ТОМ VII

А.С. ПУШКИН
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ,
КРИТИЧЕСКИЕ И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЕ
ТРУДЫ, ПИСЬМА, РИСУНКИ, ПОМЕТЫ
И ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ, РАЗМЕЩЕННЫЕ
В ХРОНОЛОГИЧЕСКОМ ПОРЯДКЕ

Москва
ИМЛИ РАН
2020

Учреждение Российской Академии наук
Институт мировой литературы имени А.М. Горького

А.С. ПУШКИН
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОМ VII
1830
БОЛДИНСКАЯ ОСЕНЬ

Москва
ИМЛИ РАН
2020

ББК 84(2Рос-Рус)1

Общая редакция
В. С. НЕПОМНЯЩИЙ
Составление
В. А. КОЖЕВНИКОВ
Примечания
В. А. КОЖЕВНИКОВ
В. С. НЕПОМНЯЩИЙ
Ответственный редактор
В. А. КОЖЕВНИКОВ
Подбор иллюстраций и примечания к ним
В. А. КОЖЕВНИКОВ
За содействие в подготовке и подборе иллюстраций
благодарим Государственный Музей А. С. Пушкина (Москва)

Пушкин. Собрание сочинений. Т. VII. — М.: ИМЛИ РАН,
2020. — 566 с.

ISBN 5-9208-0036-4
ISBN 978-5-9208-0560-7, том VII

© ИМЛИ РАН, 2020

1830

1830
БОЛДИНСКАЯ ОСЕНЬ
СЕНТЯБРЬ
Сентябрь, 3 (среда) или 4 (четверг). Приезд в
Болдино.
Сентябрь, 7 (воскресенье). Пушкин завершает
работу над стихотворением «Бесы»; добавляет
четвертую строфу в стихотворение «Делибаш»,
начатое в 1829 г., и переписывает его набело; вносит правку в стихотворение «Аквилон» (1824).
БЕСЫ
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин. . .
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!
«Эй, пошел, ямщик!..» — «Нет мочи:
Коням, барин, тяжело;
Вьюга мне слипает очи;
Все дороги занесло;
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
7

1830

Посмотри: вон, вон играет,
Дует, плюет на меня;
Вон — теперь в овраг толкает
Одичалого коня;
Там верстою небывалой
Он торчал передо мной;
Там сверкнул он искрой малой
И пропал во тьме пустой».
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали. . . «Что там в поле?»—
«Кто их знает? пень иль волк?»
Вьюга злится, вьюга плачет;
Кони чуткие храпят;
Вот уж он далече скачет;
Лишь глаза во мгле горят;
Кони снова понеслися;
Колокольчик дин-дин-дин. . .
Вижу: духи собралися
Средь белеющих равнин.
Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре. . .
Сколько их! куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
8

1830

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне…

9

10

1830

ДЕЛИБАШ
Перестрелка за холмами;
Смотрит лагерь их и наш;
На холме пред казаками
Вьется красный делибаш.
Делибаш! не суйся к лаве,
Пожалей свое житье;
Вмиг аминь лихой забаве:
Попадешься на копье.
Эй, казак! не рвися к бою:
Делибаш на всем скаку
Срежет саблею кривою
С плеч удалую башку.
Мчатся, сшиблись в общем крике…
Посмотрите! каковы?..
Делибаш уже на пике,
А казак без головы.
ЭЛЕГИЯ
Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино — печаль минувших дней
В моей душе чем старе, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать,
И ведаю, мне будут наслажденья
11

1830

Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть — на мой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной.
Сентябрь, около 9. Первые известия о появлении холеры вокруг Болдина.

12

13

14

15

16

17

1830

ГРОБОВЩИК
Не зрим ли каждый день гробов,
Седин дряхлеющей вселенной?
Державин.

Последние пожитки гробовщика Адриана Прохорова были взвалены на похоронные дроги, и тощая пара в четвертый раз потащилась с Басманной на Никитскую, куда гробовщик переселялся всем своим домом. Заперев лавку, прибил он
к воротам объявление о том, что дом продается
и отдается внаймы, и пешком отправился на новоселье. Приближаясь к желтому домику, так
давно соблазнявшему его воображение и наконец куленному им за порядочную сумму, старый
гробовщик чувствовал с удивлением, что сердце его не радовалось. Переступив за незнакомый
порог и нашед в новом своем жилище суматоху,
он вздохнул о ветхой лачужке, где в течение осьмнадцати лет всё было заведено самым строгим
порядком; стал бранить обеих своих дочерей и работницу за их медленность и сам принялся им
помогать. Вскоре порядок установился; кивот
с образами, шкап с посудою, стол, диван и кровать
заняли им определенные углы в задней комнате;
в кухне и гостиной поместились изделия хозяина:
гробы всех цветов и всякого размера, также шкапы
с траурными шляпами, мантиями и факелами. Над
воротами возвысилась вывеска, изображающая
дородного Амура с опрокинутым факелом в руке,
с подписью: «Здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются напрокат
и починяются старые». Девушки ушли в свою светлицу. Адриан обошел свое жилище, сел у окошка
и приказал готовить самовар.
18

1830

Просвещенный читатель ведает, что Шекспир
и Вальтер Скотт оба представили своих гробокопателей людьми веселыми и шутливыми, дабы
сей противоположностию сильнее поразить наше
воображение. Из уважения к истине мы не можем
следовать их примеру и принуждены признаться,
что нрав нашего гробовщика совершенно соответствовал мрачному его ремеслу. Адриан Прохоров
обыкновенно был угрюм и задумчив. Он разрешал
молчание разве только для того, чтоб журить своих дочерей, когда заставал их без дела глазеющих
в окно на прохожих, или чтоб запрашивать за свои
произведения преувеличенную цену у тех, которые
имели несчастие (а иногда и удовольствие) в них
нуждаться. Итак, Адриан, сидя под окном и выпивая седьмую чашку чаю, по своему обыкновению
был погружен в печальные размышления. Он думал
о проливном дожде, который, за неделю тому назад, встретил у самой заставы похороны отставного
бригадира. Многие мантии от того сузились, многие шляпы покоробились. Он предвидел неминуемые расходы, ибо давний запас гробовых нарядов
приходил у него в жалкое состояние. Он надеялся
выместить убыток на старой купчихе Трюхиной,
которая уже около года находилась при смерти. Но
Трюхина умирала на Разгуляе, и Прохоров боялся,
чтоб ее наследники, несмотря на свое обещание, не
поленились послать за ним в такую даль и не сторговались бы с ближайшим подрядчиком.
Сии размышления были прерваны нечаянно тремя франмасонскими ударами в дверь. «Кто там?» —
спросил гробовщик. Дверь отворилась, и человек,
в котором с первого взгляду можно было узнать
немца ремесленника, вошел в комнату и с веселым
видом приближился к гробовщику. «Извините, лю19

1830

безный сосед, — сказал он тем русским наречием,
которое мы без смеха доныне слышать не можем, —
извините, что я вам помешал... я желал поскорее
с вами познакомиться. Я сапожник, имя мое Готлиб
Шульц, и живу от вас через улицу, в этом домике,
что против ваших окошек. Завтра праздную мою
серебряную свадьбу, и я прошу вас и ваших дочек
отобедать у меня по-приятельски». Приглашение
было благосклонно принято. Гробовщик просил сапожника садиться и выкушать чашку чаю, и, благодаря открытому нраву Готлиба Шульца, вскоре они
разговорились дружелюбно. «Каково торгует ваша
милость?» — спросил Адриан. «Э-хе-хе, — отвечал
Шульц, — и так и сяк. Пожаловаться не могу. Хоть,
конечно, мой товар не то, что ваш: живой без сапог
обойдется, а мертвый без гроба не живет». — «Сущая правда, — заметил Адриан; — однако ж, если
живому не на что купить сапог, то, не прогневайся,
ходит он и босой; а нищий мертвец и даром берет
себе гроб». Таким образом беседа продолжалась
у них еще несколько времени; наконец сапожник
встал и простился с гробовщиком, возобновляя свое
приглашение.
На другой день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и его дочери вышли из калитки новокупленного дома и отправились к соседу. Не стану
описывать ни русского кафтана Адриана Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним
заметить, что обе девицы надели желтые шляпки
и красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.
Тесная квартирка сапожника была наполнена гостями, большею частию немцами ремесленниками,
20

1830

с их женами и подмастерьями. Из русских чиновников был один буточник, чухонец Юрко, умевший
приобрести, несмотря на свое смиренное звание,
особенную благосклонность хозяина. Лет двадцать
пять служил он в сем звании верой и правдою, как
почталион Погорельского. Пожар двенадцатого
года, уничтожив первопрестольную столицу, истребил и его желтую будку. Но тотчас, по изгнании
врага, на ее месте явилась новая, серенькая с белыми колонками дорического ордена, и Юрко стал
опять расхаживать около нее с секирой и в броне
сермяжной. Он был знаком большей части немцев, живущих около Никитских ворот: иным из них
случалось даже ночевать у Юрки с воскресенья на
понедельник. Адриан тотчас познакомился с ним,
как с человеком, в котором рано или поздно может
случиться иметь нужду, и как гости пошли за стол,
то они сели вместе. Господин и госпожа Шульц
и дочка их, семнадцатилетняя Лотхен, обедая с гостями, всё вместе угощали и помогали кухарке служить. Пиво лилось. Юрко ел за четверых; Адриан
ему не уступал; дочери его чинились; разговор на
немецком языке час от часу делался шумнее. Вдруг
хозяин потребовал внимания и, откупоривая засмоленную бутылку, громко произнес по-русски: «За
здоровье моей доброй Луизы!» Полушампанское
запенилось. Хозяин нежно поцеловал свежее лицо
сорокалетней своей подруги, и гости шумно выпили здоровье доброй Луизы. «За здоровье любезных
гостей моих!» — провозгласил хозяин, откупоривая
вторую бутылку — и гости благодарили его, осушая
вновь свои рюмки. Тут начали здоровья следовать
одно за другим: пили здоровье каждого гостя особливо, пили здоровье Москвы и целой дюжины германских городков, пили здоровье всех цехов вообще
21

1830

и каждого в особенности, пили здоровье мастеров
и подмастерьев. Адриан пил с усердием и до того
развеселился, что сам предложил какой-то шутливый тост. Вдруг один из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул: «За здоровье тех,
на которых мы работаем, unserer Kundleute!» Предложение, как и все, было принято радостно и единодушно. Гости начали друг другу кланяться, портной
сапожнику, сапожник портному, булочник им обоим, все булочнику и так далее. Юрко, посреди сих
взаимных поклонов, закричал, обратясь к своему
соседу: «Что же? пей, батюшка, за здоровье своих
мертвецов». Все захохотали, но гробовщик почел
себя обиженным и нахмурился. Никто того не заметил, гости продолжали пить, и уже благовестили
к вечерне, когда встали из-за стола.
Гости разошлись поздно, и по большей части
навеселе. Толстый булочник и переплетчик, коего
лицо
Казалось в красненьком сафьянном переплете,

под руки отвели Юрку в его будку, наблюдая в сем
случае русскую пословицу: долг платежом красен.
Гробовщик пришел домой пьян и сердит. «Что ж
это, в самом деле, — рассуждал он вслух, — чем
ремесло мое нечестнее прочих? разве гробовщик
брат палачу? чему смеются басурмане? разве гробовщик гаер святочный? Хотелось было мне позвать их на новоселье, задать им пир горой: ин не
бывать же тому! А созову я тех, на которых работаю: мертвецов православных». — «Что ты, батюшка? — сказала работница, которая в это время разувала его, — что ты это городишь? Перекрестись!
Созывать мертвых на новоселье! Экая страсть!» —
22

1830

«Ей-Богу, созову, — продолжал Адриан, — и на завтрашний же день. Милости просим, мои благодетели, завтра вечером у меня попировать; угощу, чем
Бог послал». С этим словом гробовщик отправился
на кровать и вскоре захрапел.
На дворе было еще темно, как Адриана разбудили. Купчиха Трюхина скончалась в эту самую ночь,
и нарочный от ее приказчика прискакал к Адриану верхом с этим известием. Гробовщик дал ему
за то гривенник на водку, оделся наскоро, взял извозчика и поехал на Разгуляй. У ворот покойницы
уже стояла полиция и расхаживали купцы, как вороны, почуя мертвое тело. Покойница лежала на
столе, желтая как воск, но еще не обезображенная
тлением. Около ее теснились родственники, соседи
и домашние. Все окна были открыты; свечи горели; священники читали молитвы. Адриан подошел
к племяннику Трюхиной, молодому купчику в модном сертуке, объявляя ему, что гроб, свечи, покров
и другие похоронные принадлежности тотчас будут
ему доставлены во всей исправности. Наследник
благодарил его рассеянно, сказав, что о цене он не
торгуется, а во всем полагается на его совесть. Гробовщик, по обыкновению своему, побожился, что
лишнего не возьмет; значительным взглядом обменялся с приказчиком и поехал хлопотать. Целый
день разъезжал с Разгуляя к Никитским воротам
и обратно; к вечеру всё сладил и пошел домой пешком, отпустив своего извозчика. Ночь была лунная.
Гробовщик благополучно дошел до Никитских ворот. У Вознесения окликал его знакомец наш Юрко
и, узнав гробовщика, пожелал ему доброй ночи.
Было поздно. Гробовщик подходил уже к своему
дому, как вдруг показалось ему, что кто-то подошел к его воротам, отворил калитку и в нее скрыл23

1830

ся. «Что бы это значило? — подумал Адриан. —
Кому опять до меня нужда? Уж не вор ли ко мне
забрался? Не ходят ли любовники к моим дурам?
Чего доброго!» И гробовщик думал уже кликнуть
себе на помощь приятеля своего Юрку. В эту минуту кто-то еще приближился к калитке и собирался
войти, но, увидя бегущего хозяина, остановился
и снял треугольную шляпу. Адриану лицо его показалось знакомо, но второпях не успел он порядочно
его разглядеть. «Вы пожаловали ко мне, — сказал
запыхавшись Адриан, — войдите же, сделайте милость». — «Не церемонься, батюшка, — отвечал
тот глухо, — ступай себе вперед; указывай гостям
дорогу!» Адриану и некогда было церемониться.
Калитка была отперта, он пошел на лестницу, и тот
за ним. Адриану показалось, что по комнатам его
ходят люди. «Что за дьявольщина!» — подумал он
и спешил войти... тут ноги его подкосились.
Комната полна была мертвецами. Луна сквозь
окна освещала их желтые и синие лица, ввалившиеся рты, мутные, полузакрытые глаза и высунувшиеся носы... Адриан с ужасом узнал в
них людей, погребенных его стараниями, и в
госте, с ним вместе вошедшем, бригадира, похороненного во время проливного дождя. Все
они, дамы и мужчины, окружили гробовщика
с поклонами и приветствиями, кроме одного бедняка, недавно даром похороненного, который, совестясь и стыдясь своего рубища, не приближался
и стоял смиренно в углу. Прочие все одеты были
благопристойно: покойницы в чепцах и лентах,
мертвецы чиновные в мундирах, но с бородами
небритыми, купцы в праздничных кафтанах. «Видишь ли, Прохоров, — сказал бригадир от имени всей честной компании, — все мы поднялись
24

1830

на твое приглашение; остались дома только те, которым уже невмочь, которые совсем развалились, да
у кого остались одни кости без кожи, но и тут один
не утерпел — так хотелось ему побывать у тебя...»
В эту минуту маленький скелет продрался сквозь
толпу и приближился к Адриану. Череп его ласково улыбался гробовщику. Клочки светло-зеленого
и красного сукна и ветхой холстины кой-где висели
на нем, как на шесте, а кости ног бились в больших
ботфортах, как пестики в ступах. «Ты не узнал меня,
Прохоров, — сказал скелет. — Помнишь ли отставного сержанта гвардии Петра Петровича Курилкина, того самого, которому, в 1799 году, ты продал
первый свой гроб — и еще сосновый за дубовый?»
С сим словом мертвец простер ему костяные объятия — но Адриан, собравшись с силами, закричал
и оттолкнул его. Петр Петрович пошатнулся, упал
и весь рассыпался. Между мертвецами поднялся
ропот негодования; все вступились за честь своего
товарища, пристали к Адриану с бранью и угрозами, и бедный хозяин, оглушенный их криком и
почти задавленный, потерял присутствие духа, сам
упал на кости отставного сержанта гвардии и лишился чувств.
Солнце давно уже освещало постелю, на которой лежал гробовщик. Наконец открыл он глаза и
увидел перед собою работницу, раздувающую самовар. С ужасом вспомнил Адриан все вчерашние
происшествия. Трюхина, бригадир и сержант Курилкин смутно представились его воображению.
Он молча ожидал, чтоб работница начала с ним
разговор и объявила о последствиях ночных приключений.
— Как ты заспался, батюшка, Адриан Прохорович, — сказала Аксинья, подавая ему халат. —
25

1830

К тебе заходил сосед портной, и здешний будочник
забегал с объявлением, что сегодня частный именинник, да ты изволил почивать, и мы не хотели
тебя разбудить.
— А приходили ко мне от покойницы Трюхиной?
— Покойницы? Да разве она умерла?
— Эка дура! Да не ты ли пособляла мне вчера
улаживать ее похороны?
— Что ты, батюшка? не с ума ли спятил, али
хмель вчерашний еще у тя не прошел? Какие были
вчера похороны? Ты целый день пировал у немца,
воротился пьян, завалился в постелю, да и спал до
сего часа, как уж к обедне отблаговестили.
— Ой ли! — сказал обрадованный гробовщик.
— Вестимо так, — отвечала работница.
— Ну коли так, давай скорее чаю, да позови
дочерей.
*ЗАПИСЬ НА ПОСЛЕДНЕЙ СТРАНИЦЕ
ПОВЕСТИ «ГРОБОВЩИК»
9 сентяб<ря>. Болдино 1830. Письмо от Nat<alie>.
*Письмо Н. Н. Гончаровой. 9 сентября 1830 г.
Ma bien chère, ma bien aimable Наталья Николаевна — je suis à vos genoux pour vous remercier et vous
demander pardon de l’inquiétude que je vous ai causée.
Votre lettre est charmante et m’a tout à fait rassuré.
Mon séjour ici peut se prolonger par une circonstance
tout à fait imprévue: je croyais que la terre que m’a donnée mon père était un bien à part, mais elle se trouve
faire partie d’un village de 500 paysans, et il faudra
procéder au partage. Je tâcherai d’arranger tout cela
le plus vite possible. Je crains encore plus les quaran26

1830

taines qu’on commence à établir ici. Nous avons dans
nos environs la choléra morbus (une très jolie personne).
Et elle pourra m’arrêter une vingtaine de jours de plus.
Que de raisons pour me dépêcher! Mes respectueux
hommages à Наталья Ивановна, je lui baise les mains
bien humblement et bien tendrement. Je vais écrire
à l’instant à АфанасийНиколаевич. Celui-ci, avec votre permission, est bien impatientant. Remerciez bien
M-lles Catherine et Alexandrine pour leur aimable souvenir et encore une fois pardonnez-moi et croyez que
je ne suis heureux que là où vous êtes.


9 sep. Boldino.
*Письмо А. Н. Гончарову. 9 сентября 1830 г.
Милостивый государь

Афанасий Николаевич,
Из письма, которое удостоился я получить,
с крайним сожалением заметил я, что Вы предполагаете во мне недостаток усердия. Примите, сделайте милость, мое оправдание. Не осмелился я взять
на себя быть ходатаем по Вашему делу единственно потому, что опасался получить отказ, не впору
приступая с просьбою к государю или министрам.
Сношения мои с правительством подобны вешней
погоде: поминутно то дождь, то солнце. А теперь
нашла тучка… Вам угодно было спросить у меня
совета насчет пути, по которому препроводить Вам
к государю просьбу о временном вспоможении: думаю, всего лучше и короче чрез А. X. Бенкендорфа.
Он человек снисходительный, благонамеренный
и чуть ли не единственный вельможа, чрез которого
нам доходят частные благодеяния государя.
27

1830

Препоручая себя Вашему благорасположению,
имею счастие быть с глубочайшим почтением и сердечной преданностию,
милостивый государь,
Ваш покорнейший слуга.

Александр Пушкин.
9 сентября
1830
С. Болдино.
*Письмо П. А. Плетневу. 9 сентября 1830 г.
Я писал тебе премеланхолическое письмо, милый мой Петр Александрович, да ведь меланхолией
тебя не удивишь, ты сам на это собаку съел. Теперь
мрачные мысли мои порассеялись; приехал я в деревню и отдыхаю. Около меня Колера Морбус. Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит
он и в Болдино, да всех нас перекусает — того и
гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши
мою биографию. Бедный дядя Василий! знаешь ли
его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его
в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: как скучны статьи Катенина! и более
ни слова. Каково? вот что значит умереть честным
воином, на щите, le cri de guerre à la bouche! Ты не
можешь вообразить, как весело удрать от невесты,
да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста.
Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь.
А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает... Сегодня от своей получил я премиленькое
письмо; обещает выйти за меня и без приданого.
Приданое не уйдет. Зовет меня в Москву — я приеду не прежде месяца, а оттоле к тебе, моя радость.
Что делает Дельвиг, видишь ли ты его. Скажи ему,
28

1830

пожалуйста, чтоб он мне припас денег; деньгами нечего шутить; деньги вещь важная — спроси
у Канкрина и у Булгарина.
Ах, мой милый! что за прелесть здешняя деревня! вообрази: степь да степь; соседей ни души;
езди верхом сколько душе угодно, пиши дома
сколько вздумается, никто не помешает. Уж я тебе
наготовлю всячины, и прозы и стихов. Прости ж,
моя милая.
9 сент. 1830.
Болдино.
Что моя трагедия? я написал элегическое маленькое предисловие, не прислать ли тебе его? Вспомни
однако ж, что ты обещал мне свое: дельное, длинное. А цена трагедии? 10 или 12?
*ПЛАН ПОВЕСТИ
«СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ»
В РУКОПИСИ «ГРОБОВЩИКА»
рассуждение о см<отрителях> — вообще
люди несч.<астные> и добр.<ые>. Приятель
мой см.<отритель> вдов. Дочь. — Тракт сей
уничто<жен>. Недавно поехал я по нем — дочери не нашел Ист.<ория> дочери. — Любовь к ней
писаря. — Писарь за нею в П.<етер>-Б.<ург> видит ее на гуляньи Возвр.<атясь> находит отца
мертв.<ым> [Дочь прие<зжает>] Могила за околицей. Еду прочь Писарь умер — ямщик мне
рассказы<вает> — о дочери.

29

1830

*ПЕРЕЧЕНЬ НАЗВАНИЙ ЦИКЛА
«ПОВЕСТЕЙ БЕЛКИНА»
В РУКОПИСИ «ГРОБОВЩИКА»
Гробовщик
| Барышня-крестьянка
Ст.<анционный> Смотритель
+ Самоубийца.
Записки<?><нрзб.>
*ЗАПИСЬ ПОСЛОВИЦЫ
ИГУМЕНА СВЯТОГОРСКОГО МОНАСТЫРЯ
ИОНЫ
А вот то будет, что и нас не будет
Пословица Св.<ятогорского> Игу<мена>
Сентябрь, 11 (четверг). П. А. Киреев по доверенности Пушкина подает в Сергачский уездный суд
прошение о введении поэта во владение имением
(частью сельца Кистенево, «Тимашево-тож»), которое в тот же день было решено положительно.
*ПРОШЕНИЕ А. С. ПУШКИНА
В СЕРГАЧСКИЙ УЕЗДНЫЙ СУД
О ВВОДЕ ВО ВЛАДЕНИЕ ИМЕНИЕМ
КИСТЕНЕВО
Всепресветлейший Державнейший Великий Государь
Император Николай Павлович,
Самодержец Всероссийский, Государь всемилостивейший
просит дворянин коллежский секретарь Александр Сергеев
сын Пушкин, а о чем, тому следуют пункты.
30

1830
1-ое
Сего года июня 27 дня родный мой отец чиновник 5-го класса и кавалер Сергей Львович Пушкин по данной мне отдельной
записи, засвидетельствованной С.Петербургской Палаты гражданского суда во 2-м департаменте, отделил мне в вечное и потомственное владение из собственного своего и недвижимого
имения, доставшегося ему по наследству после смерти брата его,
артиллерии подполковника Петра Львовича Пушкина, состоящего Нижегородской губернии Сергачского уезда в сельце Кистеневе, всего писанного по 7-й ревизии мужеска пола четыре ста
семьдесят четыре души, из числа оных двести душ мужска пола
с женами их и рожденными от них после 7-й ревизии обоего пола
детьми, и со всеми их семействами, с принадлежащею на число
оных двухсот душ в упомянутом сельце пашенною и непашенною землею, с лесы, с сенными покосы, с их крестьянским строением и заведениями, с хлебом наличным и в земле посеянным,
со скотом, птицы и протчими угодьи, и принадлежностями, что
оным душам следует и во владение их состояло. Но как еще оная
запись не явлена, то и прошу.
Дабы Высочайшим Вашего Императорского Величества указом повелено было сие мое прошение и приложенную при сем
подлинную отдельную запись в Сергачском уездном суде принять и поступить на основании закона, а между тем нижнему
земскому суду предписать ввесть меня во владение того отдельного мне имения, подлинную ж запись по списании с нее копии
возвратить мне обратно.
Всемилостивейший Государь! прошу Вашего Императорского Величества о сем моем прошении решение учинить. Сентября
дня 1830-го года. К поданию надлежит в Сергачский уездный
суд. Прошение в черне сочинял и набело переписал крепостной
его человек Петр Александров, сын Киреев.
<Рукой Пушкина:> к сему прошению Александр

Сергеев сын Пушкин 10-го класса чиновник руку
приложил.
Прошение сие верю подать, по оному хождение
иметь и подлинную запись получить, человеку моему Петру Кирееву.

Сентябрь, 12 (пятница). Предписание уездного
суда земскому суду о введении Пушкина во владение
отцовским имуществом в Болдине.
31

32

1830

*СКАЗКА О МЕДВЕДИХЕ
Как весенней теплою порою
Из-под утренней белой зорюшки,
Что из лесу, из лесу из дремучего
Выходила бурая медведиха
Со милыми детушками-медвежатами
Погулять, посмотреть, себя показать.
Села медведиха под белой березою;
Стали медвежата промеж собой играть,
По муравушке валятися,
Боротися, кувыркатися.
Отколь ни возьмись, мужик идет,
Он во руках несет рогатину,
А нож-то у него за поясом.
А мешок-то у него за́ плечьми.
Как завидела медведиха
Мужика со рогатиной,
Заревела медведиха,
Стала кликать малых детушек,
Своих глупых медвежатушек.
Ах вы, детушки, медвежатушки,
Перестаньте играть, валятися,
Боротися, кувыркатися.
Уж как, знать, на нас мужик идет.
Становитесь, хоронитесь за меня,
Уж как я вас мужику не выдам
И сама мужику .... выем.
_____
Медвежатушки испугалися,
За медведиху бросалися,
А медведиха осержалася,
На дыбы подымалася.
33

1830

А мужик-от он догадлив был,
Он пускался на медведиху,
Он сажал в нее рогатину
Что повыше пупа, пониже печени.
Грянулась медведиха о сыру землю,
А мужик-то ей брюхо порол,
Брюхо порол да шкуру сымал,
Малых медвежатушек в мешок поклал,
А поклавши-то, домой пошел.
_____
«Вот тебе, жена, подарочек,
Что медвежия шуба в пятьдесят рублев,
А что вот тебе другой подарочек,
Трои медвежата по пять рублев».
_____
Не звоны пошли по городу,
Пошли вести по всему по лесу,
Дошли вести до медведя чернобурого,
Что убил мужик его медведиху,
Распорол ей брюхо белое,
Брюхо распорол да шкуру сымал,
Медвежатушек в мешок поклал.
В ту пору медведь запечалился,
Голову повесил, голосом завыл
Про свою ли сударушку,
Чернобурую медведиху.
«Ах ты, свет моя медведиха,
На кого меня покинула,
Вдовца печального,
Вдовца горемычного?
Уж как мне с тобой, моей боярыней,
34

1830

Веселой игры не игрывати,
Милых детушек не родити,
Медвежатушек не качати,
Не качати, не баюкати».
В ту пору звери собиралися
Ко тому ли медведю, к большому боярину,
Приходили звери большие,
Прибегали тут зверишки меньшие.
Прибегал туто волк-дворянин,
У него-то зубы закусливые,
У него-то глаза завистливые.
Приходил тут бобр, торговый гость,
У него-то, бобра, жирный хвост.
Приходила ласточка-дворяночка,
Приходила белочка-княгинечка,
Приходила лисица-подьячиха,
Подьячиха-казначеиха,
Приходил скоморох-горностаюшка,
Приходил байбак тут игумен,
Живет он, байбак, позадь гумен.
Прибегал тут зайка-смерд,
Зайка беленький, зайка серенький.
Приходил целовальник-еж,
Всё-то, еж, он ежится,
Всё-то он щетинится.
СКАЗКА О ПОПЕ
И О РАБОТНИКЕ ЕГО БАЛДЕ
Жил-был поп,
Толоконный лоб.
Пошел поп по базару
Посмотреть кой-какого товару.
Навстречу ему Балда
Идет, сам не зная куда.
35

1830

«Что, батька, так рано поднялся?
Чего ты взыскался?»
Поп ему в ответ: «Нужен мне работник:
Повар, конюх и плотник.
А где найти мне такого
Служителя не слишком дорогого?»
Балда говорит: «Буду служить тебе славно,
Усердно и очень исправно,
В год за три щелка тебе по лбу,
Есть же мне давай вареную полбу».
Призадумался поп,
Стал себе почесывать лоб.
Щелк щелку ведь розь.
Да понадеялся он на русский авось.
Поп говорит Балде: «Ладно.
Не будет нам обоим накладно.
Поживи-ка на моем подворье,
Окажи свое усердие и проворье».
Живет Балда в поповом доме,
Спит себе на соломе,
Ест за четверых,
Работает за семерых;
Дó светла всё у него пляшет,
Лошадь запряжет, полосу вспашет,
Печь затопит, всё заготовит, закупит,
Яичко испечет да сам и облупит.
Попадья Балдой не нахвалится,
Поповна о Балде лишь и печалится,
Попенок зовет его тятей;
Кашу заварит, нянчится с дитятей.
Только поп один Балду не любит,
Никогда его не приголубит,
О расплате думает частенько;
Время идет, и срок уж близенько.
Поп ни ест, ни пьет, ночи не спит:
36

1830

Лоб у него заране трещит.
Вот он попадье признается:
«Так и так: что делать остается?»
Ум у бабы догадлив,
На всякие хитрости повадлив.
Попадья говорит: «Знаю средство,
Как удалить от нас такое бедство:
Закажи Балде службу, чтоб стало ему невмочь.
А требуй, чтоб он ее исполнил точь-в-точь.
Тем ты и лоб от расправы избавишь
И Балду-то без расплаты отправишь».
Стало на сердце попа веселее,
Начал он глядеть на Балду посмелее.
Вот он кричит: «Поди-ка сюда,
Верный мой работник Балда.
Слушай: платить обязались черти
Мне оброк по самой моей смерти;
Лучшего б не надобно дохода,
Да есть на них недоимки за три года.
Как наешься ты своей полбы,
Собери-ка с чертей оброк мне полный».
Балда, с попом понапрасну не споря,
Пошел, сел у берега моря;
Там он стал веревку крутить
Да конец ее в море мочить.
Вот из моря вылез старый Бес:
«Зачем ты, Балда, к нам залез?»
— «Да вот веревкой хочу море мо́рщить
Да вас, проклятое племя, корчить».
Беса старого взяла тут унылость.
«Скажи, за что такая немилость?»
— «Как за что? Вы не плотите оброка,
Не помните положенного срока;
Вот ужо будет нам потеха,
Вам, собакам, великая помеха».
37

1830

— «Бáлдушка, погоди ты морщить море,
Оброк сполна ты получишь вскоре.
Погоди, вышлю к тебе внука».
Балда мыслит: «Этого провести не штука!»
Вынырнул подосланный бесенок,
Замяукал он, как голодный котенок:
«Здравствуй, Балда-мужичок;
Какой тебе надобен оброк?
Об оброке век мы не слыхали,
Не было чертям такой печали.
Ну, так и быть — возьми, да с уговору,
С общего нашего приговору —
Чтобы впредь не было никому горя:
Кто скорее из нас обежит около моря,
Тот и бери себе полный оброк,
Между тем там приготовят мешок»,
Засмеялся Балда лукаво:
«Что ты это выдумал, право?
Где тебе тягаться со мною,
Со мною, с самим Балдою?
Экого послали супостата!
Подожди-ка моего меньшего брата».
Пошел Балда в ближний лесок,
Поймал двух зайков да в мешок.
К морю опять он приходит,
У моря бесенка находит.
Держит Балда за уши одного зайку:
«Попляши-тка ты под нашу балалайку;
Ты, бесенок, еще молоденек,
Со мною тягаться слабенек;
Это было б лишь времени трата.
Обгони-ка сперва моего брата.
Раз, два, три! догоняй-ка».
Пустились бесенок и зайка:
Бесенок по берегу морскому,
38

1830

А зайка в лесок до дому.
Вот, море кругом обежавши,
Высунув язык, мордку поднявши,
Прибежал бесенок задыхаясь,
Весь мокрешенек, лапкой утираясь,
Мысля: дело с Балдою сладит.
Глядь — а Балда братца гладит,
Приговаривая: «Братец мой любимый,
Устал, бедняжка! отдохни, родимый».
Бесенок оторопел,
Хвостик поджал, совсем присмирел,
На братца поглядывает боком.
«Погоди, — говорит, — схожу за оброком».
Пошел к деду, говорит: «Беда!
Обогнал меня меньшой Балда!»
Старый Бес стал тут думать думу.
А Балда наделал такого шуму,
Что всё море смутилось
И волнами так и расходилось.
Вылез бесенок: «Полно, мужичок,
Вышлем тебе весь оброк —
Только слушай. Видишь ты палку эту?
Выбери себе любимую мету.
Кто далее палку бросит,
Тот пускай и оброк уносит.
Что ж? боишься вывихнуть ручки?
Чего ты ждешь?» — «Да жду вон этой тучки:
Зашвырну туда твою палку,
Да и начну с вами, чертями, свалку».
Испугался бесенок да к деду,
Рассказывать про Балдову победу,
А Балда над морем опять шумит
Да чертям веревкой грозит.
Вылез опять бесенок: «Что ты хлопочешь?
Будет тебе оброк, коли захочешь...»
39

1830

— «Нет, — говорит Балда, —
Теперь моя череда,
Условия сам назначу,
Задам тебе, враженок, задачу.
Посмотрим, какова у тебя сила.
Видишь: там сивая кобыла?
Кобылу подыми-тка ты,
Да неси ее полверсты;
Снесешь кобылу, оброк уж твой;
Не снесешь кобылы, ан будет он мой».
Бедненький бес
Под кобылу подлез,
Понатужился,
Понапружился,
Приподнял кобылу, два шага шагнул.
На третьем упал, ножки протянул.
А Балда ему: «Глупый ты бес,
Куда ж ты за нами полез?
И руками-то снести не смог,
А я, смотри, снесу промеж ног».
Сел Балда на кобылку верхом
Да версту проскакал, так что пыль столбом.
Испугался бесенок и к деду
Пошел рассказывать про такую победу.
Черти стали в кружок,
Делать нечего — собрали полный оброк
Да на Балду взвалили мешок.
Идет Балда, покрякивает,
А поп, завидя Балду, вскакивает,
За попадью прячется,
Со страху корячится.
Балда его тут отыскал,
Отдал оброк, платы требовать стал.
Бедный поп
Подставил лоб:
40

1830

С первого щелка
Прыгнул поп до потолка;
Со второго щелка
Лишился поп языка,
А с третьего щелка
Вышибло ум у старика.
А Балда приговаривал с укоризной:
«Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной».

41

1830

СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ
Коллежский регистратор,
Почтовой станции диктатор.
Князь Вяземский.

