три собаки, — с едва заметной завистью в голосе сказала
Таша. И Саша подумал, что это неплохая идея — завести пса в Эуштинских Юртах.
Когда после чая Натали вышла проводить его в переднюю, Александр снова
надел ей перстень на палец. На этот раз кольцо пришлось впору.
— Когда вас ждать к нам снова? — спросила Таша.
— Если это не будет слишком навязчивым, я готов припасть к вашим ногам
хоть завтра чуть свет! Тем более что начался сезон золотодобычи, и у нас с вашим
братом есть дела.
— Дмитрий... Кажется, он не очень рад оставлять нас вдвоём. Не понимаю,
почему. Я думала, он будет доволен этой помолвкой.
Пушкин хмыкнул, вспомнив перекошенное Митино лицо перед выстрелом.
— Всё в порядке, — успокоил он Натали. — Просто как глава семьи ваш брат
пытается соблюсти все приличия. И он беспокоится о вас.
Таша фыркнула.
— Уж я-то не давала ему повода думать обо мне что-либо скверное. Надеюсь,
и вам тоже...
— О, вы сущий ангел, Натали, чистейший и невиннейший. — Саша поцеловал
её ладонь и поспешил уйти, пока не наговорил лишнего.
Эта весна была тёплой. Снег стремительно таял, всюду текли ручьи, Томь
пошла споро и дружно. Пушкин и Гончаровы смотрели ледоход на набережной, где
кроме них гуляло множество нарядно одетых, как на праздник, горожан. По середине
реки уже плыла шуга, а по краям большие льдины медленно сдвигались и

выползали на берег.
— Здесь, в Сибири, от рек зависит очень многое — добыча рыбы, торговые
пути, даже почта, — рассказывал Саша Натали. — Поэтому всё население следит за
тем, как меняется Томь от сезона к сезону. Видите, я и домой-то не могу попасть,
пока лёд окончательно не сойдёт, а на постоялых дворах около переправы сейчас
настоящая свалка. Купцы, ямщики — все ждут, когда можно будет двигаться дальше.
Через неделю запустят паром, и жизнь в городе снова закипит, а пока мы можем
только наблюдать.
— Через неделю — уже Пасха, — задумчиво сказала Таша. — А там и лето.
— Да, как разгрузится тракт, скажем, на Красную горку или чуть позже, в конце
апреля, я отвезу вас в Эуштинские Юрты. — Голос Александра против воли стал
хриплым, он заговорил тише и склонился ближе к Натали. — Там вы сможете
посмотреть дом и скажете мне, что нужно переделать и докупить к вашему переезду.
— От одной мысли о том, что Таша будет с ним в его доме, у Саши кружилась
голова.
— Лиза, кажется, ты озябла? — спросил Гончаров громко и, не дожидаясь
ответа, добавил: — Пойдёмте домой! — Он подошёл и демонстративно взял сестру
под руку так же, как и жену. Алексей ждал их поодаль. Пушкин не стал садиться в
коляску. Ему хотелось пройтись, успокоить дыхание, размять истомившееся тело.
Поклонившись недоумевающим дамам, он размашисто зашагал в сторону
монастыря. Батыр, так или иначе, остался в конюшне Гончарова. Когда Пушкин
вошёл во двор, кучер уже выпрягал лошадей.
— В дом заходить не будете-с? — спросил Алексей, пытаясь придать своей
речи столичный лоск. — А то барышня так расстроились, что вы изволили идтить
пешком.
Саша досадливо отвёл взгляд.
— Нет, я только коня забрать. А впрочем, передайте Наталье Николаевне,
чтоб не сердилась на меня. Дела!
Приехав в «Отрадный уголок», Пушкин пожаловался Федоту:
— Митя нынче лютует! Невесте не то, чтоб ручки поцеловать — на ушко слова
шепнуть не даёт!
— А ты что, его дозволения спрашиваешь? — удивился Попов. — Не ожидал
от тебя! Послушай, Александр, дело у меня есть. На Пасху хочу на Берикуль
смотаться, рабочих поздравить, то да сё. Мочи моей нет! К свадьбе твоей вернусь, за
неделю или за две, тут не беспокойся. Живи здесь, сколько хочешь, мои люди тебя
уже хорошо знают. А соберёшься к себе съезжать — тоже воля твоя. Эх, жаль вместе
нельзя. Ну да ладно, бывай, а я спать пошёл — завтра чуть свет отправляюсь. Удачи
с невестой и привет всем Гончаровым!
В Светлый вторник открыли паромную переправу. Александр, прождав
половину дня в очереди, к сумеркам перебрался на левый берег и наконец, после
почти месяца отсутствия, появился в Эуштинских Юртах. Ужинал у Сулеймановых,
делился новостями. Глава семейства был очень рад Сашиной предстоящей
женитьбе.
— Обязательно нужен праздник для всех! — заявил Чагатай Улугбекович. —
Если хочешь — мы всё устроим как родному. Венчайся в городе и вези молодую
жену в свой дом, ты же из наших Юрт, свой человек — и татарские обычаи
соблюдать должен. — Он хитро улыбнулся.
— Ваша правда, — вынужденно согласился Пушкин. — И я к вам как раз по
этому делу. В воскресенье я приеду сюда с невестой, а дома всю весну не был.
Могут ваши девушки помочь с уборкой?
— Малика придёт завтра, как и прежде, — успокоил его глава семейства. — С

сёстрами и подружками живо работу всю переделают.
Когда Александр привёз Натали в Эуштинские Юрты, дом и двор были
вымыты и отчищены. Таша приехала вместе с Таней, которую навязчивый Митя
отправил с ней в качестве дуэньи. Пушкин поморщился, но не высказал другу своего
неудовольствия. Впрочем, теперь Татьяна, бегло осмотрев постройки, прильнула к
уху Натали и что-то жарко ей зашептала. Таша, неуверенно покосившись на
Пушкина, кивнула. Горничная разулыбалась и выбежала на улицу.
— Куда это она? — удивился Саша.
— У неё тут... приятель, — смущённо ответила Натали. — Надеюсь, она
понимает, что делает.
— Рустэм! — догадался Пушкин.
— Да, Сулейманов, — подтвердила Таша, нервно комкая в руках кисти шали.
Было очень жарко для конца апреля, лишь прохладный ветерок с реки да едва
начавшие раскрываться почки на деревьях выдавали время года.
— Не беспокойтесь за неё, Натали. Татары — народ честный. И у них
случаются браки с русскими.
— Вы думаете, они... — подняла брови Таша и запнулась, не договорив.
Пушкин хмыкнул и, не отвечая, увлёк её в дом.
— Вот моё скромное обиталище, — обвёл рукой он просторную кухню, которая
служила и столовой. — Расскажите мне, как сделать его достойным вашего
присутствия!
Натали прошла вдоль полок с утварью, заглянула за занавеску в дальнем углу.
— А там что?
— Тут жила прежняя хозяйка. Я пока не придумал, что здесь разместить. Сам
я сплю во второй половине, посмотрите?
Александр провёл Ташу через полутёмные сени и открыл дверь в большую
комнату.
— Осторожно, притолока низковата, но, наверное, её можно стесать, чтоб вам
было удобно. Дмитрий несколько раз расшибал лоб, — улыбнулся он воспоминанию.
— Честно говоря, я ничего не переставлял с тех пор, как ваш брат переехал в город.
Справа его нары, прямо — мои. Этот маленький столик я использую для работы, но,
наверное, пора обзавестись каким-нибудь бюро. Татары вообще обычно сидят низко,
часто даже на полу, но нам, конечно, понадобятся стулья.
Таша стояла посередине комнаты, неуверенно озираясь. В своей
растерянности она показалась Саше такой трогательной, что огонь сердца обдал
жаром. Среди полосатых ковриков и одеял Зульфии аби, Натали в кремовом
прогулочном платье с широкими рюшами на рукавах и подоле выглядела ангелом,
спустившимся на грешную землю. Пушкин сделал шаг к ней и обнял одной рукой,
приникнув щекой к её плечу.
— Взгляните, это мы всё уберём. Здесь будет наша спальня. Выберете
занавески, трюмо для всех этих женских штучек, широкую постель... — Его голос
упал до интимного шёпота.
Не в силах совладать с собой, он провёл рукой по талии вверх, ощутив через
ткань платья под пальцами шнуровку корсета, заканчивавшегося под грудью, и
поцелуями проложил дорожку от плеча к уху. В голове помутилось, он потерял
мысль. Продолжать говорить бы он всё равно не смог, его губы искали Ташины, шаль
упала в ноги, когда оглушающе прозвенела пощёчина.

Глава 10. Вкус счастья
«Вчера Курбан-эфенди поцеловал меня
и говорит: "Ароматная, как Гюльбешекер".
Наверное, это варенье очень ароматное...
Сестрица, а может это вовсе не варенье?»
(Р. Н. Гюнтекин «Птичка певчая»)
В Эуштинские Юрты Таша ехала с любопытством. Пушкин сам правил
лошадью, а они с Таней сидели сзади. Натали беззастенчиво разглядывала его
прямую спину, непослушные кудри, залезавшие под воротник, и не понимала, чего
так ополчился на него брат. Вообще, Александра Сергеевича все любили — во
всяком случае, все те, кто был в её окружении. Даже острая на язык Лиза втайне
восхищалась поэтом. И Таша восхищалась гением, но в то же время он походил на
большого ребёнка — так же эмоционален, непосредственен. Пушкина нельзя не
полюбить, так думала она. Когда Саша — в мыслях Натали давно звала его Сашей и
даже Сашенькой, несмотря на то, что именно он был значительно старше, — делал
ей предложение, она едва удержалась от проявлений восторга. Странным и
приятным стало то, что он, кажется, тоже испытывал к ней чувства. И вот сейчас вёз
показывать ей дом, в котором им предстояло прожить долгую счастливую жизнь.
Татьяна должна была быть рядом с ней для соблюдения всех приличий, а сама, едва
приехали в деревню, сбежала к любовнику — после Сашиного намёка Натали
окончательно утвердилась в этом мнении. Неужели девушка не видела страданий
Параши?
Дом был совсем мал, хотя чист и даже по-своему уютен. В полутёмных
комнатах витал едва заметный аромат душистых трав. Спальня больше походила на
детскую — низкая мебель, сундуки, на которых стопками лежали книги, цветные
коврики и одеяла. Впрочем, если обить или хотя бы побелить стены, обставить...
Пушкин обнял её, указывая свободной рукой на убранство. Его щека, касаясь
плеча, колола бакенбардой через тонкую ткань. Это не было неприятно, напротив, и
почему-то по животу Наташи от этого побежали мурашки. Она перестала понимать,
что он говорит, его шёпот завораживал, и, когда губы его приникли к шее, а горячая
ладонь оказалась где-то на груди, будто прожигая платье до кожи, Таша не сразу
смогла среагировать. Страх сковал её ноги, бёдра окаменели, не давая сдвинуться с
места. Она поняла, что мужчина, её жених, не владеет собой, им движет что-то иное,
чем разум. И тогда, чтобы привести Александра в чувство, Натали в панике
хлестнула ладонью по его щеке. И тут же отдёрнула руку, спрятав её, как ребёнок, за
спину. Пушкин замер, не отстраняясь. Его руки, скользнув по платью, опустились. Он
медленно, будто не понимая, что происходит, поднял на неё горящий взгляд. Таша
отступила назад, уперевшись спиной в стену.
— Саша, что ты делаешь! — вскрикнула она, невольно перейдя на «ты». — Не
надо!
— Но... Таша, я люблю тебя, душа моя! — Он попытался взять её за руку, но
Натали не позволила, брезгливо стряхнув его пальцы. — Почему? Ведь через месяц
мы всё равно поженимся... — Его голос упал, казалось, он сейчас заплачет.
— Не бери грех на душу. — Натали пыталась быть твёрдой, хотя её
чрезвычайно трогали его ставшие печальными глаза и опущенные уголки красиво
очерченных губ. — Через месяц. Не сейчас.
— Ангел мой, ты так невинна и чиста, но я — обычный человек из плоти и
крови... — Саша снова потянулся к ней, но она отпрянула, скользнув по стене к
двери. — Постой! Не уходи! — взмолился он.