Кто не проклинал станционных смотрителей,
кто с ними не бранивался? Кто, в минуту гнева,
не требовал от них роковой книги, дабы вписать
в оную свою бесполезную жалобу на притеснение,
грубость и неисправность? Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным
подьячим или, по крайней мере, муромским разбойникам? Будем однако справедливы, постараемся
войти в их положение и, может быть, станем судить
о них гораздо снисходительнее. Что такое станционный смотритель? Сущий мученик четырнадцатого
класса, огражденный своим чином токмо от побоев,
и то не всегда (ссылаюсь на совесть моих читателей). Какова должность сего диктатора, как называет его шутливо князь Вяземский? Не настоящая ли
каторга? Покою ни днем, ни ночью. Всю досаду, накопленную во время скучной езды, путешественник
вымещает на смотрителе. Погода несносная, дорога скверная, ямщик упрямый, лошади не везут —
а виноват смотритель. Входя в бедное его жилище,
проезжающий смотрит на него как на врага; хорошо, если удастся ему скоро избавиться от непрошеного гостя; но если не случится лошадей?.. Боже!
какие ругательства, какие угрозы посыплются на
его голову! В дождь и слякоть принужден он бегать
по дворам; в бурю, в крещенский мороз уходит он
в сени, чтоб только на минуту отдохнуть от крика
и толчков раздраженного постояльца. Приезжает
генерал; дрожащий смотритель отдает ему две по42

1830

следние тройки, в том числе курьерскую. Генерал
едет, не сказав ему спасибо. Чрез пять минут —
колокольчик!.. и фельдъегерь бросает ему на стол
свою подорожную!.. Вникнем во всё это хорошенько, и вместо негодования сердце наше исполнится искренним состраданием. Еще несколько слов:
в течение двадцати лет сряду изъездил я Россию по
всем направлениям; почти все почтовые тракты мне
известны; несколько поколений ямщиков мне знакомы; редкого смотрителя не знаю я в лицо, с редким
не имел я дела; любопытный запас путевых моих
наблюдений надеюсь издать в непродолжительном
времени; покамест скажу только, что сословие станционных смотрителей представлено общему мнению в самом ложном виде. Сии столь оклеветанные
смотрители вообще суть люди мирные, от природы
услужливые, склонные к общежитию, скромные
в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые. Из их разговоров (коими некстати пренебрегают господа проезжающие) можно почерпнуть
много любопытного и поучительного. Что касается
до меня, то, признаюсь, я предпочитаю их беседу
речам какого-нибудь чиновника 6-го класса, следующего по казенной надобности.
Легко можно догадаться, что есть у меня приятели из почтенного сословия смотрителей. В самом
деле, память одного из них мне драгоценна. Обстоятельства некогда сблизили нас, и об нем-то намерен
я теперь побеседовать с любезными читателями.
В 1816 году, в мае месяце, случилось мне проезжать через ***скую губернию, по тракту, ныне
уничтоженному. Находился я в мелком чине, ехал
на перекладных и платил прогоны за две лошади.
Вследствие сего смотрители со мною не церемонились, и часто бирал я с бою то, что, во мнении моем,
43

1830

следовало мне по праву. Будучи молод и вспыльчив,
я негодовал на низость и малодушие смотрителя,
когда сей последний отдавал приготовленную мне
тройку под коляску чиновного барина. Столь же
долго не мог я привыкнуть и к тому, чтоб разборчивый холоп обносил меня блюдом на губернаторском обеде. Ныне то и другое кажется мне в порядке
вещей. В самом деле, что было бы с нами, если бы
вместо общеудобного правила: чин чина почитай,
ввелось в употребление другое, например: ум ума
почитай? Какие возникли бы споры! и слуги с кого
бы начинали кушанье подавать? Но обращаюсь
к моей повести.
День был жаркий. В трех верстах от станции
*** стало накрапывать, и через минуту проливной
дождь вымочил меня до последней нитки. По приезде на станцию, первая забота была поскорее переодеться, вторая спросить себе чаю. «Эй, Дуня! —
закричал смотритель, — поставь самовар да сходи
за сливками». При сих словах вышла из-за перегородки девочка лет четырнадцати и побежала в сени.
Красота ее меня поразила. «Это твоя дочка?» —
спросил я смотрителя. «Дочка-с, — отвечал он
с видом довольного самолюбия; — да такая разумная, такая проворная, вся в покойницу мать».
Тут он принялся переписывать мою подорожную,
а я занялся рассмотрением картинок, украшавших
его смиренную, но опрятную обитель. Они изображали историю блудного сына. В первой почтенный
старик в колпаке и шлафорке отпускает беспокойного юношу, который поспешно принимает его благословение и мешок с деньгами. В другой яркими
чертами изображено развратное поведение молодого человека: он сидит за столом, окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами. Далее,
44

1830

промотавшийся юноша, в рубище и в треугольной
шляпе, пасет свиней и разделяет с ними трапезу;
в его лице изображены глубокая печаль и раскаяние.
Наконец представлено возвращение его к отцу; добрый старик в том же колпаке и шлафорке выбегает
к нему навстречу: блудный сын стоит на коленах;
в перспективе повар убивает упитанного тельца,
и старший брат вопрошает слуг о причине таковой
радости. Под каждой картинкой прочел я приличные немецкие стихи. Всё это доныне сохранилось
в моей памяти, так же как и горшки с бальзамином,
и кровать с пестрой занавескою, и прочие предметы, меня в то время окружавшие. Вижу, как теперь,
самого хозяина, человека лет пятидесяти, свежего
и бодрого, и его длинный зеленый сертук с тремя
медалями на полинялых лентах.
Не успел я расплатиться со старым моим ямщиком, как Дуня возвратилась с самоваром. Маленькая
кокетка со второго взгляда заметила впечатление,
произведенное ею на меня; она потупила большие
голубые глаза; я стал с нею разговаривать, она отвечала мне безо всякой робости, как девушка, видевшая свет. Я предложил отцу ее стакан пуншу; Дуне
подал я чашку чаю, и мы втроем начали беседовать,
как будто век были знакомы.
Лошади были давно готовы, а мне всё не хотелось
расстаться с смотрителем и его дочкой. Наконец
я с ними простился; отец пожелал мне доброго
пути, а дочь проводила до телеги. В сенях я остановился и просил у ней позволения ее поцеловать; Дуня согласилась... Много могу я насчитать
поцелуев
С тех пор, как этим занимаюсь,

45

1830

но ни один не оставил во мне столь долгого, столь
приятного воспоминания.
Прошло несколько лет, и обстоятельства привели меня на тот самый тракт, в те самые места.
Я вспомнил дочь старого смотрителя и обрадовался при мысли, что увижу ее снова. Но, подумал я,
старый смотритель, может быть, уже сменен; вероятно, Дуня уже замужем. Мысль о смерти того или
другого также мелькнула в уме моем, и я приближался к станции *** с печальным предчувствием.
Лошади стали у почтового домика. Вошед в комнату,
я тотчас узнал картинки, изображающие историю
блудного сына; стол и кровать стояли на прежних местах; но на окнах уже не было цветов,
и всё кругом показывало ветхость и небрежение.
Смотритель спал под тулупом; мой приезд разбудил его; он привстал... Это был точно Самсон
Вырин; но как он постарел! Покамест собирался он переписать мою подорожную, я смотрел
на его седину, на глубокие морщины давно небритого лица, на сгорбленную спину — и не мог надивиться, как три или четыре года могли превратить бодрого мужчину в хилого старика. «Узнал
ли ты меня? — спросил я его; — мы с тобою старые знакомые». — «Может статься, — отвечал он
угрюмо; — здесь дорога большая; много проезжих
у меня перебывало». — «Здорова ли твоя Дуня?» —
продолжал я. Старик нахмурился. «А Бог ее знает», — отвечал он. «Так видно она замужем?» —
сказал я. Старик притворился, будто бы не слыхал
моего вопроса и продолжал пошептом читать мою
подорожную. Я прекратил свои вопросы и велел
поставить чайник. Любопытство начинало меня
беспокоить, и я надеялся, что пунш разрешит язык
моего старого знакомца.
46

1830

Я не ошибся: старик не отказался от предлагаемого стакана. Я заметил, что ром прояснил его
угрюмость. На втором стакане сделался он разговорчив; вспомнил или показал вид, будто бы вспомнил меня, и я узнал от него повесть, которая в то
время сильно меня заняла и тронула.
«Так вы знали мою Дуню? — начал он. — Кто же
и не знал ее? Ах, Дуня, Дуня! Что за девка-то была!
Бывало, кто ни проедет, всякий похвалит, никто не
осудит. Барыни дарили ее, та платочком, та сережками. Господа проезжие нарочно останавливались,
будто бы пообедать, аль отужинать, а в самом деле
только чтоб на нее подолее поглядеть. Бывало барин, какой бы сердитый ни был, при ней утихает
и милостиво со мною разговаривает. Поверите ль,
сударь: курьеры, фельдъегеря с нею по получасу заговаривались. Ею дом держался: что прибрать, что
приготовить, за всем успевала. А я-то, старый дурак, не нагляжусь, бывало, не нарадуюсь; уж я ли не
любил моей Дуни, я ль не лелеял моего дитяти; уж
ей ли не было житье? Да нет, от беды не отбожишься; что суждено, тому не миновать». Тут он стал
подробно рассказывать мне свое горе. — Три года
тому назад, однажды, в зимний вечер, когда смотритель разлиновывал новую книгу, а дочь его за
перегородкой шила себе платье, тройка подъехала,
и проезжий в черкесской шапке, в военной шинели,
окутанный шалью, вошел в комнату, требуя лошадей. Лошади все были в разгоне. При сем известии
путешественник возвысил было голос и нагайку;
но Дуня, привыкшая к таковым сценам, выбежала
из-за перегородки и ласково обратилась к проезжему с вопросом: не угодно ли будет ему чего-нибудь
покушать? Появление Дуни произвело обыкновенное свое действие. Гнев проезжего прошел; он со47

1830

гласился ждать лошадей и заказал себе ужин. Сняв
мокрую, косматую шапку, отпутав шаль и сдернув
шинель, проезжий явился молодым, стройным
гусаром с черными усиками. Он расположился
у смотрителя, начал весело разговаривать с ним
и с его дочерью. Подали ужинать. Между тем лошади пришли, и смотритель приказал, чтоб тотчас, не
кормя, запрягали их в кибитку проезжего; но, возвратясь, нашел он молодого человека почти без памяти лежащего на лавке: ему сделалось дурно, голова разболелась, невозможно было ехать... Как быть!
смотритель уступил ему свою кровать, и положено
было, если больному не будет легче, на другой день
утром послать в С*** за лекарем.
На другой день гусару стало хуже. Человек его
поехал верхом в город за лекарем. Дуня обвязала
ему голову платком, намоченным уксусом, и села
с своим шитьем у его кровати. Больной при смотрителе охал и не говорил почти ни слова, однако ж выпил две чашки кофе и охая заказал себе обед. Дуня
от него не отходила. Он поминутно просил пить,
и Дуня подносила ему кружку ею заготовленного
лимонада. Больной обмакивал губы и всякий раз,
возвращая кружку, в знак благодарности слабою
своею рукою пожимал Дунюшкину руку. К обеду
приехал лекарь. Он пощупал пульс больного, поговорил с ним по-немецки, и по-русски объявил, что
ему нужно одно спокойствие и что дни через два
ему можно будет отправиться в дорогу. Гусар вручил ему двадцать пять рублей за визит, пригласил
его отобедать; лекарь согласился; оба ели с большим аппетитом, выпили бутылку вина и расстались
очень довольны друг другом.
Прошел еще день, и гусар совсем оправился.
Он был чрезвычайно весел, без умолку шутил то
48

1830

с Дунею, то с смотрителем; насвистывал песни, разговаривал с проезжими, вписывал их подорожные
в почтовую книгу, и так полюбился доброму смотрителю, что на третье утро жаль было ему расстаться с любезным своим постояльцем. День был
воскресный; Дуня собиралась к обедне. Гусару
подали кибитку. Он простился с смотрителем, щедро наградив его за постой и угощение; простился
и с Дунею и вызвался довезти ее до церкви, которая
находилась на краю деревни. Дуня стояла в недоумении... «Чего же ты боишься? — сказал ей отец, —
ведь его высокоблагородие не волк и тебя не съест:
прокатись-ка до церкви». Дуня села в кибитку подле
гусара, слуга вскочил на облучок, ямщик свистнул,
и лошади поскакали.
Бедный смотритель не понимал, каким образом мог он сам позволить своей Дуне ехать вместе
с гусаром, как нашло на него ослепление, и что тогда было с его разумом. Не прошло и получаса, как
сердце его начало ныть, ныть, и беспокойство овладело им до такой степени, что он не утерпел и пошел сам к обедне. Подходя к церкви, увидел он, что
народ уже расходился, но Дуни не было ни в ограде, ни на паперти. Он поспешно вошел в церковь:
священник выходил из алтаря; дьячок гасил свечи,
две старушки молились еще в углу; но Дуни в церкви не было. Бедный отец насилу решился спросить
у дьячка, была ли она у обедни. Дьячок отвечал,
что не бывала. Смотритель пошел домой ни жив ни
мертв. Одна оставалась ему надежда: Дуня по ветрености молодых лет вздумала, может быть, прокатиться до следующей станции, где жила ее крестная
мать. В мучительном волнении ожидал он возвращения тройки, на которой он отпустил ее. Ямщик
не возвращался. Наконец к вечеру приехал он один
49

1830

и хмелен, с убийственным известием: «Дуня с той
станции отправилась далее с гусаром».
Старик не снес своего несчастия; он тут же слег
в ту самую постель, где накануне лежал молодой
обманщик. Теперь смотритель, соображая все обстоятельства, догадывался, что болезнь была притворная. Бедняк занемог сильной горячкою; его свезли
в С *** и на его место определили на время другого. Тот же лекарь, который приезжал к гусару, лечил
и его. Он уверил смотрителя, что молодой человек
был совсем здоров и что тогда еще догадывался он
о его злобном намерении, но молчал, опасаясь его
нагайки. Правду ли говорил немец или только желал
похвастаться дальновидностию, но он нимало тем не
утешил бедного больного. Едва оправясь от болезни,
смотритель выпросил у С *** почтмейстера отпуск
на два месяца и, не сказав никому ни слова о своем
намерении, пешком отправился за своею дочерью.
Из подорожной знал он, что ротмистр Минский ехал
из Смоленска в Петербург. Ямщик, который вез его,
сказывал, что во всю дорогу Дуня плакала, хотя, казалось, ехала по своей охоте. «Авось, — думал смотритель, — приведу я домой заблудшую овечку мою».
С этой мыслию прибыл он в Петербург, остановился
в Измайловском полку, в доме отставного унтер-офицера, своего старого сослуживца, и начал свои поиски. Вскоре узнал он, что ротмистр Минский в Петербурге и живет в Демутовом трактире. Смотритель
решился к нему явиться.
Рано утром пришел он в его переднюю и просил
доложить его высокоблагородию, что старый солдат
просит с ним увидеться. Военный лакей, чистя сапог на колодке, объявил, что барин почивает и что
прежде одиннадцати часов не принимает никого.
Смотритель ушел и возвратился в назначенное вре50

1830

мя. Минский вышел сам к нему в халате, в красной
скуфье. «Что, брат, тебе надобно?» — спросил он
его. Сердце старика закипело, слезы навернулись
на глаза, и он дрожащим голосом произнес только:
«Ваше высокоблагородие!.. сделайте такую божескую милость!..» Минский взглянул на него быстро,
вспыхнул, взял его за руку, повел в кабинет и запер
за собою дверь. «Ваше высокоблагородие! — продолжал старик, — что с возу упало, то пропало;
отдайте мне, по крайней мере, бедную мою Дуню.
Ведь вы натешились ею; не погубите ж ее понапрасну». — «Что сделано, того не воротишь, — сказал
молодой человек в крайнем замешательстве; — виноват перед тобою и рад просить у тебя прощения;
но не думай, чтоб я Дуню мог покинуть: она будет
счастлива, даю тебе честное слово. Зачем тебе ее?
Она меня любит; она отвыкла от прежнего своего
состояния. Ни ты, ни она — вы не забудете того, что
случилось». Потом, сунув ему что-то за рукав, он
отворил дверь, и смотритель, сам не помня как, очутился на улице.
Долго стоял он неподвижно, наконец увидел
за обшлагом своего рукава сверток бумаг; он вынул их и развернул несколько пяти и десятирублевых смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись
на глазах его, слезы негодования! Он сжал бумажки в комок, бросил их наземь, притоптал каблуком,
и пошел... Отошед несколько шагов, он остановился, подумал... и воротился... но ассигнаций уже не
было. Хорошо одетый молодой человек, увидя его,
подбежал к извозчику, сел поспешно и закричал:
«Пошел!..» Смотритель за ним не погнался. Он решился отправиться домой на свою станцию, но прежде хотел хоть еще раз увидеть бедную свою Дуню.
Для сего дни через два воротился он к Минскому; но
51

1830

военный лакей сказал ему сурово, что барин никого не принимает, грудью вытеснил его из передней
и хлопнул двери ему под нос. Смотритель постоял,
постоял — да и пошел.
В этот самый день, вечером, шел он по Литейной,
отслужив молебен у Всех Скорбящих. Вдруг промчались перед ним щегольские дрожки, и смотритель
узнал Минского. Дрожки остановились перед трехэтажным домом, у самого подъезда, и гусар вбежал
на крыльцо. Счастливая мысль мелькнула в голове
смотрителя. Он воротился и, поравнявшись с кучером: «Чья, брат, лошадь? — спросил он, — не Минского ли?» — «Точно так, — отвечал кучер, — а что
тебе?» — «Да вот что: барин твой приказал мне отнести к его Дуне записочку, а я и позабудь, где Дунято его живет». — «Да вот здесь, во втором этаже.
Опоздал ты, брат, с твоей запиской; теперь уж он
сам у нее». — «Нужды нет, — возразил смотритель
с неизъяснимым движением сердца, — спасибо, что
надоумил, а я свое дело сделаю». И с этим словом
пошел он по лестнице.
Двери были заперты; он позвонил, прошло несколько секунд в тягостном для него ожидании.
Ключ загремел, ему отворили. «Здесь стоит Авдотья Самсоновна?» — спросил он. «Здесь, — отвечала молодая служанка; — зачем тебе ее надобно?»
Смотритель, не отвечая, вошел в залу. «Нельзя,
нельзя! — закричала вслед ему служанка, — у Авдотьи Самсоновны гости». Но смотритель, не слушая, шел далее. Две первые комнаты были темны,
в третьей был огонь. Он подошел к растворенной
двери и остановился. В комнате, прекрасно убранной, Минский сидел в задумчивости. Дуня, одетая
со всею роскошью моды, сидела на ручке его кресел, как наездница на своем английском седле. Она
52

1830

с нежностию смотрела на Минского, наматывая
черные его кудри на свои сверкающие пальцы. Бедный смотритель! Никогда дочь его не казалась ему
столь прекрасною; он поневоле ею любовался. «Кто
там?» — спросила она, не подымая головы. Он всё
молчал. Не получая ответа, Дуня подняла голову...
и с криком упала на ковер. Испуганный Минский
кинулся ее подымать и, вдруг увидя в дверях старого смотрителя, оставил Дуню, и подошел к нему,
дрожа от гнева. «Чего тебе надобно? — сказал он
ему, стиснув зубы, — что ты за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать?
Пошел вон!» и, сильной рукою схватив старика за
ворот, вытолкнул его на лестницу.
Старик пришел к себе на квартиру. Приятель его советовал ему жаловаться; но смотритель подумал, махнул рукой и решился отступиться. Через два дни отправился он из Петербурга обратно на свою станцию
и опять принялся за свою должность. «Вот уже третий
год, — заключил он, — как живу я без Дуни и как об
ней нет ни слуху ни духу. Жива ли, нет ли, Бог ее ведает. Всяко случается. Не ее первую, не ее последнюю
сманил проезжий повеса, а там подержал да и бросил.
Много их в Петербурге, молоденьких дур, сегодня
в атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу
вместе с голью кабацкою. Как подумаешь порою, что
и Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле
согрешишь, да пожелаешь ей могилы...»
Таков был рассказ приятеля моего, старого смотрителя, рассказ, неоднократно прерываемый слезами, которые живописно отирал он своею полою, как
усердный Терентьич в прекрасной балладе Дмитриева. Слезы сии отчасти возбуждаемы были пуншем,
коего вытянул он пять стаканов в продолжение своего повествования; но как бы то ни было, они силь53

1830

но тронули мое сердце. С ним расставшись, долго
не мог я забыть старого смотрителя, долго думал
я о бедной Дуне...
Недавно еще, проезжая через местечко ***,
вспомнил я о моем приятеле; я узнал, что станция,
над которой он начальствовал, уже уничтожена.
На вопрос мой: «Жив ли старый смотритель?» —
никто не мог дать мне удовлетворительного ответа.
Я решился посетить знакомую сторону, взял вольных лошадей и пустился в село Н.
Это случилось осенью. Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул с пожатых полей,
унося красные и желтые листья со встречных деревьев. Я приехал в село при закате солнца и остановился у почтового домика. В сени (где некогда
поцеловала меня бедная Дуня) вышла толстая баба
и на вопросы мои отвечала, что старый смотритель
с год как помер, что в доме его поселился пивовар,
а что она жена пивоварова. Мне стало жаль моей
напрасной поездки и семи рублей, издержанных
даром. «Отчего ж он умер?» — спросил я пивоварову жену. «Спился, батюшка», — отвечала она.
«А где его похоронили?» — «За околицей, подле
покойной хозяйки его». — «Нельзя ли довести
меня до его могилы?» — «Почему же нельзя. Эй,
Ванька! полно тебе с кошкою возиться. Проводика барина на кладбище да укажи ему смотрителеву
могилу».
При сих словах оборванный мальчик, рыжий
и кривой, выбежал ко мне и тотчас повел меня за
околицу.
— Знал ты покойника? — спросил я его дорогой.
— Как не знать! Он выучил меня дудочки вырезывать. Бывало (царство ему небесное!), идет из
кабака, а мы-то за ним: «Дедушка, дедушка! ореш54

1830

ков!» — а он нас орешками и наделяет. Всё, бывало,
с нами возится.
— А проезжие вспоминают ли его?
— Да ноне мало проезжих; разве заседатель завернет, да тому не до мертвых. Вот летом проезжала барыня, так та спрашивала о старом смотрителе
и ходила к нему на могилу.
— Какая барыня? — спросил я с любопытством.
— Прекрасная барыня, — отвечал мальчишка; —
ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською; и как ей сказали, что старый смотритель умер,
так она заплакала и сказала детям: «Сидите смирно,
а я схожу на кладбище». А я было вызвался довести
ее. А барыня сказала: «Я сама дорогу знаю». И дала
мне пятак серебром — такая добрая барыня!..
Мы пришли на кладбище, голое место, ничем
не огражденное, усеянное деревянными крестами,
не осененными ни единым деревцом. Отроду не видал я такого печального кладбища.
— Вот могила старого смотрителя, — сказал мне
мальчик, вспрыгнув на груду песку, в которую врыт
был черный крест с медным образом.
— И барыня приходила сюда? — спросил я.
— Приходила, — отвечал Ванька; я смотрел на нее
издали. Она легла здесь и лежала долго. А там барыня пошла в село и призвала попа, дала ему денег
и поехала, а мне дала пятак серебром — славная барыня!
И я дал мальчишке пятачок и не жалел уже ни о поездке, ни о семи рублях, мною истраченных.

55

1830

*ВВОДНЫЙ ЛИСТ НА ВЛАДЕНИЕ
КИСТЕНЕВОМ
1830 года сентября 16 дня прибывшему на место Сергачскаго земского суда дворянскому заседателю Григорьеву
из дворян коллежский секретарь Александр Сергеев сын Пушкин вследствие сообщения реченного земского, последовавшего
с указа Сергачьскаго уездного суда, дал сию расписку в том, что
минувшего июня 27 дня родной отец мой чиновник 5 класса и кавалер Сергей Львович Пушкин по данной ему отдельно записи,
совершенной Санктпетербургской Палаты Гражданского суда во
втором департаменте, отделил мне в вечное и потомственное владение из собственного своего недвижимого имения, доставшегося ему по наследству после смерти брата его артиллерии подполковника Петра Львовича Пушкина, состоящего Сергачтского
уезда в сельце Кистеневе, Тимашево тож, писаннаго по 7 ревизии
мужеска полу 474 души — из числа оных двести душ мужеска
полу с женами их и рожденными от них после 7 ревизии обоего
пола детьми и со всеми их семействами, с принадлежащею на
число двух сот душ в упомянутом сельце пашенною и непашенною землею, с лесом, с сенными покосы и их крестьянским строением и заведениями, с хлебом наличным и в земле посеянным,
со скотом, птицы и прочими угодьи и принадлежностями, что
оным душам и во владении их состояло в свое владение
<Рукой Пушкина>: принял 10-го класса Александр

Сергеев сын Пушкин.

Дворянский заседатель Григорьев.

ПУТЕШЕСТВИЕ ОНЕГИНА
РЕКОНСТРУКЦИЯ
<I>
Блажен, кто в юности был молод,
Блажен, кто во время созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
Кто странным снам не предавался,
56

1830

Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто доброй славы и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.
<II>
Блажен, кто понял голос строгий
Необходимости земной,
Кто в жизни шел большой дорогой,
Большой дорогой столбовой,—
Кто цель имел и к ней стремился,
Кто знал, зачем он в свет явился
И Богу душу передал,
Как откупщик иль генерал.
«Мы рождены,— сказал Сенека,—
Для пользы ближних и своей»—
(Нельзя быть проще и ясней),
Но тяжело, прожив полвека,
В минувшем видеть только след
Утраченных бесплодных лет…
<III>
Несносно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
57

1830

Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинных ряд,
Глядеть на жизнь, как на обряд,
И вслед за чинною толпою
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни страстей.
<IV>
Предметом став суждений шумных,
Несносно (согласитесь в том)
Между людей благоразумных
Прослыть притворным чудаком,
Каким-то квакером, масоном,
Иль доморощенным Байроном,
Иль даже демоном моим.
Онегин (вновь займуся им),
Убив на поединке друга,
Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в объятиях досуга
Без службы, без жены, без дел,
Быть чем-нибудь давно хотел.
<V>
Наскуча или слыть Мельмотом,
Иль маской щеголять иной,
Проснулся раз он патриотом
Дождливой, скучною порой.
Россия, господа, мгновенно
Ему понравилась отменно,
И решено. Уж он влюблен,
58

1830

Уж Русью только бредит он,
Уж он Европу ненавидит
С ее политикой сухой,
С ее развратной суетой.
Онегин едет; он увидит
Святую Русь: ее поля,
Пустыни, грады и моря.
<VI>
Он собрался, и, слава Богу,
Июля третьего числа
Коляска легкая в дорогу
Его по почте понесла.
Среди равнины полудикой
Он видит Новгород-великой.
Смирились площади — средь них
Мятежный колокол утих,
Не бродят тени великанов:
Завоеватель скандинав,
Законодатель Ярослав
С четою грозных Иоанов,
И вкруг поникнувших церквей
Кипит народ минувших дней.
<VII>
Тоска, тоска! спешит Евгений
Скорее далее: теперь
Мелькают мельком, будто тени,
Пред ним Валдай, Торжок и Тверь.
Тут у привязчивых крестьянок
Берет три связки он баранок,
Здесь покупает туфли, там
По гордым Волжским берегам
59

1830

Он скачет сонный. Кони мчатся
То по горам, то вдоль реки,
Мелькают версты, ямщики
Поют, и свищут, и бранятся,
Пыль вьется. Вот Евгений мой
В Москве проснулся на Тверской.
<VIII>
Москва Онегина встречает
Своей спесивой суетой,
Своими девами прельщает,
Стерляжей потчует ухой.
В палате Английского клоба
(Народных заседаний проба),
Безмолвно в думу погружен,
О кашах пренья слышит он.
Замечен он. Об нем толкует
Разноречивая молва,
Им занимается Москва,
Его шпионом именует,
Слагает в честь его стихи
И производит в женихи.
<IX>
Тоска, тоска! Он в Нижний хочет,
В отчизну Минина. Пред ним
Макарьев суетно хлопочет,
Кипит обилием своим.
Сюда жемчуг привез индеец,
Поддельны вины европеец;
Табун бракованных коней
Пригнал заводчик из степей,
Игрок привез свои колоды
60

1830

И горсть услужливых костей,
Помещик — спелых дочерей,
А дочки — прошлогодни моды.
Всяк суетится, лжет за двух,
И всюду меркантильный дух.
<X>
Тоска! Евгений ждет погоды,
Уж Волга, рек, озер краса,
Его зовет на пышны воды,
Под полотняны паруса.
Взманить охотника нетрудно:
Наняв купеческое судно,
Поплыл он быстро вниз реки.
Надулась Волга; бурлаки,
Опершись на багры стальные,
Унывным голосом поют
Про тот разбойничий приют,
Про те разъезды удалые,
Как Стенька Разин в старину
Кровавил волжскую волну.
<XI>
Поют про тех гостей незваных,
Что жгли да резали. Но вот
Среди степей своих песчаных
На берегу соленых вод
Торговый Астрахань открылся.
Онегин только углубился
В воспоминанья прошлых дней,
Как жар полуденных лучей
И комаров нахальных тучи,
Пища, жужжа со всех сторон,
61

1830

Его встречают, — и, взбешен,
Каспийских вод брега сыпучи
Он оставляет тот же час.
Тоска! — он едет на Кавказ.
<XII>
Он видит: Терек своенравный
Крутые роет берега;
Пред ним парит орел державный,
Стоит олень, склонив рога;
Верблюд лежит в тени утеса,
В лугах пасется конь черкеса,
И вкруг кочующих шатров
Пасутся овцы калмыков,
Вдали — кавказские громады:
К ним путь открыт. Промчалась брань
За их естественную грань,
Чрез их упорные преграды;
Брега Арагвы и Куры
Узрели русские шатры.
<XIII>
Уже пустыни сторож вечный,
Стесненный холмами вокруг,
Стоит Бешту остроконечный
И зеленеющий Машук,
Машук, податель струй целебных;
Вокруг ручьев его волшебных
Больных теснится бледный рой;
Кто жертва чести боевой,
Кто емороя, кто Киприды;
Страдалец мыслит жизни нить
В волнах могущих укрепить,
62

1830

Кокетка злых годов обиды
На дне оставить, а старик
Помолодеть — хотя на миг.
<XIV>
Питая горьки размышленья,
Среди печальной их семьи,
Онегин взором сожаленья
Глядит на чудные струи
И мыслит, грустью отуманен:
«Зачем я пулей в грудь не ранен,
Зачем не хилый я старик,
Как этот бедный откупщик?
Зачем, как тульской заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, Создатель! —
И я, как эти господа,
Надежду мог бы знать тогда!..
<XV>
Блажен, кто стар! блажен, кто болен.
Над кем лежит судьбы рука!
Но я здоров, я молод, волен,
Чего мне ждать? тоска! тоска!..»
Простите, снежных гор вершины,
И вы, кубанские равнины;
Он едет к берегам иным,
Он прибыл из Тамани в Крым.
Воображенью край священный:
С Атридом спорил там Пилад,
Там закололся Митридат,
Там пел изгнанник вдохновенный
63

1830

И посреди прибрежных скал
Свою Литву воспоминал.
<XVI>
Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля
При свете утренней Киприды,
Как вас впервой увидел я;
Вы мне предстали в блеске брачном:
На небе синем и прозрачном
Сияли груды ваших гор,
Долин, деревьев, сёл узор
Разостлан был передо мною.
А там, меж хижинок татар...
Какой во мне проснулся жар!
Какой волшебною тоскою
Стеснялась пламенная грудь!
Но муза! прошлое забудь:
<XVII>
Какие б чувства не таились
Тогда во мне — теперь их нет:
Они прошли иль изменились…
Мир вам, тревоги прошлых лет!
В ту пору мне казались нужны
Пустыни, волн края жемчужны,
И моря шум, и груды скал,
И гордой девы идеал,
И безымянные страданья…
Другие дни, другие сны;
Смирились вы, моей весны
Высокопарные мечтанья,
64

1830

И в поэтический бокал
Воды я много подмешал.
<XVIII>
Иные нужны мне картины:
Люблю песчаный косогор,
Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор,
На небе серенькие тучи,
Перед гумном соломы кучи
Да пруд под сенью ив густых,
Раздолье уток молодых;
Теперь мила мне балалайка
Да пьяный топот трепака
Перед порогом кабака.
Мой идеал теперь — хозяйка,
Мои желания — покой,
Да щей горшок, да сам большой.
<XIX>
Порой дождливою намедни
Я, завернув на скотный двор...
Тьфу! прозаические бредни,
Фламандской школы пестрый сор!
Таков ли был я, расцветая?
Скажи, фонтан Бахчисарая!
Такие ль мысли мне на ум
Навел твой бесконечный шум,
Когда безмолвно пред тобою
Зарему я воображал
Средь пышных, опустелых зал…
Спустя три года, вслед за мною,
65

1830

Скитаясь в той же стороне,
Онегин вспомнил обо мне.
<XX>
Я жил тогда в Одессе пыльной...
Там долго ясны небеса,
Там хлопотливо торг обильный
Свои подъемлет паруса;
Там всё Европой дышит, веет,
Всё блещет югом и пестреет
Разнообразностью живой.
Язык Италии златой
Звучит по улице веселой,
Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
И грек, и молдаван тяжелый,
И сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали.
<XXI>
Одессу звучными стихами
Наш друг Туманский описал,
Но он пристрастными глазами
В то время на нее взирал.
Приехав, он прямым поэтом
Пошел бродить с своим лорнетом
Один над морем — и потом
Очаровательным пером
Сады одесские прославил.
Всё хорошо, но дело в том,
Что степь нагая там кругом;
Кой-где недавний труд заставил
66

1830

Младые ветви в знойный день
Давать насильственную тень.
<XXII>
А где, бишь, мой рассказ несвязный?
В Одессе пыльной, я сказал.
Я б мог сказать: в Одессе грязной —
И тут бы, право, не солгал.
В году недель пять-шесть Одесса,
По воле бурного Зевеса,
Потоплена, запружена,
В густой грязи погружена.
Все домы на аршин загрязнут,
Лишь на ходулях пешеход
По улице дерзает вброд;
Кареты, люди тонут, вязнут,
И в дрожках вол, рога склоня,
Сменяет хилого коня.
<XXIII>
Но уж дробит каменья молот,
И скоро звонкой мостовой
Покроется спасенный город,
Как будто кованой броней.
Однако в сей Одессе влажной
Еще есть недостаток важный;
Чего б вы думали? — воды.
Потребны тяжкие труды...
Что ж? это небольшое горе,
Особенно, когда вино
Без пошлины привезено.
Но солнце южное, но море...
67

1830

Чего ж вам более, друзья?
Благословенные края!
<XXIV>
Бывало, пушка зоревая
Лишь только грянет с корабля,
С крутого берега сбегая,
Уж к морю отправляюсь я.
Потом за трубкой раскаленной,
Волной соленой оживленный,
Как мусульман в своем раю,
С восточной гущей кофе пью.
Иду гулять. Уж благосклонный
Открыт Casino; чашек звон
Там раздается; на балкон
Маркер выходит полусонный
С метлой в руках, и у крыльца
Уже сошлися два купца.
<XXV>
Глядишь — и площадь запестрела.
Всё оживилось; здесь и там
Бегут за делом и без дела,
Однако больше по делам.
Дитя расчета и отваги,
Идет купец взглянуть на флаги,
Проведать, шлют ли небеса
Ему знакомы паруса.
Какие новые товары
Вступили нынче в карантин?
Пришли ли бочки жданных вин?
И что чума? и где пожары?
68

1830

И нет ли голода, войны
Или подобной новизны?
<XXVI>
Но мы, ребята без печали,
Среди заботливых купцов,
Мы только устриц ожидали
От цареградских берегов.
Что устрицы? пришли! О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и живых,
Слегка обрызнутых лимоном.
Шум, споры — легкое вино
Из погребов принесено
На стол услужливым Отоном*;
Часы летят, а грозный счет
Меж тем невидимо растет.
<XXVII>
Но уж темнеет вечер синий,
Пора нам в оперу скорей:
Там упоительный Россини,
Европы баловень — Орфей.
Не внемля критике суровой,
Он вечно тот же, вечно новый,
Он звуки льет — они кипят,
Они текут, они горят,
Как поцелуи молодые,
Все в неге, в пламени любви,
Как зашипевшего Аи
* Известный ресторатор в Одессе. (Прим. Пушкина.)
69

1830

Струя и брызги золотые...
Но, господа, позволено ль
С вином равнять do-re-mi-sol?
<XXVIII>
А только ль там очарований?
А разыскательный лорнет?
А закулисные свиданья?
A prima dona? а балет?
А ложа, где, красой блистая,
Негоциантка молодая,
Самолюбива и томна,
Толпой рабов окружена?
Она и внемлет и не внемлет
И каватине, и мольбам,
И шутке с лестью пополам...
А муж — в углу за нею дремлет,
Впросонках фора закричит,
Зевнет и — снова захрапит.
<XXIX>
Финал гремит; пустеет зала;
Шумя, торопится разъезд;
Толпа на площадь побежала
При блеске фонарей и звезд,
Сыны Авзонии счастливой
Слегка поют мотив игривый,
Его невольно затвердив,
А мы ревем речитатив.
Но поздно. Тихо спит Одесса;
И бездыханна и тепла
Немая ночь. Луна взошла,
Прозрачно-легкая завеса
70

1830

Объемлет небо. Всё молчит;
Лишь море Черное шумит...
<XXX>
Итак, я жил тогда в Одессе
Средь новоизбранных друзей,
Забыв о сумрачном повесе,
Герое повести моей.
Онегин никогда со мною
Не хвастал дружбой почтовою,
А я, счастливый человек,
Не переписывался ввек
Ни с кем. Каким же изумленьем,
Судите, был я поражен,
Когда ко мне явился он!
Неприглашенным приведеньем,
Как громко ахнули друзья,
И как обрадовался я!
<XXXI>
Святая дружба! глас натуры!!.
Взглянув друг на́ друга потом,
Как Цицероновы Авгуры
Мы рассмеялися тишком…
———
———
———
<XXXII>
Недолго вместе мы бродили
По берегам эвксинских вод.
71

1830

Судьбы нас снова разлучили
И нам назначили поход.
Онегин, очень охлажденный
И тем, что видел, насыщенный,
Пустился к невским берегам,
А я от милых южных дам,
От жирных устриц черноморских,
От оперы, от темных лож
И, слава Богу, от вельмож
Уехал в тень лесов Тригорских
В далекий северный уезд
И был печален мой приезд.
<XXXIII>
О, где б судьба не назначала
Мне безымянный уголок,
Где б ни был я, куда б ни мчала
Она смиренный мой челнок,
Где поздний мир мне б ни сулила,
Где б ни ждала меня могила,
Везде, везде в душе моей
Благословлю моих друзей.
Нет, нет! нигде не позабуду
Их милых, ласковых речей;
Вдали, один, среди людей
Воображать я вечно буду
Вас, тени прибережных ив,
Вас мир и сон Тригорских нив.
<XXXIV>
И берег Сороти отлогий,
И полосатые холмы,
И в роще скрытые дороги,
72

1830

И дом, где пировали мы —
Приют, сияньем муз одетый,
Младым Языковым воспетый,
Когда из капища наук
Являлся он в наш сельский круг
И нимфу Сороти прославил,
И огласил поля кругом
Очаровательным стихом;
Но там и я свой след оставил,
Там ветру в дар, на темну ель
Повесил звонкую свирель.
18 сент. Болдино
1830
*ВЕРЮЩЕЕ ПИСЬМО НА ИМЯ
ПЕТРА КИРЕЕВА НА ПОЛУЧЕНИЕ
СВИДЕТЕЛЬСТВА НИЖЕГОРОДСКОЙ
ПАЛАТЫ ГРАЖДАНСКОГО СУДА
ДЛЯ ЗАЛОГА КИСТЕНЕВА
Намерен я заложить в Московский опекунский совет недвижимое имение, доставшееся мне по отдельной записи, данной
родителем моим чиновником 5 класса и кавалером Сергеем
Львовичем Пушкиным, состоящего Нижегородской губернии
Сергачьского уезда в сельце Кистеневе, Тимашеве тож, всего
писанного по 7 ревизии 474 души, из числа коих по отдельной
записи утвержденные в мое владение по форме законов 200 душ;
на сей предмет нужно мне иметь на означенные двести душ узаконенное свидетельство, то поручаю тебе оное свидетельство в
Нижегородской палате гражданского суда исходатайствовать и
мне доставить, о чем от имени моего прошение подать и вместо
меня где следует расписаться, в чем я тебе верю и что по сему
законно учинишь, спорить и прекословить не буду. 10-го класса
Александр Сергеев сын Пушкин Сентября дня 1830 года.
<подпись>

73

1830
1830 года сентября 19 дня сие верющее письмо Нижегородской губернии в Сергачский суд Г. 10 класса Александр Сергеев сын Пушкин, к свидетельству явя, скаскою показал, что оное
дано от него крепостному его дворовому человеку Петру Александрову сыну Кирееву, и в окончании оного подлинно подписано рукою его, Г. Пушкина, в чем и свидетельствует подлинное
свидетельство, подписал дворянский заседатель Петров, скрепил
секретарь Виноградов, справил губернский секретарь Померанцев, у подлинного свидетельства Сергачского уездного суда
печать. —
Протоколист Федоровский.
<Рукой Пушкина:> К сей записки и сказске 10-го

класса Александр Сергеев сын руки приложил,
а подлинное верющее письмо взял к себе.

74

1830

БАРЫШНЯ-КРЕСТЬЯНКА
Во всех ты, Душенька, нарядах хороша.
Богданович.