Таша, с глазами, полными слёз, покачала головой:
— Я не могу оставаться с тобой наедине ни минуты более. Рустэм отвезёт нас.
Она прерывисто вздохнула, с трудом сдержав рыдание, и выскочила за дверь.
В сенях было холодно, и она замерла на мгновение. Дверь за спиной снова
открылась, и на плечи Натали опустилась шаль. Таша схватила её за кисти и
обернулась.
— До свидания, — уныло произнёс Пушкин. — Ведь мы же встретимся через
двадцать восемь дней в Благовещенском соборе?
Сердце Натали упало куда-то на дно живота. Она не хотела расставаться так
надолго, но и на попятный пойти уже не могла.
— До свидания, — холодно ответила она и покинула дом, закрыв за собой
дверь.
Слёзы обжигающими дорожками покатились по её лицу, быстро высыхая на
апрельском ветру. Сделав несколько глубоких вдохов в попытке успокоить рвущееся
сердце, Таша вышла за ворота, чтобы найти наконец Таню.
Дома Татьяна пристала к Натали с расспросами:
— Почему вы так поспешно уехали? Неужто поссорились с Александром
Сергеевичем?
— Да, немного, — неохотно ответила Таша.
— Но что случилось?
Убедившись, что рядом никого нет, Натали сказала вполголоса:
— Он позволил себе лишнего, — и поджала губы.
Таня вытаращила на неё глаза.
— Не может быть! Александр Сергеевич не похож на насильника! Он такой
вежливый, и с вами всегда, как с дорогой вазой, бережно обходился!
— Что ты, — испугалась Таша. — Конечно же, всё не так ужасно!
— А, — успокоившись, махнула рукой Татьяна, — целовал просто? — Натали
потупилась. — Так стоило убегать, как от чёрта! Мы тоже... — Она осеклась.
Таша подняла голову и прищурилась:
— Что «тоже»? — воскликнула она. — Ты для этого к Рустэму ездила?
— А для чего же ещё? — не смущаясь, ответила Таня. — Он жениться
обещал. Хотел свой дом показать, а тут вы: «В город, в город, скорее!» — обиженно
передразнила она.
— Прости, что помешала, — грустно сказала Натали. — Надеюсь, у вас всё
сладится.
— И у вас всё сладится, Наталья Николаевна! Не отступится он от вас! Видала
я, как он смотрит, нипочём не отступится.
Дни тянулись за днями. Александр не появлялся у Гончаровых. Таша плакала
в подушку каждый вечер, не понимая, как ей следовало поступить.
Спустя неделю за чаем Митя заметил отсутствие друга.
— Наташа, а куда пропал Пушкин?
— Почему ты у меня спрашиваешь? — напряжённо спросила Натали.
— Ну он же твой жених. Вы не поссорились часом? Венчание состоится?
— Я не знаю, — несчастным голосом ответила Таша.
— Дмитрий, отстань от сестры, — возмутилась Лиза. — Появится Александр
Сергеевич, а мы пока платье дошьём, правда, Натали? — Она протянула ей под
столом салфетку. Таша промокнула глаза. — Письма от Натальи Ивановны не было
ещё? Здесь, в Сибири, так томительно ждать почты! Никакое другое ожидание не
может с этим сравниться.
Митя спрятал глаза, прикрыв лицо рукой.
— Было, — невнятно пробурчал он.

— И что там? — подскочила Натали. — Дай я посмотрю.
— Я его сжёг вчера.
— Почему? — упавшим голосом проговорила Таша.
— А, ничего важного maman не написала. Про твою свадьбу не говорит ни да,
ни нет. Только бранит меня, что, мол, обещал тебя беречь и обеспечивать, а сам
спешу сбыть с рук какому-то проходимцу, государеву преступнику.
Наташа задохнулась от возмущения.
— Это поэта Александра Сергеевича Пушкина она называет проходимцем?
— Да, но ведь она ценит другое.
— А от дединьки мне не пришёл ответ? — спросила Натали, помолчав.
— Нет, больше писем не было. Я завтра ещё раз съезжу, узнаю, — пообещал
Митя, внимательно глядя на сестру.
Но ни завтрашний день, ни последующий не принесли никаких известий. Лишь
спустя неделю Дмитрий вернулся домой с толстой пачкой конвертов. С
торжествующим видом он положил их на стол. Таша бросилась разбирать подписи
отправителей.
— От Катерины, от Александрины, от дединьки... — Она прижимала к груди
письма, адресованные ей, продолжая перебирать оставшиеся свободной рукой. —
Ой, ещё одно от маминьки! На этот раз для меня! А это что? — Она подняла глаза на
брата. — Почему ты забрал корреспонденцию Александра Сергеевича?
— По привычке, — смутился Митя. — Мы же раньше всегда за двоих всё
делали. Да я отвезу ему завтра же, если он сегодня сам не объявится.
Натали, не сумев сдержать любопытства, будто невзначай подвинула к себе
поближе оставшиеся два конверта. Один был надписан родителями Пушкина, а
второй — Ольгой Павлищевой. После секундной паники Таша вспомнила, что это
фамилия Сашиной сестры. Она снова перебрала письма. Никаких посланий с
гербовой бумагой и императорской печатью не было. Натали вздохнула и заметила
взгляд брата.
— Читать будешь? Открой хотя бы от maman, — попросил он.
Таша помедлила, потом опустилась на диван и, обложившись письмами,
вскрыла нужный конверт. Мать писала, как всегда, по-французски. Натали бегло
просмотрела текст.
— Она пишет, мол, раз ты за меня отвечаешь теперь, то и решайте сами. Она
Александра не знает, поэтому навязывать свою волю не будет. Кстати, здесь ему
приписка. Ничего же, если я прочту? «Уважаемый месье Пушкин, примите наше
родительское благословение. Надеюсь, вы обеспечите мою горячо любимую дочь
приданым и всем необходимым для достойной семейной жизни». — Таша фыркнула
и подала Мите лист бумаги. — Наверное, это тоже следует отвезти в Юрты.
Она встала и собрала письма.
— Я утром туда поеду, — пообещал Дмитрий. — Всё-таки странно, что Саши
так долго нет. Не заболел ли? От тебя передать что-нибудь?
Натали помедлила с ответом. Чувства боролись в ней с благонравностью.
— Да, пожалуйста. Скажи, к свадьбе уже всё готово.
Когда Митя, так и не дождавшийся визита друга, вошёл в дом Пушкина, тот
принимал у себя Попова. Федот только вчера вернулся с Берикуля и, не найдя
Александра у себя в «Отрадном уголке», поспешил узнать, как у него дела.
Дела у Саши были неважные. Он так осунулся за последние две недели, что
сам не узнавал себя в большом зеркале, которое купил для Натали. Стараясь не
думать, состоится ли свадьба, он погрузился в омут хлопот по дому. Бывшее жилище
Зульфии Халиловны теперь сильно изменилось. Кремовые стены будто добавили в
помещение света, который проникал сквозь обрамлённые голубыми занавесками

окна. Такого же небесного оттенка покрывало лежало на большой кровати. Огромных
трудов и денег стоило привезти её в Юрты на пароме по частям, а потом, уже в
комнате, сколотить в единое целое. Так же пришлось поступить и с платяным
шкафом. Книги аккуратно стояли на полках, где раньше ютились чашки, плошки и
другие предметы обихода. В углу примостилось бюро. Вместо нар Пушкин приобрёл
оттоманку и пару мягких стульев, на одном из которых сидел Федот. Митя вошёл без
стука и остановился в изумлении.
— Вот это да! — воскликнул он. — Теперь понятно, куда ты пропал! А мы
волновались, не случилось ли чего.
— Здравствуй. — Александр поднялся с оттоманки навстречу. — Хорошо, что
ты приехал! Как там Натали? — не удержался он от вопроса.
— Ты мог бы сам заехать и спросить у неё, — немного обиженно ответил
Гончаров. — Скучает, конечно.
— Ничего мне не просила передать?
— Велела сказать, что к свадьбе всё готово.
Саша прикусил губу, не понимая, как трактовать слова невесты. Как смирение
с участью быть женой болвана, не сумевшего совладать со своей похотью? Или в
этом послании была хоть толика радости, предвкушения важного события? Жаль, у
Мити нельзя спросить.
— У меня, как видишь, тоже всё готово. — Пушкин обвёл рукой комнату.
— Да, я вижу! — Дмитрий сел на стул и пожал руку Федоту.
— Кстати, о свадьбе, — заговорил Попов, до сих пор молчавший и с улыбкой
следивший за разговором. — Готово не всё.
Александр поднял бровь.
— Ты же сказал, что уже договорился со священником.
— А мальчишник?
Митя закатил глаза.
— Нет, — твёрдо сказал Саша. — Я уже нагулялся. Хотя, если хотите выпить
со мной, стихи новые послушать — приезжайте. Я буду рад.
Гончаров успокоенно улыбнулся и вздохнул. Потом вдруг спохватился и полез
к себе за пазуху.
— Я же письма тебе привёз!
Он достал два нераспечатанных конверта и отдельно сложенный лист писчей
бумаги. Саша принял почту, просмотрел адресатов. Развернул письмо от Натальи
Ивановны, прочёл, хмыкнул довольно. Потом поднял глаза на Митю.
— А от императора не было ничего?
Тот покачал головой, поджав губы.
— А что ты будешь делать, если он откажет? — с любопытством спросил
Федот. — Или вообще не напишет?
Пушкин пожал плечами.
— Женюсь. После скажу, что письмо запоздало. Сибирь, дороги плохие,
условия трудные. — Он посмотрел на Попова хмуро. — Но, конечно, мне бы
хотелось, чтобы всё было законно.
Когда друзья разъехались, Александр распечатал письмо от родителей. Они в
самых чувствительных выражениях заверяли его в том, что известие о его
предстоящем браке преисполнило их радости, и они с удовольствием благословляют
его и невесту на жизнь в любви и согласии. Саша даже удивился такому проявлению
расположения после стольких лет опалы. Казалось, смена статуса изменила
отношение родителей к нему, несмотря на ссылку, и это было непривычно и чудно.
Лёвушка, которого, по словам матери, переводили в Финляндский драгунский полк,
передавал лишь приветы, но сам ничего не написал. А вот Оля сочинила длинное
послание, в котором обращалась как к Александру, так и к Натали с шутливыми

сестринскими наставлениями. Пушкин отложил её письмо, чтобы после отдать Таше,
а сам, поджав, как татарин, босые ноги, угнездился на оттоманке и задумался.
Олины слова разбередили его сердце. «Никогда не оставляй жену одну надолго, —
писала она. — Влюблённая женщина придумает за день столько, сколько ты, поэт, не
сочинишь и за месяц!» Сестра знала, о чём говорит: её муж уехал служить в
Варшаву, а Оля тем временем жила в Петербурге. Поразмыслив, Саша пришёл в
ужас от того, как можно было трактовать его несдержанность при Наташином
воспитании.
Ранним утром он уже стоял у ворот дома Гончаровых. Навстречу ему с
дружным повизгиванием выкатились два белых комочка, живо напомнив Пушкину тот
день, когда Асташев всучил им Аврору и Ласку. Только те к тому времени уже
подросли, а этих малышей можно было взять в ладони. Он поднял рыжеватого.
Щенок потянулся к нему чёрным носом, шумно нюхая воздух. «Этот будет наш, —
подумал Александр. — Надо спросить у Таши, как его назвали». Неслышно подошла
Ласка и молча ткнулась мордой ему в колени, мол, отдай. Саша, присев, вернул
ребёнка матери. Глядя на собак, он оттягивал минуту, когда встретится лицом к лицу
с Натали. У него не было готовых слов, чтобы сказать ей. Ничего не было в
оправдание, кроме страсти, сжигающей его и сейчас. В голове громко тикали часы,
отмеряя оставшиеся двенадцать дней до венчания. А может, это от волнения
стучала в висках кровь. Медленно поднявшись, Александр прошёл в дом. Девушки
встретили его с радостью. Параша и Таня засуетились, собирая на стол — хозяева
ещё не завтракали и даже не выходили из спален. Первой на шум спустилась
Натали и, увидев Пушкина, замерла на лестнице в нерешительности. Белое
утреннее платье свободного кроя делало её похожей на ангела, а свет, идущий
сверху из проёма, золотил мягко уложенные волосы нимбом. Саша смотрел на неё
снизу, как на божество. Плотское потеряло контроль над его разумом, он
преисполнился благоговением. Не обращая внимания на неуместность обстановки,
Александр молитвенно сложил руки.
– Наталья Николаевна, – волнуясь, начал он. – Вы, наверное, не знали, но я
всю жизнь был неверующим. Ничто для меня не подтверждало существование Бога.
— Но разве это возможно? — искренне удивилась Наташа, явно не понимая, к
чему он ведёт.
– Возможно, но не теперь, – вымученно улыбнулся Пушкин. Натали терпеливо
ждала продолжения. Александр медленно выдохнул и снова заговорил: – Встретив
вас, я уверовал, ведь Бог есть любовь. Если вы простите меня, ангел мой, значит, Он
и вправду существует.
На Ташином лице отразилось смятение. Она оглянулась, будто собиралась
бежать вверх по лестнице, потом обхватила себя руками и едва слышно сказала:
— Давайте забудем это досадное недопонимание.
К Сашиному облегчению, Натали спустилась на пару ступенек вниз. Когда она
помедлила, Пушкин сделал шаг вбок, учтиво пропуская её, но, ступив на пол,
Наташа не прошла в комнаты, а задержалась, чтобы коснуться кончиками пальцев
его руки. Взгляд её на мгновение ожёг Александра пламенем, а Таша тут же
опустила ресницы и скользнула мимо него в столовую. Сердце Сашино запело:
«Прощён!» Едва сдерживая расплывающуюся до ушей улыбку, он проследовал за
своей невестой на завтрак.
Теперь Пушкин снова днями пропадал у Гончаровых. На семейных завтраках и
обедах, которые Таня сразу накрывала на четверых, царила тёплая дружеская
атмосфера, умиротворявшая Александра. Натали смотрела на него со свойственным
ей прямодушием, будто бы уже стала женою. Тем более одинокими были Сашины
вечера в Эуштинских Юртах. Проворочавшись несколько ночей в большой постели,

он ушёл спать в сарай, где стояла старая мебель. На привычных нарах заснуть
оказалось проще. Наутро Пушкин опоздал к завтраку, обустраивая себе подобие
летнего кабинета.
Когда он пришёл наконец, за столом на его месте сидел Асташев.
— Ба, Иван Дмитриевич, какими судьбами? — фальшиво воскликнул Саша,
придвигая себе стул и садясь поближе к Натали. Та, встретив его беглый взгляд,
едва заметно пожала плечами.
— Вас жду, Александр Сергеевич, — лукаво ответил Иван.
— А почему здесь, а не у меня дома?
— Так где ж вам ещё быть, как не у своей невесты? — Голос Асташева звучал
ровно, как бы Пушкину ни хотелось услышать в нём обиду или ревность. — Тем
более, что дело у меня к вам обоим.
— Какое дело? — насторожился Александр.
— Вчера на имя его превосходительства Евграфа Петровича Ковалевского
пришло письмо от генерала Бенкендорфа, вы наверняка его знаете, он заведует
третьим отделением Собственной его императорского величества канцелярии.
— Лично не имею чести, — отозвался Пушкин. — Так что же он пишет?
— Отвечает на ваш запрос, насколько я понимаю. Впрочем, я не читал. Но
Евграф Петрович счёл нужным прислать вам оригинал письма для ознакомления. —
Асташев достал свёрнутый лист дорогой бумаги со сломанной императорской
печатью.
— Благодарю.
Саша потянулся за письмом. Пальцы его похолодели от волнения. Краем
глаза он увидел, что Таша сидит бледная и сжимает руки. Гончаров медленно
помешивал ложечкой чай, делая вид, что его это не касается. Лиза зачарованно
следила за его движением, потупив взгляд. Придвинувшись ближе к Натали, чтобы
она тоже могла прочесть, Пушкин развернул послание.
«Милостивый государь Евграф Петрович!
Его Императорское Величество с благосклонным согласием принял прошение
о женитьбе Пушкина Александра, за которого Вы также хлопочете, и при этом
изволил выразить надежду, что он хорошо испытал себя перед тем, как предпринять
этот шаг, и в своём сердце и характере нашёл качества, необходимые для того,
чтобы составить счастье женщины, согласившейся вступить с ним в законный брак.
Объявляя сию монаршью волю, честь имею присовокупить искреннее упование,
чтобы высказанное им в письме к Государю Императору верноподданническое
смирение сохранялось и в дальнейших его поступках.
Примите при сём уверение в истинном почтении и преданности, с которыми
честь имею быть Ваш покорный слуга А. Бенкендорф».
Натали подняла голову от письма и первая обратилась к Асташеву:
— Мы так благодарны вам, Иван Дмитриевич, за эту услугу! — сказала она за
двоих, и это «мы» несказанно удивило Пушкина. — Передайте Евграфу Петровичу
нашу искреннюю признательность.
— Ответ положительный? — хрипло уточнил Митя, так и не выпустив ложечки
из пальцев.
— Да! — выдохнул Александр и накрыл своей ладонью Ташину руку. — Наша
свадьба через пять дней. Вы же придёте, Иван Дмитриевич?
— Ваш добрый вестник тоже приглашён? — хохотнул Федот. — Ну что ж, я
рад, что вы, наконец, помирились! Всё-таки одно дело делаем.
Попов и Гончаров сидели в пёстрой кухне Пушкина за богато накрытым
Маликой столом. Здесь Александр не успел — да и не сообразил, как — привести
всё в приличный вид, оставив женскую территорию на усмотрение тех, кто будет ею

править. В комнате Зульфии он решил поселить Таню и Парашу, которые
непременно хотели переехать со своею подругой и хозяйкой. Лиза уже подыскивала
новых горничную и кухарку.
— Так нам больше нечего с ним делить, — довольно усмехнулся Пушкин. — Я
послезавтра женюсь и буду счастлив. — Он повторял это уже не в первый раз как
заклинание, толком не веря в произносимые слова.
— Будешь, будешь, — успокоил его Федот. — Посмотри вот на Митю. Ты
счастлив? — спросил он Гончарова. Тот с аппетитом уплетал татарские лакомства и
не сразу понял, что вопрос обращён к нему.
— Счастлив ли я? С позапрошлой недели — безумно!
— Почему с позапрошлой? — удивился Пушкин.
— Да я же вам не сказал ещё, у вас свои заботы. Лиза ждёт ребёнка! — Митя
весь сиял.
— Ого, поздравляю! — Попов хотел пожать ему руку, но Гончаров, извиняясь,
поднял липкие пальцы. — За это тоже надо выпить!
Вино Федот привёз из своих погребов отменное, с дядиных винокуренных
заводов. Пили за грядущую Сашину свадьбу, за счастливую жизнь, за Митиного
наследника, за богатые прибыли и даже за императора. Под утро, в сумерках,
Пушкин зажёг свечу и прочёл осоловелым друзьям несколько новых стихотворений.
За то, чтоб они были опубликованы, тоже выпили по настоянию поэта. После сон
сморил всех троих.
Накануне венчания к Лизе проездом из Красноярска в Москву приехал брат
Володя. Соколовский очень обрадовался предстоящей свадьбе Пушкина и вызвался
быть вторым шафером. Попов тут же взял его в оборот и после обеда, к
неудовольствию Лизы, увёз Владимира посвящать в план праздника. Пушкин,
выныривая из любовных грёз, вообще замечал какую-то странную суету вокруг того,
что виделось ему пустым ритуалом. Если бы не внешнее спокойствие и
невозмутимость Натали, он бы, наверное, сорвался на друзей за их излишнее
рвение.
Венчание было назначено на вечер воскресенья, но Саша проснулся рано и
весь день не знал, куда себя деть. Около полудня забежал Рустэм Сулейманов за
венчальной шкатулкой, которую обещал отвезти в город. Парень выглядел
возбуждённым и таким нарядным, будто собрался на собственную свадьбу.
— Постой, Рустэм! — окликнул его Пушкин. Тот обернулся, нетерпеливо
постукивая носком мягкого сапога. — А ты-то когда женишься? Уже сделал
предложение?
— Кому? — попытался прикинуться дурачком юноша. Александр молча ждал.
Смуглые щёки Рустэма ещё больше потемнели от залившей их краски. — Нет, —
наконец ответил он.
— А надо бы, — сказал Пушкин, надеясь, что не выглядит сейчас брюзжащим
стариком. — Таня будет жить здесь, и ты станешь крутиться возле неё каждый день у
всех на виду. Лучше бы ей быть мужней женой.
На лице у молодого человека отразилась целая гамма чувств.
— Да! — воскликнул он. — Спасибо за совет, Александр Сергеевич. Скоро
ждите сватов от меня.
— Можешь пренебречь этим обычаем, — махнул рукой Пушкин. — Мы с
Натальей Николаевной согласны, а других близких у Татьяны здесь нет. Лучше
готовь калым.
Рустэм засмеялся с облегчением и поспешил в город.
Одевшись без посторонней помощи, — Попов с Соколовским где-то