В одной из отдаленных наших губерний находилось имение Ивана Петровича Берестова. В молодости своей служил он в гвардии, вышел в отставку
в начале 1797 года, уехал в свою деревню и с тех
пор оттуда не выезжал. Он был женат на бедной
дворянке, которая умерла в родах, в то время как он
находился в отъезжем поле. Хозяйственные упражнения скоро его утешили. Он выстроил дом по собственному плану, завел у себя суконную фабрику,
утроил доходы и стал почитать себя умнейшим человеком во всем околодке, в чем и не прекословили
ему соседи, приезжавшие к нему гостить с своими
семействами и собаками. В будни ходил он в плисовой куртке, по праздникам надевал сертук из сукна
домашней работы; сам записывал расход и ничего
не читал, кроме «Сенатских ведомостей». Вообще
его любили, хотя и почитали гордым. Не ладил
с ним один Григорий Иванович Муромский, ближайший его сосед. Этот был настоящий русский
барин. Промотав в Москве большую часть имения
своего и на ту пору овдовев, уехал он в последнюю
свою деревню, где продолжал проказничать, но уже
в новом роде. Развел он английский сад, на который
тратил почти все остальные доходы. Конюхи его
были одеты английскими жокеями. У дочери его
была мадам англичанка. Поля свои обработывал он
по английской методе,
Но на чужой манер хлеб русский не родится,

75

1830

и несмотря на значительное уменьшение расходов, доходы Григорья Ивановича не прибавлялись;
он и в деревне находил способ входить в новые долги; со всем тем почитался человеком не глупым, ибо
первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунский совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым.
Из людей, осуждавших его, Берестов отзывался строже всех. Ненависть к нововведениям была отличительная черта его характера. Он не мог равнодушно
говорить об англомании своего соседа и поминутно
находил случай его критиковать. Показывал ли гостю
свои владения, в ответ на похвалы его хозяйственным распоряжениям: «Да-с! — говорил он с лукавой
усмешкою, — у меня не то, что у соседа Григорья
Ивановича. Куда нам по-английски разоряться! Были
бы мы по-русски хоть сыты». Сии и подобные шутки, по усердию соседей, доводимы были до сведения
Григорья Ивановича с дополнением и объяснениями.
Англоман выносил критику столь же нетерпеливо,
как и наши журналисты. Он бесился и прозвал своего
зоила медведем и провинциалом.
Таковы были сношения между сими двумя владельцами, как сын Берестова приехал к нему в деревню. Он был воспитан в *** университете и намеревался вступить в военную службу, но отец на
то не соглашался. К статской службе молодой человек чувствовал себя совершенно неспособным. Они
друг другу не уступали, и молодой Алексей стал
жить покамест барином, отпустив усы на всякий
случай.
Алексей был, в самом деле, молодец. Право было
бы жаль, если бы его стройного стана никогда не
стягивал военный мундир и если бы он, вместо того
чтоб рисоваться на коне, провел свою молодость,
76

1830

согнувшись над канцелярскими бумагами. Смотря,
как он на охоте скакал всегда первый, не разбирая
дороги, соседи говорили согласно, что из него никогда не выйдет путного столоначальника. Барышни поглядывали на него, а иные и заглядывались; но
Алексей мало ими занимался, а они причиной его нечувствительности полагали любовную связь. В самом деле, ходил по рукам список с адреса одного из
его писем: Акулине Петровне Курочкиной, в Москве,
напротив Алексеевского монастыря, в доме медника Савельева, а вас покорнейше прошу доставить
письмо сие А. Н. Р.
Те из моих читателей, которые не живали в деревнях, не могут себе вообразить, что за прелесть
эти уездные барышни! Воспитанные на чистом
воздухе, в тени своих садовых яблонь, они знание
света и жизни почерпают из книжек. Уединение,
свобода и чтение рано в них развивают чувства
и страсти, неизвестные рассеянным нашим красавицам. Для барышни звон колокольчика есть уже
приключение, поездка в ближний город полагается
эпохою в жизни, и посещение гостя оставляет долгое, иногда и вечное воспоминание. Конечно, всякому вольно смеяться над некоторыми их странностями, но шутки поверхностного наблюдателя не могут
уничтожить их существенных достоинств, из коих
главное: особенность характера, самобытность
(individualité), без чего, по мнению Жан-Поля, не
существует и человеческого величия. В столицах
женщины получают, может быть, лучшее образование; но навык света скоро сглаживает характер и
делает души столь же однообразными, как и головные уборы. Сие да будет сказано не в суд, и не во
осуждение, однако ж nota nostra manet, как пишет
один старинный комментатор.
77

1830

Легко вообразить, какое впечатление Алексей
должен был произвести в кругу наших барышень.
Он первый перед ними явился мрачным и разочарованным, первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; сверх того носил
он черное кольцо с изображением мертвой головы.
Всё это было чрезвычайно ново в той губернии. Барышни сходили по нем с ума.
Но всех более занята была им дочь англомана
моего, Лиза (или Бетси, как звал ее обыкновенно
Григорий Иванович). Отцы друг ко другу не ездили,
она Алексея еще не видала, между тем как все молодые соседки только об нем и говорили. Ей было
семнадцать лет. Черные глаза оживляли ее смуглое
и очень приятное лицо. Она была единственное
и, следственно, балованное дитя. Ее резвость и поминутные проказы восхищали отца и приводили
в отчаянье ее мадам мисс Жаксон, сорокалетнюю
чопорную девицу, которая белилась и сурьмила себе
брови, два раза в год перечитывала «Памелу», получала за то две тысячи рублей и умирала со скуки
в этой варварской России.
За Лизою ходила Настя; она была постарше, но
столь же ветрена, как и ее барышня. Лиза очень
любила ее, открывала ей все свои тайны, вместе
с нею обдумывала свои затеи; словом, Настя была
в селе Прилучине лицом гораздо более значительным, нежели любая наперсница во французской
трагедии.
— Позвольте мне сегодня пойти в гости, — сказала однажды Настя, одевая барышню.
— Изволь; а куда?
— В Тугилово, к Берестовым. Поварова жена
у них именинница и вчера приходила звать нас отобедать.
78

1830

— Вот! — сказала Лиза, — господа в ссоре, а слуги друг друга угощают.
— А нам какое дело до господ! — возразила Настя; — к тому же я ваша, а не папенькина. Вы ведь
не бранились еще с молодым Берестовым; а старики
пускай себе дерутся, коли им это весело.
— Постарайся, Настя, увидеть Алексея Берестова, да расскажи мне хорошенько, каков он собою
и что он за человек.
Настя обещалась, а Лиза с нетерпением ожидала
целый день ее возвращения. Вечером Настя явилась.
— Ну, Лизавета Григорьевна, — сказала она, входя в комнату, — видела молодого Берестова; нагляделась довольно; целый день были вместе.
— Как это? Расскажи, расскажи по порядку.
— Извольте-с: пошли мы, я, Анисья Егоровна,
Ненила, Дунька... —
— Хорошо, знаю. Ну потом?
— Позвольте-с, расскажу всё по порядку. Вот
пришли мы к самому обеду. Комната полна была
народу. Были колбинские, захарьевские, приказчица
с дочерьми, хлупинские...
— Ну! а Берестов?
— Погодите-с. Вот мы сели за стол, приказчица
на первом месте, я подле нее... а дочери и надулись,
да мне наплевать на них...
— Ах, Настя, как ты скучна с вечными своими
подробностями!
— Да как же вы нетерпеливы! Ну вот вышли мы
из-за стола... а сидели мы часа три, и обед был славный; пирожное блан-манже синее, красное и полосатое... Вот вышли мы из-за стола и пошли в сад
играть в горелки, а молодой барин тут и явился.
— Ну что ж? Правда ли, что он так хорош собой?
79

1830

— Удивительно хорош, красавец, можно сказать.
Стройный, высокий, румянец во всю щеку...
— Право? А я так думала, что у него лицо бледное. Что же? Каков он тебе показался? Печален, задумчив?
— Что вы? Да этакого бешеного я и сроду не видывала. Вздумал он с нами в горелки бегать.
С вами в горелки бегать! Невозможно!
— Очень возможно! Да что еще выдумал! Поймает, и ну целовать!
— Воля твоя, Настя, ты врешь.
— Воля ваша, не вру. Я насилу от него отделалась. Целый день с нами так и провозился.
— Да как же говорят, он влюблен и ни на кого не
смотрит?
— Не знаю-с, а на меня так уж слишком смотрел,
да и на Таню, приказчикову дочь, тоже; да и на Пашу
колбинскую, да грех сказать, никого не обидел, такой баловник!
— Это удивительно! А что в доме про него слышно?
— Барин, сказывают, прекрасный: такой добрый,
такой веселый. Одно не хорошо: за девушками
слишком любит гоняться. Да, по мне, это еще не
беда: со временем остепенится.
— Как бы мне хотелось его видеть! — сказала
Лиза со вздохом.
— Да что же тут мудреного? Тугилово от нас недалеко, всего три версты: подите гулять в ту сторону или поезжайте верхом; вы верно встретите его.
Он же всякий день, рано поутру, ходит с ружьем на
охоту.
— Да нет, нехорошо. Он может подумать, что
я за ним гоняюсь. К тому же отцы наши в ссоре, так
и мне все же нельзя будет с ним познакомиться... Ах,
Настя! Знаешь ли что? Наряжусь я крестьянкою!
80

1830

— И в самом деле; наденьте толстую рубашку,
сарафан, да и ступайте смело в Тугилово; ручаюсь
вам, что Берестов уж вас не прозевает.
— А по-здешнему я говорить умею прекрасно.
Ах, Настя, милая Настя! Какая славная выдумка! —
И Лиза легла спать с намерением непременно исполнить веселое свое предположение.
На другой же день приступила она к исполнению
своего плана, послала купить на базаре толстого полотна, синей китайки и медных пуговок, с помощью
Насти скроила себе рубашку и сарафан, засадила
за шитье всю девичью, и к вечеру всё было готово.
Лиза примерила обнову и призналась пред зеркалом,
что никогда еще так мила самой себе не казалась.
Она повторила свою роль, на ходу низко кланялась
и несколько раз потом качала головою, наподобие
глиняных котов, говорила на крестьянском наречии,
смеялась, закрываясь рукавом, и заслужила полное
одобрение Насти. Одно затрудняло ее: она попробовала было пройти по двору босая, но дерн колол
ее нежные ноги, а песок и камушки показались ей
нестерпимы. Настя и тут ей помогла: она сняла мерку с Лизиной ноги, сбегала в поле к Трофиму-пастуху и заказала ему пару лаптей по той мерке. На
другой день, ни свет ни заря, Лиза уже проснулась.
Весь дом еще спал. Настя за воротами ожидала пастуха. Заиграл рожок, и деревенское стадо потянулось мимо барского двора. Трофим, проходя перед
Настей, отдал ей маленькие пестрые лапти и получил от нее полтину в награждение. Лиза тихонько
нарядилась крестьянкою, шепотом дала Насте свои
наставления касательно мисс Жаксон, вышла на заднее крыльцо и через огород побежала в поле.
Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков,
казалось, ожидали солнца, как царедворцы ожида81

1830

ют государя; ясное небо, утренняя свежесть, роса,
ветерок и пение птичек наполняли сердце Лизы
младенческой веселостию; боясь какой-нибудь
знакомой встречи, она, казалось, не шла, а летела.
Приближаясь к роще, стоящей на рубеже отцовского владения, Лиза пошла тише. Здесь она должна
была ожидать Алексея. Сердце ее сильно билось,
само не зная почему; но боязнь, сопровождающая
молодые наши проказы, составляет и главную их
прелесть. Лиза вошла в сумрак рощи. Глухой, перекатный шум ее приветствовал девушку. Веселость
ее притихла. Мало-помалу предалась она сладкой
мечтательности. Она думала... но можно ли с точностию определить, о чем думает семнадцатилетняя барышня, одна, в роще, в шестом часу весеннего утра? Итак, она шла, задумавшись, по дороге,
осененной с обеих сторон высокими деревьями,
как вдруг прекрасная легавая собака залаяла на нее.
Лиза испугалась и закричала. В то же время раздался голос: «Tout beau, Sbogar, ici...» — и молодой
охотник показался из-за кустарника. «Небось, милая, — сказал он Лизе, — собака моя не кусается».
Лиза успела уже оправиться от испугу и умела тотчас воспользоваться обстоятельствами. «Да нет, барин, — сказала она, притворяясь полуиспуганной,
полузастенчивой, — боюсь: она, вишь, такая злая;
опять кинется». Алексей (читатель уже узнал его)
между тем пристально глядел на молодую крестьянку. «Я провожу тебя, если ты боишься, — сказал
он ей; — ты мне позволишь идти подле себя?» —
«А кто те мешает? — отвечала Лиза, — вольному воля, а дорога мирская». — «Откуда ты?» —
«Из Прилучина; я дочь Василья-кузнеца, иду по
грибы» (Лиза несла кузовок на веревочке). «А ты,
барин? Тугиловский, что ли?» — «Так точно, — от82

1830

вечал Алексей, — я камердинер молодого барина».
Алексею хотелось уравнять их отношения. Но Лиза
поглядела на него и засмеялась. «А лжешь, — сказала она, — не на дуру напал. Вижу, что ты сам барин». — «Почему же ты так думаешь?» — «Да по
всему». — «Однако ж?» — «Да как же барина с слугой не распознать? И одет-то не так, и баишь иначе,
и собаку-то кличешь не по-нашему». Лиза час от
часу более нравилась Алексею. Привыкнув не церемониться с хорошенькими поселянками, он было
хотел обнять ее; но Лиза отпрыгнула от него и приняла вдруг на себя такой строгий и холодный вид,
что хотя это и рассмешило Алексея, но удержало его
от дальнейших покушений. «Если вы хотите, чтобы
мы были вперед приятелями, — сказала она с важностию, — то не извольте забываться». — «Кто тебя
научил этой премудрости? — спросил Алексей, расхохотавшись. — Уж не Настенька ли, моя знакомая,
не девушка ли барышни вашей? Вот какими путями
распространяется просвещение!» Лиза почувствовала, что вышла было из своей роли, и тотчас поправилась. «А что думаешь? — сказала она, — разве
я и на барском дворе никогда не бываю? небось: всего наслышалась и нагляделась. Однако, — продолжала она, — болтая с тобою, грибов не наберешь.
Иди-ка ты, барин, в сторону, а я в другую. Прощения просим...» Лиза хотела удалиться, Алексей
удержал ее за руку. «Как тебя зовут, душа моя?» —
«Акулиной, — отвечала Лиза, стараясь освободить
свои пальцы от руки Алексеевой; — да пусти ж, барин; мне и домой пора». — «Ну, мой друг Акулина,
непременно буду в гости к твоему батюшке, к Василью-кузнецу». — «Что ты? — возразила с живостию Лиза, — ради Христа, не приходи. Коли дома
узнают, что я с барином в роще болтала наедине,
83

1830

то мне беда будет; отец мой, Василий-кузнец, прибьет меня до смерти». — «Да я непременно хочу
с тобой опять видеться». — «Ну я когда-нибудь
опять сюда приду за грибами». — «Когда же?» —
«Да хоть завтра». — «Милая Акулина, расцеловал бы тебя, да не смею. Так завтра, в это время,
не правда ли?» — «Да, да». — «И ты не обманешь
меня?» — «Не обману». — «Побожись». — «Ну вот
те святая пятница, приду».
Молодые люди расстались. Лиза вышла из лесу,
перебралась через поле, прокралась в сад и опрометью побежала в ферму, где Настя ожидала ее. Там
она переоделась, рассеянно отвечая на вопросы
нетерпеливой наперсницы, и явилась в гостиную.
Стол был накрыт, завтрак готов, и мисс Жаксон,
уже набеленная и затянутая в рюмочку, нарезывала
тоненькие тартинки. Отец похвалил ее за раннюю
прогулку. «Нет ничего здоровее, — сказал он, — как
просыпаться на заре». Тут он привел несколько примеров человеческого долголетия, почерпнутых из
английских журналов, замечая, что все люди, жившие более ста лет, не употребляли водки и вставали
на заре зимой и летом. Лиза его не слушала. Она
в мыслях повторяла все обстоятельства утреннего
свидания, весь разговор Акулины с молодым охотником, и совесть начинала ее мучить. Напрасно возражала она самой себе, что беседа их не выходила
из границ благопристойности, что эта шалость не
могла иметь никакого последствия, совесть ее роптала громче ее разума. Обещание, данное ею на
завтрашний день, всего более беспокоило ее: она
совсем было решилась не сдержать своей торжественной клятвы. Но Алексей, прождав ее напрасно,
мог идти отыскивать в селе дочь Василья-кузнеца,
настоящую Акулину, толстую, рябую девку, и таким
84

1830

образом догадаться об ее легкомысленной проказе.
Мысль эта ужаснула Лизу, и она решилась на другое
утро опять явиться в рощу Акулиной.
С своей стороны Алексей был в восхищении, целый день думал он о новой своей знакомке; ночью
образ смуглой красавицы и во сне преследовал его
воображение. Заря едва занималась, как он уже был
одет. Не дав себе времени зарядить ружье, вышел
он в поле с верным своим Сбогаром и побежал к месту обещанного свидания. Около получаса прошло
в несносном для него ожидании; наконец он увидел
меж кустарника мелькнувший синий сарафан и бросился на встречу милой Акулины. Она улыбнулась
восторгу его благодарности; но Алексей тотчас заметил на ее лице следы уныния и беспокойства. Он
хотел узнать тому причину. Лиза призналась, что
поступок ее казался ей легкомысленным, что она
в нем раскаивалась, что на сей раз не хотела она не
сдержать данного слова, но что это свидание будет
уже последним и что она просит его прекратить
знакомство, которое ни к чему доброму не может их
довести. Всё это, разумеется, было сказано на крестьянском наречии; но мысли и чувства, необыкновенные в простой девушке, поразили Алексея. Он
употребил всё свое красноречие, дабы отвратить
Акулину от ее намерения; уверял ее в невинности
своих желаний, обещал никогда не подать ей повода к раскаянию, повиноваться ей во всем, заклинал
ее не лишать его одной отрады: видаться с нею наедине, хотя бы через день, хотя бы дважды в неделю. Он говорил языком истинной страсти и в эту
минуту был точно влюблен. Лиза слушала его молча. «Дай мне слово, — сказала она наконец, — что
ты никогда не будешь искать меня в деревне или
расспрашивать обо мне. Дай мне слово не искать
85

1830

других со мной свиданий, кроме тех, которые я сама
назначу». Алексей поклялся было ей святою пятницею, но она с улыбкой остановила его. «Мне не
нужно клятвы,— сказала Лиза, — довольно одного
твоего обещания». После того они дружески разговаривали, гуляя вместе по лесу, до тех пор пока
Лиза сказала ему: пора. Они расстались, и Алексей,
оставшись наедине, не мог понять, каким образом
простая деревенская девочка в два свидания успела взять над ним истинную власть. Его сношения
с Акулиной имели для него прелесть новизны,
и хотя предписания странной крестьянки казались
ему тягостными, но мысль не сдержать своего слова
не пришла даже ему в голову. Дело в том, что Алексей, несмотря на роковое кольцо, на таинственную
переписку и на мрачную разочарованность, был добрый и пылкий малый и имел сердце чистое, способное чувствовать наслаждения невинности.
Если бы слушался я одной своей охоты, то непременно и во всей подробности стал бы описывать
свидания молодых людей, возрастающую взаимную
склонность и доверчивость, занятия, разговоры; но
знаю, что большая часть моих читателей не разделила бы со мною моего удовольствия. Эти подробности, вообще, должны казаться приторными, итак,
я пропущу их, сказав вкратце, что не прошло еще и
двух месяцев, а мой Алексей был уже влюблен без
памяти, и Лиза была не равнодушнее, хотя и молчаливее его. Оба они были счастливы настоящим
и мало думали о будущем.
Мысль о неразрывных узах довольно часто мелькала в их уме, но никогда они о том друг с другом не
говорили. Причина ясная: Алексей, как ни привязан
был к милой своей Акулине, всё помнил расстояние, существующее между им и бедной крестьян86

1830

кою; а Лиза ведала, какая ненависть существовала
между их отцами, и не смела надеяться на взаимное
примирение. К тому же самолюбие ее было втайне подстрекаемо темной, романическою надеждою
увидеть наконец тугиловского помещика у ног дочери прилучинского кузнеца. Вдруг важное происшествие чуть было не переменило их взаимных отношений.
В одно ясное, холодное утро (из тех, какими богата наша русская осень) Иван Петрович Берестов
выехал прогуляться верхом, на всякий случай взяв
с собою пары три борзых, стремянного и несколько
дворовых мальчишек с трещотками. В то же самое
время Григорий Иванович Муромский, соблазнясь
хорошею погодою, велел оседлать куцую свою кобылку и рысью поехал около своих англизированных владений. Подъезжая к лесу, увидел он соседа
своего, гордо сидящего верхом, в чекмене, подбитом лисьим мехом, и поджидающего зайца, которого мальчишки криком и трещотками выгоняли из
кустарника. Если б Григорий Иванович мог предвидеть эту встречу, то конечно б он поворотил в сторону; но он наехал на Берестова вовсе неожиданно
и вдруг очутился от него в расстоянии пистолетного
выстрела. Делать было нечего. Муромский, как образованный европеец, подъехал к своему противнику и учтиво его приветствовал. Берестов отвечал
с таким же усердием, с каковым цепной медведь
кланяется господам по приказанию своего вожатого. В сие время заяц выскочил из лесу и побежал
полем. Берестов и стремянный закричали во всё
горло, пустили собак и следом поскакали во весь
опор. Лошадь Муромского, не бывавшая никогда
на охоте, испугалась и понесла. Муромский, провозгласивший себя отличным наездником, дал ей
87

1830

волю и внутренно доволен был случаем, избавляющим его от неприятного собеседника. Но лошадь,
доскакав до оврага, прежде ею не замеченного,
вдруг кинулась в сторону, и Муромский не усидел.
Упав довольно тяжело на мерзлую землю, лежал он,
проклиная свою куцую кобылу, которая, как будто
опомнясь, тотчас остановилась, как только почувствовала себя без седока. Иван Петрович подскакал
к нему, осведомляясь, не ушибся ли он. Между тем
стремянный привел виновную лошадь, держа ее под
уздцы. Он помог Муромскому взобраться на седло,
а Берестов пригласил его к себе. Муромский не мог
отказаться, ибо чувствовал себя обязанным, и таким
образом Берестов возвратился домой со славою,
затравив зайца и ведя своего противника раненым
и почти военнопленным.
Соседи, завтракая, разговорились довольно
дружелюбно. Муромский попросил у Берестова
дрожек, ибо признался, что от ушибу не был он
в состоянии доехать до дома верхом. Берестов проводил его до самого крыльца, а Муромский уехал
не прежде, как взяв с него честное слово на другой же день (и с Алексеем Ивановичем) приехать
отобедать по-приятельски в Прилучино. Таким образом вражда старинная и глубоко укоренившаяся,
казалось, готова была прекратиться от пугливости
куцой кобылки.
Лиза выбежала навстречу Григорью Ивановичу.
«Что это значит, папа? — сказала она с удивлением, — отчего вы хромаете? Где ваша лошадь? Чьи
это дрожки?» — «Вот уж не угадаешь, my dear», —
отвечал ей Григорий Иванович и рассказал всё, что
случилось. Лиза не верила своим ушам. Григорий
Иванович, не дав ей опомниться, объявил, что завтра будут у него обедать оба Берестовы. «Что вы
88

1830

говорите! — сказала она, побледнев. — Берестовы, отец и сын! Завтра у нас обедать! Нет, папа, как
вам угодно: я ни за что не покажусь». — «Что ты,
с ума сошла? — возразил отец, — давно ли ты стала
так застенчива, или ты к ним питаешь наследственную ненависть, как романическая героиня? Полно,
не дурачься...» — «Нет, папа, ни за что на свете,
ни за какие сокровища не явлюсь я перед Берестовыми». Григорий Иванович пожал плечами и более с нею
не спорил, ибо знал, что противоречием с нее ничего не возьмешь, и пошел отдыхать от своей достопримечательной прогулки.
Лизавета Григорьевна ушла в свою комнату
и призвала Настю. Обе долго рассуждали о завтрашнем посещении. Что подумает Алексей, если узнает
в благовоспитанной барышне свою Акулину? Какое
мнение будет он иметь о ее поведении и правилах,
о ее благоразумии? С другой стороны, Лизе очень
хотелось видеть, какое впечатление произвело бы
на него свидание столь неожиданное... Вдруг мелькнула ей мысль. Она тотчас передала ее Насте; обе
обрадовались ей как находке и положили исполнить
ее непременно.
На другой день за завтраком Григорий Иванович
спросил у дочки, всё ли намерена она спрятаться
от Берестовых. «Папа, — отвечала Лиза, — я приму их, если это вам угодно, только с уговором: как
бы я перед ними ни явилась, что б я ни сделала, вы
бранить меня не будете и не дадите никакого знака
удивления или неудовольствия». — «Опять какиенибудь проказы! — сказал смеясь Григорий Иванович. — Ну, хорошо, хорошо; согласен, делай, что
хочешь, черноглазая моя шалунья». С этим словом
он поцеловал ее в лоб, и Лиза побежала приготовляться.
89

1830

В два часа ровно коляска домашней работы, запряженная шестью лошадьми, въехала на двор
и покатилась около густо-зеленого дернового круга. Старый Берестов взошел на крыльцо с помощью двух ливрейных лакеев Муромского. Вслед за
ним сын его приехал верхом и вместе с ним вошел
в столовую, где стол был уже накрыт. Муромский
принял своих соседей как нельзя ласковее, предложил им осмотреть перед обедом сад и зверинец
и повел по дорожкам, тщательно выметенным и усыпанным песком. Старый Берестов внутренно жалел
о потерянном труде и времени на столь бесполезные прихоти, но молчал из вежливости. Сын его
не разделял ни неудовольствия расчетливого помещика, ни восхищения самолюбивого англомана; он
с нетерпением ожидал появления хозяйской дочери,
о которой много наслышался, и хотя сердце его, как
нам известно, было уже занято, но молодая красавица всегда имела право на его воображение.
Возвратясь в гостиную, они уселись втроем:
старики вспомнили прежнее время и анекдоты
своей службы, а Алексей размышлял о том, какую
роль играть ему в присутствии Лизы. Он решил,
что холодная рассеянность во всяком случае всего
приличнее и вследствие сего приготовился. Дверь
отворилась, он повернул голову с таким равнодушием, с такою гордою небрежностью, что сердце
самой закоренелой кокетки непременно должно
было бы содрогнуться. К несчастию, вместо Лизы,
вошла старая мисс Жаксон, набеленная, затянутая,
с потупленными глазами и с маленьким книксом,
и прекрасное военное движение Алексеево пропало втуне. Не успел он снова собраться с силами,
как дверь опять отворилась, и на сей раз вошла
Лиза. Все встали; отец начал было представление
90

1830

гостей, но вдруг остановился и поспешно закусил
себе губы... Лиза, его смуглая Лиза, набелена была
по уши, насурьмлена пуще самой мисс Жаксон;
фальшивые локоны, гораздо светлее собственных
ее волос, взбиты были, как парик Людовика XIV;
рукава à l’imbécile торчали как фижмы у Madame
de Pompadour; талия была перетянута, как буква икс,
и все бриллианты ее матери, еще не заложенные
в ломбарде, сияли на ее пальцах, шее и ушах. Алексей не мог узнать свою Акулину в этой смешной
и блестящей барышне. Отец его подошел к ее ручке,
и он с досадою ему последовал; когда прикоснулся
он к ее беленьким пальчикам, ему показалось, что
они дрожали. Между тем он успел заметить ножку,
с намерением выставленную и обутую со всевозможным кокетством. Это помирило его несколько с остальным ее нарядом. Что касается до белил
и до сурьмы, то в простоте своего сердца, признаться, он их с первого взгляда не заметил, да и после
не подозревал. Григорий Иванович вспомнил свое
обещание и старался не показать и виду удивления;
но шалость его дочери казалась ему так забавна,
что он едва мог удержаться. Не до смеху было чопорной англичанке. Она догадывалась, что сурьма
и белила были похищены из ее комода, и багровый
румянец досады пробивался сквозь искусственную
белизну ее лица. Она бросала пламенные взгляды
на молодую проказницу, которая, отлагая до другого
времени всякие объяснения, притворялась, будто их
не замечает.
Сели за стол. Алексей продолжал играть роль рассеянного и задумчивого. Лиза жеманилась, говорила сквозь зубы, нараспев, и только по-французски.
Отец поминутно засматривался на нее, не понимая
ее цели, но находя всё это весьма забавным. Англи91

1830

чанка бесилась и молчала. Один Иван Петрович
был как дома: ел за двоих, пил в свою меру, смеялся
своему смеху и час от часу дружелюбнее разговаривал и хохотал.
Наконец встали из-за стола; гости уехали, и Григорий Иванович дал волю смеху и вопросам. «Что
тебе вздумалось дурачить их? — спросил он Лизу. —
А знаешь ли что? Белила право тебе пристали;
не вхожу в тайны дамского туалета, но на твоем
месте я бы стал белиться; разумеется, не слишком,
а слегка». Лиза была в восхищении от успеха своей
выдумки. Она обняла отца, обещалась ему подумать
о его совете и побежала умилостивлять раздраженную мисс Жаксон, которая насилу согласилась отпереть ей свою дверь и выслушать ее оправдания.
Лизе было совестно показаться перед незнакомцами
такой чернавкою; она не смела просить... она была
уверена, что добрая, милая мисс Жаксон простит
ей... и проч., и проч. Мисс Жаксон, удостоверясь,
что Лиза не думала поднять ее на смех, успокоилась,
поцеловала Лизу и в залог примирения подарила ей
баночку английских белил, которую Лиза и приняла
с изъявлением искренней благодарности.
Читатель догадается, что на другой день утром
Лиза не замедлила явиться в роще свиданий. «Ты
был, барин, вечор у наших господ? — сказала она тотчас Алексею, — какова показалась тебе барышня?»
Алексей отвечал, что он ее не заметил. «Жаль», —
возразила Лиза. «А почему же?» — спросил Алексей. «А потому, что я хотела бы спросить у тебя,
правда ли, говорят...» — «Что же говорят?» —
«Правда ли, говорят, будто бы я на барышню похожа?» — «Какой вздор! Она перед тобой урод
уродом». — «Ах, барин, грех тебе это говорить; барышня наша такая беленькая, такая щеголиха! Куда
92

1830

мне с нею равняться!» Алексей божился ей, что она
лучше всевозможных беленьких барышень, и, чтоб
успокоить ее совсем, начал описывать ее госпожу такими смешными чертами, что Лиза хохотала
от души. «Однако ж, — сказала она со вздохом, —
хоть барышня, может, и смешна, всё же я перед нею
дура безграмотная». — «И! — сказал Алексей, — есть
о чем сокрушаться! Да коли хочешь, я тотчас выучу
тебя грамоте». — «А взаправду, — сказала Лиза, —
не попытаться ли в самом деле?» — «Изволь, милая;
начнем хоть сейчас». Они сели. Алексей вынул из
кармана карандаш и записную книжку, и Акулина
выучилась азбуке удивительно скоро. Алексей не
мог надивиться ее понятливости. На следующее
утро она захотела попробовать и писать; сначала карандаш не слушался ее, но через несколько минут
она и вырисовывать буквы стала довольно порядочно. «Что за чудо! — говорил Алексей. — Да у нас
учение идет скорее, чем по ланкастерской системе».
В самом деле, на третьем уроке Акулина разбирала
уже по складам «Наталью, боярскую дочь», прерывая чтение замечаниями, от которых Алексей истинно был в изумлении, и круглый лист измарала
афоризмами, выбранными из той же повести.
Прошла неделя, и между ими завелась переписка.
Почтовая контора учреждена была в дупле старого
дуба. Настя втайне исправляла должность почтальона. Туда приносил Алексей крупным почерком
написанные письма и там же находил на синей простой бумаге каракульки своей любезной. Акулина
видимо привыкала к лучшему складу речей, и ум ее
приметно развивался и образовывался.
Между тем недавнее знакомство между Иваном
Петровичем Берестовым и Григорьем Ивановичем
Муромским более и более укреплялось и вскоре
93

1830

превратилось в дружбу, вот по каким обстоятельствам: Муромский нередко думал о том, что по
смерти Ивана Петровича всё его имение перейдет
в руки Алексею Ивановичу; что в таком случае
Алексей Иванович будет один из самых богатых помещиков той губернии и что нет ему никакой причины не жениться на Лизе. Старый же Берестов,
с своей стороны, хотя и признавал в своем соседе
некоторое сумасбродство (или, по его выражению,
английскую дурь), однако же не отрицал в нем
и многих отличных достоинств, например: редкой
оборотливости; Григорий Иванович был близкий
родственник графу Пронскому, человеку знатному
и сильному; граф мог быть очень полезен Алексею,
а Муромский (так думал Иван Петрович), вероятно, обрадуется случаю выдать свою дочь выгодным
образом. Старики до тех пор обдумывали всё это
каждый про себя, что наконец друг с другом и переговорились, обнялись, обещались дело порядком
обработать и принялись о нем хлопотать каждый
со своей стороны. Муромскому предстояло затруднение: уговорить свою Бетси познакомиться короче
с Алексеем, которого не видала она с самого достопамятного обеда. Казалось, они друг другу не очень
нравились; по крайней мере Алексей уже не возвращался в Прилучино, а Лиза уходила в свою комнату
всякий раз, как Иван Петрович удостоивал их своим
посещением. Но, думал Григорий Иванович, если
Алексей будет у меня всякий день, то Бетси должна
же будет в него влюбиться. Это в порядке вещей.
Время всё сладит.
Иван Петрович менее беспокоился об успехе
своих намерений. В тот же вечер призвал он сына
в свой кабинет, закурил трубку и, немного помолчав, сказал: «Что же ты, Алеша, давно про военную
94

1830

службу не поговариваешь? Иль гусарский мундир
уже тебя не прельщает!» — «Нет, батюшка, — отвечал почтительно Алексей, — я вижу, что вам не
угодно, чтоб я шел в гусары; мой долг вам повиноваться». — «Хорошо, — отвечал Иван Петрович, —
вижу, что ты послушный сын; это мне утешительно; не хочу ж и я тебя неволить; не понуждаю тебя
вступить... тотчас... в статскую службу; а покамест
намерен я тебя женить».
— На ком это, батюшка? — спросил изумленный
Алексей.
— На Лизавете Григорьевне Муромской, — отвечал Иван Петрович; — невеста хоть куда; не
правда ли?
— Батюшка, я о женитьбе еще не думаю.
— Ты не думаешь, так я за тебя думал и передумал.
— Воля ваша. Лиза Муромская мне вовсе не нравится.
— После понравится. Стерпится, слюбится.
— Я не чувствую себя способным сделать ее счастие.
— Не твое горе — ее счастие. Что? так-то ты почитаешь волю родительскую? Добро!
— Как вам угодно, я не хочу жениться и не женюсь.
— Ты женишься, или я тебя прокляну, а имение,
как Бог свят! продам и промотаю, и тебе полушки
не оставлю. Даю тебе три дня на размышление,
а покамест не смей на глаза мне показаться.
Алексей знал, что если отец заберет что себе
в голову, то уж того, по выражению Тараса Скотинина, у него и гвоздем не вышибешь; но Алексей
был в батюшку, и его столь же трудно было переспорить. Он ушел в свою комнату и стал размышлять
95

1830

о пределах власти родительской, о Лизавете Григорьевне, о торжественном обещании отца сделать его
нищим и наконец об Акулине. В первый раз видел
он ясно, что он в нее страстно влюблен; романическая мысль жениться на крестьянке и жить своими
трудами пришла ему в голову, и чем более думал
он о сем решительном поступке, тем более находил
в нем благоразумия. С некоторого времени свидания
в роще были прекращены по причине дождливой
погоды. Он написал Акулине письмо самым четким
почерком и самым бешеным слогом, объявлял ей
о грозящей им погибели, и тут же предлагал ей свою
руку. Тотчас отнес он письмо на почту, в дупло,
и лег спать весьма довольный собою.
На другой день Алексей, твердый в своем намерении, рано утром поехал к Муромскому, дабы
откровенно с ним объясниться. Он надеялся подстрекнуть его великодушие и склонить его на свою
сторону. «Дома ли Григорий Иванович?» — спросил
он, останавливая свою лошадь перед крыльцом прилучинского замка. «Никак нет, — отвечал слуга; —
Григорий Иванович с утра изволил выехать». —
«Как досадно!» — подумал Алексей. «Дома ли, по
крайней мере, Лизавета Григорьевна?» — «Дома-с».
И Алексей спрыгнул с лошади, отдал поводья в руки
лакею и пошел без доклада.
«Все будет решено, — думал он, подходя к гостиной; — объяснюсь с нею самою». Он вошел...
и остолбенел! Лиза... нет Акулина, милая смуглая
Акулина, не в сарафане, а в белом утреннем платьице, сидела перед окном и читала его письмо; она так
была занята, что не слыхала, как он и вошел. Алексей не мог удержаться от радостного восклицания.
Лиза вздрогнула, подняла голову, закричала и хотела убежать. Он бросился ее удерживать. «Акулина,
96

1830

Акулина!.. Лиза старалась от него освободиться...
«Mais laissez-moi donc, monsieur; mais êtes-vous
fou?» — повторяла она, отворачиваясь. «Акулина!
друг мой, Акулина!» — повторял он, целуя ее руки.
Мисс Жаксон, свидетельница этой сцены, не знала, что подумать. В эту минуту дверь отворилась,
и Григорий Иванович вошел.
— Ага! — сказал Муромский, — да у вас, кажется, дело совсем уже слажено...
Читатели избавят меня от излишней обязанности
описывать развязку.
Сентябрь, 20 (суббота). Пушкин переписывает
стихотворения «Кавказ» («Кавказ подо мною. Один
в вышине…») и «Монастырь на Казбеке» («Высоко
над семьею гор…»).
Сентябрь, 21 (воскресенье). Переписаны стихотворения «На холмах Грузии лежит ночная
мгла…» и «К бюсту завоевателя».

*ПРОШЕНИЕ А. С. ПУШКИНА
В НИЖЕГОРОДСКУЮ ПАЛАТУ
ГРАЖДАНСКОГО СУДА
Всепресветлейший Державнейший Великий Государь
Император Николай Павлович, Самодержец Всероссийский,
Государь Всемилостивейший.
Просит 10 класса Александр Сергеев сын Пушкин, а о чем,
тому следуют пункты.
1-е
Намерен я заложить в Московский Опекунский Совет недвижимое мое имение, доставшееся мне по отдельной записи,
данной родным моим отцем, чиновником 5 класса и кавалером
Сергеем Львовичем Пушкиным, состоящее Нижегородской губернии Сергачского уезда в сельце Кистеневе, Тимашеве тож,
всего по 7 ревизии четыреста семьдесят четыре души, из числа
97

1830
коих но отдельной записи утверждено в мое владение по форме
законов двести душ, на каковой предмет нужно мне иметь из
Нижегородской Гражданской палаты на означенные двести душ
узаконенное свидетельство, почему Всеподданейше прошу
Дабы Высочайшим Вашего Императорского Величества указом поволено было сие мое прошение в Нижегородской Гражданской палате принять и на означенное коли-чество душ для изъясненной надобности выдать узаконенное свидетельство.
Всемилостивейший Государь, прошу Вашего Императорского Величества о сем моем прошении решение учинить. Сентября
дня 1830 года. К поданию надлежит в Нижегородскую I гражданскую палату. Прошение сие писал губернский секретарь Павел
Цедринский.
К сему прошению вместо чиновника 10-го класса Александра Сергеевича Пуш-кина по данной мне от него доверенности,
которую при сем представляю, по списании с которой копии возвратить мне обратно, крепостной его дворовый человек Петр
Александров сын Киреев руку приложил.

«ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
ГЛАВА«БОЛЬШОЙ СВЕТ».
БОЛДИНСКИЙВАРИАНТ 1830 ГОДА
Fare thee well, and if for ever
Still for ever fare thee well.
Byron.

I
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Елисея,
А Цицерона проклинал,
В те дни, как я поэме редкой
Не предпочел бы мячик меткой,
Считал схоластику за вздор
98

1830

И прыгал в сад через забор,
Когда порой бывал прилежен,
Порой ленив, порой упрям,
Порой лукав, порою прям,
Порой смирен, порой мятежен,
Порой печален, молчалив,
Порой сердечно говорлив,
II
Когда в забвенье перед классом
Порой терял я взор и слух,
И говорить старался басом,
И стриг над губой первый пух,
В те дни... в те дни, когда впервые
Заметил я черты живые
Прелестной девы, и любовь
Младую взволновала кровь,
И я, тоскуя безнадежно,
Томясь обманом пылких снов,
Везде искал ее следов,
Об ней задумывался нежно,
Весь день минутной встречи ждал
И счастье тайных мук узнал,
III
В те дни — во мгле дубравных сводов,
Близ вод, текущих в тишине,
В углах лицейских переходов
Являться Муза стала мне.
Моя студенческая келья,
Доселе чуждая веселья,
Вдруг озарилась — Муза в ней
Открыла пир своих затей;
99

1830

Простите, хладные Науки!
Простите, игры первых лет!
Я изменился, я поэт,
В душе моей едины звуки
Переливаются, живут,
В размеры сладкие бегут.
IV
Везде со мной, неутомима,
Мне Муза пела, пела вновь
(Amorem canat aetas prima)
Все про любовь да про любовь.
Я вторил ей — младые други,
В освобожденные досуги,
Любили слушать голос мой —
Они, пристрастною душой
Ревнуя к братскому союзу,
Мне первый поднесли венец,
Чтоб им украсил их певец
Свою застенчивую Музу.
О торжество невинных дней!
Твой сладок сон душе моей.
V
И свет ее с улыбкой встретил,
Успех нас первый окрылил,
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил,
И Дмитрев не был наш хулитель
И быта русского хранитель,
Скрижаль оставя, нам внимал
И Музу робкую ласкал —
И ты, глубоко вдохновенный
100

1830

Всего прекрасного певец,
Ты, идол девственных сердец,
Не ты ль, пристрастьем увлеченный,
Не ты ль мне руку подавал
И к славе чистой призывал.
VI
А я, в закон себе вменяя
Страстей мгновенный произвол,
Толпы восторги разделяя,
Я Музу пылкую привел
На игры юношей разгульных,
Грозы дозоров караульных.
И им в безумные пиры
Она несла свои дары —
И как Вакханочка бесилась,
Кричала, пела меж гостей,
И молодежь минувших дней
За нею буйно волочилась —
И я гордился меж гостей
Шалуньей ветреной моей —
VII
Но Рок мне бросил взоры гнева
И вдаль занес. — Она за мной.
Как часто ласковая дева
Мне услаждала час ночной
Волшебством долгого рассказа,
Как часто по степям Кавказа
Она Ленорой, при луне,
Со мной скакала на коне!
Как часто на брегах Тавриды
Она меня во мгле ночной
101

1830

Водила слушать шум морской,
Призывный шепот Нереиды,
Глубокой, вечный хор валов,
Хвалебный гимн красе миров.
VIII
И, позабыв столицы дальной
И блеск и шумные пиры,
В степях Молдавии печальной
Она смиренные шатры
Племен бродящих посещала,
И между ими одичала,
И позабыла речь богов
Для странных, новых языков,
Для пенья степи ей любезной...
Но дунул ветер, грянул гром —
И Муза мне в саду моем
Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках.
IX
И ныне Музу я впервые
На светский раут привожу;
На прелести ее степные
С ревнивой робостью гляжу.
Передо мной меж фраков модных,
Меж тихих дев, меж дам холодных
Она мелькает и скользит,
Вот села тихо и глядит,
Любуясь шумной теснотою,
Волшебством платьев и речей,
Явленьем медленным гостей
102

1830

Перед хозяйкой молодою,
И черной рамою мужчин
Вкруг дам как около картин.
X
Кто там меж ними в отдаленье
Как нечто лишнее стоит,
Ни с кем он, мнится, не в сношенье,
Почти ни с кем не говорит.
Меж молодых Аристократов,
В кругу налетных дипломатов
Везде он кажется чужим,
Они мелькают перед ним,
Как ряд привычных привидений.
Что, сплин иль страждущая спесь
В его лице? Зачем он здесь?
Кто он таков? Ужель Евгений?
Ужели он? Так, точно он.
— Давно ли к нам он занесен?
XI
Все тот же ль он, иль усмирился?
Иль корчит также чудака?
Скажите, чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем в свете явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнет иной,
Иль просто будет добрый малой,
Как вы да я, как целый свет?
По крайней мере мой совет:
Отстать от шалости бывалой,
103

1830

Морочил он довольно свет...
— А вам знаком Евгений? — Нет.—
XII
Но вдруг толпа заколебалась,
По зале шепот пробежал...
К хозяйке дама приближалась,
За нею важный генерал.
Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора беглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без подражательных ужимок,
Без этих маленьких затей...
Все тихо, просто было в ней,
Она казалась верный снимок
Dи сотте il fаиt (Ш*…прости:
Не знаю, как перевести.)
XIII
К ней дамы подвигались ближе;
Старушки улыбались ей;
Мужчины кланялися ниже,
Ловили взор ее очей,
Девицы проходили тише
Пред ней по зале — и всех выше
И нос и плечи подымал
Вошедший с нею генерал.
Ее нельзя было прекрасной
Назвать: но с головы до ног
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластней
В избранном лондонском кругу
104

1830

Зовется vulgar (не смогу!..
XIV
Люблю я очень это слово,
Но не берусь перевести,
Оно у нас покаместь ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно годится в эпиграмме...)
Но возвращаюсь к нашей даме.
Беспечной прелестью мила,
Она сидела у стола
С надменной Ниной Волховскою,
Сей Клеопатрою Невы;
И верно б согласились вы,
Что Нина мраморной красою
Затмить соседку не могла,
Как ни блистательна была.
XV
Ужель она? шептал Евгений:
Ужель она?.. а точно... нет...
Как! из глуши пустых селений...
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
— Ага! давно ж ты не был в свете,
Она, мой друг, жена моя.
Постой, тебя представлю я.
105

1830

XVI
«Женат! Но как не знал я ране!
Давно ли?» — Около двух лет. —
«На ком?» — На Лариной. — «Татьяне!»
— Знакомы вы? — «Я им сосед».
— Пойдем же. — Князь к жене подходит
И к ней Онегина приводит,
Родню и друга своего.
Она взглянула на него...
Но что б ей душу ни смутило,
Как сильно ни была б она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон,
Был так же тих ее поклон.
XVII
Она не то чтоб содрогнулась
Иль стала вдруг бледна, красна...
У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она.
Хоть он глядел нельзя прилежней,
Но и следов Татьяны прежней
Не мог Онегин обрести.
С ней речь хотел он завести
И — и не мог. Она спросила,
Давно ль он здесь, откуда он
И не из их ли уж сторон?
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд и вышла вон...
И недвижим остался он.

106

1830

XVIII
Ужель та бедная Татьяна,
Которой он наедине,
В начале нашего романа,
В глухой, далекой стороне,
В благом пылу нравоученья
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит
Письмо, где сердце говорит,
Где все наруже, все на воле,
Та девочка... иль это сон?..
Та девочка, которой он
Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела?
XIX
Как изменилася Татьяна!
Как твердо в роль свою вошла!
Как утеснительного сана
Приемы скоро приняла!
Кто б смел искать девчонки нежной
В сей величавой, в сей небрежной
Законодательнице зал?
И он ей сердце волновал!
Об нем она в молчанье ночи,
Пока Морфей не прилетит,
Бывало, девственно грустит,
К луне подъемлет томны очи,
Мечтая с ним когда-нибудь
Свершить веселый жизни путь!

107

1830

XX
Он оставляет раут тесный,
Домой задумчив едет он;
Мечтой то грустной, то прелестной
Его встревожен поздний сон.
Проснулся он; ему приносят
Письмо: князь N покорно просит
Его на вечер. «Боже! К ней!..
О, будет, будет!» и скорей
Марает он ответ учтивый.
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности — любовь?
XXI
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей душа свежеет,
И обновляется, и зреет —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален их глубокий след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.

108

1830

XXII
Онегин вновь часы считает
И ждет он снова дню конца.
Но десять бьет; он выезжает,
Он прилетел, он у крыльца,
Он с трепетом к княгине входит;
Хозяйку он одну находит,
И вместе несколько минут
Они сидят. Слова нейдут
Из уст Онегина. Угрюмый,
Неловкий, он едва, едва
Ей отвечает. Голова
Его полна другою думой —
На Таню смотрит он. Она
Сидит небрежна и вольна.
XXIII
Приходит муж. Он прерывает
Сей неприятный tête-à-tête;
Онегин с ним припоминает
Друзей, красавиц прежних лет.
Они смеются. Входят гости.
Вот легкой солью светской злости
Стал оживляться разговор;
Перед хозяйкой острый вздор
Блистал без глупого жеманства,
И прерывал его меж тем
Разумный толк о том, о сем,
Без пошлых истин, без педантства
И не пугал ничьих ушей
Живою странностью своей.

109

1830

XXIV
В гостиной, истинно дворянской,
Чуждались щегольства речей
И щекотливости мещанской
Журнальных чопорных судей.
В гостиной, светской и свободной,
Был принят слог простонародный
И не пугал ничьих ушей
Живою странностью своей:
(Чему наверно удивится,
Готовя свой разборный лист,
Иной глубокий журналист;
Но в свете мало ль что творится,
О чем у нас не помышлял,
Быть может, ни один Журнал!)
XXV
Никто насмешкою холодной
Встречать не думал старика,
Заметя воротник немодный
Под бантом шейного платка.
И новичка-провинциала
Хозяйка спесью не смущала;
Равно для всех она была
Непринужденна и мила.
Лишь путешественник залетный,
Блестящий, лондонский нахал,
Полуулыбку возбуждал
Своей осанкою заботной —
И быстро обмененный взор
Ему был общий приговор.

110

1830

<ХХVI>
Онегин скрылся. Вечер целый
Он ею занят был одной —
Не этой девочкой несмелой,
Смиренной, бедной и простой,
Но этой милою княгиней,
Но неприступною богиней
Роскошных берегов Невы...
О люди! все похожи вы
На прародительницу Эву:
Что вам дано, то не влечет;
Вас непрестанно змий зовет
Туда, к погибельному древу;
Заветный плод вам подавай,
Не то, глядишь, вам рай не рай.
<ХХVII>
Проходят дни, летят недели,
Онегин мыслит об одном:
Другой себе не знает цели,
Чтоб только явно иль тайком
Где б ни было княгиню встретить,
Чтобы в лице ее заметить
Хоть озабоченность иль гнев,
Свой дикий нрав преодолев,
Везде: на вечере, на бале,
В театре, у художниц мод,
На берегах замерзлых вод,
На улице, в передней, в зале —
За ней он гонится, как тень,
Куда его девалась лень.

111

1830

<>
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблен;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Пушистый соболь на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею тесный полк ливрей,
Или платок подымет ей.
<>
И в зале яркой и богатой,
Когда в умолкший, тесный круг,
Подобна лилии крылатой,
Колеблясь, входит Лалла-Рук,
И над поникшею толпою
Сияет царственной главою,
И тихо вьется и скользит
Звезда-Харита меж Харит,
И взор смешенных поколений
Стремится, ревностью горя,
То на нее, то на царя, —
Для них без глаз один Евгений;
Одной Татьяной поражен,
Одну Татьяну видит он.

112

1830

<ХХVIII>
Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порою лишь поклоном встретит,
Порой и вовсе не заметит:
Кокетства в ней ни капли нет —
Его не терпит высший свет.
Худеть Евгений начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет, и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Он обращается к врачам,
Те хором шлют его к водам.
<ХХIХ>
А он не едет; он заране
Писать ко прадедам готов
О скорой встрече; а Татьяне
И горя нет (их пол таков).
Наш друг упрям, отстать не хочет,
Еще надеется, хлопочет;
Любовник хилый и больной,
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.
Хоть толку мало не вотще
Он в письмах видел вообще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему не в мочь.
Он ждет ответа день и ночь.

113

1830

<ХХХ>
Напрасно! Он ей вновь посланье:
Второму, третьему письму
Ответа нет. Вот он в собранье
Тащится. Лишь вошел, ему
Она навстречу. Как сурова!
Как недоступна! с ним ни слова;
О! как теперь окружена
Крещенским холодом она!
Как удержать негодованье
Уста дрожащие хотят! Вперил
Онегин зоркий взгляд:
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна слез?.. Их нет, их нет!
На сем лице лишь гнева след...
<ХХХI>
Иль, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет не угадал
Проказы, слабости случайной...
Того, что мой Онегин знал.
Надежды нет! Он уезжает,
Свое безумство проклинает —
И, в нем глубоко погружен,
От света вновь отрекся он.
И в молчаливом кабинете
Ему припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналася в шумном свете,
Поймала, за ворот взяла
И в темный угол заперла.

114

1830

<ХХХII>
Стал вновь читать он без разбора.
Прочел он Гердера, Руссо,
Манзони, Гиббона, Шамфора,
Мadame de Stаёl, Токвиль, Тиссо,
Прочел скептического Беля,
Прочел идильи Фонтенеля,
Прочел из наших кой-кого,
Не отвергая ничего:
И альманахи, и журналы,
Где поученья нам твердят,
Где нынче так меня бранят,
А где, бывало, мадригалы
Себе встречал я иногда:
Е sетрrе bепe, господа.
<ХХХIII>
И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
В душе теснились глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными очами
Другие строки. В них-то он
Был магнетически влюблен.
То были тайные преданья
Сердечной, темной старины,
Или толкованные сны,
Или глухие предсказанья,
Вечерней сказки вздор живой,
Иль письмы девы молодой.

115

1830

<ХХХIV>
Он так привык теряться в этом,
Что чуть с ума не своротил,
Или не сделался поэтом.
Признаться: то-то б одолжил!
А точно: силой магнетизма
Стихов российских механизма
Едва в то время не постиг
Мой беспонятный ученик.
Как походил он на поэта,
Когда в углу сидел один,
И перед ним пылал камин,
И он мурлыкал: Вепеdetta
Иль Idol mio и ронял
В огонь то туфлю, то журнал.
<ХХХV>
Дни мчатся — в воздухе нагретом
Уж разрешается Зима;
И он не сделался поэтом,
Не умер, не сошел с ума.
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он как сурок,
Двойные окны, камелек
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах
Играет солнце. Тихо тает
По улицам разрытый снег.
Куда по нем свой быстрый бег

116

1830

<ХХХVI>
Стремит Онегин? Вы заране
Уж угадали; точно так:
Примчался к ней, к своей Татьяне,
Мой неисправленный чудак.
Идет, на мертвеца похожий.
Нет ни одной души в прихожей.
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он. Что ж его
С такою силой поражает?
Княгиня в комнате одна
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает,
Сидит и слезы льет рекой,
К плечу склонившись головой!
<ХХХVII>
О, кто б немых ее страданий
В сей быстрый миг не прочитал!
Кто бедной Тани, прежней Тани
Теперь в княгине б не узнал!
В тоске безумных сожалений
К ее ногам упал Евгений;
Она вздрогнула и молчит;
И на Онегина глядит
Без удивления, без гнева...
Его больной, угасший взор,
Молящий вид, немой укор
Ей внятны вновь — простая дева,
С мечтами, с сердцем прежних дней,
Опять, опять воскресла в ней!..

117

1830

<ХХХVIII>
Она его не подымает
И, не сводя с него очей,
От жадных уст не отымает
Бесчувственной руки своей...
О чем теперь ее мечтанье?
Проходит долгое молчанье,
И тихо наконец она:
«Довольно; встаньте. Я должна
Вам объясниться откровенно.
Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее нас
Судьба свела, и так степенно
Вы стали рассуждать, а я...
Сегодня очередь моя.
<ХХХIХ>
Неправда ль? я тогда моложе,
Я лучше, кажется, была,
И я любила вас; и что же?
Что в сердце вашем я нашла?
Какой ответ? одну суровость.
Одно презренье. Вам не новость
Была смиренная любовь?
И нынче, верьте, стынет кровь,
Как только вспомню взгляд холодный
И эту проповедь... Но вас
Я не виню: в тот страшный час
Вы поступили благородно,
Вы были правы предо мной:
Я благодарна всей душой...

118

1830

<ХL>
Я вам — не правда ли? в пустыне
Вдали от суетной молвы,
Тогда не нравилась... Что ж ныне
Меня преследуете вы?
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен,
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?
<ХLI>
Я плачу... Если бедной Тани,
Онегин, не забыли вы,
То знайте ж: строгость вашей брани,
Тогдашний холод ваш — увы,
Я предпочла б обидной страсти,
Вспылавшей вдруг по вашей власти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим годам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам...
А нынче! — что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Подите... полно — Я молчу —
На вас глядеть я не хочу!

119

1830

<ХLII>
А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них? Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг и дикий сад,
За наше прежнее жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, я узнала вас,
И за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей...
<ХLIII>
Там счастье было так возможно,
Так близко!.. Но судьба моя
Теперь не та. Неосторожно,
Быть может, поступила я:
Меня с слезами заклинаний
Молила мать; для бедной Тани
Все были жребии равны...
Я вышла замуж. Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить;
Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость, и прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить),
Но я другому отдана;
И буду век ему верна».

120

1830

<XLIV?>
Она ушла. Стоит Евгений,
Как будто громом поражен.
В какую бурю ощущений
Теперь он сердцем погружен!
Но шпор... незапный звон раздался,
И муж Татьянин показался,
И здесь героя моего,
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим,
Надолго... навсегда. За ним
Довольно мы путем одним
Бродили по свету. Поздравим
Друг друга с берегом. Ура!
Давно б (не правда ли?) пора!
<XLV?>
Кто б ни был ты, прости, читатель,
Друг, недруг ли, хочу с тобой
Расстаться мирно как приятель,
Прости! чего бы ты со мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Забвенья ли забот мятежных,
Отдохновенья ль от труда,
Картин ли, шутки ль иногда,
Иль грамматических ошибок,
Дай Бог, чтобы со мною ты
Для наслажденья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя б крупицу мог найти.
Засим, читатель мой, прости!

121

1830

<XLVI?>
И ты прости, мой спутник верный,
И ты, мой милый Идеал,
И ты, живой и постоянный,
Хоть слабый Труд. Я с вами знал
Всё, что завидно для поэта:
Забвенье жизни в бурях света,
Привет любви, хвалу друзей.
Промчалось много, много дней
С тех пор, как юная Татьяна
И с ней Онегин в смутном сне
Явилися впервые мне —
И план свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Еще не ясно различал.
<XLVII?>
А те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал...
Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал.
Без них Онегин дорисован.
А те, с которых образован
Татьяны милый Идеал...
О много, много Рок умчал!
Блажен, кто праздник Жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокалов яркого вина,
Кто не дочел Её романа,
Кто вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.
Болдино, сент. 25 3—1/4
122

1830

*ЗАПИСЬ
НА ЛИСТЕ С ЧЕРНОВЫМ ТЕКСТОМ ПОСЛЕДНИХ СТРОФ ДЕВЯТОЙ (НЫНЕ ВОСЬМОЙ)
ГЛАВЫ «ЕВГЕНИЯ ОНЕГИНА»
Письмо от N<atalie>. Кист. Кр.
Пор.<учение>, pt. ка<рантины>
ОТВЕТ АНОНИМУ
О, кто бы ни был ты, чье ласковое пенье
Приветствует мое к блаженству возрожденье,
Чья скрытая рука мне крепко руку жмет,
Указывает путь и посох подает;
О, кто бы ни был ты: старик ли вдохновенный,
Иль юности моей товарищ отдаленный,
Иль отрок, музами таинственно храним,
Иль пола кроткого стыдливый херувим, —
Благодарю тебя душою умиленной.
Вниманья слабого предмет уединенный,
К доброжелательству досель я не привык —
И странен мне его приветливый язык.
Смешон, участия кто требует у света!
Холодная толпа взирает на поэта,
Как на заезжего фигляра: если он
Глубоко выразит сердечный, тяжкий стон,
И выстраданный стих, пронзительно-унылый,
Ударит по сердцам с неведомою силой, —
Она в ладони бьет и хвалит, иль порой
Неблагосклонною кивает головой.
Постигнет ли певца незапное волненье,
Утрата скорбная, изгнанье, заточенье, —
«Тем лучше, — говорят любители искусств, —
Тем лучше! наберет он новых дум и чувств
И нам их передаст». Но счастие поэта
123

1830

Меж ими не найдет сердечного привета,
Когда боязненно безмолвствует оно...
————————

124

*КОМПОЗИЦИОННО-ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ
ОБЗОР РАБОТЫ НАД РОМАНОМ «ЕВГЕНИЙ
ОНЕГИН». ПЛАН ЕГО ИЗДАНИЯ
Онегин
Часть Первая Предисловие
I песнь Хандра Кишенев, Одесса
II — — Поэт Одесса 1824
III — — Барышня Одесса. Мих. 1824
Часть Вторая
IV песнь деревня Михайлов. 1825.
V —— — [Про] Имянины Мих. 1825. 1826
VI —— — Поединок Мих. 1826
Часть третья
VII песнь Москва Мих. П. Б. Малинн. 1827. 8.
VIII —— — Странствие Моск. Павл. 1829 Болд.
IX —— — Большой свет Болд.
Примечания

Примечания
__________
__________
Кишенев Болдино
1823 год 9 мая _______1830 25 сент.
_______________

А. Р.

26 сент. АП
И жить торопиться и чувствовать
спешит
К. В.
45 25
3-1/3 4ме 17д.
15
2400
15
______
12000 7ле. 4ме. 17д.
24
125

1830

*Письмо П.А. Плетневу. 29 сентября1830 г.
Болдино, 29 сент.
Сейчас получил письмо твое и сейчас же отвечаю. Как же не стыдно было тебе понять хандру
мою, как ты ее понял? хорош и Дельвиг, хорош
и Жуковский. Вероятно, я выразился дурно; но это
вас не оправдывает. Вот в чем было дело: теща моя
отлагала свадьбу за приданым, а уж, конечно, не я.
Я бесился. Теща начинала меня дурно принимать
и заводить со мною глупые ссоры; и это бесило
меня. Хандра схватила, и черные мысли мной овладели. Неужто я хотел иль думал отказаться? но я видел уж отказ и утешался чем ни попало. Всё, что ты
говоришь о свете, справедливо; тем справедливее
опасения мои, чтоб тетушки да бабушки, да сестрицы не стали кружить голову молодой жене моей
пустяками. Она меня любит, но посмотри, Алеко
Плетнев, как гуляет вольная луна etc. Баратынский говорит, что в женихах счастлив только дурак;
а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим.
Доселе он я — а тут он будет мы. Шутка! Оттого-то
я тещу и торопил; а она, как баба, у которой долог
лишь волос, меня не понимала да хлопотала о приданом, черт его побери. Теперь понимаешь ли ты
меня? понимаешь, ну, слава Богу! Здравствуй, душа
моя, каково поживаешь, а я, оконча дела мои, еду
в Москву сквозь целую цепь карантинов. Месяц
буду в дороге по крайней мере. Месяц я здесь прожил, не видя ни души, не читая журналов, так что
не знаю, что делает Филипп и здоров ли Полиньяк;
я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешнюю
мужикам о холере; ты бы со смеху умер, да не сто126

1830

ишь ты этого подарка. Прощай, душа моя; кланяйся
от меня жене и дочери.
*Письмо Н.Н. Гончаровой. 30 сентября 1830 г.
Me voici sur le point de me mettre en voiture, quoique
mes affaires ne soient pas terminées et je suis déjà tout
découragé.Vous êtes bien bonne de ne promettre qu’un
délai de six jours à Богородецк. On vient de me dire
qu’il y a cinq quarantaines établies depuis ici jusqu’
à Moscou, et que dans chacune il me faudra passer
14 jours, comptez un peu et puis imaginez quelle chienne d’humeur je dois avoir. Pour surcroît de bonheur
la pluie a commencé et comme de raison pour ne plus
finir qu’au commencement du traînage. Si quelque
chose peut me consoler, c’est la sagesse avec laquelle
les routes sont pratiquées d’ici à Moscou: figurez-vous
un parapet de chaque côté, point de fossé, point d’issue
pour l’eau; ce qui fait que la route est une boîte à boue.
En revanche les piétons vont très commodément sur des
trottoirs bien secs et se moquent des voitures embourbées. Que maudite soit l’heure où je me décidais à vous
quitter pour arriver dans ce beau pays de boue, de peste
et d’incendie — car nous ne voyons que ça.
Que faites vous en attendant? comment vont les affaires et que dit le grand-papa? Savez-vous ce qu’il m’a
écrit? la grand’maman ne vaut, dit-il, que 7000 r. et cela
ne vaut pas la peine de la déranger dans sa retraite. Ça
valait bien la peine de faire tant d’embarras. Ne vous
moquez pas de moi, car j’enrage. Notre mariage semble
toujours fuir devant moi, et cette peste avec ses quarantaines n’est-elle pas la plus mauvaise plaisanterie
que le sort ait pu imaginer. Мой ангел, votre affection
est la seule chose de ce monde qui m’empêche de me
pendre à la porte cochère de mon triste château (où par
127

1830

parenthèse mon ayeul avait fait pendre un français, un
outchitel, un abbé Nicole dont il était mécontent), conservez-la moi, cette affection, et croyez que tout mon
bonheur est là. Me permettez-vous de vous embrasser?
ça ne tire pas à conséquence à 500 verstes de distance
et à travers cinq quarantaines. Ces quarantainesne me
sortent pas de la tête. Adieu donc, mon ange. Mes tendres hommages à Наталья Ивановна; je salue de tout
mon cœur vos sœurs et M-r Serge. Avez-vous des nouvelles des autres?
ТРУД
30 сентября
Миг вожделенный настал: окончен мой труд
многолетний.
Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?
Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик
ненужный,
Плату приявший свою, чуждый работе другой?
Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,
Друга Авроры златой, друга пенатов святых?
***
Опять увенчаны мы славой,
Опять кичливый враг сражен,
Решен в Арзруме спор кровавый,
В Эдырне мир провозглашен.
И [дале] двинулась Россия,
И юг державно облегла,
И пол-Эвксина вовлекла
[В свои объятия тугие].
128

1830

***
Восстань, о Греция, восстань.
Недаром напрягала силы,
Недаром потрясала брань
Олимп и Пинд и Фермопилы.
Под сенью ветхой их вершин
Свобода юная возникла,
На гробах ….. Перикла,
На …..мраморных Афин.
Страна героев и богов
Расторгла рабские вериги
При пеньи пламенных стихов
Тиртея, Байрона и Риги.
***
Тому [одно, одно] мгновенье
Она цвела, свежа, пышна —
И вот уж вянет — и
[опалена]
Иль жар твоей груди
Младую розу опалил —
*О КРИТИКЕ
Критика вообще. Критика наука.
Критика — наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств и литературы.
Она основана на совершенном знании правил,
коими руководствуется художник или писатель
129

1830

в своих произведениях, на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных
замечательных явлений.
Не говорю о беспристрастии — кто в критике
руководствуется чем бы то ни было кроме чистой
любви к искусству, тот уже нисходит в толпу, рабски управляемую низкими, корыстными побуждениями.
Где нет любви к искусству, там нет и критики.
Хотите ли быть знатоком в художествах? — говорит
Винкельман. — Старайтесь полюбить художника,
ищите красот в его созданиях.

130

1830

ОКТЯБРЬ
Октябрь. 1 (среда). Н. Н. Гончарова отправляет Пушкину короткое письмо, которое доходит до
него лишь 26 октября (неизвестно).
Пушкин посылает в Нижний Новгород просьбу
губернатору о выдаче свидетельства на проезд через цепь карантинов.

ЦАРСКОСЕЛЬСКАЯ СТАТУЯ
Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила.
Дева печально сидит, праздный держа черепок.
Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;
Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит.
*К ПЕРЕВОДУ ИЛИАДЫ
Крив был Гнедич поэт, преложитель
слепого Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод.
***
Глухой глухого звал к суду судьи глухого,
Глухой кричал: «Моя им сведена корова». —
«Помилуй, — возопил глухой тому в ответ, —
Сей пустошью владел еще покойный дед».
Судья решил: «Почто ж идти вам брат на брата,
Не тот и не другой, а девка виновата».

131

1830

Октябрь, 4 (суббота). Пушкин подписывает
«отпускную» Ольге Михайловне Калашниковой,
с которой у него была любовная связь в пору Михайловской ссылки в 1824—1826 гг.
*РАСПИСКА А. С. ПУШКИНА
НА ВЕРЮЩЕМ ПИСЬМЕ
НА ИМЯ ПЕТРА КИРЕЕВА
ДЛЯ НИЖЕГОРОДСКОЙ КАЗЕННОЙ ПАЛАТЫ
К сей записке и сказске 10-го класса Александр
Сергеев сын Пушкин руку приложил а подлинное верющее письмо взял обратно.
ДОРОЖНЫЕ ЖАЛОБЫ
Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком?
Не в наследственной берлоге,
Не средь отческих могил,
На большой мне, знать, дороге
Умереть господь судил,
На каменьях под копытом,
На горе под колесом,
Иль во рву, водой размытом,
Под разобранным мостом.

132

1830

Иль чума меня подцепит,
Иль мороз окостенит,
Иль мне в лоб шлагбаум влепит
Непроворный инвалид.
Иль в лесу под нож злодею
Попадуся в стороне,
Иль со скуки околею
Где-нибудь в карантине.
Долго ль мне в тоске голодной
Пост невольный соблюдать
И телятиной холодной
Трюфли Яра поминать?
То ли дело быть на месте,
По Мясницкой разъезжать,
О деревне, о невесте
На досуге помышлять!
То ли дело рюмка рома,
Ночью сон, поутру чай;
То ли дело, братцы, дома!..
Ну, пошел же, погоняй!..
ПРОЩАНИЕ
В последний раз твой образ милый
Дерзаю мысленно ласкать,
Будить мечту сердечной силой
И с негой робкой и унылой
Твою любовь воспоминать.

133

1830

Бегут меняясь наши лета,
Меняя всё, меняя нас,
Уж ты для своего поэта
Могильным сумраком одета,
И для тебя твой друг угас.
Прими же, дальная подруга,
Прощанье сердца моего,
Как овдовевшая супруга,
Как друг, обнявший молча друга
Пред заточением его.
ПАЖ
или
ПЯТНАДЦАТЫЙ ГОД
C’est l’âge de Chérubin...

Пятнадцать лет мне скоро минет;
Дождусь ли радостного дня?
Как он вперед меня подвинет!
Но и теперь никто не кинет
С презреньем взгляда на меня.
Уж я не мальчик — уж над губой
Могу свой ус я защипнуть;
Я важен, как старик беззубый;
Вы слышите мой голос грубый,
Попробуй кто меня толкнуть.
Я нравлюсь дамам, ибо скромен,
И между ими есть одна...
И гордый взор ее так томен,
134

1830

И цвет ланит ее так тёмен,
Что жизни мне милей она.
Она строга, властолюбива.
Я сам дивлюсь ее уму —
И ужас как она ревнива;
Зато со всеми горделива
И мне доступна одному.
Вечор она мне величаво
Клялась, что если буду вновь
Глядеть налево и направо,
То даст она мне яду; право —
Вот какова ее любовь!
Она готова хоть в пустыню
Бежать со мной, презрев молву.
Хотите знать мою богиню,
Мою севильскую графиню?..
Нет! ни за что не назову!

135

136

137

138

139

ДОМИК В КОЛОМНЕ
1830
I
Четырестопный ямб мне надоел:
Им пишет всякий. Мальчикам в забаву
Пора б его оставить. Я хотел
Давным-давно приняться за октаву.
А в самом деле: я бы совладел
С тройным созвучием. Пущусь на славу!
Ведь рифмы запросто со мной живут;
Две придут сами, третью приведут.

140

1830

II
А чтоб им путь открыть широкий, вольный,
Глаголы тотчас им я разрешу...
Вы знаете, что рифмой наглагольной
Гнушаемся мы. Почему? спрошу.
Так писывал Шихматов богомольный;
По большей части так и я пишу.
К чему? скажите; уж и так мы голы.
Отныне в рифмы буду брать глаголы.
III
Не стану их надменно браковать,
Как рекрутов, добившихся увечья,
Иль как коней, за их плохую стать, —
А подбирать союзы да наречья;
Из мелкой сволочи вербую рать.
Мне рифмы нужны; все готов сберечь я,
Хоть весь словарь; что слог, то и солдат —
Все годны в строй: у нас ведь не парад.
IV
Ну, женские и мужеские слоги!
Благословясь, попробуем: слушай!
Равняйтеся, вытягивайте ноги
И по три в ряд в октаву заезжай!
Не бойтесь, мы не будем слишком строги;
Держись вольней и только не плошай,
А там уже привыкнем, слава Богу,
И выедем на ровную дорогу.

141

1830

V
Как весело стихи свои вести
Под цифрами, в порядке, строй за строем,
Не позволять им в сторону брести,
Как войску, в пух рассыпанному боем!
Тут каждый слог замечен и в чести,
Тут каждый стих глядит себе героем.
А стихотворец... с кем же равен он?
Он Тамерлан иль сам Наполеон.
VI
Немного отдохнем на этой точке.
Что? перестать или пустить на пе?..
Признаться вам, я в пятистопной строчке
Люблю цезуру на второй стопе.
Иначе стих то в яме, то на кочке,
И хоть лежу теперь на канапе,
Всё кажется мне, будто в тряском беге
По мерзлой пашне мчусь я на телеге.
VII
Что за беда? не всё ж гулять пешком
По невскому граниту иль на бале
Лощить паркет или скакать верхом
В степи киргизской. Поплетусь-ка дале,
Со станции на станцию шажком,
Как говорят о том оригинале,
Который, не кормя, на рысаке
Приехал из Москвы к Неве-реке.

142

1830

VIII
Скажу, рысак! Парнасский иноходец
Его не обогнал бы. Но Пегас
Стар, зуб уж нет. Им вырытый колодец
Иссох. Порос крапивою Парнас;
В отставке Феб живет, а хороводец
Старушек муз уж не прельщает нас.
И табор свой с классических вершинок
Перенесли мы на толкучий рынок.
IX
Усядься, муза; ручки в рукава,
Под лавку ножки! не вертись, резвушка!
Теперь начнем. — Жила-была вдова,
Тому лет восемь, бедная старушка,
С одною дочерью. У Покрова
Стояла их смиренная лачужка
За самой будкой. Вижу, как теперь,
Светелку, три окна, крыльцо и дверь.
Х
Дни три тому туда ходил я вместе
С одним знакомым перед вечерком.
Лачужки этой нет уж там. На месте
Ее построен трехэтажный дом.
Я вспомнил о старушке, о невесте,
Бывало, тут сидевших под окном,
О той поре, когда я был моложе,
Я думал: живы ли они? — И что же?

143

1830

XI
Мне стало грустно: на высокий дом
Глядел я косо. Если в эту пору
Пожар его бы охватил кругом,
То моему б озлобленному взору
Приятно было пламя. Странным сном
Бывает сердце полно; много вздору
Приходит нам на ум, когда бредем
Одни или с товарищем вдвоем.
XII
Тогда блажен, кто крепко словом правит
И держит мысль на привязи свою,
Кто в сердце усыпляет или давит
Мгновенно прошипевшую змию;
Но кто болтлив, того молва прославит
Вмиг извергом... Я воды Леты пью,
Мне доктором запрещена унылость:
Оставим это, — сделайте мне милость!
XIII
Старушка (я стократ видал точь-в-точь
В картинах Рéмбрандта такие лица)
Носила чепчик и очки. Но дочь
Была, ей-ей, прекрасная девица:
Глаза и брови — темные, как ночь,
Сама бела, нежна — как голубица;
В ней вкус был образованный. Она
Читала сочиненья Эмина.

144

1830

XIV
Играть умела также на гитаре
И пела: Стонет сизый голубок,
И Выду ль я, и то, что уж постаре,
Всё, что у печки в зимний вечерок,
Иль скучной осенью при самоваре,
Или весною, обходя лесок,
Поет уныло русская девица,
Как музы наши, грустная певица.
XV
Фигурно иль буквально: всей семьей,
От ямщика до первого поэта,
Мы все поем уныло. Грустный вой
Песнь русская. Известная примета!
Начав за здравие, за упокой
Сведем как раз. Печалию согрета
Гармония и наших муз, и дев.
Но нравится их жалобный напев.
XVI
Параша (так звалась красотка наша)
Умела мыть и гладить, шить и плесть;
Всем домом правила одна Параша,
Поручено ей было счеты весть,
При ней варилась гречневая каша
(Сей важный труд ей помогала несть
Стряпуха Фекла, добрая старуха,
Давно лишенная чутья и слуха).

145

1830

XVII
Старушка мать, бывало, под окном
Сидела; днем она чулок вязала,
А вечером за маленьким столом
Раскладывала карты и гадала.
Дочь, между тем, весь обегала дом,
То у окна, то на дворе мелькала,
И кто бы ни проехал иль ни шел,
Всех успевала видеть (зоркий пол!).
XVIII
Зимою ставни закрывались рано,
Но летом до́ ночи растворено
Всё было в доме. Бледная Диана
Глядела долго девушке в окно.
(Без этого ни одного романа
Не обойдется; так заведено!)
Бывало, мать давным-давно храпела,
А дочка — на луну еще смотрела
XIX
И слушала мяуканье котов
По чердакам, свиданий знак нескромный,
Да стражи дальный крик, да бой часов —
И только. Ночь над мирною Коломной
Тиха отменно. Редко из домов
Мелькнут две тени. Сердце девы томной
Ей слышать было можно, как оно
В упругое толкалось полотно.

146

1830

XX
По воскресеньям, летом и зимою,
Вдова ходила с нею к Покрову
И становилася перед толпою
У крылоса налево. Я живу
Теперь не там, но верною мечтою
Люблю летать, заснувши наяву,
В Коломну, к Покрову — и в воскресенье
Там слушать русское богослуженье.
XXI
Туда, я помню, ездила всегда
Графиня... (звали как, не помню, право)
Она была богата, молода;
Входила в церковь с шумом, величаво;
Молилась гордо (где была горда!).
Бывало, грешен! всё гляжу направо,
Всё на нее. Параша перед ней
Казалась, бедная, еще бедней.
XXII
Порой графиня на нее небрежно
Бросала важный взор свой. Но она
Молилась Богу тихо и прилежно
И не казалась им развлечена.
Смиренье в ней изображалось нежно;
Графиня же была погружена
В самой себе, в волшебстве моды новой,
В своей красе надменной и суровой.

147

1830

XXIII
Она казалась хладный идеал
Тщеславия. Его б вы в ней узнали;
Но сквозь надменность эту я читал
Иную повесть: долгие печали,
Смиренье жалоб... В них-то я вникал,
Невольный взор они-то привлекали...
Но это знать графиня не могла
И, верно, в список жертв меня внесла.
XXIV
Она страдала, хоть была прекрасна
И молода, хоть жизнь ее текла
В роскошной неге; хоть была подвластна
Фортуна ей; хоть мода ей несла
Свой фимиам, — она была несчастна.
Блаженнее стократ ее была,
Читатель, новая знакомка ваша,
Простая, добрая моя Параша.
XXV
Коса змией на гребне роговом,
Из-за ушей змиею кудри русы,
Косыночка крест-накрест иль узлом,
На тонкой шее восковые бусы —
Наряд простой; но пред ее окном
Всё ж ездили гвардейцы черноусы,
И девушка прельщать умела их
Без помощи нарядов дорогих.

148

1830

XXVI
Меж ими кто ее был сердцу ближе,
Или равно для всех она была
Душою холодна? увидим ниже.
Покамест мирно жизнь она вела,
Не думая о балах, о Париже,
Ни о дворе (хоть при дворе жила
Ее сестра двоюродная, Вера
Ивановна, супруга гоффурьера).
XXVII
Но горе вдруг их посетило дом:
Стряпуха, возвратясь из бани жаркой,
Слегла. Напрасно чаем и вином,
И уксусом, и мятною припаркой
Ее лечили. В ночь пред Рождеством
Она скончалась. С бедною кухаркой
Они простились. В тот же день пришли
За ней и гроб на Охту отвезли.
XXVIII
Об ней жалели в доме, всех же боле
Кот Васька. После вдовушка моя
Подумала, что два, три дня — не доле —
Жить можно без кухарки; что нельзя
Предать свою трапезу Божьей воле.
Старушка кличет дочь: «Параша!»—«Я!»
— «Где взять кухарку? сведай у соседки,
Не знает ли. Дешевые так редки».

149

1830

XXIX
— «Узнаю, маменька». И вышла вон
Закутавшись. (Зима стояла грозно,
И снег скрыпел, и синий небосклон,
Безоблачен, в звездах, сиял морозно.)
Вдова ждала Парашу долго; сон
Ее клонил тихонько; было поздно,
Когда Параша тихо к ней вошла,
Сказав: «Вот я кухарку привела».
XXX
За нею следом, робко выступая,
Короткой юбочкой принарядясь,
Высокая, собою недурная,
Шла девушка и, низко поклонясь,
Прижалась в угол, фартук разбирая.
«А что возьмешь?» — спросила, обратясь,
Старуха. — «Всё, что будет вам угодно», —
Сказала та смиренно и свободно.
XXXI
Вдове понравился ее ответ.
«А как зовут?» — «А Маврой». — «Ну, Мавруша,
Живи у нас; ты молода, мой свет;
Гоняй мужчин. Покойница Феклуша
Служила мне в кухарках десять лет,
Ни разу долга чести не наруша.
Ходи за мной, за дочерью моей,
Усердна будь; присчитывать не смей».

150

1830

XXXII
Проходит день, другой. В кухарке толку
Довольно мало; то переварит,
То пережарит, то с посудой полку
Уронит; вечно всё пересолит,
Шить сядет — не умеет взять иголку;
Ее бранят — она себе молчит;
Везде, во всем уж как-нибудь подгадит.
Параша бьется, а никак не сладит.
XXXIII
Поутру, в воскресенье, мать и дочь
Пошли к обедне. Дома лишь осталась
Мавруша; видите ль: у ней всю ночь
Болели зубы; чуть жива таскалась;
Корицы нужно было натолочь, —
Пирожное испечь она сбиралась.
Ее оставили; но в церкви вдруг
На старую вдову нашел испуг.
XXXIV
Она подумала: «В Мавруше ловкой
Зачем к пирожному припала страсть?
Пирожница, ей-ей, глядит плутовкой!
Не вздумала ль она нас обокрасть
Да улизнуть? Вот будем мы с обновкой
Для праздника! Ахти, какая страсть!»
Так думая, старушка обмирала
И наконец, не вытерпев, сказала:

151

1830

XXXV
«Стой тут, Параша. Я схожу домой,
Мне что-то страшно». Дочь не разумела,
Чего ей страшно. С паперти долой
Чуть-чуть моя старушка не слетела;
В ней сердце билось, как перед бедой.
Пришла в лачужку, в кухню посмотрела,—
Мавруши нет. Вдова к себе в покой
Вошла — и что ж? о Боже! страх какой!
XXXVI
Пред зеркальцем Параши, чинно сидя,
Кухарка брилась. Что с моей вдовой?
«Ах, ах!» — и шлепнулась. Ее увидя,
Та, второпях, с намыленной щекой,
Через старуху (вдовью честь обидя)
Прыгнула в сени, прямо на крыльцо,
Да ну бежать, закрыв себе лицо.
XXXVII
Обедня кончилась; пришла Параша.
«Что, маменька?» — «Ах, Пашенька моя!
Маврушка...» — «Что, что с ней?» —
«Кухарка наша...
Опомниться досель не в силах я...
За зеркальцем... вся в мыле...» — «Воля ваша,
Мне, право, ничего понять нельзя;
Да где ж Мавруша?» — «Ах, она разбойник!
Она здесь брилась!.. точно мой покойник!»