запропастились — Пушкин зашёл к Сулеймановым за коляской. Старики встретили
его во дворе, долго жали руки и желали счастливой свадьбы. Вид у обоих был
претаинственный. Ильнури дома не оказалось, поэтому Саша сам сел на козлы.
Нарядная коляска помчала по пыльной дороге. Шаферы встретили Пушкина у
парома. Соколовский пересел к Александру, забрав у него вожжи.
— Что за жених такой, который сам лошадьми правит, будто некому больше!
— возмутился Владимир. — Вам, Александр Сергеевич, положено сегодня быть
героем праздника.
Саша неохотно перелез назад.
— А что ж тогда не в карете меня везёте? — спросил он, всё более ощущая
себя барашком на заклание.
— В карете Федота Ивановича едут цветы для невесты и подарки всем
Гончаровым, — через плечо бросил Соколовский.
И правда, как только въехали во двор, Попов торжественно выгрузил на руки
подоспевшим девушкам целую охапку мелких белых цветов.
— Что это? — моргая, спросила Таня.
— Это ветреница, — пояснил Федот. — Для невесты.
— Фу, Федот Иванович, — сморщилась Лиза. — Сами вы ветреник! А это —
анемоны. Несите их наверх, Татьяна.
— Я-то? — ухмыльнулся Попов. — Да только у нас всегда так звали эти
лесные цветочки. Вот, возьмите, Лизавета Игнатьевна, у меня ещё подарков полный
воз от жениха, а то он у нас скромный такой да благочинный, сам наперёд не
навязывается.
Пушкин задохнулся от возмущения, но позволил Федоту и дальше балагурить,
развлекая Лизу и Митю. Сам он ждал выхода невесты и ни о чём другом думать не
мог. Наконец Натали появилась на крыльце. В бело-голубом, как снег, платье с
закрытыми кружевом плечами. С венком из анемонов поверх длинной прозрачной
вуали, прикрывающей туго завитые локоны. С сияющими глазами цвета сладкого
крыжовника, в омут которых Саша упал, как только коснулся их взглядом.
Дальше было как в тумане. Гнали в церковь — невеста в карете, изнывающий
Александр в коляске. Полумрак храма после яркого солнечного дня, только свет
горящих свечей скоплениями звёзд. Обряд обручения под пение хора. Сопение в
затылок крепко удерживающего венец Федота. Три круга вокруг аналоя, три глотка
вина из чаши, поднесённой священником в белых одеждах, и его трижды нараспев
«Господи Боже, славою и честью венчай их». И наконец целомудренный поцелуй под
разгонный звон колоколов.
Поздравлять молодых первым подбежал Дмитрий. Смахивая слёзы с глаз, он
крепко обнял друга и сестру поочередно, а потом обоих сразу.
— Я так рад, так рад! — повторял он.
Лиза скромно стояла на женской стороне, затем подошла тоже вместе с
Верой. Навстречу им, одновременно, приблизились Семён Зеленцов и Иван
Асташев. Создалось небольшое столпотворение, к которому присоединились и
шаферы, освобождённые от венцов. Священник неодобрительно шикнул на них,
после чего все дружно и без особой торжественности вывалили на улицу. Почти
летний вечер был тёплым. Солнце ещё высоко висело над рекой, но уже
подёрнулось розоватой дымкой. Саша обнял Натали за талию и, показав на закат,
сказал на ушко, щекоча себе локоном нос:
— Смотри, ангел мой, в той стороне наш дом! К ночи мы будем там.
Таша порозовела в тон небу.
К молодым снова подошёл Асташев.
— Примите мои искренние поздравления и пожелания счастья! — с поклоном
произнёс он. — Прежде чем вы поедете на свадебный ужин, я должен вас

пригласить к губернатору для краткого визита. Здесь недалеко, да вы знаете этот
дом. — Иван лукаво улыбнулся, обернувшись к Гончаровым, которые тоже слушали
его. — Это флигель Анны Григорьевны Шумиловой, золовки Веры Игнатьевны.
— Где мы жили! — воскликнула Лиза.
— Да, — кивнул Асташев, указывая на окна длинного фасада, выходящего на
Благовещенский переулок.
Не пожелав рассаживаться в экипажи, пешком двинулись к Ковалевскому.
Оставив гостей во дворе усадьбы, Пушкины вошли в дом. Евграф Петрович ожидал
их в гостиной.
— Надеюсь, вы меня простите за вторжение в вашу свадебную церемонию, —
сказал он, встав для приветствия, — но я хочу сделать вам, Александр Сергеевич,
личный подарок. Я уверен, что Наталье Николаевне тоже будет приятно, ведь теперь
вы одна семья. — Пушкин весь обратился во слух. — Я подал ходатайство и получил
разрешение печатать ваши стихи в типографии губернского правления. Через
цензуру Третьего отделения, разумеется, но тем не менее. Здесь уже был опыт
печати художественных изданий. Например, Илличевский Алексей Демьянович в
двадцатом году публиковал в нашей типографии «Кант на возвращение в Томск Его
Превосходительства Сибирского генерал-губернатора и кавалера Михайлы
Михайловича Сперанского».
— Илличевский? — невольно переспросил Саша. — Я не знал. Примите мою
безмерную благодарность за ваше участие и покровительство, — прижав руки к
груди, искренне сказал он. — Постараюсь оправдать ваше доверие и отправлять в
печать только то, что безусловно пропустит любая цензура.
— На слишком большие тиражи не рассчитывайте, — сухо сказал
Ковалевский, хотя глаза его улыбались. — Но в библиотеке ваши книги будут. И
томичи будут их читать!
Ещё раз поблагодарив губернатора и откланявшись, молодые вышли во двор.
Пушкину хотелось смеяться от радости. Асташев и Зеленцов с хитрыми лицами
подошли к нему.
— Ну как, довольны вы, Александр Сергеевич? — спросил Иван.
— Неужто это вы постарались? — удивился Саша.
— Ну немного поспособствовали, да, чтобы Евграф Петрович сам всё решил,
— скромно сказал Семён Григорьевич.
Пушкин счастливо расхохотался. Таша, глядя на него, улыбалась слегка
смущённо. Заметив взгляд Натали, Александр подхватил её и закружил от избытка
чувств.
— Ох и заживём мы, жёнка!
После было катание по городу и свадебный ужин у Гончаровых,
приготовленный новой Лизиной кухаркой Анисьей. Уже в поздних майских сумерках
проводили Асташева и Зеленцовых.
Пушкин приобнял Наташу.
— А теперь — домой!
Ехали в трёх экипажах. Федот вёз молодых, Рустэм правил повозкой, в
которой разместились Таня, Параша и сундуки с вещами. Митя и Лиза проводили
Александра и Натали до парома. Обещав назавтра приехать в гости и расцеловав на
прощанье, они повернули домой, а Пушкины продолжили свой путь при свете звёзд,
загоравшихся на бледном закатном небе. У ног Таши возился и тявкал щенок Ласки,
рыжеватый Вулкан, подарок брата. Молодая жена прижималась к Александру всякий
раз, как в темноте леса хрустела какая-нибудь ветка или вспархивала ночная птица.
Саша обнимал её за плечи, зарывался пальцами в локоны, всё ещё прикрытые
фатой, целовал в кружева платья на плече, будто успокаивая, но на самом деле всё
больше смущая Ташу.

Вывернув из леса к реке, Попов от неожиданности осадил лошадей — вся
деревня вдали сияла огнями.
— Там не пожар ли? — тревожно оглянулся он.
Рустэм, привстав, махнул рукой:
— Всё в порядке, Федот Иванович, нас ждут. Гони, на свадьбе положено ехать
быстро!
Свадебный кортеж ворвался в деревню под ружейные выстрелы. Казалось,
половина Юрт с факелами вышла встречать молодых. У широко раскрытых ворот
горел невысокий костёр.
— Езжай! — крикнул сзади Рустэм, и Попов смело направил лошадей через
огонь, резко остановив их во дворе. Коляска встала сзади, почти загородив проезд.
Пушкин вышел из кареты и подал руку Натали. Возле входа в дом прямо на
земле лежал ковёр, дверная ручка была перевязана лентой. Рядом стояла Малика и
ещё несколько девочек.
— Александр Сергеевич, так просто вам не пройти! Дверь заперта!
— А, вы хотите подарков! — догадался Саша, стремящийся как можно скорее
попасть за эту дверь и запереть её изнутри. Девочки с важным видом покивали
головами. — Федот, у нас осталось что-нибудь?
— Для девок? — Попов развёл руками.
— Подождите! — сказала Наташа и повернулась к своим сундукам. Но в
коляске на них уже сидел упитанный младенец лет пяти, кажется, это был младший
Сулейманов.
— По-видимому, нас окружили, — пробормотал Пушкин и полез в кошелёк за
мелкими монетами.
Сундук тут же открылся, довольный мальчишка перелез на руки к Тане, а Таша
вытащила откуда-то из своих шкатулок нитку дешёвых бус и надела на шею Малике.
Остальным девочкам Саша вручил по монетке, и дверь таким образом отворилась.
За ней обнаружилась мать Рустэма.
— Добро пожаловать домой! — сказала она, широко улыбаясь. — Поздравляю
с женитьбой! А чтобы ваша жизнь была сладкой да гладкой, в любви да дружбе, буду
угощать вас мёдом и маслом.
Татарка поднесла молодым большую деревянную ложку с приторной смесью и
ковш молока, чтобы запить эту ритуальную пищу. Пушкин покосился на жену,
опасаясь, как то она примет это соседское самоуправство. Натали проглотила всё,
не поморщившись, как святое причастие, и глядела на происходящее с
любопытством. Девочки затянули песню на своём языке и обсыпали молодых
зерном, которое запуталось у Саши в волосах, а у Таши, скользнув по фате, упало
на ковёр. Малика выпустила мать из дома, а сама с подружкой растянула поперёк
двери отрез лёгкой белой ткани.
— Что, опять выкуп? — утомлённо спросил Пушкин.
— Нет-нет, — замотала головой Малика. — Пусть ваша жена разорвёт ткань и
войдёт в дом как хозяйка.
Натали неуверенно обернулась на мужа. Александр чуть заметно кивнул,
тогда она смело шагнула к порогу и потянула полотно двумя руками. Раздался треск
— и путь был наконец свободен. Под дружные крики и пожелания счастья Пушкины
скрылись в своём обиталище.
Саша проснулся, как всегда, рано. Его молодая жена ещё спала, как ребёнок,
подложив ладонь под щёку. Раскрутившиеся локоны рассыпались по подушке,
шпильки из причёски валялись на полу. Там же лежала одежда, отброшенная вчера в
пылу страсти. Пушкин поднял увядший венок, покрутил в руках. Анемоны утратили
свою форму и белизну, лепестки стали мягкими и прозрачными, но он всё же встал с

кровати и переложил цветы на трюмо. Тут его внимание привлек шум со двора. Саша
выглянул в окно и от удивления присвистнул: Ильнури топил его баню. Таша
зашевелилась на постели. Сладко потянувшись, она открыла глаза, увидела мужа и
тут же в ужасе натянула одеяло до самого носа, чтобы спрятать обнажённые руки и
плечи. Александр, стараясь не выдать смеха, наблюдал, как в ее глазах проносятся
воспоминания минувшей ночи, а щёки розовеют. Он с трудом удерживался от
продолжения, пожирая её взглядом.
— Что там происходит? — спросила Наташа смущённо, чтобы отвлечь его от
порочных мыслей.
— Сам не знаю, душа моя, — развёл руками Пушкин. — Кажется, у нас снова
гости. Ты лежи, я схожу, посмотрю.
— Пришли мне Парашу! — попросила Натали. — Я хоть оденусь.
Горничная нашлась на кухне. Вместе с Таней они накрывали стол к завтраку. В
пороге стояли сундуки.
— Мы не решились вас вчера тревожить, — пояснила Прасковья, поднимая
тяжёлую крышку одного из них. — Сегодня попросим кого-нибудь перенести вещи
Натальи Николаевны в вашу спальню.
Пушкин согласно хмыкнул и поспешил во двор. Ильнури с Рустэмом сидели на
завалинке около бани и о чём-то негромко переговаривались. При виде Саши они
оба встали.
— Доброе утро, Александр! Поздравляем тебя, теперь ты вырос, стал
женатым человеком!
— И вам того желаю, — засмеялся Пушкин. — А что вы здесь делаете?
— Баню топим, — ответил Ильнури, — чтобы вы могли совершить омовение
после первой ночи.
— Отличная идея! — согласился Саша, почесав щёку. — Сам я с утра
предпочитаю ледяную ванну, но, боюсь, Наталья Николаевна привыкла к более
тёплой воде.
— Омовение — это ритуал, — пояснил Рустэм. — Вам нужно вдвоём облиться
водой из одной шайки, а потом вдвоём выйти. Чистую нарядную одежду вам
принесут в дом и помогут одеться.
Натали в утреннем платье, с убранными по-простонародному в две косы
волосами, вышла во двор. Она неуверенно подошла к Александру и заглянула ему в
лицо.
— Мне сказали, что от нас требуется выполнить какой-то татарский обряд. Это
обязательно?
Саша с удовольствием оглядел свою жену. Несмотря на бессонную ночь, она
выглядела свежо и живо.
— Наши добрые соседи хотят, чтобы ты, моя красавица, стала частью их
дружной общины, поэтому, если и ты этого желаешь, то стоит подчиниться обычаям.
Таша вздохнула.
— Надеюсь, нам не нужны свидетели?
Пушкин вопросительно посмотрел на Ильнури. Тот серьёзно кивнул:
— Мы будем ждать вас здесь.
Саша растворил дверь, из которой пахнуло теплом, и, взяв Натали за руку,
вошёл баню. В полумраке из запотевшего окошка пробивались косые солнечные
лучи. На лавке в предбаннике лежали аккуратно свёрнутые татарские халаты.
Пушкин разулся, скинул рубашку и приотворил дверь в парную. Таша застыла на
пороге, глядя широко раскрытыми глазами. Саша повернулся к ней.
— Тебе помочь, душа моя?
Она не ответила, и Александр, встав сзади, начал расстёгивать мелкие

пуговки у неё на спине. Потом, распустив пояс платья, скользнул руками по плечам,
сбрасывая рукава, а затем и весь туалет вниз, в ноги. Обхватив Натали, оставшуюся
в одной нижней рубашке, за талию, он развернул её к себе и, едва сдерживаясь,
начал целовать её лицо — губы, щёки, бисеринки пота, выступившие на висках.
Таша неожиданно вывернулась, переступила через платье и скрылась в парной.
Саша разочарованно поскрёб бакенбарду и двинулся следом. Наташа уже наливала
воду ковшом в шайку.
— Ты не сердись, — не поднимая глаз, сказала она. — Мы же здесь для
омовения. И нас ждут.
— Да, — выдохнул Александр, помогая ей поднять тяжёлую посудину. —
Готова? — и на головы им рухнули освежающие потоки.
Когда Пушкины, в ярких халатах прямо поверх мокрого белья, вышли во двор,
жмурясь от солнца, их встречала целая делегация во главе с Сулеймановыми. Две
старшие девочки несли груды одежды, на одной возвышалась женская корона с
меховой оторочкой, чем-то похожая на шапку Мономаха, а на второй тюбетейка.
Саша не удержался и прыснул, догадавшись, что это их будущие свадебные наряды.
Таша вопросительно посмотрела на него, но ничего не сказала. Она вообще была
удивительно серьёзна сегодня. Пушкин сжал её ладонь. Снова последовали
поздравления и наставления, затем молодых проводили одеваться в разные
половины дома. Наталью девушки увели в свою, кухонную часть, а Александр
удалился в спальню. Вслед за ним зашёл Ильнури.
— На правах старого друга помогу тебе облачаться, не против?
— Буду рад, конечно!
Вопреки обещанию, Ильнури неуверенно присел на оттоманку и задумчиво
огляделся по сторонам.
— Довольна жена твоя? — Он кивнул на убранство.
Саша пожал плечами, перебирая вещи. Здесь были широкие штаны, синий
расшитый камзол, свободная рубаха, длинный разноцветный пояс и тюбетейка.
— А ты — доволен женой?
Пушкин счастливо улыбнулся.
— Ещё бы! Мне кажется, что я переродился — ничего более не желаю! А
почему ты не женишься? Рустэм вот собирается. — Саша хихикнул.
— Он уж рассказал, — закатил глаза Ильнури. — А я... Тоже женюсь. По
сговору. Отец нашёл мне невесту в Тахтамышевских Юртах, дальняя родственница
сестры, по мужу. Вот дострою дом и зашлю сватов. Хотя не знаю уж, зачем мне это?
Я весь мыслями в своих лошадях и извозчиках.
— Вот и Попов так же считает, — отозвался Пушкин. — Только его женить
некому. Да не унывай ты! С Митей поговори, вот кто счастливее всех — наследника
ждёт!
Ильнури провёл рукой по лицу, словно смахнув раздумье.
— Ну что ж, давай одеваться, — сказал он почти весело. — Негоже будет, если
невеста вперёд тебя соберётся!
Облачившись без особенных трудов и посмеявшись над своим видом в
тюбетейке поверх кудрей, Александр уже собрался было идти, но Ильнури
остановил его:
— А пояс забыл!
Пушкин поднял разноцветную широкую полосу, перехватил и потянул снова —
пояс всё не кончался.
— Чего ж он длинный такой?
Татарин засмеялся:
— А это чтобы невесту испытать! — Он сам обмотал кушак вокруг Сашиной
талии несколько раз, хитрым образом запрятал концы внутрь. — Ночью будет вам

чем заняться — если жена тебе досталась умная, она быстро сообразит, как
развязать, ну а если не очень...
— Сам справлюсь, — буркнул Пушкин, совершенно не представляя себе
Натали в этой роли.
— Но у вас же брак по любви? — вдруг снова посерьёзнев, спросил Ильнури.
Саша вспомнил прошедшую ночь и уверенно ответил:
— По любви.
Ярко-синее татарское платье с жилетом удивительно подходило белокожей
Натали, оттеняя её красоту и подчёркивая талию. На руках звенели широкие
браслеты, а грудь закрывало монисто. Волосы снова спрятались под фатой, сверху
возвышалась шапка с меховым околышем. За кухонным столом сидел старый мулла
и, довольно улыбаясь, кивал головой, глядя, как Таша наливает чай ему и мужу.
— Как хорошо, Александр Сергеевич, что вы привели в наши Юрты такую
прекрасную жену — учтивую да пригожую. Если бы вы разделяли мою веру в
Аллаха, я должен был бы провести сейчас обряд бракосочетания, но так как
венчание в православном храме уже состоялось, могу лишь пожелать вам счастья и
деток побольше, на радость всем нам.
Натали смущённо порозовела, и Саша притянул её к себе на лавку.
Ахмедулла хазрат раскрыл прямо на скатерти большую книгу, достал
дорожную чернильницу и, низко склонившись, записал имена новобрачных.
— Теперь вы — обитатели нашей деревни. Старейшины принимают вас.
Пойдёмте же отпразднуем это событие.
Собрав свои вещи, мулла вышел.
Таша вздохнула и прижалась к мужу:
— Давай посидим в тишине. Я немного устала.
— Тишины будет сколько угодно — завтра, — пообещал Александр, целуя её
руки. — Потерпи, мой ангел, скоро приедут твой брат с женой и Федот.
Со двора донеслась музыка. Звуки скрипки из открытого окна перекрыл голос
Попова:
— Да у них тут вовсю веселье! А где же молодые?
— Вставай! Скорее! — подскочил Пушкин. — Гости на пороге!
Он схватил Натали за руку и потащил её наружу. В сенях Таша вырвала
ладонь и, глядя слегка обиженно, церемонно вышла за ним следом. Саша уже
обнимался с друзьями.
— Как всё прошло? — вполголоса спросил Федот, подмигивая.
— Лиза, пойдём поприветствуем Наташу! — преувеличенно оживлённо сказал
Митя жене, осуждающе зыркнув на Попова.
— Великолепно! — ответил Александр. — Утром нас встретили татары, мы
уже сходили в баню, а теперь, как я вижу, время идёт к обеду. Так что вы как раз
вовремя.
В ворота вереницей вплыли девушки в ярких платьях и под приветственную
песню увлекли всех на поляну у реки, где уже приготовили низкие столы со
всевозможной снедью: один стол для девушек, другой для парней. Вдоль них на
траве лежали расстеленные дорожки для сидения. Для молодых накрыли отдельно
под кружевным пологом. Старики праздновали в доме у Сулеймановых, как пояснил
Александру Ильнури. Федот с удовольствием присоединился к татарской молодёжи и
с аппетитом поглощал пельмени и плов, запивая их бузой и игриво поглядывая на
красавиц по соседству. Гончаров же ревниво выкрал Лизу из-за девичьего стола и
подсел с ней к Пушкиным. Здесь тоже хватало угощения: пироги с мясом, рыбой, с
ягодами, баурсаки с кедровыми орехами и другая татарская выпечка. Алкоголя,
правда, не было — только шербет и молоко. Митя налил сладкого тёмно-красного