152

1830

XXXVIII
Параша закраснелась или нет,
Сказать вам не умею; но Маврушки
С тех пор как не было — простыл и след;
Ушла, не взяв в уплату ни полушки
И не успев наделать важных бед.
У красной девушки и у старушки
Кто заступил Маврушу? признаюсь,
Не ведаю и кончить тороплюсь.
XXXIX
— «Как, разве всё тут? шутите!» — «Ей Богу».
— «Так вот куда октавы нас вели!
К чему ж такую подняли тревогу,
Скликали рать и с похвальбою шли?
Завидную ж вы избрали дорогу!
Ужель иных предметов не нашли?
Да нет ли хоть у вас нравоученья?»
— «Нет... или есть: минуточку терпенья...
XL
Вот вам мораль: по мненью моему,
Кухарку даром нанимать опасно;
Кто ж родился мужчиною, тому
Рядиться в юбку странно и напрасно:
Когда-нибудь придется же ему
Брить бороду себе, что несогласно
С природой дамской... Больше ничего
Не выжмешь из рассказа моего».
***
153

1830

Я здесь, Инезилья,
Я здесь под окном.
Объята Севилья
И мраком и сном.
Исполнен отвагой,
Окутан плащом,
С гитарой и шпагой
Я здесь под окном.
Ты спишь ли? Гитарой
Тебя разбужу.
Проснется ли старый,
Мечом уложу.
Шелковые петли
К окошку привесь...
Что медлишь?.. Уж нет ли
Соперника здесь?..
Я здесь, Инезилья,
Я здесь под окном.
Объята Севилья
И мраком и сном.
***
Румяный критик мой, насмешник толстопузый,
Готовый век трунить над нашей томной музой,
Поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной,
Попробуй, сладим ли с проклятою хандрой.
Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий,
За ними чернозем, равнины скат отлогий,
Над ними серых туч густая полоса.
Где нивы светлые? где темные леса?
154

1830

Где речка? На дворе у низкого забора
Два бедных деревца стоят в отраду взора,
Два только деревца, и то из них одно
Дождливой осенью совсем обнажено,
И листья на другом, размокнув и желтея,
Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея.
И только. На дворе живой собаки нет.
Вот, правда, мужичок, за ним две бабы вслед.
Без шапки он; несет под мышкой гроб ребенка
И кличет издали ленивого попенка,
Чтоб тот отца позвал да церковь отворил.
Скорей! ждать некогда! давно бы схоронил.
Что ж ты нахмурился? — Нельзя ли блажь оставить!
И песенкою нас веселой позабавить?—
_____
Куда же ты? — В Москву, чтоб графских именин
Мне здесь не прогулять.
— Постой, а карантин!
Ведь в нашей стороне индийская зараза.
Сиди, как у ворот угрюмого Кавказа,
Бывало, сиживал покорный твой слуга;
Что, брат? уж не трунишь, тоска берет — ага!
РИФМА
Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея.
Феб, увидев ее, страстию к ней воспылал.
Нимфа плод понесла восторгов влюбленного бога;
Меж говорливых наяд, мучась, она родила
Милую дочь. Ее прияла сама Мнемозина.
Резвая дева росла в хоре богинь-аонид,
Матери чуткой подобна, послушна памяти строгой,
Музам мила; на земле Рифмой зовется она.
155

1830

ОТРОК
Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря;
Мальчик отцу помогал. Отрок, оставь
рыбака!
Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:
Будешь умы уловлять, будешь помощник
царям.
*Письмо Н.Н. Гончаровой. 11 октября 1830 г.
L’entrée à Moscou est interdite et me voilà confiné
à Boldino. Au nom du ciel, chère Наталья Николаевна,
écrivez-moi malgré que vous ne le vouliez pas. Ditesmoi où êtes-vous? avez-vous quitté Moscou? y a-t-il
un chemin de travers qui puisse me mener à vos pieds?
Je suis tout découragé et ne sais vraiment que faire.
Il est clair que cette année (maudite année) notre mariage
n’aura pas lieu. Mais n’est-ce pas que vous avez quitté
Moscou? S’exposer de gaîté de cœur au beau milieu
de la peste serait impardonnable. Je sais bien
qu’on exagère toujours le tableau de ses ravages et
le nombre des victimes; une jeune femme de Constantinople me disait jadis qu’il n’y avait que la canaille qui
mourait de la peste — tout cela est bel et bon; mais il faut
encore que les gens comme il faut prennent leurs précautions, car c’est là ce qui les sauve et non leur élégance et
leur bon ton. Vous êtes donc à la campagne, bien à couvert de la choléra, n’est-ce pas? Envoyez-moi donc votre
adresse et le bulletin de votre santé. Quant à nous, nous
sommes cernés par les quarantaines, mais l’épidémie
n’a pas encore pénétré. Boldino a l’air d’une île entourée
de rochers. Point de voisins, point de livres. Un temps
affreux. Je passe mon temps à griffonner et à enrager.
Je ne sais que fait le pauvre monde, et comment va mon
156

1830

ami Polignac. Ecrivez-moi de ses nouvelles, car ici
je ne lis point de journaux. Je deviens si imbécile que
c’est une bénédiction. [Что дедушка с его медной бабушкой? Оба живы и здоровы, не правда ли? Передо мной теперь географическая карта; я смотрю, как
бы дать крюку и приехать к Вам через Кяхту или
через Архангельск? Дело в том, что для друга семь
верст не крюк; а ехать прямо на Москву значит семь
верст киселя есть (да еще какого? Московского!)].
Voilà bien de mauvaises plaisanteries. Je ris jaune,
comme disent les poissardes. Adieu. Mettez-moi aux
pieds de M-me votre mère; mes bien tendres hommages
à toute la famille. Adieu, mon bel ange. Je baise le bout
de vos ailes, comme disait Voltaire à des gens qui ne
vous valaient pas.
11 octobre.
Октябрь, 12 (воскресенье). Окончена первая редакция повести «Выстрел», завершающаяся отъездом Сильвио в Москву после того, как он узнал о женитьбе графа; здесь Пушкин поставил знак концовки и приписал: «(Окончание потеряно)». Первоначальная дата: «12 окт<ября> 1830 / Болд<ино>»
исправлена на «14».

157

1830

ВЫСТРЕЛ
Стрелялись мы.
Баратынский.
Я поклялся застрелить его по праву дуэли
(за ним остался еще мой выстрел).
Вечер на бивуаке.

I
Мы стояли в местечке ***. Жизнь армейского
офицера известна. Утром ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером пунш и карты. В *** не было ни одного открытого дома, ни одной невесты; мы собирались друг
у друга, где, кроме своих мундиров, не видали ничего.
Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком.
Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость,
крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на
молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже
счастливо; никто не знал причины, побудившей его
выйти в отставку и поселиться в бедном местечке,
где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил
вечно пешком, в изношенном черном сертуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка. Правда, обед его состоял из двух или трех блюд,
изготовленных отставным солдатом, но шампанское лилось притом рекою. Никто не знал ни его
состояния, ни его доходов, и никто не осмеливался
158

1830

о том его спрашивать. У него водились книги, большею частию военные, да романы. Он охотно давал
их читать, никогда не требуя их назад; зато никогда
не возвращал хозяину книги, им занятой. Главное
упражнение его состояло в стрельбе из пистолета.
Стены его комнаты были все источены пулями, все
в скважинах, как соты пчелиные. Богатое собрание
пистолетов было единственной роскошью бедной
мазанки, где он жил. Искусство, до коего достиг
он, было неимоверно, и если б он вызвался пулей
сбить грушу с фуражки кого б то ни было, никто б
в нашем полку не усумнился подставить ему своей головы. Разговор между нами касался часто поединков; Сильвио (так назову его) никогда в него не
вмешивался. На вопрос, случалось ли ему драться,
отвечал он сухо, что случалось, но в подробности
не входил, и видно было, что таковые вопросы были
ему неприятны. Мы полагали, что на совести его лежала какая-нибудь несчастная жертва его ужасного
искусства. Впрочем, нам и в голову не приходило
подозревать в нем что-нибудь похожее на робость.
Есть люди, коих одна наружность удаляет таковые
подозрения. Нечаянный случай всех нас изумил.
Однажды человек десять наших офицеров обедали у Сильвио. Пили по обыкновенному, то есть
очень много; после обеда стали мы уговаривать
хозяина прометать нам банк. Долго он отказывался, ибо никогда почти не играл; наконец велел подать карты, высыпал на стол полсотни червонцев
и сел метать. Мы окружили его, и игра завязалась.
Сильвио имел обыкновение за игрою хранить совершенное молчание, никогда не спорил и не объяснялся. Если понтёру случалось обсчитаться, то он
тотчас или доплачивал достальное, или записывал
лишнее. Мы уж это знали и не мешали ему хозяй159

1830

ничать по-своему; но между нами находился офицер, недавно к нам переведенный. Он, играя тут же,
в рассеянности загнул лишний угол. Сильвио взял
мел и уравнял счет по своему обыкновению. Офицер, думая, что он ошибся, пустился в объяснения.
Сильвио молча продолжал метать. Офицер, потеряв
терпение, взял щетку и стер то, что казалось ему
напрасно записанным. Сильвио взял мел и записал
снова. Офицер, разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестоко обиженным и,
в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил его в Сильвио, который едва успел отклониться
от удара. Мы смутились. Сильвио встал, побледнев
от злости, и с сверкающими глазами сказал: «Милостивый государь, извольте выйти, и благодарите
Бога, что это случилось у меня в доме».
Мы не сомневались в последствиях и полагали
нового товарища уже убитым. Офицер вышел вон,
сказав, что за обиду готов отвечать, как будет угодно господину банкомету. Игра продолжалась еще
несколько минут; но, чувствуя, что хозяину было не
до игры, мы отстали один за другим и разбрелись по
квартирам, толкуя о скорой ваканции.
На другой день в манеже мы спрашивали уже,
жив ли еще бедный поручик, как сам он явился между нами; мы сделали ему тот же вопрос. Он отвечал,
что об Сильвио не имел он еще никакого известия.
Это нас удивило. Мы пошли к Сильвио и нашли его
на дворе, сажающего пулю на пулю в туза, приклеенного к воротам. Он принял нас по обыкновенному, ни слова не говоря о вчерашнем происшествии.
Прошло три дня, поручик был еще жив. Мы с удивлением спрашивали: неужели Сильвио не будет
драться? Сильвио не дрался. Он довольствовался
очень легким объяснением и помирился.
160

1830

Это было чрезвычайно повредило ему во мнении
молодежи. Недостаток смелости менее всего извиняется молодыми людьми, которые в храбрости
обыкновенно видят верх человеческих достоинств
и извинение всевозможных пороков. Однако ж мало-помалу все было забыто, и Сильвио снова приобрел прежнее свое влияние.
Один я не мог уже к нему приблизиться. Имея от
природы романическое воображение, я всех сильнее прежде сего был привязан к человеку, коего
жизнь была загадкою и который казался мне героем
таинственной какой-то повести. Он любил меня; по
крайней мере со мной одним оставлял обыкновенное свое резкое злоречие и говорил о разных предметах с простодушием и необыкновенною приятностию. Но после несчастного вечера мысль, что
честь его была замарана и не омыта по его собственной вине, эта мысль меня не покидала и мешала мне
обходиться с ним по-прежнему; мне было совестно
на него глядеть. Сильвио был слишком умен и опытен, чтобы этого не заметить и не угадывать тому
причины. Казалось, это огорчало его; по крайней
мере я заметил раза два в нем желание со мною объясниться; но я избегал таких случаев, и Сильвио от
меня отступился. С тех пор видался я с ним только
при товарищах, и прежние откровенные разговоры
наши прекратились.
Рассеянные жители столицы не имеют понятия
о многих впечатлениях, столь известных жителям
деревень или городков, например об ожидании почтового дня: во вторник и пятницу полковая наша
канцелярия бывала полна офицерами: кто ждал денег, кто письма, кто газет. Пакеты обыкновенно тут
же распечатывались, новости сообщались, и канцелярия представляла картину самую оживленную.
161

1830

Сильвио получал письма, адресованные в наш полк,
и обыкновенно тут же находился. Однажды подали
ему пакет, с которого он сорвал печать с видом величайшего нетерпения. Пробегая письмо, глаза его
сверкали. Офицеры, каждый занятый своими письмами, ничего не заметили. «Господа, — сказал им
Сильвио, — обстоятельства требуют немедленного моего отсутствия; еду сегодня в ночь; надеюсь,
что вы не откажетесь отобедать у меня в последний
раз. Я жду и вас, — продолжал он, обратившись ко
мне, — жду непременно». С сим словом он поспешно вышел; а мы, согласясь соединиться у Сильвио,
разошлись каждый в свою сторону.
Я пришел к Сильвио в назначенное время и нашел у него почти весь полк. Все его добро было уже
уложено; оставались одни голые, простреленные
стены. Мы сели за стол; хозяин был чрезвычайно
в духе, и скоро веселость его соделалась общею;
пробки хлопали поминутно, стаканы пенились
и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным
усердием желали отъезжающему доброго пути
и всякого блага. Встали из-за стола уже поздно вечером. При разборе фуражек Сильвио, со всеми прощаясь, взял меня за руку и остановил в ту самую
минуту, как собирался я выйти. «Мне нужно с вами
поговорить», — сказал он тихо. Я остался.
Гости ушли; мы остались вдвоем, сели друг противу друга и молча закурили трубки. Сильвио был
озабочен; не было уже и следов его судорожной
веселости. Мрачная бледность, сверкающие глаза
и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему
вид настоящего дьявола. Прошло несколько минут,
и Сильвио прервал молчание.
— Может быть, мы никогда больше не увидимся, — сказал он мне, — перед разлукой я хотел
162

1830

с вами объясниться. Вы могли заметить, что я мало
уважаю постороннее мнение; но я вас люблю, и чувствую: мне было бы тягостно оставить в вашем уме
несправедливое впечатление.
Он остановился и стал набивать выгоревшую
свою трубку; я молчал, потупя глаза.
— Вам было странно, — продолжал он, — что
я не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках, а моя
почти безопасна: я мог бы приписать умеренность
мою одному великодушию, но не хочу лгать. Если б
я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что не простил его.
Я смотрел на Сильвио с изумлением. Таковое
признание совершенно смутило меня. Сильвио продолжал.
— Так точно: я не имею права подвергать себя
смерти. Шесть лет тому назад я получил пощечину,
и враг мой еще жив.
Любопытство мое сильно было возбуждено.
— Вы с ним не дрались? — спросил я. — Обстоятельства, верно, вас разлучили?
— Я с ним дрался, — отвечал Сильвио, — и вот
памятник нашего поединка.
Сильвио встал и вынул из картона красную шапку с золотою кистью, с галуном (то, что французы
называют bonnet de police); он ее надел; она была
прострелена на вершок ото лба.
— Вы знаете, — продолжал Сильвио, — что
я служил в *** гусарском полку. Характер мой вам
известен: я привык первенствовать, но смолоду это
было во мне страстию. В наше время буйство было
в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, вос163

1830

петого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку
случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня
обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло.
Я спокойно (или беспокойно) наслаждался моею
славою, как определился к нам молодой человек
богатой и знатной фамилии (не хочу назвать его).
Отроду не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите себе молодость, ум, красоту,
веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым не знал он
счета и которые никогда у него не переводились,
и представьте себе, какое действие должен был он
произвести между нами. Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею славою, он стал было
искать моего дружества; но я принял его холодно,
и он безо всякого сожаления от меня удалился.
Я его возненавидел. Успехи его в полку и в обществе женщин приводили меня в совершенное отчаяние. Я стал искать с ним ссоры; на эпиграммы
мои отвечал он эпиграммами, которые всегда казались мне неожиданнее и острее моих и которые,
конечно, не в пример были веселее: он шутил,
а я злобствовал. Наконец однажды на бале у польского помещика, видя его предметом внимания всех
дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мною
в связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и дал мне пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в ту же ночь поехали мы драться.
Это было на рассвете. Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым
нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел
164

1830

его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле,
сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли
к нему навстречу. Он приближился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было
стрелять первому: но волнение злобы во мне было
столь сильно, что я не понадеялся на верность руки
и, чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый
выстрел; противник мой не соглашался. Положили
бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастия. Он прицелился и прострелил
мне фуражку. Очередь была за мною. Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно,
стараясь уловить хотя одну тень беспокойства...
Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня. Его равнодушие взбесило меня.
Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда
он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула
в уме моем. Я опустил пистолет. «Вам, кажется, теперь не до смерти, — сказал я ему, — вы изволите
завтракать; мне не хочется вам помешать». — «Вы
ничуть не мешаете мне, — возразил он, — извольте
себе стрелять, а впрочем, как вам угодно: выстрел
ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам». Я обратился к секундантам, объявив, что нынче стрелять не намерен, и поединок тем и кончился.
Я вышел в отставку и удалился в это местечко.
С тех пор не прошло ни одного дня, чтоб я не думал
о мщении. Ныне час мой настал...
Сильвио вынул из кармана утром полученное
письмо и дал мне его читать. Кто-то (казалось, его
поверенный по делам) писал ему из Москвы, что известная особа скоро должна вступить в законный
брак с молодой и прекрасной девушкой.
165

1830

— Вы догадываетесь, — сказал Сильвио, — кто
эта известная особа. Еду в Москву. Посмотрим,
так ли равнодушно примет он смерть перед своей
свадьбой, как некогда ждал ее за черешнями!
При сих словах Сильвио встал, бросил об пол
свою фуражку и стал ходить взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке. Я слушал его неподвижно; странные, противуположные чувства волновали меня.
Слуга вошел и объявил, что лошади готовы.
Сильвио крепко сжал мне руку; мы поцеловались.
Он сел в тележку, где лежали два чемодана, один
с пистолетами, другой с его пожитками. Мы простились еще раз, и лошади поскакали.
II
Прошло несколько лет, и домашние обстоятельства принудили меня поселиться в бедной деревеньке Н** уезда. Занимаясь хозяйством, я не переставал тихонько воздыхать о прежней моей шумной
и беззаботной жизни. Всего труднее было мне привыкнуть проводить осенние и зимние вечера в совершенном уединении. До обеда кое-как еще дотягивал
я время, толкуя со старостой, разъезжая по работам
или обходя новые заведения; но коль скоро начинало смеркаться, я совершенно не знал куда деваться.
Малое число книг, найденных мною под шкафами
и в кладовой, были вытвержены мною наизусть. Все
сказки, которые только могла запомнить ключница
Кириловна, были мне пересказаны; песни баб наводили на меня тоску. Принялся я было за неподслащенную наливку, но от нее болела у меня голова; да
признаюсь, побоялся я сделаться пьяницею с горя,
то есть самым горьким пьяницею, чему примеров
166

1830

множество видел я в нашем уезде. Близких соседей около меня не было, кроме двух или трех горьких, коих беседа состояла большею частию в икоте
и воздыханиях. Уединение было сноснее.
В четырех верстах от меня находилось богатое
поместье, принадлежащее графине Б***; но в нем
жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды, в первый год своего замужества, и то прожила там не более месяца. Однако
ж во вторую весну моего затворничества разнесся
слух, что графиня с мужем приедет на лето в свою
деревню. В самом деле, они прибыли в начале июня
месяца.
Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди
толкуют о том месяца два прежде и года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие
о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно
на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресение по ее приезде
отправился после обеда в село *** рекомендоваться
их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.
Лакей ввел меня в графский кабинет, а сам пошел
обо мне доложить. Обширный кабинет был убран
со всевозможною роскошью; около стен стояли
шкафы с книгами, и над каждым бронзовый бюст;
над мраморным камином было широкое зеркало;
пол обит был зеленым сукном и устлан коврами.
Отвыкнув от роскоши в бедном углу моем и уже
давно не видав чужого богатства, я оробел и ждал
графа с каким-то трепетом, как проситель из провинции ждет выхода министра. Двери отворились,
и вошел мужчина лет тридцати двух, прекрасный
собою. Граф приблизился ко мне с видом открытым
167

1830

и дружелюбным; я старался ободриться и начал было себя рекомендовать, но он предупредил
меня. Мы сели. Разговор его, свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость;
я уже начинал входить в обыкновенное мое положение, как вдруг вошла графиня, и смущение овладело
мною пуще прежнего. В самом деле, она была красавица. Граф представил меня; я хотел казаться развязным, но чем больше старался взять на себя вид
непринужденности, тем более чувствовал себя неловким. Они, чтоб дать мне время оправиться и привыкнуть к новому знакомству, стали говорить между
собою, обходясь со мною как с добрым соседом и без
церемонии. Между тем я стал ходить взад и вперед,
осматривая книги и картины. В картинах я не знаток,
но одна привлекла мое внимание. Она изображала
какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней
не живопись, а то, что картина была прострелена
двумя пулями, всаженными одна на другую.
— Вот хороший выстрел, — сказал я, обращаясь
к графу.
— Да, — отвечал он, — выстрел очень замечательный. А хорошо вы стреляете? — продолжал он.
— Изрядно, — отвечал я, обрадовавшись, что
разговор коснулся наконец предмета, мне близкого.
— В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется из знакомых пистолетов.
— Право? — сказала графиня, с видом большой
внимательности, — а ты, мой друг, попадешь ли
в карту на тридцати шагах?
— Когда-нибудь, — отвечал граф, — мы попробуем. В свое время я стрелял не худо; но вот уже
четыре года, как я не брал в руки пистолета.
— О, — заметил я, — в таком случае бьюсь
об заклад, что ваше сиятельство не попадете в карту
168

1830

и в двадцати шагах: пистолет требует ежедневного
упражнения. Это я знаю на опыте. У нас в полку я
считался одним из лучших стрелков. Однажды случилось мне целый месяц не брать пистолета: мои
были в починке; что же бы вы думали, ваше сиятельство? В первый раз, как стал потом стрелять,
я дал сряду четыре промаха по бутылке в двадцати
пяти шагах. У нас был ротмистр, остряк, забавник;
он тут случился и сказал мне: знать у тебя, брат,
рука не подымается на бутылку. Нет, ваше сиятельство, не должно пренебрегать этим упражнением,
не то отвыкнешь как раз. Лучший стрелок, которого удалось мне встречать, стрелял каждый день,
по крайней мере три раза перед обедом. Это у него
было заведено, как рюмка водки.
Граф и графиня рады были, что я разговорился.
— А каково стрелял он? — спросил меня граф.
— Да вот как, ваше сиятельство: бывало, увидит
он, села на стену муха: вы смеетесь, графиня? ЕйБогу, правда. Бывало, увидит муху и кричит: «Кузька, пистолет!» Кузька и несет ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену!
— Это удивительно! — сказал граф, — а как его
звали?
— Сильвио, ваше сиятельство.
— Сильвио! — вскричал граф, вскочив со своего
места; — вы знали Сильвио?
— Как не знать, ваше сиятельство; мы были
с ним приятели; он в нашем полку принят был, как
свой брат товарищ; да вот уж лет пять, как об нем
не имею никакого известия. Так и ваше сиятельство,
стало быть, знали его?
— Знал, очень знал. Не рассказывал ли он вам...
но нет; не думаю; не рассказывал ли он вам одного
очень странного происшествия?
169

1830

— Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале от какого-то повесы?
— А сказывал он вам имя этого повесы?
— Нет, ваше сиятельство, не сказывал... Ах! ваше
сиятельство, — продолжал я, догадываясь об истине, — извините... я не знал... уж не вы ли?..
— Я сам, — отвечал граф с видом чрезвычайно
расстроенным, — а простреленная картина есть памятник последней нашей встречи...
— Ах, милый мой, — сказала графиня, — ради
Бога не рассказывай; мне страшно будет слушать.
— Нет, — возразил граф, — я все расскажу; он
знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как
Сильвио мне отомстил.
Граф подвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий рассказ.
«Пять лет тому назад я женился. — Первый месяц, the honey-moon, провел я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни
и одним из самых тяжелых воспоминаний.
Однажды вечером ездили мы вместе верхом; лошадь у жены что-то заупрямилась; она испугалась,
отдала мне поводья и пошла пешком домой; я поехал вперед. На дворе увидел я дорожную телегу;
мне сказали, что у меня в кабинете сидит человек,
не хотевший объявить своего имени, но сказавший
просто, что ему до меня есть дело. Я вошел в эту
комнату и увидел в темноте человека, запыленного и обросшего бородой; он стоял здесь у камина.
Я подошел к нему, стараясь припомнить его черты.
«Ты не узнал меня, граф?» — сказал он дрожащим
голосом. «Сильвио!» — закричал я, и, признаюсь,
я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом. «Так точно, — продолжал он, — выстрел за
мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли
170

1830

ты?» Пистолет у него торчал из бокового кармана.
Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась.
Он медлил — он спросил огня. Подали свечи. Я запер двери, не велел никому входить и снова просил
его выстрелить. Он вынул пистолет и прицелился...
Я считал секунды... я думал о ней... Ужасная прошла
минута! Сильвио опустил руку. «Жалею, — сказал
он, — что пистолет заряжен не черешневыми косточками... пуля тяжела. Мне все кажется, что у нас
не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнем сызнова; кинем жребий, кому стрелять
первому». Голова моя шла кругом... Кажется, я не
соглашался... Наконец мы зарядили еще пистолет;
свернули два билета; он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый
нумер. «Ты, граф, дьявольски счастлив», — сказал
он с усмешкою, которой никогда не забуду. Не понимаю, что со мною было и каким образом мог он
меня к тому принудить... но — я выстрелил, и попал вот в эту картину. (Граф указывал пальцем на
простреленную картину; лицо его горело как огонь;
графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.)
— Я выстрелил, — продолжал граф, — и, слава Богу, дал промах; тогда Сильвио... (в эту минуту
он был, право, ужасен) Сильвио стал в меня прицеливаться. Вдруг двери отворились, Маша вбегает
и с визгом кидается мне на шею. Ее присутствие
возвратило мне всю бодрость. «Милая, — сказал
я ей, — разве ты не видишь, что мы шутим? Как же
ты перепугалась! поди, выпей стакан воды и приди
к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища». Маше все еще не верилось. «Скажите, правду
ли муж говорит? — сказала она, обращаясь к гроз171

1830

ному Сильвио, — правда ли, что вы оба шутите?» —
«Он всегда шутит, графиня, — отвечал ей Сильвио, — однажды дал он мне шутя пощечину, шутя
прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас
по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить...» С этим словом он хотел в меня прицелиться... при ней! Маша бросилась к его ногам. «Встань,
Маша, стыдно! — закричал я в бешенстве; — а вы,
сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять или нет?» — «Не
буду, — отвечал Сильвио, — я доволен: я видел твое
смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить
по мне, с меня довольно. Будешь меня помнить.
Предаю тебя твоей совести». Тут он было вышел, но
остановился в дверях, оглянулся на простреленную
мною картину, выстрелил в нее, почти не целясь,
и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не смели
его остановить и с ужасом на него глядели; он вышел на крыльцо, кликнул ямщика и уехал, прежде
чем успел я опомниться».
Граф замолчал. Таким образом узнал я конец
повести, коей начало некогда так поразило меня.
С героем оной уже я не встречался. Сказывают, что
Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов
и был убит в сражении под Скулянами.
***
Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу —
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

172

1830

Животворящая святыня!
Земля была б без них мертва,
Как пустыня
И как алтарь без божества.

173

1830

***
Когда порой воспоминанье
Грызет мне сердце в тишине
И отдаленное страданье
Как тень опять бежит ко мне;
Когда людей повсюду видя,
В пустыню скрыться я хочу,
Их слабый глас возненавидя,—
Тогда забывшись я лечу
Не в светлый край, где небо блещет
Неизъяснимой синевой,
Где море теплою волной
На пожелтелый мрамор плещет,
И лавр и темный кипарис
На воле пышно разрослись,
Где пел Торквато величавый,
Где и теперь во мгле ночной
Далече звонкою скалой
Повторены пловца октавы.

174

Стремлюсь привычною мечтою
К студеным северным волнам.
Меж белоглавой их толпою
Открытый остров вижу там.
Печальный остров — берег дикий
Усеян зимнею брусникой,
Увядшей тундрою покрыт
И хладной пеною подмыт.
Сюда порою приплывает
Отважный северный рыбак,
Здесь невод мокрый расстилает
И свой разводит он очаг.
Сюда погода волновая
Заносит утлый мой челнок
......................

1830

*ПЛАН ПОВЕСТИ «МЕТЕЛЬ»
В РУКОПИСИ СТИХОТВОРЕНИЯ
«КОГДА ПОРОЙ ВОСПОМИНАНЬЕ...»
12 году Мятель. Помещик и помещица, дочь их,
бедный помещ.<ик>. Сватается, отказ — Увозит ее —
Мятель — едет мимо — останавливается <?>,
барыш<ня> больна — Он едет с отч.<аяния> в армию. Убит. — М.<ать> и от.<ец> умир<ают>. Она
помещ.<ица> — За нею сватаются Она мнется <?> —
Полк.<овник> приезжает. Объяснение.
Октябрь, около середины. Письмо Пушкина
Дельвигу (не сохранилось). Набросок «Если Бог пошлет мне читателя» — первое свидетельство замысла «Истории села Горюхина», которая в это
время мыслилась равнозначной в ряду других болдинских повестей
Октябрь, до 16. Работа над стихотворением
«Моя родословная» («Смеясь жестоко над собратом...»). См. 1830. Декабрь. 3.
ЭПИГРАММА
Не то беда, Авдей Флюгарин,
Что родом ты не русский барин,
Что на Парнасе ты цыган,
Что в свете ты Видок Фиглярин:
Беда, что скучен твой роман.
Сентябрь, 25 — октябрь, 17. Дело Нижегородской палаты гражданского суда. 1830, № 17, «по прошению 10-го класса Александра Сергеева Пушкина
о даче ему на имение, состоящее Сергачской округи
в сельце Кистеневе, Тимашево-тож, свидетельства».
175

176

1830

***
Стамбул гяуры нынче славят,
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.
Стамбул отрекся от пророка;
В нем правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил —
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьет вино в часы молитвы.
Там веры чистый луч потух:
Там жены по базару ходят,
На перекрестки шлют старух,
А те мужчин в харемы вводят,
И спит подкупленный евнух.
Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум:
Не спим мы в роскоши позорной,
Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.
Постимся мы: струею трезвой
Одни фонтаны нас поят;
Толпой неистовой и резвой
Джигиты наши в бой летят.
Мы к женам, как орлы, ревнивы,
Харемы наши молчаливы,
Непроницаемы стоят.
177

1830

Алла велик!
К нам из Стамбула
Пришел гонимый янычар —
Тогда нас буря долу гнула,
И пал неслыханный удар.
От Рущука до старой Смирны,
От Трапезунда до Тульчи,
Скликая псов на праздник жирный,
Толпой ходили палачи;
Треща в объятиях пожаров,
Валились домы янычаров;
Окровавленные зубцы
Везде торчали; угли тлели;
На кольях скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернели.
Алла велик. — Тогда султан
Был духом гнева обуян.
ЗАКЛИНАНИЕ
О, если правда, что в ночи,
Когда покоятся живые
И с неба лунные лучи
Скользят на камни гробовые,
О, если правда, что тогда
Пустеют тихие могилы,—
Я тень зову, я жду Леилы:
Ко мне, мой друг, сюда, сюда!
Явись, возлюбленная тень,
Как ты была перед разлукой,
Бледна, хладна, как зимний день,
Искажена последней мукой.
Приди, как дальная звезда,
Как легкий звук иль дуновенье,
178

1830

Иль как ужасное виденье,
Мне всё равно: сюда, сюда!..
Зову тебя не для того,
Чтоб укорять людей, чья злоба
Убила друга моего,
Иль чтоб изведать тайны гроба,
Не для того, что иногда
Сомненьем мучусь... но, тоскуя,
Хочу сказать, что всё люблю я,
Что всё я твой: сюда, сюда!
Октябрь, 19. Помета в рукописи «Метели»: «19
окт<ября> сожж<ена> X песнь».

179

180

181

182

183

184

1830

*ШИФРОВАННЫЕ СТРОФЫ
«ЕВГЕНИЯ ОНЕГИНА»
<1>
Вл<аститель> слабый и лукавый
Плешивый щеголь враг труда
Нечаянно пригретый славой
Над нами ц<арство>вал тогда
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
<2>
Его мы очень смирным знали
Когда ненаши повара
Орла двуглавого щипали
У Б<онапартова> шатра
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
185

1830

……………………………………
……………………………………
<3>
Гроза 12 года
Настала — кто тут нам помог?
Остервенение народа
Б<арклай>, зима иль р<усский> Б<ог>
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
<4>
Но Бог помог — стал ропот ниже
И скоро силою вещей
Мы очутилися в П<ариже>
А р<усский> ц<арь> главой ц<арей>
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
186

1830

……………………………………
……………………………………
<5>
И чем жирнее тем тяжелее
О р<усский> глупый наш н<арод>
Скажи зачем ты в самом деле
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
<6>
Авось, о Шиболет народный
Тебе б я оду посвятил
Но стихоплет великородный
Меня уже предупредил
........................................................
Моря достались Албиону
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
187

1830

……………………………………
……………………………………
<7>
Авось аренды забывая
Ханжа запрется в монастырь
Авось по манью <Николая>
Семействам возвратит <Сибирь>
........................................................
Авось дороги нам исправят
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
<8>
Сей муж судьбы, сей странник бранный
Пред кем унизились ц<ари>
Сей всадник Папою венчанный
Исчезнувший как тень зари
........................................................
Измучен казнию покоя
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
188

1830

……………………………………
……………………………………
<9>
Тряслися грозно Пиринеи —
Волкан Неаполя пылал
Безрукий князь друзьям Мореи
Из К<ишинева> уж мигал
........................................................
Кинжал Л<?> тень Б<?>
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
<10>
Я всех уйму с моим народом
Наш ц<арь> в покое говорил
А про тебя и в ус не дует
Ты А<лександровский> холоп*
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
*В этой строфе очевидная ошибка в зашифровке.
189

1830

……………………………………
……………………………………
……………………………………
<11>
Потешный полк Петра Титана
Дружина старых усачей
Предавших некогда <тирана>
Свирепой шайке палачей
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
<12>
Р<оссия> присм<ирела> снова
И пуще ц<арь> пошел кутить
Но искра пламени иного
Уже издавна может быть
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
190

1830

……………………………………
……………………………………
<13>
У них свои бывали сходки
Они за чашею вина
Они за рюмкой русской водки
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
<14>
Витийством резким знамениты
Сбирались члены сей семьи
У беспокойного Никиты
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
……………………………………
191

1830

……………………………………
……………………………………
<15>
Друг Марса, Вакха и Венеры
Им резко Лун<ин> предлагал
Свои решительные меры
И вдохновенно бормотал
Читал сво<и> Ноэли Пу<шкин>
Мела<нхолический> Як<ушкин>
Казалось молча обнажал
Цареубийственный кинжал
Одну Росси<ю> в мире видя
Лаская в ней свой идеал
Хромой Т<ургенев> им внимал
И слово: рабс<тво> ненавидя
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крест<ьян>
<16>
Так было над Невою льдистой
Не там, где ранее весна
Блестит над Каменкой тенистой
И над холмами Тульчина,
Где Витгенштейновы дружины
Днепром подмытые равнины
И степи Буга облегли
Дела [иные уж] пошли
Там П<естель> — для тир<анов>
И рать набирал
Холоднокровный генерал
И Муравь<ев> его скло<няя>
192

1830

И полон дерзости и сил
Минуты [вспышки] торопил
<17>
Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры
И не входила глубоко
В сердца мятежная наука
[Всё это было только] скука
Безделье молодых умов
Забавы взрослых шалунов
Казалось
Узлы к узлам
[И постепенно сетью тайной]
[Россия]
Наш Ца<рь> дремал

193

1830

МЕТЕЛЬ
Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокой...
Вот, в сторонке Божий храм
Виден одинокой.
..........
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Вещий стон гласит печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы...
Жуковский.

В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную,
жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила
Гаврилович Р **. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек
в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою,
и многие прочили ее за себя или за сыновей.
Марья Гавриловна была воспитана на французских романах и, следственно, была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне.
Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию и что родители его любезной,
заметя их взаимную склонность, запретили дочери
о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.
194

1830

Наши любовники были в переписке, и всякий
день видались наедине в сосновой роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной
любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким
образом, они (что весьма естественно) дошли до
следующего рассуждения: если мы друг без друга
дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам
будет обойтись без нее? Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.
Наступила зима и прекратила их свидания; но
переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно
будут тронуты наконец героическим постоянством
и несчастием любовников и скажут им непременно:
Дети! придите в наши объятия.
Марья Гавриловна долго колебалась; множество
планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не
ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом
головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они
должны были выйти в сад через заднее крыльцо,
за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать
за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо
в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.
Накануне решительного дня Марья Гавриловна
не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала
белье и платье, написала длинное письмо к одной
чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с ними в самых тро195

1830

гательных выражениях, извиняла свой проступок
неодолимою силою страсти и оканчивала тем, что
блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда
позволено будет ей броситься к ногам дражайших
ее родителей. Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие
сердца с приличной надписью, она бросилась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут
ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась
в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал
ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу
и бросал в темное, бездонное подземелие... и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца;
то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешить с ним обвенчаться...
другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили ее беспокойство;
их нежная заботливость и беспрестанные вопросы:
что с тобою, Маша? не больна ли ты, Маша? — раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться веселою, и не могла. Наступил вечер. Мысль,
что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была
чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами,
со всеми предметами, ее окружавшими.
Подали ужинать; сердце ее сильно забилось.
Дрожащим голосом объявила она, что ей ужинать
не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью.
Они ее поцеловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед в свою комнату,
она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка
196

1830

уговаривала ее успокоиться и ободриться. Всё было
готово. Через полчаса Маша должна была навсегда
оставить родительский дом, свою комнату, тихую
девическую жизнь... На дворе была метель; ветер
выл, ставни тряслись и стучали; всё казалось ей
угрозой и печальным предзнаменованием. Скоро
в доме всё утихло и заснуло. Маша окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку
свою и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла
за нею два узла. Они сошли в сад. Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли
до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться
и уложить узлы и шкатулку, взял возжи, и лошади
полетели. Поручив барышню попечению судьбы и
искусству Терешки-кучера, обратимся к молодому
нашему любовнику.
Целый день Владимир был в разъезде. Утром
был он у жадринского священника; насилу с ним
уговорился; потом поехал искать свидетелей между соседними помещиками. Первый, к кому явился
он, отставной сорокалетний корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и гусарские проказы.
Он уговорил Владимира остаться у него отобедать
и уверил его, что за другими двумя свидетелями
дело не станет. В самом деле, тотчас после обеда
явились землемер Шмит в усах и шпорах и сын
капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати,
недавно поступивший в уланы. Они не только приняли предложение Владимира, но даже клялись
ему в готовности жертвовать для него жизнию.
197

1830

Владимир обнял их с восторгом и поехал домой
приготовляться.
Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою
и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя
велел заложить маленькие сани в одну лошадь,
и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа
через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а езды всего двадцать
минут.
Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как
поднялся ветер и сделалась такая метель, что он
ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло;
окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой,
сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо
слилося с землею. Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то въезжала на сугроб,
то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались; Владимир старался только не потерять
настоящего направления. Но ему казалось, что уже
прошло более получаса, а он не доезжал еще до Жадринской рощи. Прошло еще около десяти минут;
рощи всё было не видать. Владимир ехал полем, пересеченным глубокими оврагами. Метель не утихала, небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать,
а с него пот катился градом, несмотря на то, что он
поминутно был по пояс в снегу.
Наконец он увидел, что едет не в ту сторону. Владимир остановился: начал думать, припоминать, соображать, и уверился, что должно было взять ему
вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю
не было конца. Всё сугробы да овраги; поминутно
198

1830

сани опрокидывались, поминутно он их подымал.
Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.
Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел он рощу.
Слава Богу, подумал он, теперь близко. Он поехал
около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую
дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог
тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь
ободрилась, и Владимир успокоился.
Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать; роще
не было конца. Владимир с ужасом увидел, что он
заехал в незнакомый лес. Отчаяние овладело им. Он
ударил по лошади; бедное животное пошло было
рысью, но скоро стало приставать и через четверть
часа пошло шагом, несмотря на все усилия несчастного Владимира.
Мало-помалу деревья начали редеть, и Владимир
выехал из лесу; Жадрина было не видать. Должно
было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз
его; он поехал наудачу. Погода утихла, тучи расходились, перед ним лежала равнина, устланная белым волнистым ковром. Ночь была довольно ясна.
Он увидел невдалеке деревушку, состоящую из
четырех или пяти дворов. Владимир поехал к ней.
У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал стучаться. Через несколько минут
деревянный ставень поднялся, и старик высунул
свою седую бороду. «Что те надо?» — «Далеко ли
Жадрино?» — «Жадрино-то далеко ли?» — «Да, да!
Далеко ли?» — «Недалече; верст десяток будет».
При сем ответе Владимир схватил себя за волосы
и остался недвижим, как человек, приговоренный
к смерти.
199

1830

«А отколе ты?» — продолжал старик. Владимир
не имел духа отвечать на вопросы. «Можешь ли ты,
старик, — сказал он, — достать мне лошадей до Жадрина?» — «Каки у нас лошади», — отвечал мужик.
«Да не могу ли взять хоть проводника? Я заплачу,
сколько ему будет угодно». — «Постой, — сказал
старик, опуская ставень, — я те сына вышлю; он те
проводит». Владимир стал дожидаться. Не прошло
минуты, он опять начал стучаться. Ставень поднялся, борода показалась. «Что те надо?» — «Что
ж твой сын?» — «Сейчас выдет, обувается. Али ты
прозяб? взойди погреться». — «Благодарю, высылай скорее сына».
Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною
и пошел вперед, то указывая, то отыскивая дорогу, занесенную снеговыми сугробами. «Который час?» —
спросил его Владимир. «Да уж скоро рассвенет», —
отвечал молодой мужик. Владимир не говорил уже
ни слова.
Пели петухи и было уже светло, как достигли они
Жадрина. Церковь была заперта. Владимир заплатил проводнику и поехал на двор к священнику. На
дворе тройки его не было. Какое известие ожидало
его!
Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается.
А ничего.
Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате. Подали самовар,
и Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать от
Марьи Гавриловны, каково ее здоровье и как она почивала. Девчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче
и что она-де сейчас придет в гостиную. В самом
200

1830

деле, дверь отворилась, и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с маменькой.
«Что твоя голова, Маша?» — спросил Гаврила
Гаврилович. «Лучше, папенька», — отвечала Маша.
«Ты верно, Маша, вчерась угорела», — сказала Прасковья Петровна. «Может быть, маменька», — отвечала Маша.
День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город за лекарем. Он приехал
к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.
Никто в доме не знал о предположенном побеге.
Письма, накануне ею написанные, были сожжены;
ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь гнева господ. Священник, отставной корнет,
усастый землемер и маленький улан были скромны,
и недаром. Терешка-кучер никогда ничего лишнего не высказывал, даже и во хмелю. Таким образом
тайна была сохранена более чем полудюжиною заговорщиков. Но Марья Гавриловна сама в беспрестанном бреду высказывала свою тайну. Однако
ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что
мать, не отходившая от ее постели, могла понять из
них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира Николаевича и что, вероятно, любовь была причиною ее болезни. Она советовалась
со своим мужем, с некоторыми соседями, и наконец
единогласно все решили, что видно такова была
судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем
не объедешь, что бедность не порок, что жить не
с богатством, а с человеком, и тому подобное. Нравственные поговорки бывают удивительно полезны
в тех случаях, когда мы от себя мало что можем выдумать себе в оправдание.
201

1830

Между тем барышня стала выздоравливать.
Владимира давно не видно было в доме Гаврилы
Гавриловича. Он был напуган обыкновенным приемом. Положили послать за ним и объявить ему
неожиданное счастие: согласие на брак. Но каково
было изумление ненарадовских помещиков, когда
в ответ на их приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что нога
его не будет никогда в их доме, и просил забыть
о несчастном, для которого смерть остается единою
надеждою. Через несколько дней узнали они, что
Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году.
Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она никогда не упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его
в числе отличившихся и тяжело раненных под Бородином, она упала в обморок, и боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако, слава Богу, обморок
не имел последствия.
Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович
скончался, оставя ее наследницей всего имения.
Но наследство не утешало ее; она разделяла искренно горесть бедной Прасковьи Петровны, клялась никогда с нею не расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальных воспоминаний,
и поехали жить в ***ское поместье.
Женихи кружились и тут около милой и богатой
невесты; но она никому не подавала и малейшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себе
друга; Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал: он умер
в Москве, накануне вступления французов. Память его казалась священною для Маши; по крайней мере она берегла всё, что могло его напомнить;
книги, им некогда прочитанные, его рисунки, ноты
202

1830

и стихи, им переписанные для нее. Соседи, узнав
обо всем, дивились ее постоянству и с любопытством ожидали героя, долженствовавшего наконец
восторжествовать над печальной верностию этой
девственной Артемизы.
Между тем война со славою была кончена. Полки
наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоеванные песни: Vive HenriQuatre, тирольские вальсы и арии из Жоконда. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались,
возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами.
Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как
сильно билось русское сердце при слове отечество!
Как сладки были слезы свидания! С каким единодушием мы соединяли чувства народной гордости и любви
к государю! А для него, какая была минута!
Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность их исчезла. Восторг их был истинно упоителен, когда, встречая победителей, кричали они: ура!
И в воздух чепчики бросали.

Кто из тогдашних офицеров не сознается, что
русской женщине обязан он был лучшей, драгоценнейшей наградою?..
В это блистательное время Марья Гавриловна
жила с матерью в *** губернии и не видала, как обе
столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще
сильнее. Появление в сих местах офицера было для
него настоящим торжеством, и любовнику во фраке
плохо было в его соседстве.
203

1830

Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Марья Гавриловна всё по-прежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить,
когда явился в ее замке раненый гусарский полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с интересной бледностию, как говорили тамошние барышни.
Ему было около двадцати шести лет. Он приехал
в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При нем обыкновенная
задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать,
чтоб она с ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы:
Se amor non è, che dunque?..

Бурмин был, в самом деле, очень милый молодой
человек. Он имел именно тот ум, который нравится
женщинам: ум приличия и наблюдения, безо всяких
притязаний и беспечно насмешливый. Поведение
его с Марьей Гавриловной было просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа
и взоры его так за нею и следовали. Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему
во мнении Марьи Гавриловны, которая (как и все
молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла
шалости, обнаруживающие смелость и пылкость
характера.
Но более всего... (более его нежности, более приятного разговора, более интересной бледности, более перевязанной руки) молчание молодого гусара
более всего подстрекало ее любопытство и воображение. Она не могла не сознаваться в том, что она
очень ему нравилась; вероятно, и он, с своим умом
204

1830

и опытностию, мог уже заметить, что она отличала
его: каким же образом до сих пор не видала она его
у своих ног и еще не слыхала его признания? Что
удерживало его? робость, неразлучная с истинною
любовию, гордость или кокетство хитрого волокиты? Это было для нее загадкою. Подумав хорошенько, она решила, что робость была единственной
тому причиною, и положила ободрить его большею
внимательностию и, смотря по обстоятельствам,
даже нежностию. Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидала минуты романического объяснения. Тайна, какого роду
ни была бы, всегда тягостна женскому сердцу. Ее
военные действия имели желаемый успех: по крайней мере, Бурмин впал в такую задумчивость и черные глаза его с таким огнем останавливались на Марье Гавриловне, что решительная минута, казалось,
уже близка. Соседи говорили о свадьбе, как о деле
уже конченном, а добрая Прасковья Петровна радовалась, что дочь ее наконец нашла себе достойного
жениха.
Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гранпасьянс, как Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне.
«Она в саду, — отвечала старушка; — подите к ней,
а я вас буду здесь ожидать». Бурмин пошел, а старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!
Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под
ивою, с книгою в руках и в белом платье, настоящей
героинею романа. После первых вопросов Марья
Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая таким образом взаимное замешательство, от которого можно было избавиться разве
только незапным и решительным объяснением. Так
205

1830

и случилось: Бурмин, чувствуя затруднительность
своего положения, объявил, что искал давно случая
открыть ей свое сердце, и потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу и потупила глаза в знак согласия.
«Я вас люблю, — сказал Бурмин, — я вас люблю
страстно...» (Марья Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже.) «Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть
и слышать вас ежедневно...» (Марья Гавриловна
вспомнила первое письмо St.-Preux.) «Теперь уже
поздно противиться судьбе моей; воспоминание об
вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще
остается исполнить тяжелую обязанность, открыть
вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду...» — «Она всегда существовала, — прервала с живостию Марья Гавриловна, —
я никогда не могла быть вашею женою...» — «Знаю,
— отвечал он ей тихо, — знаю, что некогда вы любили, но смерть и три года сетований... Добрая, милая Марья Гавриловна! не старайтесь лишить меня
последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие, если бы... молчите, ради
Бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую, что вы были бы моею, но — я несчастнейшее
создание... я женат!»
Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.
— Я женат, — продолжал Бурмин, — я женат уже
четвертый год и не знаю, кто моя жена, и где она,
и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!
— Что вы говорите? — воскликнула Марья Гавриловна, — как это странно! Продолжайте; я расскажу после... но продолжайте, сделайте милость.
206

1830

— В начале 1812 года, — сказал Бурмин, —
я спешил в Вильну, где находился наш полк. Приехав
однажды на станцию поздно вечером, я велел было
поскорее закладывать лошадей, как вдруг поднялась
ужасная метель, и смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное беспокойство овладело мною; казалось, кто-то
меня так и толкал. Между тем метель не унималась;
я не вытерпел, приказал опять закладывать и поехал
в самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что
должно было сократить нам путь тремя верстами.
Берега были занесены; ямщик проехал мимо того
места, где выезжали на дорогу, и таким образом
очутились мы в незнакомой стороне. Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда. Мы приехали
в деревню; в деревянной церкви был огонь. Церковь
была отворена, за оградой стояло несколько саней;
по паперти ходили люди. «Сюда! сюда!» — закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать.
«Помилуй, где ты замешкался? — сказал мне ктото, — невеста в обмороке; поп не знает, что делать;
мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее».
Я молча выпрыгнул из саней и вошел в церковь, слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка
сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. «Слава Богу, — сказала эта, — насилу
вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили».
Старый священник подошел ко мне с вопросом:
«Прикажете начинать?» — «Начинайте, начинайте,
батюшка», — отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне недурна... Непонятная, непростительная ветреность... я стал подле нее перед
налоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. «Поцелуйтесь», — сказали
207

1830

нам. Жена моя обратила ко мне бледное свое лицо.
Я хотел было ее поцеловать... Она вскрикнула: «Ай,
не он! не он!» — и упала без памяти. Свидетели
устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся,
вышел из церкви безо всякого препятствия, бросился в кибитку и закричал: «Пошел!»
— Боже мой! — закричала Марья Гавриловна, —
и вы не знаете, что сделалось с бедной вашею женою?
— Не знаю, — отвечал Бурмин, — не знаю, как
зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало полагал
важности в преступной моей проказе, что, отъехав
от церкви, заснул и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда
со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко
и которая теперь так жестоко отомщена.
— Боже мой, Боже мой! — сказала Марья Гавриловна, схватив его руку; — так это были вы! И вы
не узнаете меня?
Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам...
*ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ ПЛАН
ИЗДАНИЯ «ПОВЕСТЕЙ
ИВАНА ПЕТРОВИЧА БЕЛКИНА»
Предисловие
Гробовщик.
Не зрим ли каждый день гробов,
Седин дряхлеющей вселенной?
Держ.<авин>

208

1830

Смотритель.
Коллежский регистратор,
Почтовой станции диктатор.
К.<нязь> В.<яземский>ъ
Барышня-крестьянка
Во всех ты, Душенька, нарядах хороша.
Богд.<анович>
Выстрел
Теперь сходитесь...
Евг. Онег.<ин>
Мятель
Вдруг мятелица кругом
Снег валит клоками
Черный вран свистя крылом
Вьется над санями.
Вещий стон гласит печаль...
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль
Воздымая гривы...

Жуковский

Октябрь. 21—22. Начало работы над трагедией «Скупой», позже названной «Скупой рыцарь».

209

1830

СКУПОЙ РЫЦАРЬ
(СЦЕНЫ ИЗ ЧЕНСТОНОВОЙ ТРАГИКОМЕДИИ:
THE COVETOUS KNIGHT)
СЦЕНА I
(В башне.)
АЛЬБЕР и ИВАН.
Альбер.
Во что бы то ни стало, на турнире
Явлюсь я. Покажи мне шлем, Иван.
(Иван подает ему шлем.)
Пробит насквозь, испорчен. Невозможно
Его надеть. Достать мне надо новый.
Какой удар! проклятый граф Делорж!
Иван.
И вы ему порядком отплатили:
Как из стремян вы вышибли его,
Он сутки замертво лежал — и вряд ли
Оправился.
Альбер.
А всё ж он не в убытке;
Его нагрудник цел венецианский,
А грудь своя: гроша ему не стоит;
Другой себе не станет покупать.
Зачем с него не снял я шлема тут же!
210

1830

А снял бы я, когда б не было стыдно
Мне дам и герцога. Проклятый граф!
Он лучше бы мне голову пробил.
И платье нужно мне. В последний раз
Все рыцари сидели тут в атласе
Да бархате; я в латах был один
За герцогским столом. Отговорился
Я тем, что на турнир попал случайно.
А нынче что скажу? О, бедность, бедность!
Как унижает сердце нам она!
Когда Делорж копьем своим тяжелым
Пробил мне шлем и мимо проскакал,
А я с открытой головой пришпорил
Эмира моего, помчался вихрем
И бросил графа на́ двадцать шагов,
Как маленького пажа; как все дамы
Привстали с мест, когда сама Клотильда,
Закрыв лицо, невольно закричала,
И славили герольды мой удар:
Тогда никто не думал о причине
И храбрости моей и силы дивной!
Взбесился я за поврежденный шлем;
Геройству что виною было?— скупость —
Да! заразиться здесь не трудно ею
Под кровлею одной с моим отцом.
Что бедный мой Эмир?
Иван.
Он всё хромает.
Вам выехать на нем еще нельзя.

211

1830

Альбер.
Ну, делать нечего: куплю Гнедого.
Недорого и просят за него.
Иван.
Недорого, да денег нет у нас.
Альбер.
Что ж говорит бездельник Соломон?
Иван.
Он говорит, что более не может
Взаймы давать вам денег без заклада.
Альбер.
Заклад! а где мне взять заклада, дьявол!
Иван.
Я сказывал.
Альбер.
Что ж он?
Иван.
Кряхтит да жмется.

212

1830

Альбер.
Да ты б ему сказал, что мой отец
Богат и сам, как жид, что рано ль, поздно ль
Всему наследую.
Иван.
Я говорил.
Альбер.
Что ж?
Иван.
Жмется да кряхтит.
Альбер.
Какое горе!
Иван.
Он сам хотел прийти.
Альбер.
Ну, слава Богу.
Без выкупа не выпущу его.
(Стучат в дверь.)
Кто там? (Входит жид.)

213

1830

Жид.

Слуга ваш низкий.
Альбер.
А, приятель!
Проклятый жид, почтенный Соломон,
Пожалуй-ка сюда: так ты, я слышу,
Не веришь в долг.
Жид.
Ах, милостивый рыцарь,
Клянусь вам: рад бы... право не могу.
Где денег взять? весь разорился я,
Всё рыцарям усердно помогая.
Никто не платит. Вас хотел просить,
Не можете ль хоть часть отдать...
Альбер.
Разбойник!
Да если б у меня водились деньги,
С тобою стал ли б я возиться? Полно,
Не будь упрям, мой милый Соломон;
Давай червонцы. Высыпи мне сотню,
Пока тебя не обыскали.
Жид.
Сотню!
Когда б имел я сто червонцев!

214

1830

Альбер.
Слушай:
Не стыдно ли тебе своих друзей
Не выручать?
Жид.
Клянусь вам...
Альбер.
Полно, полно.
Ты требуешь заклада? что за вздор!
Что дам тебе в заклад? свиную кожу?
Когда б я мог что заложить, давно
Уж продал бы. Иль рыцарского слова
Тебе, собака, мало?
Жид.
Ваше слово,
Пока вы живы, много, много значит.
Все сундуки фламандских богачей
Как талисман оно вам отопрет.
Но если вы его передадите
Мне, бедному еврею, а меж тем
Умрете (Боже сохрани), тогда
В моих руках оно подобно будет
Ключу от брошенной шкатулки в море.
Альбер.
Ужель отец меня переживет?
215

1830

Жид.
Как знать? дни наши сочтены не нами;
Цвел юноша вечор, а нынче умер,
И вот его четыре старика
Несут на сгорбленных плечах в могилу.
Барон здоров. Бог даст — лет десять,
двадцать
И двадцать пять и тридцать проживет он.
Альбер.
Ты врешь, еврей: да через тридцать лет
Мне стукнет пятьдесят, тогда и деньги
На что мне пригодятся?
Жид.
Деньги? — деньги
Всегда, во всякий возраст нам пригодны;
Но юноша в них ищет слуг проворных
И не жалея шлет туда, сюда.
Старик же видит в них друзей надежных
И бережет их как зеницу ока.
Альбер.
О! мой отец не слуг и не друзей
В них видит, а господ; и сам им служит.
И как же служит? как алжирский раб,
Как пес цепной. В нетопленой конуре
Живет, пьет воду, ест сухие корки,
Всю ночь не спит, всё бегает да лает.—
А золото спокойно в сундуках
216

1830

Лежит себе. Молчи! когда-нибудь
Оно послужит мне, лежать забудет.
Жид.
Да, на бароновых похоронах
Прольется больше денег, нежель слез.
Пошли вам Бог скорей наследство.
Альбер.
Amen!
Жид.
А можно б...
Альбер.
Что?
Жид.
Так, думал я, что средство
Такое есть...
Альбер.
Какое средство?
Жид.
Есть у меня знакомый старичок,
Еврей, аптекарь бедный...

Так —

217

1830

Альбер.
Ростовщик,
Такой же как и ты, иль почестнее?
Жид.
Нет, рыцарь, Товий торг ведет иной —
Он составляет капли... право, чудно,
Как действуют они.
Альбер.
А что мне в них?
Жид.
В стакан воды подлить... трех капель
будет,
Ни вкуса в них, ни цвета не заметно;
А человек без рези в животе,
Без тошноты, без боли умирает.
Альбер.
Твой старичок торгует ядом.
Жид.
И ядом.

218

Да —

1830

Альбер.
Что ж? взаймы на место денег
Ты мне предложишь склянок двести яду,
За склянку по червонцу. Так ли, что ли?
Жид.
Смеяться вам угодно надо мною —
Нет; я хотел... быть может, вы... я думал,
Что уж барону время умереть.
Альбер.
Как! отравить отца! и смел ты сыну...
Иван! держи его. И смел ты мне!..
Да знаешь ли, жидовская душа,
Собака, змей! что я тебя сейчас же
На воротах повешу.
Жид.
Простите: я шутил.

Виноват!

Альбер.
Иван, веревку.
Жид.
Я... я шутил. Я деньги вам принес.

219

1830

Альбер.
Вон, пес! (Жид уходит.)
Вот до чего меня доводит
Отца родного скупость! Жид мне смел
Что предложить! Дай мне стакан вина,
Я весь дрожу... Иван, однако ж деньги
Мне нужны. Сбегай за жидом проклятым,
Возьми его червонцы. Да сюда
Мне принеси чернильницу. Я плуту
Расписку дам. Да не вводи сюда
Иуду этого... Иль нет, постой,
Его червонцы будут пахнуть ядом,
Как сребренники пращура его...
Я спрашивал вина.
Иван.
Ни капли нет.

У нас вина —

Альбер.
А то, что мне прислал
В подарок из Испании Ремон?
Иван.
Вечор я снес последнюю бутылку
Больному кузнецу.
Альбер.
Да, помню, знаю...
Так дай воды. Проклятое житье!
220

1830

Нет, решено — пойду искать управы
У герцога: пускай отца заставят
Меня держать как сына, не как мышь,
Рожденную в подполье.
СЦЕНА II
(Подвал.)
Барон.
Как молодой повеса ждет свиданья
С какой-нибудь развратницей лукавой
Иль дурой, им обманутой, так я
Весь день минуты ждал, когда сойду
В подвал мой тайный, к верным сундукам.
Счастливый день! могу сегодня я
В шестой сундук (в сундук еще неполный)
Горсть золота накопленного всыпать.
Не много, кажется, но понемногу
Сокровища растут. Читал я где-то,
Что царь однажды воинам своим
Велел снести земли по горсти в кучу,
И гордый холм возвысился — и царь
Мог с вышины с весельем озирать
И дол, покрытый белыми шатрами,
И море, где бежали корабли.
Так я, по горсти бедной принося
Привычну дань мою сюда в подвал,
Вознес мой холм — и с высоты его
Могу взирать на всё, что мне подвластно.
Что не подвластно мне? как некий демон
Отселе править миром я могу;
Лишь захочу — воздвигнутся чертоги;
В великолепные мои сады
Сбегутся нимфы резвою толпою;
221

1830

И музы дань свою мне принесут,
И вольный гений мне поработится,
И добродетель и бессонный труд
Смиренно будут ждать моей награды.
Я свистну, и ко мне послушно, робко
Вползет окровавленное злодейство,
И руку будет мне лизать, и в очи
Смотреть, в них знак моей читая воли.
Мне всё послушно, я же — ничему;
Я выше всех желаний; я спокоен;
Я знаю мощь мою: с меня довольно
Сего сознанья... (Смотрит на свое золото.)
Кажется, не много,
А скольких человеческих забот,
Обманов, слез, молений и проклятий
Оно тяжеловесный представитель!
Тут есть дублон старинный... вот он. Нынче
Вдова мне отдала его, но прежде
С тремя детьми полдня перед окном
Она стояла на коленях воя.
Шел дождь, и перестал, и вновь пошел,
Притворщица не трогалась; я мог бы
Ее прогнать, но что-то мне шептало,
Что мужнин долг она мне принесла
И не захочет завтра быть в тюрьме.
А этот? этот мне принес Тибо —
Где было взять ему, ленивцу, плуту?
Украл, конечно; или, может быть,
Там на большой дороге, ночью, в роще...
Да! если бы все слезы, кровь и пот,
Пролитые за всё, что здесь хранится,
Из недр земных все выступили вдруг,
То был бы вновь потоп — я захлебнулся б
В моих подвалах верных. Но пора.
222

1830

(Хочет отпереть сундук.)
Я каждый раз, когда хочу сундук
Мой отпереть, впадаю в жар и трепет.
Не страх (о, нет! кого бояться мне?
При мне мой меч: за злато отвечает
Честной булат), но сердце мне теснит
Какое-то неведомое чувство...
Нас уверяют медики: есть люди,
В убийстве находящие приятность.
Когда я ключ в замок влагаю, то же
Я чувствую, что чувствовать должны
Они, вонзая в жертву нож: приятно
И страшно вместе.
(Отпирает сундук.)
Вот мое блаженство!
(Всыпает деньги.)
Ступайте, полно вам по свету рыскать,
Служа страстям и нуждам человека.
Усните здесь сном силы и покоя,
Как боги спят в глубоких небесах...
Хочу себе сегодня пир устроить:
Зажгу свечу пред каждым сундуком,
И все их отопру, и стану сам
Средь них глядеть на блещущие груды.
(Зажигает свечи и отпирает сундуки
один за другим.)

223

1830

Я царствую!.. Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
Я царствую... но кто вослед за мной
Приимет власть над нею? Мой наследник!
Безумец, расточитель молодой,
Развратников разгульных собеседник!
Едва умру, он, он! сойдет сюда
Под эти мирные, немые своды
С толпой ласкателей, придворных жадных.
Украв ключи у трупа моего,
Он сундуки со смехом отопрет,
И потекут сокровища мои
В атласные диравые карманы.
Он разобьет священные сосуды,
Он грязь елеем царским напоит —
Он расточит... А по какому праву?
Мне разве даром это всё досталось,
Или шутя, как игроку, который
Гремит костьми да груды загребает?
Кто знает, сколько горьких воздержаний,
Обузданных страстей, тяжелых дум,
Дневных забот, ночей бессонных мне
Всё это стоило? Иль скажет сын,
Что сердце у меня обросло мохом,
Что я не знал желаний, что меня
И совесть никогда не грызла, совесть,
Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть,
Незваный гость, докучный собеседник,
Заимодавец грубый, эта ведьма,
От коей меркнет месяц и могилы
Смущаются и мертвых высылают?..
Нет, выстрадай сперва себе богатство,
А там посмотрим, станет ли несчастный
То расточать, что кровью приобрел.
224

1830

О, если б мог от взоров недостойных
Я скрыть подвал! о, если б из могилы
Прийти я мог, сторожевою тенью
Сидеть на сундуке и от живых
Сокровища мои хранить, как ныне!..
СЦЕНА III
(Во дворце.)
АЛЬБЕР, ГЕРЦОГ
Альбер.
Поверьте, государь, терпел я долго
Стыд горькой бедности. Когда б не крайность,
Вы б жалобы моей не услыхали.
Г е р ц о г.
Я верю, верю: благородный рыцарь,
Таков как вы, отца не обвинит
Без крайности. Таких развратных мало...
Спокойны будьте: вашего отца
Усовещу наедине, без шуму.
Я жду его. Давно мы не видались.
Он был друг деду моему. Я помню,
Когда я был еще ребенком, он
Меня сажал на своего коня
И покрывал своим тяжелым шлемом,
Как будто колоколом. (Смотрит в окно.)
Это кто?
Не он ли?
225

1830

Альбер.
Так, он, государь.
Г е р ц о г.
Подите ж
В ту комнату. Я кликну вас.
(Альбер уходит; входит барон.)
Барон,
Я рад вас видеть бодрым и здоровым.
Барон.
Я счастлив, государь, что в силах был
По приказанью вашему явиться.
Г е р ц о г.
Давно, барон, давно расстались мы.
Вы помните меня?
Барон.
Я, государь?
Я как теперь вас вижу. О, вы были
Ребенок резвый — мне покойный герцог
Говаривал: Филипп (он звал меня
Всегда Филиппом), что ты скажешь? а?
Лет через двадцать, право, ты да я,
Мы будем глупы перед этим малым...
Пред вами, то есть...
226

1830

Г е р ц о г.
Мы теперь знакомство
Возобновим. Вы двор забыли мой.
Барон.
Стар, государь, я нынче: при дворе
Что делать мне? Вы молоды; вам любы
Турниры, праздники. А я на них
Уж не гожусь. Бог даст войну, так я
Готов, кряхтя, влезть снова на коня;
Еще достанет силы старый меч
За вас рукой дрожащей обнажить.
Г е р ц о г.
Барон, усердье ваше нам известно;
Вы деду были другом; мой отец
Вас уважал. И я всегда считал
Вас верным, храбрым рыцарем — но сядем.
У вас, барон, есть дети?
Барон.
Сын один.
Г е р ц о г.
Зачем его я при себе не вижу?
Вам двор наскучил, но ему прилично
В его летах и званье быть при нас.

227

1830

Барон.
Мой сын не любит шумной, светской жизни;
Он дикого и сумрачного нрава —
Вкруг замка по лесам он вечно бродит,
Как молодой олень.
Г е р ц о г.
Нехорошо
Ему дичиться. Мы тотчас приучим
Его к весельям, к балам и турнирам.
Пришлите мне его; назначьте сыну
Приличное по званью содержанье...
Вы хмуритесь, устали вы с дороги,
Быть может?
Барон.
Государь, я не устал;
Но вы меня смутили. Перед вами
Я б не хотел сознаться, но меня
Вы принуждаете сказать о сыне
То, что желал от вас бы утаить.
Он, государь, к несчастью, недостоин
Ни милостей, ни вашего вниманья.
Он молодость свою проводит в буйстве,
В пороках низких...
Г е р ц о г.
Это потому,
Барон, что он один. Уединенье
И праздность губят молодых людей.
228

1830

Пришлите к нам его: он позабудет
Привычки, зарожденные в глуши.
Барон.
Простите мне, но право, государь,
Я согласиться не могу на это...
Г е р ц о г.
Но почему ж?
Барон.
Увольте старика...
Г е р ц о г.
Я требую: откройте мне причину
Отказа вашего.
Барон.
На сына я

Сердит.
Г е р ц о г.
За что?
Барон.

За злое преступленье.

229

1830

Г е р ц о г.
А в чем оно, скажите, состоит?
Барон.
Увольте, герцог...
Г е р ц о г.
Это очень странно,
Или вам стыдно за него?
Барон.
Да... стыдно...
Г е р ц о г.
Но что же сделал он?
Барон.
Хотел убить.

Он... он меня

Г е р ц о г.
Убить! так я суду
Его предам, как черного злодея.
Барон.
Доказывать не стану я, хоть знаю,
Что точно смерти жаждет он моей,
230

1830

Хоть знаю то, что покушался он
Меня...
Г е р ц о г.
Что?
Барон.
Обокрасть.
(Алъбер бросается в комнату.)
Альбер.
Барон, вы лжете.
Ге р ц о г ( с ы н у ) .
Как смели вы?..
Барон.
Ты здесь! ты, ты мне смел!.
Ты мог отцу такое слово молвить!..
Я лгу! и перед нашим государем!..
Мне, мне... иль уж не рыцарь я?
Альбер.
Вы лжец.
Барон.
И гром еще не грянул, Боже правый!
Так подыми ж, и меч нас рассуди!

231

1830

(Бросает перчатку, сын поспешно
ее подымает.)
Альбер.
Благодарю. Вот первый дар отца.
Г е р ц о г.
Что видел я? что было предо мною?
Сын принял вызов старого отца!
В какие дни надел я на себя
Цепь герцогов! Молчите: ты, безумец,
И ты, тигренок! полно. (Сыну.) Бросьте
это;
Отдайте мне перчатку эту (отымает ее).
А л ь б е р (a parte) .
Жаль
Г е р ц о г.
Так и впился в нее когтями!— изверг!
Подите: на глаза мои не смейте
Являться до тех пор, пока я сам
Не призову вас. (Альбер выходит.)
Вы, старик несчастный,
Не стыдно ль вам...
Барон.
Простите, государь...
232

1830

Стоять я не могу... мои колени
Слабеют... душно!.. душно!.. Где ключи?
Ключи, ключи мои!..
Г е р ц о г.
Он умер. Боже!
Ужасный век, ужасные сердца!
*ОБ АЛЬФРЕДЕ МЮССЕ
Между тем как сладкозвучный, но однообразный Ламартин готовил новые благочестивые «Размышления» под заслуженным названием Harmonies
réligieuses, между тем как важный Victor Hugo издавал свои блестящие, хотя и натянутые «Восточные стихотворения» (Les Orientales), между тем как
бедный скептик Делорм воскресал в виде исправляющегося неофита, и строгость нравов и приличий
была объявлена в приказе по всей французской литературе, вдруг явился молодой поэт с книжечкой
сказок и песен и произвел ужасный соблазн. Musset
взял, кажется, на себя обязанность воспевать одни
смертные грехи, убийства и прелюбодеяние. Сладострастные картины, коими наполнены его стихотворения, превосходят, может быть, своею живостию самые обнаженные писания покойного Парни.
О нравственности он и не думает, над нравоучением издевается и, к несчастию, чрезвычайно мило,
с важным александрийским стихом чинится как
нельзя менее, ломает его и коверкает так, что ужас
и жалость. Воспевает луну такими стихами, какие
осмелился бы написать разве только поэт блаженного XVI века, когда не существовали еще ни Буало, ни гг. Лагарп, Гофман и Кольне. Как же приняли
233

1830

молодого проказника? За него страшно. Кажется,
видишь негодование журналов и все ферулы, поднятые на него. Ничуть не бывало. Откровенная
шалость любезного повесы так изумила, так понравилась, что критика не только его не побранила, но еще сама взялась его оправдывать, объявила,
что «Испанские сказки» ничего не доказывают, что
можно описывать разбойников и убийц, даже не
имея целию объяснить, сколь непохвально это ремесло, — а быть между тем добрым и честным человеком; что живые картины наслаждений простительны 20-летнему поэту, что, вероятно, семейство
его, читая его стихи, не станет разделять ужас газет
и видеть в нем изверга, что, одним словом, поэзия —
вымысел и ничего с прозаической истиной жизни
общего не имеет. Слава Богу! давно бы так, м. г.
Не странно ли в XIX веке воскрешать чопорность
и лицемерие, осмеянные некогда Молиером, и обходиться с публикой, как взрослые люди обходятся
с детьми; не дозволять ей читать книги, которыми
сами наслаждаетесь, и впопад и невпопад ко всякой всячине приклеивать нравоучение. Публике это
смешно, и она своим опекунам уж верно спасибо не
скажет.
Итальянские и испанские сказки отличаются,
как уже мы сказали, живостию необыкновенной.
Из них Porcia, кажется, имеет более всего достоинства: сцена ночного свидания; картина ревнивца, поседевшего вдруг; разговор двух любовников
на море — всё это прелесть. Драматический очерк
Les marrons du feu обещает Франции романтического трагика. А в повести Mardoche Musset первый из
французских поэтов умел схватить тон Байрона в его
шуточных произведениях, что вовсе не шутка. Если
будем понимать слова Горация, как понял их англий234

1830

ский поэт,* то мы согласимся с его мнением: трудно
прилично выражать обыкновенные предметы.
МОЦАРТ И САЛЬЕРИ
СЦЕНА I
(Комната.)
Сальери.
Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет — и выше. Для меня
Так это ясно, как простая гамма.
Родился я с любовию к искусству;
Ребенком будучи, когда высоко
Звучал орган в старинной церкви нашей,
Я слушал и заслушивался — слезы
Невольные и сладкие текли.
Отверг я рано праздные забавы;
Науки, чуждые музыке, были
Постылы мне; упрямо и надменно
От них отрекся я и предался
Одной музыке. Труден первый шаг
И скучен первый путь. Преодолел
Я ранние невзгоды. Ремесло

*В эпиграфе к Д. Жуану:
Difficile es tpropriè communia dicere
Communia значит не обыкновенные предметы, но общие
всем (дело идет о предметах трагических, всем известных, общих, в противуположность предметам вымышленным. См.
ad Pis.<ones>). Предмет Д. Жуана принадлежал исключительно
Байрону.
235

1830

Поставил я подножием искусству;
Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху. Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в науке искушенный,
Предаться неге творческой мечты.
Я стал творить; но в тишине, но в тайне,
Не смея помышлять еще о славе.
Нередко, просидев в безмолвной келье
Два, три дня, позабыв и сон и пищу,
Вкусив восторг и слезы вдохновенья,
Я жег мой труд и холодно смотрел,
Как мысль моя и звуки, мной рожденны,
Пылая, с легким дымом исчезали.
Что говорю? Когда великий Глюк
Явился и открыл нам новы тайны
(Глубокие, пленительные тайны),
Не бросил ли я всё, что прежде знал,
Что так любил, чему так жарко верил,
И не пошел ли бодро вслед за ним
Безропотно, как тот, кто заблуждался
И встречным послан в сторону иную?
Усильным, напряженным постоянством
Я наконец в искусстве безграничном
Достигнул степени высокой. Слава
Мне улыбнулась; я в сердцах людей
Нашел созвучия своим созданьям.
Я счастлив был: я наслаждался мирно
Своим трудом, успехом, славой; также
Трудами и успехами друзей,
Товарищей моих в искусстве дивном.
Нет! никогда я зависти не знал,
О, никогда! — ниже́, когда Пиччини
236

1830

Пленить умел слух диких парижан,
Ниже́, когда услышал в первый раз
Я Ифигении начальны звуки.
Кто скажет, чтоб Сальери гордый был
Когда-нибудь завистником презренным,
Змеей, людьми растоптанною, вживе
Песок и пыль грызущею бессильно?
Никто!.. А ныне — сам скажу — я ныне
Завистник. Я завидую; глубоко,
Мучительно завидую. — О небо!
Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений — не в награду
Любви горящей, самоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан —
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?... О Моцарт, Моцарт!
(Входит Моцарт.)
М о ц а р т.
Ага! увидел ты! а мне хотелось
Тебя нежданой шуткой угостить.
Сальери.
Ты здесь! — Давно ль?
М о ц а р т.
Сейчас. Я шел к тебе,
Нес кое-что тебе я показать;
Но, проходя перед трактиром, вдруг
Услышал скрыпку... Нет, мой друг, Сальери!
Смешнее отроду ты ничего
237

1830

Не слыхивал... Слепой скрыпач в трактире
Разыгрывал voi che sapete. Чудо!
Не вытерпел, привел я скрыпача,
Чтоб угостить тебя его искусством.
Войди!
(Входит слепой старик со скрыпкой.)
Из Моцарта нам что-нибудь.
(Старик играет арию из Дон-Жуана;
Моцарт хохочет.)
Сальери.
И ты смеяться можешь?
М о ц а р т.
Ах, Сальери!
Ужель и сам ты не смеешься?
Сальери.
Нет.
Мне не смешно, когда маляр негодный
Мне пачкает Мадону Рафаэля,
Мне не смешно, когда фигляр презренный
Пародией бесчестит Алигьери.
Пошел, старик.
М о ц а р т.
Постой же: вот тебе,
Пей за мое здоровье.
238

1830

(Старик уходит.)
Ты, Сальери,
Не в духе нынче. Я приду к тебе
В другое время.
Сальери.
Что ты мне принес?
М о ц а р т.
Нет — так; безделицу. Намедни ночью
Бессонница моя меня томила,
И в голову пришли мне две, три мысли.
Сегодня их я набросал. Хотелось
Твое мне слышать мненье; но теперь
Тебе не до меня.
Сальери.
Ах, Моцарт, Моцарт!
Когда же мне не до тебя? Садись;
Я слушаю.
М о ц а р т (за фортепиано).
Представь себе... кого бы?
Ну, хоть меня — немного помоложе;
Влюбленного — не слишком, а слегка —
С красоткой, или с другом — хоть с тобой —
Я весел.... Вдруг: виденье гробовое,
Незапный мрак иль что-нибудь такое....
Ну, слушай же.
239

1830

(Играет.)
Сальери.
Ты с этим шел ко мне
И мог остановиться у трактира
И слушать скрыпача слепого! — Боже!
Ты, Моцарт, недостоин сам себя.
М о ц а р т.
Что ж, хорошо?
Сальери.
Какая глубина!
Какая смелость и какая стройность!
Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь;
Я знаю, я.
М о ц а р т.
Ба! право? может быть....
Но божество мое проголодалось.
Сальери.
Послушай: отобедаем мы вместе
В трактире Золотого Льва.
М о ц а р т.
Пожалуй;
Я рад. Но дай, схожу домой, сказать
240

1830

Жене, чтобы меня она к обеду
Не дожидалась.
(Уходит.)
Сальери.
Жду тебя; смотри ж.
Нет! не могу противиться я доле
Судьбе моей: я избран, чтоб его
Остановить — не то, мы все погибли,
Мы все, жрецы, служители музыки,
Не я один с моей глухою славой....
Что пользы, если Моцарт будет жив
И новой высоты еще достигнет?
Подымет ли он тем искусство? Нет;
Оно падет опять, как он исчезнет:
Наследника нам не оставит он.
Что пользы в нем? Как некий херувим,
Он несколько занес нам песен райских,
Чтоб возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь!
Так улетай же! чем скорей, тем лучше.
Вот яд, последний дар моей Изоры.
Осьмнадцать лет ношу его с собою —
И часто жизнь казалась мне с тех пор
Несносной раной, и сидел я часто
С врагом беспечным за одной трапезой
И никогда на шепот искушенья
Не преклонился я, хоть я не трус,
Хотя обиду чувствую глубоко,
Хоть мало жизнь люблю. Всё медлил я.
Как жажда смерти мучила меня,
Что умирать? я мнил: быть может, жизнь
241

1830

Мне принесет незапные дары;
Быть может, посетит меня восторг
И творческая ночь и вдохновенье;
Быть может, новый Гайден сотворит
Великое — и наслажуся им...
Как пировал я с гостем ненавистным,
Быть может, мнил я, злейшего врага
Найду; быть может, злейшая обида
В меня с надменной грянет высоты —
Тогда не пропадешь ты, дар Изоры.
И я был прав! и наконец нашел
Я моего врага, и новый Гайден
Меня восторгом дивно упоил!
Теперь — пора! заветный дар любви,
Переходи сегодня в чашу дружбы.
СЦЕНА II
(Особая комната в трактире; фортепиано.)
МОЦАРТ И САЛЬЕРИ ЗА СТОЛОМ.
Сальери.
Что ты сегодня пасмурен?
М о ц а р т.
Я? Нет!
Сальери.
Ты верно, Моцарт, чем-нибудь расстроен?
Обед хороший, славное вино,
А ты молчишь и хмуришься.
242

1830

М о ц а р т.
Признаться,
Мой Requiem меня тревожит.
Сальери.
А!
Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?
М о ц а р т.
Давно, недели три. Но странный случай...
Не сказывал тебе я?
Сальери.
Нет.
М о ц а р т.
Так слушай.
Недели три тому, пришел я поздно
Домой. Сказали мне, что заходил
За мною кто-то. Отчего — не знаю,
Всю ночь я думал: кто бы это был?
И что ему во мне? Назавтра тот же
Зашел и не застал опять меня.
На третий день играл я на полу
С моим мальчишкой. Кликнули меня;
Я вышел. Человек, одетый в черном,
Учтиво поклонившись, заказал
Мне Requiem и скрылся. Сел я тотчас
И стал писать — и с той поры за мной
243

1830

Не приходил мой черный человек;
А я и рад: мне было б жаль расстаться
С моей работой, хоть совсем готов
Уж Requiem. Но между тем я...
Сальери.
Что?
М о ц а р т.
Мне совестно признаться в этом...
Сальери.
В чем же?
М о ц а р т.
Мне день и ночь покоя не дает
Мой черный человек. За мною всюду
Как тень он гонится. Вот и теперь
Мне кажется, он с нами сам-третей
Сидит.
Сальери.
И, полно! что за страх ребячий?
Рассей пустую думу. Бомарше
Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери,
Как мысли черные к тебе придут,
Откупори шампанского бутылку.
Иль перечти “Женитьбу Фигаро”».