напитка и прижал покрепче к себе жену. Лиза с благодарностью приняла поддержку
— она с непривычки путалась в платье и теряла равновесие, сидя на ковре. Натали
на удивление быстро нашла опору, усевшись, как татарские девушки, спрятав ножки
под юбки. Саша поймал её ладонь. Дмитрий проследил взглядом за его движением и
расслабленно вздохнул.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь всё в порядке.
— А тебе обязательно нужно, чтобы всё было по правилам? — улыбнулся
Александр.
— Конечно, — сделал большие глаза Митя. — Правда, у всех свои традиции,
— неохотно признал он, кивнув на поющих вполголоса татарок.
— Ты прожил здесь почти пять лет и только сейчас смирился с этим? —
поднял бровь Пушкин.
— Именно сейчас, — подчеркнул Гончаров. — У меня дом в Томске, прииски
на Берикуле, жена-сибирячка, и через полгода я совсем пущу корни в Сибири.
Приходится привыкать. Тебе всегда проще удаётся вписываться в любое общество.
Я даже удивляюсь, что ты не женился на какой-нибудь татарке, а предпочёл мою
сестру.
Александр отвёл взгляд, посмотрел на Натали. Та сидела с мечтательным
видом и слушала, казалось, не разговор, а звуки музыки с поляны. Саша погладил
Ташины пальцы, и она подняла на него глаза. Залюбовавшись, Пушкин облизнул
губы. Лиза заметила и засмеялась:
— Что, сладок вкус любви, Александр Сергеевич? Как мёд?
— Как варенье, — улыбнулся Пушкин.
— Дмитрий Николаевич, — раздался девичий голосок, — вам угощение!
Гончаров, встав, приподнял край полога. Перед ним стояла Малика с блюдом
чак-чака в руках, рядом с ней — ещё девушки, одна с ножом, другая с пустой
глубокой тарелкой.
— Почему мне? — удивился Митя.
— Вы же старший родственник невесты! Вам и разрезать чак-чак, и раздавать
его. Но сначала нужно нож обернуть, вот так... — Девушка с ножом провела
пальцами вокруг рукояти.
— Чем обернуть? — не понял Гончаров.
— Ассигнациями, Митя! — со смехом сказал Саша, который догадался
быстрее.
Малика закивала головой. Дмитрий посопел, но извлёк пару бумажек из
кошелька и, намотав их на нож и прижав ладонью, быстро разрезал лакомство на
части, как торт. Первые куски угощения достались молодым, остальное разнесли
гостям. Девушка с тарелкой, напевая какую-то татарскую песню, также пошла вдоль
столов, собирая деньги за каждый кусочек. Наполнив сосуд, она поднесла его
Пушкину с поклоном.
— Это подарок от эуштинцев, — сказала татарка на ломаном русском.
Александр прижал руки к груди в знак благодарности.
После были ещё песни и танцы под скрипку и ятаган — похожий на гусли
татарский инструмент, но Пушкины уже отправились к себе домой. Их проводили до
ворот.
Распрощавшись с друзьями, Саша вдруг вспомнил, что у него сегодня день
рожденья. Во всей суете он как-то позабыл об этом. Ему исполнилось тридцать два
года, он был женат на самой красивой и умной девушке, которую привёл в свой дом,
купленный на честно заработанные деньги. Его стихи, написанные здесь, среди
сибирских лесов и полей, увидят свет, как и его дети, рождённые в мире и любви.
Счастливо рассмеявшись, Александр вошёл в комнату вслед за женой и
плотно закрыл за собой дверь.

ЭПИЛОГ
«Она упала на пол – изящное маленькое создание,
способное нарушить равновесие,
повалились маленькие костяшки домино…
большие костяшки… огромные костяшки,
соединенные цепью неисчислимых лет,
составляющих Время».
(Р. Брэдбери «И грянул гром»)
В марте 1846 года Дмитрия Николаевича Гончарова, известного томского
золотопромышленника и уважаемого мецената, неожиданно вызвали в полицейское
управление. Запылённый с дороги жандарм, вежливо поздоровавшись, отдал ему
пакет, скреплённый личной печатью графа Алексея Орлова, нового начальника
Третьего отделения.
— Приказано передать вам... — Он замялся, но всё же добавил, глядя на
высоко поднятый подбородок и разворот плеч Гончарова: — Ваше благородие.
Митя, волнуясь, тут же вскрыл пакет. На гербовой бумаге аккуратным почерком
было написано:
«В связи с тем, что срок Вашего наказания, а именно — двадцатилетней
ссылки на поселение в Сибири, подходит к концу, спешу Вас уведомить, что, с
милостивого согласия Государя Императора нашего, с июля текущего года Вы
имеете право вернуться в Россию. Единственное Ваше ограничение будет состоять в
невозможности въезда в столицы и проживания там. С надеждой на Ваше
благоразумие, генерал Орлов».
«Ура!» — прошептал Гончаров под бдительным взглядом офицера, а вслух
чопорно произнёс:
— Весьма признателен, ваше высокоблагородие, за добрую весть. Неужели
вы преодолели такое расстояние лишь для того, чтобы порадовать меня?
— Нет, — хмыкнул жандарм. — Я привёз вам смену. На поселение, — и он
вышел, не попрощавшись.
Дмитрий же поспешил к жене. Теперь Гончаровы жили на Почтамтской улице,
в огромном особняке, более подходившем их увеличившейся за эти годы семье, чем
прежний домик, — у Лизы и Мити было пятеро детей. За домом располагался сад с
беседкой и прудом, питаемым родниками, впрочем, в это время года довольно
унылый. Напротив обосновался Асташев, его двухэтажный дом с колоннами не
уступал жилищу Гончаровых. Иван Дмитриевич жил на широкую ногу и планировал
со временем построить в усадьбе и флигель, и сад с оранжереей, а рядом —
кафедральный собор. Впрочем, собор предполагался для общественного
пользования. Асташев был счастливо женат, и хотя супруга держала его довольно
строго, они дополняли друг друга как в семейной, так и в деловой жизни. Сын у них
родился всего один, что давало Александре Асташевой большую свободу действий,
чем её близкой приятельнице Лизе Гончаровой. С подачи своей Сашиньки, Иван
Дмитриевич выстроил детский приют, и она там охотно занималась с ребятишками, а
когда в прошлом году здание сгорело, Александра Павловна разместила десяток
детей в своём собственном доме и заботилась о них, пока муж добывал золото на
новый приют и прочую благотворительность. Асташев давно уже оставил
государственную службу ради «золотой лихорадки», охватившей всю Томскую
губернию. Фору перед другими искателями удачи на этом поприще ему давала
старая дружба с Поповыми, а также сорок тысяч рублей, которые щедрый Федот

подарил ему на начало золотопромышленной карьеры. Иван Дмитриевич нашёл
новых партнёров и стал во главе собственной компании вместе с купцом Рязановым.
Император Николай за личные трудовые заслуги Асташева даже пожаловал ему
перстень с бриллиантом, а четыре года назад — и диплом на потомственное
дворянство. В общем, Иван Дмитриевич жил прекрасно.
Жену Гончаров нашёл в библиотеке — она занималась со старшими
девочками. Первенцу, Мите, шёл пятнадцатый год, и он посещал губернскую
гимназию, а дочерей приходилось обучать дома — женская гимназия, заложенная на
деньги Первой золотопромышленной компании, ещё строилась.
— Лиза! — неуверенно позвал Дмитрий. Суровый делец тридцати семи лет,
жёсткий с подрядчиками и конкурентами, с женой был так же мягок и нежен, как в
первые годы брака. Елизавета Игнатьевна выпрямилась и потёрла пальцы,
испачканные чернилами. С возрастом она слегка пополнела, но чёрные глаза сияли
так же живо.
— Лиза! Можно тебя отвлечь на минутку?
— Да, разумеется. — Она подошла к мужу.
— Лиза, ты бы хотела жить в Калужской губернии? Помнишь, я тебе
рассказывал про Полотняный Завод? Там сейчас Иван управляется, но, я уверен, он
будет рад нас видеть. Имение просто огромное, гораздо больше этого нашего дома,
все смогут разместиться. — Дмитрий уже мысленно перенёсся в места своего
детства, и на губах его заиграла мечтательная улыбка.
— Митя! Дмитрий Николаевич! Ты объясни всё толком! — воскликнула Лиза.
Гончаров, от волнения не в силах подобрать слова, протянул жене письмо.
Она выхватила бумагу и, пробежав текст взглядом, бросилась мужу на шею.
— Да! Да! Конечно, едем! — Казалось, она была готова собираться прямо
сейчас. — Я так рада за тебя!
— Я тоже рад за нас! — Митя гладил жену по волосам и улыбался.
Из-за стола на родителей большими тёмными глазами смотрели две девочки,
не привыкшие к проявлению нежностей при них.
Не в силах держать в себе такую новость, в тот же день Дмитрий отправился к
Пушкиным. С одной стороны, ему казалось неловким уезжать в Россию без друга, но
ведь Сашина ссылка была бессрочной. С другой стороны, они с Лизой уже
придумали, чем порадовать остающихся.
Пушкины тоже расширили своё жилище: к небольшому домику добавилось
множество пристроек, от чего он стал похож на дворец из детской игры. Гончаровы
никак не могли взять в толк, почему Александр не купит себе дом в Томске. Дмитрий
предлагал ему свой, на Монастырской улице, но Пушкин отказался под предлогом
того, что не хочет уезжать из деревни. Старшей его дочери тогда было едва десять
лет, а младшего, седьмого ребёнка, Таша носила под сердцем. Дети днями
пропадали на улице, бегая босиком с татарскими ребятишками и не зная
условностей жизни в большом городе. Саша писал постоянно, находя уединение в
летнем кабинете или, зимой, ночами, пока все спят. Благо, Ковалевский сдержал
своё слово, и Пушкина исправно печатали, пополняя его книгами библиотеки
томичей, а кое-что и отсылая в столицы. Власти не чинили препятствий, хотя
сменилось уже три губернатора и с каждым приходилось договариваться отдельно,
но теперь поэта все знали, а общественность требовала новых изданий.
С трудом доехав по мартовской распутице до Эуштинских Юрт, Гончаров
оставил дрожки на улице и вошёл в знакомый двор. Саша увидел его из окна и
выскочил навстречу.
— Какими судьбами? Ты для души или для дела? Сезон начался, я готов

работать. Всё равно весной мне не пишется.
— Это хорошо, что готов, — засмеялся Дмитрий, пожимая его руку. — Потому
что у меня к тебе деловое предложение.
— Так с порога в нашей татарской деревне не принято, — ухмыльнулся
Пушкин. — Пойдём в дом, выпьем чаю.
Кухня располагалась на прежнем месте. На столе были видны следы
недавнего чаепития — неубранные чашки, небрежно накрытые полотенцем
лакомства. Зато самовар ещё не остыл. Александр сам сгрёб всё лишнее со
скатерти, налил чаю в чистую посуду.
— А где Таша?
— Они с Парашей увели детей отдыхать после обеда. Возможно, позже она
освободится. Так ты ко мне или к ней?
— Я к вам обоим. — Митя помялся, потянулся за пирожком. Заготовленные
слова вылетели у него из головы.
— А как же деловое предложение?
— Точно. Давай с этого и начнём. Саша, тебе нужно переезжать в Томск. Этим
сезоном будешь руководить ты.
Пушкин аж выронил из руки ложечку.
— А ты?
— А я на днях подпишу передачу своей доли в компании тебе. Двадцать лет
мои истекают.
— Двадцать лет? Какие двадцать лет? — не сразу понял Александр. Потом
догадался и помрачнел. Посидел с минуту молча. Затем сказал: — Прости, Митя, я
радоваться за тебя должен. Уедешь?
— Уеду. В июле. Вам оставляю дом и сад. Всё оставляю. Мы с Лизой так
решили. Тебе всё равно в город пора перебираться — Сашке двенадцать лет,
Гришке скоро одиннадцать. Мальчишкам учиться надо, а ты в деревне их держишь.
И гувернёров у тебя нет, одна Прасковья на всех.
— Таша сама занимается...
— Ну вот и освободишь Натали. Ей и малышей хватит. К осени, Бог даст, и
Машу в женскую гимназию отдадите. И тебе из города дела вести сподручнее будет.
Пушкин задумчиво пожевал губу.
— Федот знает?
— Нет, я тебе первому.
— Надо с ним это всё решать. Возможно, он захочет часть доли у тебя
выкупить. Соглашайся, тебе деньги в России понадобятся, у тебя же тоже жена и
дети. И за дом я рассчитаюсь — есть кое-что в запасе. Не знаю только, что скажет
Таша.
Натали, увидев брата и узнав новости, расплакалась, как девчонка.
— Я так рада за тебя! — яростно утирая слёзы, твердила она. — Встретишься
со всеми, с маминькой, с отцом, с Александриной. Катя мне писала недавно, я тебе
не рассказывала? — Ещё пару раз всхлипнув и немного успокоившись, Таша
продолжила: — Она ждёт второго ребёнка от Петра Петровича. Ну то есть пятого.
Или, если считать племянников второго мужа, то уже восьмого.
— Так, жёнка, стой, — прервал её Пушкин, — я запутался. Твоя сестра второй
раз замужем? Я как-то пропустил.
Митя закивал головой:
— Да, с её первым мужем, капитаном Егором Дантесом, четыре года назад
произошёл несчастный случай, слава Богу.
— Он был такой ужасный человек? — усмехнулся Саша.
— Ну уж не ужасный, — вступилась Натали, — так нехорошо говорить, Митуш.
— Такой или не такой, но несчастье случилось с ним, когда он пытался

сбежать в Вену со своим любовником, бароном Геккерном, — скривился Гончаров. —
Лошадь на дороге понесла и затоптала его насмерть. И Катерина осталась честной
вдовой.
Наташа поджала губы и насупилась. Александр посмотрел на неё весело:
— А откуда взялся второй муж?
— Ваня их познакомил, — неохотно отозвалась Натали. — Петр Петрович
влюбился в неё заочно, так Иван увлекательно рассказывал, какая у него сестра
умница да красавица.
— Это прекрасная история! — восхитился Пушкин. — Но вы, конечно, не
позволите мне воспеть её в стихах?
Брат с сестрой единодушно замахали на него руками.
— Я так и знал. Ну что ж. Ангел мой, так как, ты готова летом переехать из этих
чудных мест в большой губернский город Томск? У нас там будет огромный дом и
великолепный сад, где ты сможешь сажать своих цветов столько, сколько твоей душе
угодно.
Натали оглядела давно ставшую тесной для её семейства кухню.
— Конечно, готова, — ответила она. — А если ты устанешь от городского
шума, то сможешь приезжать сюда один и писать в тишине.
Попов принял новость стоически. Они с Дмитрием сидели в деловой части
дома Гончаровых, где располагалась контора для приёма посетителей. При
планировании проекта архитектор нарочно сделал два парадных входа с улицы,
чтобы не нарушать жизнь семьи посторонними визитами.
Андрей Яковлевич, скончавшийся в Петербурге в 1833 году, передал перед
смертью долю в компании одному лишь Федоту, в обход других своих племянников,
которым завещал всё прочее имущество, чтобы не дробить капитал. А так как
Александр был не всегда доступен по эту сторону Томи, то ведение всех дел
свалилось на Гончарова.
— Что Пушкиных сюда переехать уговорил — молодец. Я уже стар лишнюю
дюжину вёрст к ним мотаться каждый раз. Самому-то не жалко всё бросать? Два
миллиона прибыли в год! Сейчас выйдешь из компании, а дальше на что жить
будешь? Оставь себе хоть немного дел, станешь нашим посредником в столицах.
— Не могу, Федот Иванович. Понимаешь, путь в столицы мне заказан. Я в
Калужской губернии намерен обосноваться, в дедовом поместье. На то и буду жить.
Попов поморщился скептически.
— Ладно. Благо, ездить за деньгами в Петербург теперь нет надобности,
Сибирский банк построили. За этот сезон я тебе заплачу авансом. Двести тысяч на
переезд хватит. Ты не транжира, справишься. Эх, крестников моих увезёшь незнамо
куда, — вдруг вздохнул он горестно. — Хорошо, хоть Пушкины поближе будут и
Машка моя. Я тогда, в тридцать втором, из-за неё даже с поисковой экспедицией на
Кию не поехал, так ждал, как родную — Наталья на сносях была. Эти олухи без меня
ничего не нашли. Зато Машу я покрестил.
— Что ж ты, Федот Иванович, своими детьми не обзавёлся? Сейчас бы уже
внуков нянчил.
— Да ладно, поздно локти кусать. Мне твоих да Сашкиных хватит, крестников.
Им и наследство оставлю, когда помру. Степан всё равно там в своих степях заводы
плавильные строит, да и винокуренные ему дядька Андрей отписал, не бедствует. —
Попов помолчал. — Слушай, я тебя про другое сейчас спрошу. Как думаешь, вот ты
бы где хотел жить — возле Благовещенского собора, но в одной комнате с
незнакомым тебе хозяином или в мансарде в «Отрадном уголке»?
— А что, кто-то ещё в Томск переехал? — без особого интереса спросил
Гончаров.

— Да друг мой давний, Гаврила Батеньков. Мы с ним на Басандайке четверть
века назад гулять любили, ему тоже нравилось это место. А потом уже я там дом
выстроил... Решено! Предложу ему поселиться у меня. Кстати же, он, как ты когда-то,
к нам прямиком из крепости, на поселение. — Федот тяжело вздохнул. — Двадцать
лет в одиночной камере! Надеюсь, он не сошёл с ума.
— На поселение! — воскликнул Митя. — Так вот кого привёз тот жандарм, что
мне пакет передал.
— А? Да, наверное. Ладно, пойду я, нужно распорядиться, чтоб завтра же
забрать Гаврилу из гостиницы. И к Пушкиным надо съездить, а то переправу вот-вот
закроют.
Когда река прошла и перевозки возобновились, первой почтой прибыло
письмо от Ивана Гончарова. Брат надеялся, что Дмитрий не просто поселится в
Полотняном Заводе, но и возьмёт на себя управление имением. Иван честно
предупредил, что дед после смерти оставил кучу долгов, тем не менее рассчитывал,
что Митя выделит ему содержание из общего наследства, потому что сам мечтал
вернуться в полк.
Гончаровы понемногу собирали вещи. Часть добра отправили вперёд с
верными слугами, чтобы потом семьёй ехать налегке. Путь предстоял неблизкий. И
хотя по Томи уже ходили грузовые пароходы до Тюмени, путешествовать
приходилось по-старинке, в каретах.
В конце июня, когда дороги просохли окончательно, Гончаровы отправились в
дальний путь. Прощались со слезами и обещаниями постоянно писать и — чем чёрт
не шутит — когда-нибудь приехать в гости. Проводив друзей до поворота на Чёрную
речку, Пушкины вернулись в Юрты собирать вещи. Натали до последнего момента
откладывала это, чтобы не сглазить отъезд брата, но сейчас очень быстро
справилась с задачей, и уже до конца недели переезд в город состоялся. Лиза
оставила почти всех наёмных слуг, договорившись, что они станут служить дому и
при других хозяевах. Прасковья, так и не вышедшая замуж, ходила за малышами
Натали и Александра. А Татьяна, счастливо живущая с Рустэмом, воспитывала
своих восьмерых и никуда из Эуштинских Юрт уже не собиралась. Братья
Сулеймановы жили одной усадьбой, выстроив за общей оградой два больших дома
и конюшню не меньше, чем у старика-отца — извозничье дело процветало.
Александр не прощался со своими татарскими друзьями, нужды компании связали
их накрепко.
В городе, по сравнению с Юртами, жизнь кипела. Попов приезжал чуть ли не
каждый день, часто не один, и Пушкин быстро оброс новыми приятелями. Так,
старый друг Федота, Гавриил Степанович, оказался умнейшим собеседником и
светочем науки на фоне большинства золотопромышленников и дельцов, с которыми
водил знакомство Попов. Некоторая нелюдимость Батенькова не помешала обоим
ссыльным проникнуться друг к другу симпатией и дружескими чувствами. Гавриил
Степанович совсем ничего не рассказывал о восстании и о своём последующем
заключении, зато с готовностью обсуждал философию и культуру и стал вторым,
после Натали, благодарным слушателем стихов Александра. Батеньков часто бывал
и у Асташева, пользуясь библиотекой периодики, которую Иван Дмитриевич
специально выписывал для него из столиц на своё имя. Гавриил Степанович
переводил новости иностранной прессы, которую также по его просьбе покупал
Асташев, благодаря чему и Пушкин был в курсе международных событий.
С полгода спустя на имя Александра пришло неожиданное письмо,
подписанное: «Иван Пущин, Ялуторовск». Саша чуть не выронил от неожиданности
желтоватый конверт. Глупо улыбаясь и недоверчиво моргая, он вышел на улицу. Не