244

1830

М о ц а р т.
Да! Бомарше ведь был тебе приятель;
Ты для него «Тарара» сочинил,
Вещь славную. Там есть один мотив....
Я все твержу его, когда я счастлив....
Ла ла ла ла.... Ах, правда ли, Сальери,
Что Бомарше кого-то отравил?
Сальери.
Не думаю: он слишком был смешон
Для ремесла такого.
М о ц а р т.
Он же гений,
Как ты, да я. А гений и злодейство —
Две вещи несовместные. Не правда ль?
Сальери.
Ты думаешь?
(Бросает яд в стакан Моцарта.)
Ну, пей же.
М о ц а р т.
За твое
Здоровье, друг, за искренний союз,
Связующий Моцарта и Сальери,
Двух сыновей гармонии.
245

1830

(Пьет.)
Сальери.
Постой,
Постой, постой!.. Ты выпил!... без меня?
М о ц а р т (бросает салфетку на стол).
Довольно, сыт я.
(Идет к фортепиано.)
Мой Requiem.

Слушай же, Сальери,
(Играет.)
Ты плачешь?

Сальери.
Эти слезы
Впервые лью: и больно и приятно,
Как будто тяжкий совершил я долг,
Как будто нож целебный мне отсек
Страдавший член! друг Моцарт, эти слезы....
Не замечай их. Продолжай, спеши
Еще наполнить звуками мне душу....
М о ц а р т.
Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии! но нет; тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
246

1830

Заботиться о нуждах низкой жизни;
Все предались бы вольному искусству.
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.
Не правда ль? Но я нынче нездоров,
Мне что-то тяжело; пойду, засну.
Прощай же!
Сальери.
До свиданья.
(Один.)

Ты заснешь
Надолго, Моцарт! но ужель он прав,
И я не гений? Гений и злодейство —
Две вещи несовместные. Неправда:
А Бонаротти? или это сказка
Тупой, бессмысленной толпы — и не был
Убийцею создатель Ватикана?
ОТРЫВОК
Несмотря на великие преимущества, коими
пользуются стихотворцы (признаться, кроме права
ставить винительный вместо родительного падежа
после частицы не и кой-каких еще так называемых
стихотворческих вольностей, мы никаких особенных преимуществ за стихотворцами не ведаем) —
как бы то ни было, несмотря на всевозможные их
преимущества, эти люди подвержены большим невыгодам и неприятностям. Не говорю о их обык247

1830

новенном гражданском ничтожестве и бедности,
вошедшей в пословицу, о зависти и клевете братьи,
коих они делаются жертвами, если они в славе,
о презрении и насмешках, со всех сторон падающих
на них, если произведения их не нравятся, — но что,
кажется, может сравниться с несчастием для них неизбежимым (разумеем суждения глупцов)? Однако
же и сие горе, как оно ни велико, не есть крайним
еще для них. Зло самое горькое, самое нестерпимое
для стихотворца есть его звание, прозвище, коим он
заклеймен и которое никогда его не покидает. Публика смотрит на него как на свою собственность,
считает себя вправе требовать от него отчета в малейшем шаге. По ее мнению, он рожден для ее удовольствия и дышит для того только, чтоб подбирать
рифмы. Требуют ли обстоятельства присутствия его
в деревне, при возвращении его первый встречный
спрашивает его: не привезли ли вы нам чего-нибудь нового? Явится ль он в армию, чтоб взглянуть
на друзей и родственников, публика требует непременно от него поэмы на последнюю победу, и газетчики сердятся, почему долго заставляет он себя
ждать. Задумается ли он о расстроенных своих делах, о предположении семейственном, о болезни
милого ему человека, тотчас уже пошлая улыбка
сопровождает пошлое восклицание: верно изволите
сочинять. Влюбится ли он, красавица его нарочно
покупает себе альбом и ждет уже элегии. Приедет
ли он к соседу поговорить о деле или просто для
развлечения от трудов, сосед кличет своего сынка
и заставляет мальчишку читать стихи такого-то,
и мальчишка самым жалостным голосом угощает стихотворца его же изуродованными стихами.
А это еще называется торжеством. Каковы же должны быть невзгоды? Не знаю, но последние легче, ка248

1830

жется, переносить. По крайней мере один из моих
приятелей, известный стихотворец, признавался,
что сии приветствия, вопросы, альбомы и мальчишки до такой степени бесили его, что поминутно принужден он был удерживаться от какой-нибудь грубости и твердить себе, что эти добрые люди не имели,
вероятно, намерения вывести его из терпения...
Мой приятель был самый простой и обыкновенный человек, хотя и стихотворец. Когда находила
на него такая дрянь (так называл он вдохновение),
то он запирался в своей комнате и писал в постеле
с утра до позднего вечера, одевался наскоро, чтоб
пообедать в ресторации, выезжал часа на три, возвратившись, опять ложился в постелю и писал до
петухов. Это продолжалось у него недели две, три,
много месяц, и случалось единожды в год, всегда
осенью. Приятель мой уверял меня, что он только тогда и знал истинное счастие. Остальное время года он гулял, читая мало и не сочиняя ничего,
и слыша поминутно неизбежимый вопрос: скоро ли
вы нас подарите новым произведением пера вашего? Долго дожидалась бы почтеннейшая публика
подарков от моего приятеля, если б книгопродавцы
не платили ему довольно дорого за его стихи. Имея
поминутно нужду в деньгах, приятель мой печатал
свои сочинения и имел удовольствие потом читать
о них печатные суждения (см. выше), что называл
он в своем энергическом просторечии — подслушивать у кабака, что говорят об нас холопья.
Приятель мой происходил от одного из древнейших дворянских наших родов, чем и тщеславился со
всевозможным добродушием. Он столько же дорожил тремя строчками летописца, в коих упомянуто
было о предке его, как модный камер-юнкер тремя
звездами двоюродного своего дяди. Будучи беден,
249

1830

как и почти всё наше старинное дворянство, он,
подымая нос, уверял, что никогда не женится или
возьмет за себя княжну Рюриковой крови, именно одну из княжен Елецких, коих отцы и братья,
как известно, ныне пашут сами и, встречаясь друг
со другом на своих бороздах, отряхают сохи и говорят: «Бог помочь, князь Антип Кузмич, а сколько твое
княжое здоровье сегодня напахало?» — «Спасибо,
князь Ерема Авдеевич...» — Кроме сей маленькой
слабости, которую, впрочем, относим мы к желанию подражать лорду Байрону, продававшему также очень хорошо свои стихотворения, приятель мой
был un homme tout rond, человек совершенно круглый, как говорят французы, homo guadratus, человек четвероугольный, по выражению латинскому —
по-нашему очень хороший человек.
Он не любил общества своей братьи литераторов, кроме весьма, весьма немногих. Он находил
в них слишком много притязаний у одних на колкость ума, у других на пылкость воображения,
у третьих на чувствительность, у четвертых на меланхолию, на разочарованность, на глубокомыслие,
на филантропию, на мизантропию, иронию и проч.
и проч. Иные казались ему скучными по своей глупости, другие несносными по своему тону, третьи
гадкими по своей подлости, четвертые опасными
по своему двойному ремеслу, — вообще слишком
самолюбивыми и занятыми исключительно собою
да своими сочинениями. Он предпочитал им общество женщин и светских людей, которые, видя его
ежедневно, переставали с ним чиниться и избавляли его от разговоров об литературе и от известного
вопроса: Не написали ли чего-нибудь новенького?
Мы распространились о нашем приятеле по двум
причинам: во-первых, потому что он есть един250

1830

ственный литератор, с которым удалось нам коротко
познакомиться, — во-вторых, что повесть, предлагаемая ныне читателю, слышана нами от него.
_____
Сей отрывок составлял, вероятно, предисловие
к повести, не написанной или потерянной. Мы не
хотели его уничтожить...
*Письмо Н. Н. Гончаровой.
Около (не позднее) 29 октября 1830 г.
Милостивая государыня Наталья Николаевна,
я по-французски браниться не умею, так позвольте
мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте.
Письмо ваше от 1-го октября получил я 26-го. Оно
огорчило меня по многим причинам: во-первых, потому, что оно шло ровно 25 дней; 2) что вы первого
октября были еще в Москве, давно уже зачумленной; 3) что вы не получили моих писем; 4) что письмо ваше короче было визитной карточки; 5) что вы
на меня, видимо, сердитесь, между тем как я пренесчастное животное уж без того. Где вы? что вы?
я писал в Москву, мне не отвечают. Брат мне не пишет, полагая, что его письма, по обыкновению, для
меня неинтересны. В чумное время дело другое; рад
письму проколотому; знаешь, что по крайней мере
жив, и то хорошо. Если вы в Калуге, я приеду к вам
через Пензу; если вы в Москве, т. е. в московской
деревне, то приеду к вам через Вятку, Архангельск
и Петербург. Ей-Богу, не шучу — но напишите мне,
где вы, а письмо адресуйте в Лукояновский уезд,
в село Абрамово, для пересылки в Болдино. Скорей
251

1830

дойдет. Простите. Целую ручки у матушки; кланяюсь в пояс сестрицам.
*Письмо П. А. Плетневу.
Около (не позднее) 29 октября 1830 г. Болдино.
Я сунулся было в Москву, да узнав, что туда никого не пускают, воротился в Болдино да жду погоды.
Ну уж погода! Знаю, что не так страшен черт, як его
малюют; знаю, что холера не опасней турецкой перестрелки — да отдаленность, да неизвестность —
вот что мучительно. Отправляясь в путь, писал
я своим, чтоб они меня ждали через 25 дней. Невеста и перестала мне писать, и где она, до сих пор
не ведаю. Каково? то есть, душа моя Плетнев, хоть
я и не из иных прочих, так сказать — но до того
доходит, что хоть в петлю. Мне и стихи в голову не
лезут, хоть осень чудная, и дождь, и снег, и по колено грязь. Не знаю, где моя; надеюсь, что уехала
из чумной Москвы, но куда? в Калугу? в Тверь?
в Карлово к Булгарину? ничего не знаю. Журналов
ваших я не читаю; кто кого? Скажи Дельвигу, чтоб
он крепился; что я к нему явлюся непременно на
подмогу, зимой, коли здесь не околею. Покамест он
уж может заказать виньетку на дереве, изображающую меня голенького, в виде Атланта, на плечах
поддерживающего «Литературную газету». Что моя
трагедия? отстойте ее, храбрые друзья! не дайте ее
на съедение псам журнальным. Я хотел ее посвятить Жуковскому со следующими словами: я хотел
было посвятить мою трагедию Карамзину, но так
как нет уже его, то посвящаю ее Жуковскому. Дочери Карамзина сказали мне, чтоб я посвятил любимый труд памяти отца. Итак, если еще можно,
то напечатай на заглавном листе
252

1830

Драгоценной для россиян
Памяти
Николая Михайловича
Карамзина
Сей труд, гением его вдохновенный,
с благоговением и благодарностию посвящает
А. Пушкин.
Октябрь, 29—30. Работа над стихотворением
«Обвал».
Октябрь, 30 — ноябрь, начало. Работа над повестью «История села Горюхина».

* ДЕЛЬВИГУ
Мы рождены, мой брат названый,
Под одинаковой звездой.
Киприда, Феб и Вакх румяный
Играли нашею судьбой.
Явилися мы рано оба
На ипподром, а не на торг
Вблизи державинского гроба,
И шумный встретил нас восторг.
Твой слог могучий и свободный
Какой-то дразнит пародист,
И стих, надеждами доходный,
Жует беззубый журналист.
Но ты, сын Феба беззаботный,
Своих возвышенных затей
253

1830

Не предавал рукой расчетной
Оценке хитрых торгашей.
В одних журналах нас ругали,
Упреки те же слышим мы:
Мы любим слишком, да, в бокале
Топить разгульные умы.
Избаловало нас начало.
И в гордой лености своей
Заботились мы оба мало
Судьбой гуляющих детей.
***
В начале жизни школу помню я;
Там нас, детей беспечных, было много;
Неровная и резвая семья;
Смиренная, одетая убого,
Но видом величавая жена
Над школою надзор хранила строго.
Толпою нашею окружена,
Приятным, сладким голосом, бывало.
С младенцами беседует она.
Ее чела я помню покрывало
И очи светлые, как небеса.
Но я вникал в ее беседы мало.
Меня смущала строгая краса
Ее чела, спокойных уст и взоров,
И полные святыни словеса.
254

1830

Дичась ее советов и укоров,
Я про себя превратно толковал
Понятный смысл правдивых разговоров.
И часто я украдкой убегал
В великолепный мрак чужого сада,
Под свод искусственный порфирных скал.
Там нежила меня теней прохлада;
Я предавал мечтам свой юный ум,
И праздномыслить было мне отрада.
Любил я светлых вод и листьев шум,
И белые в тени дерев кумиры,
И в ликах их печать недвижных дум.
Всё — мраморные циркули и лиры,
Мечи и свитки в мраморных руках,
На главах лавры, на плечах порфиры —
Всё наводило сладкий некий страх
Мне на сердце; и слезы вдохновенья,
При виде их, рождались на глазах.
Другие два чудесные творенья
Влекли меня волшебною красой:
То были двух бесов изображенья.
Один (Дельфийский идол) лик младой —
Был гневен, полон гордости ужасной,
И весь дышал он силой неземной.
Другой женообразный, сладострастный,
Сомнительный и лживый идеал —
Волшебный демон — лживый, но прекрасный.
255

1830

Пред ними сам себя я забывал;
В груди младое сердце билось — холод
Бежал по мне и кудри подымал.
Безвестных наслаждений темный голод
Меня терзал. Уныние и лень
Меня сковали — тщетно был я молод.
Средь отроков я молча целый день
Бродил угрюмый — всё кумиры сада
На душу мне свою бросали тень.
СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ НОЧЬЮ
ВО ВРЕМЯ БЕССОННИЦЫ
Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня.
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня...
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу...

256

1830

*ОПРОВЕРЖЕНИЕ НА КРИТИКИ
I
Будучи русским писателем, я всегда почитал
долгом следовать за текущей литературою и всегда
читал с особенным вниманием критики, коим подавал я повод. Чистосердечно признаюсь, что похвалы трогали меня как явные и, вероятно, искренние
знаки благосклонности и дружелюбия. Читая разборы самые неприязненные, смею сказать, что всегда старался войти в образ мыслей моего критика
и следовать за его суждениями, не опровергая оных
с самолюбивым нетерпением, но желая с ними согласиться со всевозможным авторским себяотвержением. К несчастию, замечал я, что по большей
части мы друг друга не понимали. Что касается до
критических статей, написанных с одною целью
оскорбить меня каким бы то ни было образом, скажу только, что они очень сердили меня, по крайней
мере в первые минуты, и что, следственно, сочинители оных могут быть довольны, удостоверясь, что
труды их не потеряны. Если в течение 16-летней
авторской жизни я никогда не отвечал ни на одну
критику (не говорю уж о ругательствах), то сие происходило, конечно, не из презрения.
Состояние критики само по себе показывает
степень образованности всей литературы. Разборы
«Вестника Европы» и приговоры «Северной пчелы» достаточны для нас. Мы не имеем еще нужды
ни в Шлегелях, ни даже в Лагарпах. Презирать критику потому только, что она еще находится во младенчестве, значит презирать юную литературу за то,
что она еще не возмужала. Это было бы несправедливо. Но как наша словесность с гордостию может
257

1830

выставить перед Европою Историю Карамзина,
несколько од Державина, несколько басен Крылова, пэан 12-го года Жуковского и несколько цветов
северной элегической поэзии, — так и наша критика может представить несколько отдельных статей,
исполненных светлых мыслей, глубоких воззрений
и важного остроумия. Но они являлись отдельно,
в расстоянии одна от другой, и не получили еще веса
и постоянного влияния. Время их еще не приспело.
Не отвечал я моим критикам не потому также,
чтоб недоставало во мне охоты, веселости или педантства; не потому, чтоб я не полагал в сих критиках никакого влияния на читающую публику.
Но, признаюсь, мне было совестно для опровержения оных повторять школьные или пошлые истины,
толковать о грамматике, риторике и азбуке, а что
всего затруднительнее, оправдываться там, где не
было обвинений, важно говорить:
Et moi je vous soutiens que mes vers sont trés bons

или от нечего делать идти судиться перед публикою
и стараться насмешить ее (к чему ни малейшей не
имею склонности). Например, один из моих критиков, человек, впрочем, добрый и благонамеренный, разбирая, кажется, «Полтаву», выставил несколько отрывков и вместо всякой критики уверял,
что таковые стихи сами себя дурно рекомендуют.
Что бы мог я отвечать ему на это? А так поступали почти все его товарищи. Критики наши говорят
обыкновенно: это хорошо, потому что прекрасно,
а это дурно, потому что скверно. Отселе их никак
не выманишь.
Еще одна причина и главная: леность. Никогда не
мог я до того рассердиться на бестолковость или до258

1830

бросовестность, чтоб взять перо и приняться за возражение. Нынче в несносные часы карантинного
заключения, не имея с собою ни книг, ни товарища, вздумал я для препровождения времени писать
опровержение на все критики, которые мог только
припомнить, и собственные замечания на собственные же сочинения. Смею уверить моего читателя
(если Господь пошлет мне читателя), что глупее
сего занятия отроду ничего не мог я выдумать.
———
«Руслана и Людмилу» вообще приняли благосклонно. Кроме одной статьи в «Вестнике Европы»,
в которой ее побранили весьма неосновательно,
и весьма дельных «вопросов», изобличающих слабость создания поэмы, кажется, не было об ней сказано худого слова. Никто не заметил даже, что она
холодна. Обвиняли ее в безнравственности за некоторые слегка сладострастные описания, за стихи,
мною выпущенные во втором издании:
О, страшный вид! волшебник хилый
Ласкает сморщенной рукой etc.

За вступление, не помню которой песни:
Напрасно вы в тени таились etc.

и за пародию «Двенадцати спящих дев»; за последнее можно было меня пожурить порядком, как
за недостаток эсфетического чувства. Непростительно было (особенно в мои лета) пародировать,
в угождение черни, девственное, поэтическое создание. Прочие упреки были довольно пустые. Есть
259

1830

ли в «Руслане» хоть одно место, которое в вольности шуток могло быть сравнено с шалостями хоть,
например, Ариоста, о котором поминутно твердили
мне? Да и выпущенное мною место было очень,
очень смягченное подражание Ариосту (Orlando,
canto V, o.VIII).
———
«Кавказский пленник» — первый неудачный
опыт характера, с которым я насилу сладил; он был
принят лучше всего, что я ни написал, благодаря
некоторым элегическим и описательным стихам.
Но зато Николай и Александр Раевские и я, мы вдоволь над ним насмеялись.
———
«Бахчисарайский фонтан» слабее «Пленника»
и, как он, отзывается чтением Байрона, от которого я с ума сходил. Сцена Заремы с Марией имеет
драматическое достоинство. Его, кажется, не критиковали. А. Раевский хохотал над следующими стихами:
Он часто в сечах роковых
Подъемлет саблю — и с размаха
Недвижим остается вдруг,
Глядит с безумием вокруг,
Бледнеет etc.

Молодые писатели вообще не умеют изображать
физические движения страстей. Их герои всегда содрогаются, хохочут дико, скрежещут зубами и проч.
Всё это смешно, как мелодрама.
260

1830

———
Не помню, кто заметил мне, что невероятно, чтобы скованные вместе разбойники могли переплыть
реку. Всё это происшествие справедливо и случилось в 1820 году, в бытность мою в Екатеринославле.
———
Наши критики долго оставляли меня в покое. Это
делает им честь: я был далеко в обстоятельствах
неблагоприятных. По привычке полагали меня всё
еще молодым человеком. Первые неприязненные
статьи, помнится, стали появляться по напечатанию четвертой и пятой песни «Евгения Онегина».
Разбор сих глав, напечатанный в «Атенее», удивил
меня хорошим тоном, хорошим слогом и странностию привязок. Самые обыкновенные риторические
фигуры и тропы останавливали критика: можно ли
сказать стакан шипит, вместо вино шипит в стакане? камин дышит, вместо пар идет из камина? Не
слишком ли смелое ревнивое подозрение? неверный
лед?
Как думаете, что бы такое значило:
мальчишки
Коньками звучно режут лед?

Критик догадывался, однако, что это значит:
мальчишки бегают по льду на коньках.
Вместо:
На красных лапках гусь тяжелый
(Задумав плыть по лону вод)
Ступает бережно на лед
261

1830

критик читал:
На красных лапках гусь тяжелый
Задумал плыть —

и справедливо замечал, что недалеко уплывешь на
красных лапках.
Некоторые стихотворческие вольности: после отрицательной частицы не — винительный, а не родительный падеж; времян вместо времен (как например у Батюшкова:
То древню Русь и нравы
Владимира времян)

приводили критика моего в великое недоумение. Но
более всего раздражил его стих:
Людскую молвь и конский топ.

«Так ли изъясняемся мы, учившиеся по старым
грамматикам, можно ли так коверкать русский
язык?» Над этим стихом жестоко потом посмеялись
и в «Вестнике Европы». Молвь (речь) слово коренное русское. Топ вместо топот столь же употребительно, как и шип вместо шипение* (следственно,
и хлоп вместо хлопание вовсе не противно духу
русского языка). На ту беду и стих-то весь не мой,
а взят целиком из русской сказки:
«И вышел он за врата градские, и услышал конский
топ и людскую молвь».
Бова Королевич.
*Он шип пустил по-змеиному.
Древние русские стихотворения.
262

1830

Изучение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств русского
языка. Критики наши напрасно ими презирают.
Стих:
Два века ссорить не хочу

критику показался неправильным. Что гласит грамматика? Что действительный глагол, управляемый
отрицательною частицею, требует уже не винительного, а родительного падежа. Например: я не пишу
стихов. Но в моем стихе глагол ссорить управляем
не частицею не, а глаголом хочу. Ergo правило сюда
нейдет. Возьмем, например, следующее предложение: Я не могу вам позволить начать писать... стихи,
а уж конечно не стихов. Неужто электрическая сила
отрицательной частицы должна пройти сквозь всю
эту цепь глаголов и отозваться в существительном?
Не думаю.
———
Кстати о грамматике. Я пишу цыганы, а не цыгане, татаре, а не татары. Почему? потому что все
имена существительные, кончащиеся на анин, янин,
арин и ярин, имеют свой родительный во множественном на ан, ян, ар и яр, а именительный множественного на ане, яне, аре и яре. Все же существительные, кончащиеся на ан и ян, ар и яр, имеют
во множественном именительный на аны, яны, ары
и яры, а родительный на анов, янов, аров, яров.
Единственное исключение: имена собственные.
Потомки г-на Булгарина будут гг. Булгарины, а не
Булгаре.

263

1830

———
У нас многие (между прочими и г. Каченовский,
которого, кажется, нельзя упрекнуть в незнании
русского языка) спрягают: решаю, решаешь, решаем, решаете, решают вместо решу, решишь и проч.
Решу спрягается как грешу.
———
Иностранные собственные имена, кончащиеся на е, и, о, у, не склоняются. Кончащиеся на а, ъ
и ь склоняются в мужеском роде, а в женском нет,
и против этого многие у нас погрешают. Пишут:
книга, сочиненная Гётем и проч.
———
Как надобно писать: турков или турок? то и другое правильно. Турок и турка равно употребительны.
———
Вот уже 16 лет, как я печатаю, и критики заметили в моих стихах 5 грамматических ошибок
(и справедливо):
1. остановлял взор на отдаленные громады
2. на теме гор (темени)
3. воил вместо выл
4. был отказан, вместо ему отказали
5. игумену вместо игумну.
Я всегда был им искренно благодарен и всегда
поправлял замеченное место. Прозой пишу я гораздо неправильнее, а говорю еще хуже и почти так,
как пишет г. **.
264

1830

———
Многие пишут юпка, сватьба вместо юбка,
свадьба. Никогда в производных словах т не переменяется на д, ни п на б, а мы говорим юбочница,
свадебный.
———
Двенадцать, а не двѣнадцать. Две сокращено
из двое, как тре из трое.
———
Пишут: тѣлега, телѣга. Не правильнее ли: телега (от слова телец — телеги запряжены волами)?
———
Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и, слава Богу, не выражающего,
как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований. Альфиери изучал итальянский язык на флорентийском базаре: не
худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням. Они говорят удивительно чистым и правильным языком.
———
Московский выговор чрезвычайно изнежен и прихотлив. Звучные буквы щ и ч пред другими согласными в нем изменены. Мы даже говорим женшины,
нослег (см. Богдановича).
265

1830

———
Шпионы подобны букве ъ. Они нужны в некоторых только случаях, но и тут можно без них обойтиться, а они привыкли всюду соваться.
———
Пропущенные строфы подавали неоднократно
повод к порицанию. Что есть строфы в «Евгении
Онегине», которые я не мог или не хотел напечатать,
этому дивиться нечего. Но, будучи выпущены, они
прерывают связь рассказа, и поэтому означается
место, где быть им надлежало. Лучше было бы заменять эти строфы другими или переправлять
и сплавливать мною сохраненные. Но виноват, на
это я слишком ленив. Смиренно сознаюсь также,
что в «Дон Жуане» есть 2 выпущенные строфы.
———
Г-н Федоров в журнале, который начал было издавать, разбирая довольно благосклонно 4 и 5-ую
главу, заметил, однако ж, мне, что в описании осени
несколько стихов сряду начинаются у меня частицею Уж, что и называл он ужами, а что в риторике
зовется единоначатием. Осудил он также слово корова и выговаривал мне за то, что я барышень благородных и, вероятно, чиновных назвал девчонками
(что, конечно, неучтиво), между тем как простую
деревенскую девку назвал девою:
В избушке распевая, дева
Прядет...

266

1830

———
Шестой песни не разбирали, даже не заметили
в «Вестнике Европы» латинской опечатки. Кстати:
с тех пор, как вышел из Лицея, я не раскрывал латинской книги и совершенно забыл латинский язык.
Жизнь коротка; перечитывать некогда. Замечательные книги теснятся одна за другою, а никто нынче
по-латыни их не пишет. В 14 столетии, наоборот, латинский язык был необходим и справедливо почитался первым признаком образованного человека.
———
Критику 7-ой песни в «Северной пчеле» пробежал я в гостях и в такую минуту, как было мне не
до Онегина... Я заметил только очень хорошо написанные стихи и довольно смешную шутку об жуке.
У меня сказано:
Был вечер. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жук жужжал.

Критик радовался появлению сего нового лица
и ожидал от него характера, лучше выдержанного
прочих. Кажется, впрочем, ни одного дельного замечания или мысли критической не было. Других
критик я не читал, ибо, право, мне было не до них.
NB. Критику «Северной пчелы» напрасно приписывали г. Булгарину: 1) стихи в ней слишком хороши, 2) проза слишком слаба, 3) г. Булгарин не сказал
бы, что описание Москвы взято из «Ивана Выжигина», ибо г. Булгарин не сказывает, что трагедия «Борис Годунов» взята из его романа.
267

1830

———
Шутки наших критиков приводят иногда в изумление своею невинностию. Вот истинный анекдот:
в Лицее один из младших наших товарищей, и, не
тем будь помянут, добрый мальчик, но довольно
простой и во всех классах последний, сочинил однажды два стишка, известные всему Лицею:
Ха ха ха, хи хи хи
Дельвиг пишет стихи.

Каково же было нам, Дельвигу и мне, в прошлом 1830 году в первой книжке важного «Вестника Европы» найти следующую шутку: Альманах
«Северные цветы» разделяется на прозу и стихи —
хи, хи! Вообразите себе, как обрадовались мы старой нашей знакомке! Сего не довольно. Это хи хи
показалось видно столь затейливым, что его перепечатали с большой похвалой в «Северной пчеле»:
«хи хи, как весьма остроумно сказано было в Вестнике Европы» etc.
———
Молодой Киреевский в красноречивом и полном мыслей обозрении нашей словесности, говоря
о Дельвиге, употребил сие изысканное выражение:
Древняя муза его покрывается иногда душегрейкою
новейшего уныния. Выражение, конечно, смешное.
Зачем не сказать было просто: В стихах Дельвига отзывается иногда уныние новейшей поэзии? — Журналисты наши, о которых г. Киреевский отозвался
довольно непочтительно, обрадовались, подхватили эту душегрейку, разорвали на мелкие лоскутки
268

1830

и вот уже год, как ими щеголяют, стараясь насмешить свою публику. Положим, всё та же шутка каждый раз им и удается; но какая им от того прибыль?
публике почти дела нет до литературы, а малое число любителей верит наконец не шутке, беспрестанно повторяемой, но постоянно, хотя и медленно,
пробивающимся мнениям здравой критики и беспристрастия.
———
Сам съешь.* Сим выражением в энергическом
наречии нашего народа заменяется более учтивое,
но столь же затейливое выражение: «обратите это
на себя». То и другое употребляется нецеремонными людьми, которые пользуются удачно шутками
и колкостями своих же противников. «Сам съешь»
есть ныне главная пружина нашей журнальной полемики. — Является колкое стихотворение, в коем
сказано, что Феб, усадив было такого-то, велел его
после вывести лакею, за дурной тон и заносчивость,
нестерпимую в хорошем обществе, — и тотчас в ответ явилась эпиграмма, где то же самое пересказано
немного похуже, с надписью: «сам съешь».
Поэту вздумалось описать любопытное собрание букашек. — Сам ты букашка, закричали бойкие журналы, и стихи-то твои букашки, и друзья-то
твои букашки. Сам съешь.
Господа чиновные журналисты вздумали было
написать на одного из своих собратиев за то, что он
не дворянин. Другие литераторы позволили себе посмеяться над нетерпимостию дворян-журналистов.
*Происхождение сего слова: остроумный человек показывает шиш и говорит язвительно: съешь, а догадливый противник
отвечает: сам съешь. (Замечание для будуарных или даже для
паркетных дам, как журналисты называют дам, им незнакомых).
269

1830

Осмелились спросить, кто сии феодальные бароны,
сии незнакомые рыцари, гордо требующие гербов
и грамот от смиренной братии нашей? Что же они
в ответ? Помолчав немного, господа чиновные журналисты с жаром возразили, что в литературе дворянства нет, что чваниться своим дворянством перед
своею братьею (особенно мещанам во дворянстве)
уморительно смешно, что и настоящему дворянину
600-летние его грамоты не помогут в плохой прозе
или посредственных стихах. Ужасное «Сам съешь»!
К несчастию, в «Литературной газете» отыскали,
кто были аристократические литераторы, открывшие гонение на недворянство. А публика-то что?
а публика, как судия беспристрастный и благоразумный, всегда соглашается с тем, кто последний жалуется ей. Например, в сию минуту она, покамест,
совершенно согласна с нашим мнением: т. е., что
«сам съешь» вообще показывает или мало остроумия или большую надеянность на беспамятство
читателей и что фиглярство и недобросовестность
унижают почтенное звание литераторов, как сказано в Китайском анекдоте № 1.
———
Отчего издателя «Литературной газеты» и его
сотрудников называют аристократами (разумеется,
в ироническом смысле, пишут остроумно журналисты)? В чем же состоит их аристократия? В том ли,
что они дворяне? — Нет; все журналы побожились
уже, что над званием никто не имел и намерения
смеяться. Стало быть, в дворянской спеси? Нет;
в «Литературной газете» доказано, что главные сотрудники оной одни и вооружились противу сего
смешного чванства и заставили чиновных литерато270

1830

ров уважать собратьев мещан. Может быть, в притязаниях на тон высшего общества? Нет; они стараются сохранить тон хорошего общества: проповедуют
сей тон и другим собратьям, но проповедуют в пустыне. Не они гнушаются просторечием и заменяют
его простомыслием (niaiserie). (NB: не одно просторечие). Не они поминутно находят одно выражение
бурлацким, другое мужицким, третье неприличным
для дамских ушей, и т. п. Не они толкуют вечно
о будуарных читательницах, о паркетных (?) дамах. Не они провозгласили себя опекунами высшего
общества; не они вечно пишут приторные статейки, где стараются подделаться под светский тон так
же удачно, как горничные и камердинеры пересказывают разговоры своих господ. Не они comme un
homme de noble race outragent et ne se battent pas. Не
они разбирают дворянские грамоты и провозглашают такого-то мещанином, такого-то аристократом;
не они находят 600-летнее дворянство мещанством;
не они печатают свои портреты с гербами весьма
сомнительными. Отчего же они аристократы (разумеется, в ироническом смысле)?
———
В одной газете (почти официальной) сказано
было, что прадед мой Абрам Петрович Ганнибал,
крестник и воспитанник Петра Великого, наперсник его (как видно из собственноручного письма
Екатерины II),* отец Ганнибала, покорившего На*Голиков говорит, что он был прежде камердинером у государя, но что Петр, заметя в нем дарования и проч. Голиков ошибся.
У Петра I не было камердинеров, прислуживали ему денщики,
между прочими Орлов и Румянцев – родоначальники исторических фамилий.
271

1830

варин (см. памятник, воздвигнутый в Царском Селе
гр. Ф. Г. Орлову), генерал-аншеф и проч. — был куплен шкипером за бутылку рому. Прадед мой если
был куплен, то, вероятно, дешево, но достался он
шкиперу, коего имя всякий русский произносит
с уважением и не всуе. Простительно выходцу
не любить ни русских, ни России, ни истории ее,
ни славы ее. Но не похвально ему за русскую ласку
марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами
праотцев.
———
Возвратясь из-под Арзрума, написал я послание
к князю Юсупову. В свете оно тотчас было замечено
и... были мною недовольны. Светские люди имеют
в высокой степени этого рода чутье. Один журналист
принял мое послание за лесть итальянского аббата —
и в статейке, заимствованной у «Минервы», заставил вельможу звать меня по четвергам обедать. Такто чувствуют они вещи и так-то описывают светские нравы.
II
О «Цыганах» одна дама заметила, что во всей поэме один только честный человек, и то медведь. Покойный Рылеев негодовал, зачем Алеко водит медведя и еще собирает деньги с глазеющей публики.
Вяземский повторил то же замечание. (Рылеев просил меня сделать из Алеко хоть кузнеца, что было
бы не в пример благороднее). Всего бы лучше сделать из него чиновника 8 класса или помещика, а не
272

1830

цыгана. В таком случае, правда, не было бы и всей
поэмы, ma tanto meglio.
———
Вероятно, трагедия моя не будет иметь никакого
успеха. Журналы на меня озлоблены. Для публики
я уже не имею главной привлекательности: молодости и новизны литературного имени. К тому же
главные сцены напечатаны или искажены в чужих
подражаниях. Раскрыв наудачу исторический роман г. Булгарина, нашел я, что и у него о появлении
Самозванца приходит объявить царю кн. В. Шуйский. У меня Борис Годунов говорит наедине с Басмановым об уничтожении местничества, — у г. Булгарина также. Всё это драматический вымысел, а не
историческое сказание.
———
Между прочими литературными обвинениями,
укоряли меня слишком дорогою ценою «Евгения
Онегина» и видели в ней ужасное корыстолюбие.
Это хорошо говорить тому, кто отроду сочинений
своих не продавал или чьи сочинения не продавались, но как могли повторять то же милое обвинение
издатели «Северной пчелы»? Цена устанавливается
не писателем, а книгопродавцами. В отношении
стихотворений число требователей ограничено. Оно
состоит из тех же лиц, которые платят по 5 рублей
за место в театре. Книгопродавцы, купив, положим,
целое издание по рублю экземпляр, все-таки продавали б по 5 рублей. Правда, в таком случае автор
мог бы приступить ко второму дешевому изданию,
но и книгопродавец мог бы тогда сам понизить свою
273

1830

цену и таким образом уронить новое издание. Эти
торговые обороты нам, мещанам-писателям, очень
известны. Мы знаем, что дешевизна книги не доказывает бескорыстия автора, но или большое требование оной или совершенную остановку в продаже.
Спрашиваю: что выгоднее — напечатать 20 000 экземпляров одной книги и продать по 50 коп. или напечатать 200 экземпляров и продавать по 50 рублей?
Цена последнего издания басен Крылова, во всех
отношениях самого народного нашего поэта (le plus
national et le plus populaire), не противоречит нами
сказанному. Басни (как и романы) читает и литератор, и купец, и светский человек, и дама, и горничная, и дети. Но стихотворение лирическое читают
токмо любители поэзии. А много ли их?
———
Мы так привыкли читать ребяческие критики,
что они даже нас и не смешат. Но что сказали бы
мы, прочитав, например, следующий разбор Расиновой «Федры» (если б, к несчастию, написал
ее русский и в наше время).
«Нет ничего отвратительнее предмета, избранного г. сочинителем. Женщина замужняя, мать семейства, влюблена в молодого олуха, побочного сына
ее мужа (!!!!). Какое неприличие! Она не стыдится
в глаза ему признаваться в развратной страсти своей (!!!!). Сего недовольно: сия фурия, употребляя во
зло глупую легковерность супруга своего, взносит
на невинного Ипполита гнусную небывальщину,
которую из уважения к нашим читательницам не
смеем даже объяснить!!! Злой старичишка, не входя в обстоятельства, не разобрав дела, проклинает
своего собственного сына (!!) —после чего Ипполи274

1830

та разбивают лошади (!!!); Федра отравливается, ее
гнусная наперсница утопляется и точка. И вот что
пишут, не краснея, писатели, которые и проч. (тут
личности и ругательства); вот до какого разврата
дошла у нас литература, кровожадная, развратная
ведьма с прыщиками на лице!» — Шлюсь на совесть
самих критиков. Не так ли, хотя и более кудрявым
слогом, разбирают они каждый день сочинения, конечно не равные достоинством произведениям Расина, но, верно, ничуть не предосудительнее оных
в нравственном отношении. Спрашиваем: должно
ли и можно ли серьезно отвечать на таковые критики, хотя б они были писаны и по-латыни, а приятели
называли это глубокомыслием?
Если б «Недоросль», сей единственный памятник народной сатиры, «Недоросль», которым некогда восхищалась Екатерина и весь ее блестящий
двор, если б «Недоросль» явился в наше время,
то в наших журналах, посмеясь над правописанием
Фонвизина, с ужасом заметили бы, что Простакова бранит Палашку канальей и собачьей дочерью,
а себя сравнивает с сукою (!!). «Что скажут дамы! —
воскликнул бы критик, — ведь эта комедия может
попасться дамам!» — В самом деле страшно! Что за
нежный и разборчивый язык должны употреблять
господа сии с дамами! Где бы, как бы послушать!
А дамы наши (Бог им судья!) их и не слушают
и не читают этого грубого В. Скотта, который никак
не умеет заменять просторечие простомыслием.
III
«Граф Нулин» наделал мне больших хлопот.
Нашли его (с позволения сказать) похабным, — разумеется в журналах, — в свете приняли его благо275

1830

склонно, и никто из журналистов не захотел за него
заступиться. Молодой человек ночью осмелился войти в спальню молодой женщины и получил
от нее пощечину! Какой ужас! Как сметь писать такие отвратительные гадости? Автор спрашивал, что
бы на месте Натальи Павловны сделали петербургские дамы: какая дерзость! Кстати о моей бедной
сказке (писанной, буди сказано мимоходом, самым
трезвым и благопристойным образом) — подняли противу меня всю классическую древность
и всю европейскую литературу! Верю стыдливости
моих критиков; верю, что «Граф Нулин» точно кажется им предосудительным. Но как же упоминать
о древних, когда дело идет о благопристойности?
И ужели творцы шутливых повестей Ариост, Бокаччио, Лафонтен, Касти, Спенсер, Чаусер, Виланд,
Байрон известны им по одним лишь именам? ужели, по крайней мере, не читали они Богдановича
и Дмитриева? Какой несчастный педант осмелится укорить «Душеньку» в безнравственности и неблагопристойности? Какой угрюмый дурак станет
важно осуждать «Модную жену», сей прелестный
образец легкого и шутливого рассказа? А эротические стихотворения Державина, невинного, великого Державина? Но отстраним уже неравенство поэтического достоинства. «Граф Нулин» должен им
уступить и в вольности, и в живости шуток.
Эти г. критики нашли странный способ судить
о степени нравственности какого-нибудь стихотворения. У одного из них есть 15-летняя племянница, у другого 15-летняя знакомая — и всё, что по
благоусмотрению родителей еще не дозволяется
им читать, провозглашено неприличным, безнравственным, похабным etc! как будто литература и существует только для 16-летних девушек! Вероятно,
276

1830

благоразумный наставник не дает в руки ни им, ни
даже их братцам полных собраний сочинений ни
единого классического поэта, особенно древнего.
На то издаются хрестоматии, выбранные места
и тому под. Но публика не 15-летняя девица и не
13-летний мальчик. Она, слава Богу, может себе
прочесть без опасения и сказки доброго Лафонтена, и эклогу доброго Виргилия, и всё, что про себя
читают сами г. критики, если критики наши чтонибудь читают кроме корректурных листов своих
журналов.
Все эти господа, столь щекотливые насчет благопристойности, напоминают Тартюфа, стыдливо накидывающего платок на открытую грудь Дорины,
и заслуживают забавное возражение горничной:
Vous êtes donc bien tendre à la tentation
Et la chair sur vos sens fait grande impression!
Certes, je ne sais pas quelle chaleur vous monte:
Mais à convoiter, moi, je ne suis point si prompte,
Et je vous verrais nu, du haut jusque en bas
Que toute votre peau ne me tenterait pas.