надев рукавиц, моментально коченеющими пальцами разорвал бумагу — добежать в
пять минут до дома было невмочь.
«Дорогой мой друг, я недавно получил от Батенькова известие, что ты
пребываешь в добром здравии в городе Томске и привечаешь Гавриила Степановича
у себя, за что он тебе безмерно благодарен. Не описать, как я был рад услышать это!
Никто из нас не знал, где тебя искать и куда писать письма. Бедный Вильгельм
немного не дожил до этого дня, он умер летом, оставив жену-сибирячку, двоих детей
и всех нас сиротами. Как только выправлю разрешение отправиться на воды
Байкала, обязательно заеду к тебе по дороге. Сейчас я проживаю в окружном городе
Тобольской губернии. Здесь нас, сосланных из России по известному тебе делу,
целая община. Кого-то ты наверняка помнишь. В Ялуторовске — Оболенский,
Якушкин, Матвей Муравьёв. В самом Тобольске живут Муравьёв Александр,
Анненков, Фонвизины и братья Бобрищевы-Пушкины. Часть наших осталось в
Иркутске. Как ты жил всё это время? Батеньков пишет, что дом и сад твой
великолепны, жена красавица, а стихи печатаются в местной типографии. Пришли
мне, пожалуйста, что-нибудь почитать из нового! И пиши, пиши же! Мне всё
интересно про твою жизнь. Любящий тебя, Jeannot».
Саша порывисто прижал к губам и к сердцу дорогое послание, спрятал его под
шубу и поспешил домой — рассказать о нежданной радости Натали.
Встреча с Пущиным состоялась только через полтора года. Иван приехал в
конце июля, в самый разгар сибирского лета. Город изнемогал от жары, улицы
пересохли. Пущин вошёл в дом с того входа, где была вывеска конторы. Александр
полулежал на диване, вчитываясь в недавно привезённый отчёт нового инженера, и
не сразу узнал посетителя. Весь пропылённый, от дорожных сапог до усов и
поседевших волос, с широким обветренным лицом, он больше походил на старателя,
прибывшего с приисков, чем на того образованного молодого человека, которого
Саша знал раньше.
— Пушкин? — радостно спросил гость. — Совсем не изменился, и
бакенбарды... — Он отбросил трость и, прихрамывая, двинулся к Александру.
Тут уже и Саша, больше по голосу, по улыбке, глазам опознал Ивана,
подскочил, отбросив бумаги, вскрикнул: «Жанно!» и повис у него на шее.
— Право, ты всё как ребёнок, — засмеялся Пущин, похлопывая Александра по
плечу. — Я боялся, что ссылка изменит тебя, — он замялся, — как всех нас, а ты
прежний. Как живёшь?
— Лучше всех, — отмахнулся Пушкин, провожая друга к дивану. — А ты-то, ты
как? Так долго к нам ехал! Я тебя почти четверть века не видел!
— Да вот, нога в пути задержала, месяц провёл в Тобольске, я и теперь-то еду
лечиться в Иркутск, на воды — только благодаря этому и отпустили меня в
путешествие, — объяснил Иван, усаживаясь. — А как твоё здоровье?
— Спасибо, не жалуюсь. В Томске вообще дела с медициной обстоят неплохо,
даже больницы есть, да и частные врачи практикуют, так что меня под таким
предлогом никуда отсюда не выпустят, — горько усмехнулся Саша.
— А наши болеют все, — поник Пущин, — после крепости да рудников. Хотя в
Сибири воздух здоровый, получше, чем в Петербурге.
— Да уж, — согласился Пушкин, — для меня теперь только он и пахнет волей.
Смешно, правда? И я не вернусь в столицу, даже если будет такая возможность.
Лучше в Сибири быть свободным, чем в Петербурге рабом.
— Крепко ты повздорил с царём? — осторожно спросил Иван, понижая голос,
хотя никто не мог их подслушать.
— Да я за вас драться с ним был готов! — фыркнул Александр.
Пущин ласково улыбнулся, глядя на распалившегося Пушкина.
— У нас ходили разные слухи, но дуэли никто и вообразить не смог бы.

— Я был очень зол. — Саша смущённо опустил взгляд и вновь наткнулся на
запылённые сапоги друга. — Ты же с дороги! — спохватился он. — Как раз скоро
время обедать. Давай я отведу тебя в комнату переодеться, а потом познакомлю с
женой. Наговоримся после!
— Я ещё к Батенькову собирался сегодня, — неуверенно возразил Иван. —
Далеко до него отсюда?
— В другую сторону от переправы с десяток вёрст. Да не труди себя, он сам
приедет, наверное, завтра. Неужели ты готов прямо сейчас меня покинуть, не
посидев, не выпив, как в старые добрые времена?
— Не готов, — признался Пущин, обняв друга.
После весьма приятного обеда Пушкин, прихватив со стола бутылку вина и
тарелку с сыром, увёл друга в свой кабинет, подальше от шумных домочадцев.
— У тебя очаровательные дети и прелестная жена, — сказал Иван, когда
друзья расположились в креслах.
— Да, я знаю, — самодовольно отозвался Александр, откупоривая вино. —
Она ещё и умница, мой неизменный собеседник и друг. А ты не женат? Детьми не
обзавёлся?
— Нет, — почему-то смутился Пущин. — Не женат. Девочка при мне живёт с
няней, Аннушка, семь лет ей. Дядей кличет.
Саша покусал губу.
— Ладно, — сказал он, поднимая бокал. — Давай за нас с тобой, за дружбу
через года и расстояние!
Поговорили об общих знакомых, вспомнили старых друзей. Оказалось, что
Пущин всё это время вёл активную переписку со всеми, кто только отвечал ему в
столицах, даже с директором Лицея.
— Сестра мне присылает множество книг, моя библиотека в Ялуторовске,
наверное, беднее твоей, но не намного, мой друг, не намного, — разомлев,
хвастался Иван. — И за новостями я слежу. Кстати! — Его взгляд протрезвел, сам
Пущин как-то подобрался и сел прямее. — Слышал ты, что в Европе творится? Во
Франции революция! В Германии, в Австрии! — Он загибал пальцы. — В Риме
провозгласили республику! А Венгрия?! Наш царь не может допустить, чтобы венгры
стали свободными — тогда и русские захотят. Говорят, вводит войска.
Пущин помрачнел, замолчал.
— А мы здесь сидим, ты это хочешь сказать? — спросил Александр, покачивая
ногой.
— Сидим! — воскликнул Иван сердито. — А знаешь ли ты, почему на самом
деле здесь сидишь, в чём твоя вина?
Пушкин равнодушно пожал плечами. За столько лет благоденствия эта тема
перестала его волновать, хотя в первые годы он на стену лез временами от
непонимания происходящего.
— А я тебе расскажу, — заговорщицки пообещал Пущин. — Вот слушай. После
всего этого кошмара на Сенатской площади я отправился к себе домой и,
признаться, смиренно ждал ареста. Меня мучала вина за всю ту кровь, что пролили
вследствие наших несогласованных действий и ошибок. Когда пятнадцатого рано
утром в дверь постучали, я думал — это за мной. Но то явился Горчаков. Весь, как
всегда, с иголочки, в парике, в очках, но заполошный какой-то. Вытащил бумаги,
машет ими и почти кричит: «Где Пушкин? Собирайтесь живее, вас корабль ждёт!»
«Какой Пушкин? Какой корабль? — говорю. — С ума ты, Александр, двинулся от
расстроенных нервов, что ли?» Тут он собрался с мыслями, протянул мне то, что
принёс, а это выездные паспорта на меня и на тебя. «Видел, — говорит, — я вчера
Француза в Петербурге, он просил выправить и сюда занести. И тебе, Иван, тоже

бежать надо, коли жизнь дорога!» «Никуда я не побегу, — отвечаю, — ни на какой
корабль. Это моя Россия, здесь моя жизнь и моя смерть, если потребуется. Пушкину
отдам паспорт, коли объявится». Но ты не появился, а вечером за мной
действительно пришли и отвели в крепость. Бумаги изъяли при обыске и, видимо,
решили, что ты тоже во всём этом деле замешан был.
Александр вскочил, кровь бросилась в лицо. Он хотел было что-то сказать, но
махнул рукой и налил вина себе и Пущину. Друзья выпили. Иван поставил бокал на
стол и сказал:
— Знаешь...
Пушкин вскинул брови.
— Незадолго перед восстанием мы вот так же сидели с Кюхельбекером в
гостиной... — Пущин помолчал, собираясь с мыслями. — Мы тогда обсуждали тех,
кто готов принять участие в этом предприятии. И я — прости! — в волнении он
прижал руки к груди, — я пожалел, что рассказал тебе.
Александр нахмурился.
— А Кюхля... — начал было он.
— А Вильгельм понадеялся, что ты не приедешь, — закончил Иван. — И потом
он был рад, что из братьев Пушкиных ты оказался самым благоразумным.
— Да у Лёвки просто дурь взыграла, — отмахнулся Александр. — Все пошли
— и он пошёл. К счастью, обошлось.
— Да, но... — Пущин встал и заходил по комнате. Пройдя туда-сюда вдоль
книжного шкафа, он повернулся к Пушкину и спросил: — Да ты хоть понимаешь, что
мог остаться в России?
— И не получить всего этого? — ответил тот вопросом на вопрос, очерчивая
рукой вокруг себя. Иван ждал продолжения. — Да ни за что! Я, знаешь ли, счастлив
здесь. А там... Бог знает, как бы оно повернулось.
За окном прогрохотал июльский гром, и первые капли животворного дождя
тяжело застучали по карнизу.
2019 — 2024 г.г.