———
В «Вестнике Европы» с негодованием говорили
о сравнении Нулина с котом, цапцарапствующим
кошку (забавный глагол: цапцарапствую, цапцарапствуешь, цапцарапствует). Правда, во всем «Графе Нулине» этого сравнения не находится, так же
как и глагола цапцарапствую; но хоть бы и было,
что за беда?

277

1830

———
Безнравственное сочинение есть то, коего целию
или действием бывает потрясение правил, на коих
основано счастие общественное или человеческое
достоинство. Стихотворения, коих цель горячить
воображение любострастными описаниями, унижают поэзию, превращая ее божественный нектар
в воспалительный состав, а музу в отвратительную
Канидию. Но шутка, вдохновенная сердечной веселостию и минутной игрою воображения, может
показаться безнравственною только тем, которые
о нравственности имеют детское или темное понятие, смешивая ее с нравоучением, и видят в литературе одно педагогическое занятие.
———
Кстати: начал я писать с 13-летнего возраста
и печатать почти с того же времени. Многое желал
бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарования, каково бы оно ни было. Иное тяготеет, как
упрек, на совести моей... По крайней мере не должен я отвечать за перепечатание грехов моего отрочества, а тем паче за чужие проказы. В альманахе,
изданном г-ном Федоровым, между найденными
Бог знает где стихами моими, напечатана Идиллия,
писанная слогом переписчика стихов г-на Панаева.
Г-н Бестужев, в предисловии какого-то альманаха,
благодарит какого-то г-на An. за доставление стихотворений, объявляя, что не все удостоились напечатания.
Сей г-н An. не имел никакого права располагать моими стихами, поправлять их по-своему
и отсылать в альманах г. Бестужева вместе с собст278

1830

венными произведениями стихи, преданные мною
забвению или написанные не для печати (например,
«Она мила, скажу меж нами») или которые простительно мне было написать на 19 году, но непростительно признать публично в возрасте более зрелом
и степенном (например, «Послание к Юрьеву»).
———
Перечитывая самые бранчивые критики, я нахожу их столь забавными, что не понимаю, как я
мог на них досадовать; кажется, если б хотел я над
ними посмеяться, то ничего не мог бы лучшего
придумать, как только их перепечатать безо всякого замечания. Однако ж я видел, что самое глупое
ругательство получает вес от волшебного влияния
типографии. Нам всё еще печатный лист кажется
святым. Мы всё думаем: как может это быть глупо
или несправедливо? ведь это напечатано!
———
Habent sua fata libelli. «Полтава» не имела успеха.
Вероятно, она и не стоила его; но я был избалован
приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабейшим произведениям; к тому ж это сочинение совсем оригинальное, а мы из того и бьемся.
Наши критики взялись объяснить мне причину
моей неудачи — и вот каким образом.
Они, во-первых, объявили мне, что отроду никто не видывал, чтоб женщина влюбилась в старика, и что, следственно, любовь Марии к старому
гетману (NB: исторически доказанная) не могла
существовать.
279

1830

Ну что ж, что ты Честон?
Хоть знаю, да не верю.

Я не мог довольствоваться этим объяснением:
любовь есть самая своенравная страсть. Не говорю уже о безобразии и глупости, ежедневно предпочитаемых молодости, уму и красоте. Вспомните
предания мифологические, превращения Овидиевы, Леду, Филиру, Пазифаю, Пигмалиона — и признайтесь, что все сии вымыслы не чужды поэзии.
А Отелло, старый негр, пленивший Дездемону рассказами о своих странствиях и битвах?.. А Мирра,
внушившая итальянскому поэту одну из лучших его
трагедий?..
Мария (или Матрена) увлечена была, говорили
мне, тщеславием, а не любовию: велика честь для
дочери генерального судии быть наложницею гетмана! Далее говорили мне, что мой Мазепа злой
и глупый старичишка. Что изобразил я Мазепу
злым, в том я каюсь: добрым я его не нахожу, особливо в ту минуту, когда он хлопочет о казни отца
девушки, им обольщенной. Глупость же человека
оказывается или из его действий, или из его слов:
Мазепа действует в моей поэме точь-в-точь как
и в истории, а речи его объясняют его исторический характер. Заметили мне, что Мазепа слишком
у меня злопамятен, что малороссийский гетман не
студент и за пощечину или за дерганье усов мстить
не захочет. Опять история, опроверженная литературной критикой, — опять хоть знаю, да не верю!
Мазепа, воспитанный в Европе в то время, как понятия о дворянской чести были на высшей степени
силы, — Мазепа мог помнить долго обиду московского царя и отомстить ему при случае. В этой черте
весь его характер, скрытый, жестокий, постоянный.
280

1830

Дернуть ляха или казака за усы всё равно было, что
схватить россиянина за бороду. Хмельницкий за все
обиды, претерпенные им, помнится, от Чаплицкого,
получил в возмездие, по приговору Речи Посполитой, остриженный ус своего неприятеля (см. Летопись Кониского).
Старый гетман, предвидя неудачу, наедине с наперсником бранит в моей поэме молодого Карла
и называет его, помнится, мальчишкой и сумасбродом: критики важно укоряли меня в неосновательном мнении о шведском короле. У меня сказано гдето, что Мазепа ни к кому не был привязан: критики
ссылались на собственные слова гетмана, уверяющего Марию, что он любит ее больше славы, больше
власти. Как отвечать на таковые критики?
Слова усы, визжать, вставай, Мазепа, ого, пора — показались критикам низкими, бурлацкими
выражениями. Как быть!
В «Вестнике Европы» заметили, что заглавие поэмы ошибочно и что, вероятно, не назвал я ее Мазепой, чтоб не напомнить о Байроне. Справедливо,
но была тут и другая причина: эпиграф. Так и «Бахчисарайский фонтан» в рукописи назван был Харемом, но меланхолический эпиграф (который, конечно, лучше всей поэмы) соблазнил меня.
———
Кстати о «Полтаве» критики упомянули, однако ж, о Байроновом «Мазепе»; но как они понимали его! Байрон знал Мазепу только по Вольтеровой «Истории Карла XII». Он поражен был только
картиной человека, привязанного к дикой лошади
и несущегося по степям. Картина, конечно, поэтическая, и зато посмотрите, что он из нее сделал.
281

1830

Но не ищите тут ни Мазепы, ни Карла, ни сего мрачного, ненавистного, мучительного лица, которое
проявляется во всех почти произведениях Байрона,
но которого (на беду одному из моих критиков) как
нарочно в «Мазепе» именно и нет. Байрон и не думал о нем: он выставил ряд картин одна другой разительнее — вот и всё: но какое пламенное создание!
какая широкая, быстрая кисть! Если ж бы ему под
перо попалась история обольщенной дочери и казненного отца, то, вероятно, никто бы но осмелился
после него коснуться сего ужасного предмета.
———
Прочитав в первый раз в «Войнаровском» сии стихи:
Жену страдальца Кочубея
И обольщенную их дочь,

я изумился, как мог поэт пройти мимо столь страшного обстоятельства.
Обременять вымышленными ужасами исторические характеры и не мудрено и не великодушно.
Клевета и в поэмах всегда казалась мне непохвальною. Но в описании Мазепы пропустить столь разительную историческую черту было еще непростительнее. Однако ж какой отвратительный предмет!
ни одного доброго, благосклонного чувства! ни одной утешительной черты! соблазн, вражда, измена,
лукавство, малодушие, свирепость... Дельвиг дивился, как я мог заняться таковым предметом. Сильные характеры и глубокая, трагическая тень, набросанная на все эти ужасы, вот что увлекло меня.
«Полтаву» написал я в несколько дней, долее не мог
бы ею заниматься и бросил бы всё.
282

1830

———
В одной газете официально сказано было, что
я мещанин во дворянстве. Справедливее было бы
сказать дворянин во мещанстве. Род мой один из
самых старинных дворянских. Мы происходим от
прусского выходца Радши, или Рачи, человека знатного (мужа честна, говорит летописец), приехавшего в Россию во время княжества святого Александра Ярославича Невского (см. «Русский летописец»
и «Историю Российского государства»). От него
произошли Пушкины, Мусины-Пушкины, Бобрищевы-Пушкины, Бутурлины, Мятлевы, Поводовы
и другие. Карамзин упоминает об одних МусиныхПушкиных (из учтивости к покойному графу Алексею Ивановичу). В малом числе знатных родов, уцелевших от кровавых опал царя Ивана Васильевича,
историограф именует и Пушкиных. В царствование
Бориса Годунова Пушкины были гонимы и явным
образом обижаемы в спорах местничества. Г. Г. Пушкин, тот самый, который выведен в моей трагедии,
принадлежит к числу самых замечательных лиц той
эпохи, столь богатой историческими характерами.
Другой Пушкин во время междуцарствия, начальствуя отдельным войском, по словам Карамзина,
один с Измайловым сделал честно свое дело. При
избрании Романовых на царство четверо Пушкиных подписались под избирательною грамотою,
а один из них, окольничий, под соборным деянием
о уничтожении местничества (что мало делает ему
чести). При Петре они были в оппозиции, и один
из них, стольник Федор Алексеевич, был замешан
в заговоре Циклера и казнен вместе с ним и Соковниным. Прадед мой был женат на меньшой дочери
адмирала графа Головина, первого в России андре283

1830

евского кавалера и проч. Он умер очень молод и в
заточении, в припадке ревности или сумасшествия
зарезав свою жену, находившуюся в родах. Единственный его сын, дед мой Лев Александрович,
во время мятежа 1762 года остался верен Петру
III, не хотел присягнуть Екатерине и был посажен
в крепость вместе с Измайловым (странная судьба сих имен!). См. Рюлиера и Кастера. Чрез 2 года
выпущен по приказанию Екатерины и всегда пользовался ее уважением. Он уже никогда не вступал
в службу и жил в Москве и своих деревнях.
Если быть старинным дворянином значит подражать английскому поэту, то сие подражание весьма
невольное. Но что есть общего между привязанностию лорда к своим феодальным преимуществам и
бескорыстным уважением к мертвым прадедам, коих
минувшая знаменитость не может доставить нам ни
чинов, ни покровительства? Ибо ныне знать нашу
большею частию составляют роды новые, получившие существование свое уже при императорах.
Но от кого бы я ни происходил — от разночинцев, вышедших во дворяне, или от исторического боярского рода, одного из самых старинных
русских родов, от предков, коих имя встречается
почти на каждой странице истории нашей, образ
мнений моих от этого никак бы не зависел; и хоть
нигде доныне я его не обнаруживал и никому до
него нужды нет, но отказываться от него я ничуть
не намерен.
Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда
не разделял я с кем бы то ни было демократической
ненависти к дворянству. Оно всегда казалось мне
необходимым и естественным сословием великого
образованного народа. Смотря около себя и читая
старые наши летописи, я сожалел, видя, как древ284

1830

ние дворянские роды уничтожились, как остальные
упадают и исчезают, как новые фамилии, новые
исторические имена, заступив место прежних, уже
падают, ничем не огражденные, и как имя дворянина, час от часу более униженное, стало наконец
в притчу и посмеяние розночинцам, вышедшим
во дворяне, и даже досужим балагурам!
Образованный француз иль англичанин дорожит строкою старого летописца, в которой упомянуто имя его предка, честного рыцаря, падшего
в такой-то битве или в таком-то году возвратившегося
из Палестины, но калмыки не имеют ни дворянства, ни истории. Дикость, подлость и невежество
не уважает прошедшего, пресмыкаясь пред одним
настоящим. И у нас иной потомок Рюрика более
дорожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, т. е. историей отечества. И это
ставите вы ему в достоинство! Конечно, есть достоинства выше знатности рода, именно: достоинство
личное, но я видел родословную Суворова, писанную им самим; Суворов не презирал своим дворянским происхождением.
Имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят,
может быть, все наши старинные родословные.
Но неужто потомству их смешно было бы гордиться
сими именами.
Примечание. Будем справедливы: г-на Полевого нельзя упрекнуть в низком подобострастии
пред знатными, напротив; мы готовы обвинить его
в юношеской заносчивости, не уважающей ни лет,
ни звания, ни славы и оскорбляющей равно память
мертвых и отношения к живым.
———
285

1830

В другой газете объявили, что я собою весьма неблагообразен и что портреты мои слишком льстивы.
На эту личность я не отвечал, хотя она глубоко меня
тронула.
———
Иной говорит: какое дело критику или читателю,
хорош ли я собой или дурен, старинный ли дворянин или из разночинцев, добр ли или зол, ползаю
ли я в ногах сильных или с ними даже не кланяюсь,
играю ли я в карты, и тому под. Будущий мой биограф, коли Бог пошлет мне биографа, об этом будет заботиться. А критику и читателю дело до моей
книги и только. Суждение, кажется, поверхностное.
Нападения на писателя и оправдания, коим подают
они повод, суть важный шаг к гласности прений
о действиях так называемых общественных лиц
(hommes publics), к одному из главнейших условий
высоко образованных обществ. В сем отношении и
писатели, справедливо заслуживающие презрение
наше, ругатели и клеветники, приносят истинную
пользу: мало-помалу образуется и уважение к личной чести гражданина и возрастает могущество
общего мнения, на котором в просвещенном народе
основана чистота его нравов.
Таким образом дружина ученых и писателей,
какого б рода они ни были, всегда впереди во всех
набегах просвещения, на всех приступах образованности. Не должно им малодушно негодовать на то,
что вечно им определено выносить первые выстрелы и все невзгоды, все опасности.

286

1830

Октябрь, после 10 — конец октября. Возникновение у Пушкина нового замысла осмысления
журнальной полемики вокруг своих произведений,
названное «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений».

ГЕРОЙ
Что есть истина?

Друг
Да, слава в прихотях вольна.
Как огненный язык, она
По избранным главам летает,
С одной сегодня исчезает
И на другой уже видна.
За новизной бежать смиренно
Народ бессмысленный привык;
Но нам уж то чело священно,
Над коим вспыхнул сей язык.
На троне, на кровавом поле,
Меж граждан на чреде иной
Из сих избранных кто всех боле
Твоею властвует душой?
Поэт
Всё он, всё он — пришлец сей бранный.
Пред кем смирилися цари,
Сей ратник, вольностью венчанный,
Исчезнувший, как тень зари.
287

1830

Друг
Когда ж твой ум он поражает
Своею чудною звездой?
Тогда ль, как с Альпов он взирает
На дно Италии святой;
Тогда ли, как хватает знамя
Иль жезл диктаторский; тогда ль,
Как водит и кругом и вдаль
Войны стремительное пламя,
И пролетает ряд побед
Над ним одна другой вослед;
Тогда ль, как рать героя плещет
Перед громадой пирамид,
Иль как Москва пустынно блещет,
Его приемля, — и молчит?
Поэт
Нет, не у счастия на лоне
Его я вижу, не в бою,
Не зятем кесаря на троне,
Не там, где на скалу свою
Сев, мучим казнию покоя,
Осмеян прозвищем героя,
Он угасает недвижим,
Плащом закрывшись боевым;
Не та картина предо мною!
Одров я вижу длинный строй,
Лежит на каждом труп живой,
Клейменный мощною чумою,
Царицею болезней... он,
Не бранной смертью окружен,
Нахмурясь ходит меж одрами,
И хладно руку жмет чуме,
288

1830

И в погибающем уме
Рождает бодрость... Небесами
Клянусь: кто жизнию своей
Играл пред сумрачным недугом,
Чтоб ободрить угасший взор,
Клянусь, тот будет небу другом,
Каков бы ни был приговор
Земли слепой…
Друг
Мечты поэта,
Историк строгий гонит вас!
Увы! его раздался глас,—
И где ж очарованье света!
Поэт
Да будет проклят правды свет,
Когда посредственности хладной,
Завистливой, к соблазну жадной,
Он угождает праздно! — Нет!
Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман...
Оставь герою сердце... что же
Он будет без него? Тиран...
Друг
Утешься...............
29 сентября 1830
Москва

289

1830

Конец октября. *Пометы на II томе «Истории
русского народа» Н. А. Полевого.

НОЯБРЬ
Ноябрь. 1 (суббота). Продолжение работы над
«Историей села Горюхина». В автографе в конце
главы «Баснословные времена. Староста Трифон»
после фразы: «Приступим теперь к самому повествованию» помета: «1 ноябр<я>».На этом работа оставлена.

*ЗАПИСИ И ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ РАСЧЕТЫ
В РУКОПИСИ «ИСТОРИИ СЕЛА ГОРЮХИНА»
5400 десят<ин> пашни
(покосу и кустарника 664)
лесу строевого и дровяного
под тростн.(176дес.)
под реками etc. (48)
под бол<отами> (17) деся.
____________________
2400 десят.
куст. 66 десят.
лесу 100 десят.
под<тростн.> 8 десят.
под ре<ками> 5 десят.

290

2000 д.

540[0]—2000душ
200 душ — 540
100240[0]

291

1830

*ПЛАН
«ИСТОРИИ СЕЛА ГОРЮХИНА»
Уважение мое к званию писателя
Поэтов <в> особенности
Булг.<ариным>
Встреча с Караб.<ановым> и с Милонов<ым>
любовь)
Попытки мои в разных родах
в повестях [опи] <?>
в Истории,
в крити<ке>
Всеобщ.<ей>
Росс.<ийской>
Губерн.<ского> Города —
Уездн.<ый> гор<од> не имеет истории
Приезд мой в деревню
Родословная моя, мысль писать ист.<орию>
Календари Освобод.<итель> Яросл<ав><?>
Изустные предания
Летопись попа,
Ревижск.<ие> ск.<азки> с описанием
муж<иков>
_____
Геогр.<афическое> обозрение деревни.
Баснословные времена
Прикащик Отда<ленные>
Правление Старосты Антипа Му<дрого>
Мирская сходка
бунт
Приезд моего прадеда тирана
<нрзб.> барщ.<ина> Ив.<ан> В.<асильевич> III.
Бунт — дед мой управл<яет>.
пожар
Соседи. Повальн<ая> болезнь. Церк<овная>
ист.<ория>
292

1830

Мужики разоре<ны>
Отец мой. Прик<азчик>Стар. Прик<азчик>. Бунт.
На полях:
Была богатая вольная деревня
Обеднела от тиранства
Поправилась от стр.<огости>
Пришла в упадок от
нерадения —
___________________
Перед текстом на полях:
Семейств<енный><?>
ИСТОРИЯ СЕЛА ГОРЮХИНА
Если Бог пошлет мне читателей, то, может быть,
для них будет любопытно узнать, каким образом решился я написать Историю села Горюхина. Для того
должен я войти в некоторые предварительные подробности.
Я родился от честных и благородных родителей
в селе Горюхине 1801 года апреля 1 числа и первоначальное образование получил от нашего дьячка.
Сему-то почтенному мужу обязан я впоследствии
развившейся во мне охотою к чтению и вообще
к занятиям литературным. Успехи мои хотя были
медленны, но благонадежны, ибо на десятом году
от роду я знал уже почти всё то, что поныне осталось у меня в памяти, от природы слабой и которую
по причине столь же слабого здоровья не дозволяли
мне излишне отягощать.
Звание литератора всегда казалось для меня самым завидным. Родители мои, люди почтенные,
но простые и воспитанные по-старинному, никогда
ничего не читывали, и во всем доме, кроме Азбу293

1830

ки, купленной для меня, календарей и Новейшего
письмовника, никаких книг не находилось. Чтение
письмовника долго было любимым моим упражнением. Я знал его наизусть и, несмотря на то, каждый
день находил в нем новые незамеченные красоты.
После генерала Племянникова, у которого батюшка
был некогда адъютантом, Курганов казался мне величайшим человеком. Я расспрашивал о нем у всех,
и, к сожалению, никто не мог удовлетворить моему
любопытству, никто не знал его лично, на все мои
вопросы отвечали только, что Курганов сочинил
Новейший письмовник, что твердо знал я и прежде.
Мрак неизвестности окружал его как некоего древнего полубога; иногда я даже сомневался в истине
его существования. Имя его казалось мне вымышленным и предание о нем пустою мифою, ожидавшею изыскания нового Нибура. Однако же он всё
преследовал мое воображение, я старался придать
какой-нибудь образ сему таинственному лицу, и наконец решил, что должен он был походить на земского заседателя Корючкина, маленького старичка
с красным носом и сверкающими глазами.
В 1812 году повезли меня в Москву и отдали
в пансион Карла Ивановича Мейера — где пробыл
я не более трех месяцев, ибо нас распустили перед
вступлением неприятеля — я возвратился в деревню. По изгнании двухнадесяти языков хотели меня
снова везти в Москву посмотреть, не возвратился
ли Карл Иванович на прежнее пепелище или, в противном случае, отдать меня в другое училище, но
я упросил матушку оставить меня в деревне, ибо
здоровье мое не позволяло мне вставать с постели
в 7 часов, как обыкновенно заведено во всех пансионах. Таким образом достиг я шестнадцатилетнего возраста, оставаясь при первоначальном моем
294

1830

образовании и играя в лапту с моими потешными,
единственная наука, в коей приобрел я достаточное
познание во время пребывания моего в пансионе.
В сие время определился я юнкером в ** пехотный полк, в коем и находился до прошлого 18 **
года. Пребывание мое в полку оставило мне мало
приятных впечатлений, кроме производства в офицеры и выигрыша 245 рублей в то время, как у меня
в кармане всего оставалося рубль 6 гривен. Смерть
дражайших моих родителей принудила меня подать
в отставку и приехать в мою вотчину.
Сия эпоха жизни моей столь для меня важна, что
я намерен о ней распространиться, заранее прося
извинения у благосклонного читателя, если во зло
употреблю снисходительное его внимание.
День был осенний и пасмурный. Прибыв на станцию, с которой должно было мне своротить на Горюхино, нанял я вольных и поехал проселочною дорогой. Хотя я нрава от природы тихого, но нетерпение вновь увидеть места, где провел я лучшие свои
годы, так сильно овладело мной, что я поминутно
погонял моего ямщика, то обещая ему на водку,
то угрожая побоями, и как удобнее было мне толкать его в спину, нежели вынимать и развязывать
кошелек, то, признаюсь, раза три и ударил его, что
отроду со мною не случалось, ибо сословие ямщиков, сам не знаю почему, для меня в особенности
любезно. Ямщик погонял свою тройку, но мне казалось, что он, по обыкновению ямскому, уговаривая
лошадей и размахивая кнутом, все-таки затягивал
гужи. Наконец завидел Горюхинскую рощу; и через 10 минут въехал на барский двор. Сердце мое
сильно билось — я смотрел вокруг себя с волнением неописанным. Восемь лет не видал я Горюхина.
Березки, которые при мне посажены были около
295

1830

забора, выросли и стали теперь высокими, ветвистыми деревьями. Двор, бывший некогда украшен
тремя правильными цветниками, меж которых шла
широкая дорога, усыпанная песком, теперь обращен был в некошеный луг, на котором паслась корова. Бричка моя остановилась у переднего крыльца.
Человек мой пошел было отворить двери, но они
были заколочены, хотя ставни были открыты и дом
казался обитаемым. Баба вышла из людской избы
и спросила, кого мне надобно. Узнав, что барин приехал, она снова побежала в избу, и вскоре дворня
меня окружила. Я был тронут до глубины сердца,
увидя знакомые и незнакомые лица — и дружески
со всеми ими целуясь: мои потешные мальчишки
были уже мужиками, а сидевшие некогда на полу
для посылок девчонки замужними бабами. Мужчины плакали. Женщинам говорил я без церемонии:
«Как ты постарела» — и мне отвечали с чувством:
«Как вы-то, батюшка, подурнели». Повели меня на
заднее крыльцо, навстречу мне вышла моя кормилица и обняла меня с плачем и рыданием, как многострадального Одиссея. Побежали топить баню.
Повар, ныне в бездействии отрастивший себе бороду, вызвался приготовить мне обед, или ужин —
ибо уже смеркалось. Тотчас очистили мне комнаты,
в коих жила кормилица с девушками покойной матушки, и я очутился в смиренной отеческой обители
и заснул в той самой комнате, в которой за 23 года
тому родился.
Около трех недель прошло для меня в хлопотах
всякого роду — я возился с заседателями, предводителями и всевозможными губернскими чиновниками. Наконец принял я наследство и был введен
во владение отчиной; я успокоился, но скоро скука
бездействия стала меня мучить. Я не был еще зна296

1830

ком с добрым и почтенным соседом моим **. Занятия хозяйственные были вовсе для меня чужды.
Разговоры кормилицы моей, произведенной мною
в ключницы и управительницы, состояли счетом
из 15 домашних анекдотов, весьма для меня любопытных, но рассказываемых ею всегда одинаково,
так что она сделалась для меня другим новейшим
письмовником, в котором я знал, на какой странице
какую найду строчку. Настоящий же заслуженный
письмовник был мною найден в кладовой, между
всякой рухлядью, в жалком состоянии. Я вынес его
на свет и принялся было за него, но Курганов потерял для меня прежнюю свою прелесть, я прочел его
еще раз и больше уже не открывал.
В сей крайности пришло мне на мысль, не попробовать ли самому что-нибудь сочинить? Благосклонный читатель знает уже, что воспитан я был на
медные деньги и что не имел я случая приобрести
сам собою то, что было раз упущено, до шестнадцати лет играя с дворовыми мальчишками, а потом
переходя из губернии в губернию, из квартиры на
квартиру, провождая время с жидами да с маркитантами, играя на ободранных биллиардах и маршируя
в грязи.
К тому же быть сочинителем казалось мне так
мудрено, так недосягаемо нам непосвященным, что
мысль взяться за перо сначала испугала меня. Смел
ли я надеяться попасть когда-нибудь в число писателей, когда уже пламенное желание мое встретиться
с одним из них никогда не было исполнено? Но это
напоминает мне случай, который намерен я рассказать в доказательство всегдашней страсти моей к отечественной словесности.
В 1820 году еще юнкером случилось мне быть
по казенной надобности в Петербурге. Я прожил
297

1830

в нем неделю и, несмотря на то, что не было там
у меня ни одного знакомого человека, провел время
чрезвычайно весело: каждый день тихонько ходил
я в театр, в галерею 4-го яруса. Всех актеров узнал по имени и страстно влюбился в **, игравшую
с большим искусством в одно воскресенье роль
Амалии в драме «Ненависть к людям и раскаяние».
Утром, возвращаясь из Главного штаба, заходил
я обыкновенно в низенькую конфетную лавку и за
чашкой шоколаду читал литературные журналы.
Однажды сидел я углубленный в критическую статью «Благонамеренного»; некто в гороховой шинели ко мне подошел и из-под моей книжки тихонько
потянул листок «Гамбургской газеты». Я так был занят, что не поднял и глаз. Незнакомый спросил себе
бифштексу и сел передо мною; я всё читал, не обращая на него внимания; он между тем позавтракал,
сердито побранил мальчика за неисправность, выпил полбутылки вина и вышел. Двое молодых людей тут же завтракали. «Знаешь ли, кто это был? —
сказал один другому: — Это Б., сочинитель». —
«Сочинитель», — воскликнул я невольно, —
и, оставя журнал недочитанным и чашку недопитою, побежал расплачиваться и, не дождавшися сдачи, выбежал на улицу. Смотря во все стороны, увидел я издали гороховую шинель и пустился за нею
по Невскому проспекту только что не бегом. Сделав
несколько шагов, чувствую вдруг, что меня останавливают, — оглядываюсь, гвардейский офицер заметил мне, что-де мне следовало не толкнуть его с
тротуара, но скорее остановиться и вытянуться. После сего выговора я стал осторожнее; на беду мою
поминутно встречались мне офицеры, я поминутно
останавливался, а сочинитель всё уходил от меня
вперед. Отроду моя солдатская шинель не была мне
298

1830

столь тягостною, отроду эполеты не казались мне
столь завидными. Наконец у самого Аничкина моста догнал я гороховую шинель. «Позвольте спросить, — сказал я, приставя ко лбу руку, — вы г. Б.,
коего прекрасные статьи имел я счастие читать в «Соревнователе просвещения?»» — «Никак нет-с, —
отвечал он мне, — я не сочинитель, а стряпчий,
но ** мне очень знаком; четверть часа тому я встретил его у Полицейского мосту». — Таким образом
уважение мое к русской литературе стоило мне
30 копеек потерянной сдачи, выговора по службе
и чуть-чуть не ареста — а всё даром.
Несмотря на все возражения моего рассудка,
дерзкая мысль сделаться писателем поминутно
приходила мне в голову. Наконец, не будучи более
в состоянии противиться влечению природы,
я сшил себе толстую тетрадь с твердым намерением
наполнить ее чем бы то ни было. Все роды поэзии
(ибо о смиренной прозе я еще и не помышлял) были
мною разобраны, оценены, и я непременно решился
на эпическую поэму, почерпнутую из отечественной истории. Недолго искал я себе героя. Я выбрал
Рюрика — и принялся за работу.
К стихам приобрел я некоторый навык, переписывая тетрадки, ходившие по рукам между нашими офицерами, именно: «Опасного соседа», «Критику на Московский бульвар», «на Пресненские
пруды» и т. п. Несмотря на то поэма моя подвигалась медленно, и я бросил ее на третьем стихе.
Я думал, что эпический род не мой род, и начал
трагедию Рюрик. Трагедия не пошла. Я попробовал обратить ее в балладу — но и баллада как-то
мне не давалась. Наконец вдохновение озарило
меня, я начал и благополучно окончил надпись
к портрету Рюрика.
299

1830

Несмотря на то, что надпись моя была не вовсе
недостойна внимания, особенно как первое произведение молодого стихотворца, однако ж я почувствовал, что я не рожден поэтом, и довольствовался
сим первым опытом. Но творческие мои попытки
так привязали меня к литературным занятиям, что
уже не мог я расстаться с тетрадью и чернильницей. Я хотел низойти к прозе. На первый случай,
не желая заняться предварительным изучением,
расположением плана, скреплением частей и т.п.,
я вознамерился писать отдельные мысли, без связи,
без всякого порядка, в том виде, как они мне станут
представляться. К несчастию, мысли не приходили
мне в голову, и в целые два дня надумал я только
следующее замечание:
Человек, не повинующийся законам рассудка
и привыкший следовать внушениям страстей, часто
заблуждается и подвергает себя позднему раскаянию. Мысль конечно справедливая, но уже не новая.
Оставя мысли, принялся я за повести, но, не умея
с непривычки расположить вымышленное происшествие, я избрал замечательные анекдоты, некогда
мною слышанные от разных особ, и старался украсить истину живостию рассказа, а иногда и цветами
собственного воображения. Составляя сии повести,
мало-помалу образовал я свой слог и приучился выражаться правильно, приятно и свободно. Но скоро
запас мой истощился, и я стал опять искать предмета для литературной моей деятельности.
Мысль оставить мелочные и сомнительные
анекдоты для повествования истинных и великих
происшествий давно тревожила мое воображение.
Быть судиею, наблюдателем и пророком веков и народов казалось мне высшею степенью, доступной
для писателя. Но какую историю мог я написать
300

1830

с моей жалкой образованностию, где бы не предупредили меня многоученые, добросовестные мужи?
Какой род истории не истощен уже ими? Стану ль
писать историю всемирную — но разве не существует уже бессмертный труд аббата Милота? Обращусь ли к истории отечественной? что скажу я после Татищева, Болтина и Голикова? и мне ли рыться
в летописях и добираться до сокровенного смысла
обветшалого языка, когда не мог я выучиться славянским цифрам? Я думал об истории меньшего
объема, например об истории губернского нашего
города; но и тут сколько препятствий, для меня неодолимых! Поездка в город, визиты к губернатору
и к архиерею, просьба о допущении в архивы и монастырские кладовые и проч. История уездного нашего города была бы для меня удобнее, но она не
была занимательна ни для философа, ни для прагматика и представляла мало пищи красноречию: ***
был переименован в город в 17 ** году, и единственное замечательное происшествие, сохранившееся в
его летописях, есть ужасный пожар, случившийся
десять лет тому назад и истребивший базар и присутственные места.
Нечаянный случай разрешил мои недоумения.
Баба, развешивая белье на чердаке, нашла старую
корзину, наполненную щепками, сором и книгами.
Весь дом знал охоту мою к чтению. Ключница моя,
в то самое время как я, сидя за моей тетрадью, грыз
перо и думал об опыте сельских проповедей, с торжеством втащила корзинку в мою комнату, радостно
восклицая: «книги! книги!» — «Книги!» — повторил я с восторгом и бросился к корзинке. В самом
деле, я увидел целую груду книг в зеленом и синем
бумажном переплете. Это было собрание старых
календарей. Сие открытие охладило мой восторг,
301

1830

но всё я был рад нечаянной находке, всё же это были
книги, и я щедро наградил усердие прачки полтиною серебром. Оставшись наедине, я стал рассматривать свои календари, и скоро мое внимание было
сильно ими привлечено. Они составляли непрерывную цепь годов от 1744 до 1799, т. е. ровно 55 лет.
Синие листы бумаги, обыкновенно вплетаемые в
календари, были все исписаны старинным почерком. Брося взор на сии строки, с изумлением увидел
я, что они заключали не только замечания о погоде
и хозяйственные счеты, но также и известия краткие
исторические касательно села Горюхина. Немедленно занялся я разбором драгоценных сих записок
и вскоре нашел, что они представляли полную историю моей отчины в течение почти целого столетия
в самом строгом хронологическом порядке. Сверх
сего заключали они неистощимый запас экономических, статистических, метеорологических и других
ученых наблюдений. С тех пор изучение сих записок заняло меня исключительно, ибо увидел я возможность извлечь из них повествование стройное,
любопытное и поучительное. Ознакомясь довольно
с драгоценными сими памятниками, я стал искать
новых источников истории села Горюхина. И вскоре
обилие оных изумило меня. Посвятив целые шесть
месяцев на предварительное изучение, наконец
приступил я к давно желанному труду и с помощию
Божиею совершил оный сего ноября 3 дня 1827-го
года.
Ныне, как некоторый мне подобный историк, коего имени я не запомню, оконча свой трудный подвиг, кладу перо и с грустию иду в мой сад размышлять о том, что мною совершено. Кажется и мне,
что, написав Историю Горюхина, я уже не нужен
миру, что долг мой исполнен и что пора мне опочить!
302

1830

_____
Здесь прилагаю список источников, послуживших мне к составлению Истории Горюхина:
1. Собрание старинных календарей. 54 части.
Первые 20 частей исписано старинным почерком
с титлами. Летопись сия сочинена прадедом моим
Андреем Степановичем Белкиным. Она отличается ясностию и краткостию слога, например: 4 мая.
Снег. Тришка за грубость бит. 6 — корова бурая
пала. Сенька за пьянство бит. 8 — погода ясная.
9 — дождь и снег. Тришка бит по погоде. 11 — погода ясная. Пороша. Затравил 3 зайцев, и тому подобное, безо всяких размышлений... Остальные
35 частей писаны разными почерками, большею частию так называемым лавочничьим с титлами и без
титлов, вообще плодовито, несвязно и без соблюдения правописания. Кой-где заметна женская рука.
В сие отделение входят записки деда моего Ивана
Андреевича Белкина и бабки моей, а его супруги,
Евпраксии Алексеевны, также и записки приказчика Гарбовицкого.
2. Летопись горюхинского дьячка. Сия любопытная рукопись отыскана мною у моего попа, женатого на дочери летописца. Первые листы были выдраны и употреблены детьми священника на так
называемые змеи. Один из таковых упал посреди
моего двора. Я поднял его и хотел было возвратить
детям, как заметил, что он был исписан. C первых
строк увидел я, что змей составлен был из летописи,
к счастию успел спасти остальное. Летопись сия,
приобретенная мною за четверть овса, отличается
глубокомыслием и велеречием необыкновенным.
3. Изустные предания. — Я не пренебрегал никакими известиями. Но в особенности обязан Агра303

1830

фене Трифоновой, матери Авдея-старосты, бывшей,
говорят, любовницею приказчика Гарбовицкого.
4. Ревижские сказки, с замечаниями прежних старост (счетные и расходные книги) касательно нравственности и состояния крестьян.
_____
Страна, по имени столицы своей Горюхином
называемая, занимает на земном шаре более 240
десятин. Число жителей простирается до 63 душ.
К северу граничит она с деревнями Дериуховом и
Перкуховом, коего обитатели бедны, тощи и малорослы, а гордые владельцы преданы воинственному
упражнению заячьей охоты. К югу река Сивка отделяет ее от владений карачевских вольных хлебопашцев — соседей беспокойных, известных буйной жестокостию нравов. К западу облегают ее цветущие
поля захарьинские, благоденствующие под властию
мудрых и просвещенных помещиков. К востоку
примыкает она к диким, необитаемым местам, к непроходимому болоту, где произрастает одна клюква,
где раздается лишь однообразное квакание лягушек
и где суеверное предание предполагает быть обиталищу некоего беса.
NB. Сие болото и называется Бесовским. Рассказывают, будто одна полуумная пастушка стерегла стадо свиней недалече от сего уединенного
места. Она сделалась беременною и никак не могла удовлетворительно объяснить сего случая. Глас
народный обвинил болотного беса; но сия сказка
недостойна внимания историка, и после Нибура непростительно было бы тому верить.
_____
304

1830

Издревле Горюхино славилось своим плодородием и благорастворенным климатом. Рожь, овес,
ячмень и гречиха родятся на тучных его нивах. Березовая роща и еловый лес снабжают обитателей
деревами и валежником на построение и отопку
жилищ. Нет недостатка в орехах, клюкве, бруснике
и чернике. Грибы произрастают в необыкновенном
количестве; сжаренные в сметане представляют
приятную, хотя и нездоровую пищу. Пруд наполнен
карасями, а в реке Сивке водятся щуки и налимы.
_____
Обитатели Горюхина большей частию росту середнего, сложения крепкого и мужественного, глаза их серы, волосы русые или рыжие. Женщины
отличаются носами, поднятыми несколько вверх,
выпуклыми скулами и дородностию. NB. Баба здоровенная, сие выражение встречается часто в примечаниях старосты к Ревижским сказкам. Мужчины добронравны, трудолюбивы (особенно на своей
пашне), храбры, воинственны: многие из них ходят
одни на медведя и славятся в околодке кулачными
бойцами; все вообще склонны к чувственному наслаждению пиянства. Женщины сверх домашних
работ разделяют с мужчинами большую часть их
трудов; и не уступят им в отважности, редкая из них
боится старосты. Они составляют мощную общественную стражу, неусыпно бодрствующую на барском дворе, и называются копейщицами (от словенского слова копье). Главная обязанность копейщиц
как можно чаще бить камнем в чугунную доску
и тем устрашать злоумышление. Они столь же целомудренны, как и прекрасны, на покушения дерзновенного отвечают сурово и выразительно.
305

1830

Жители Горюхина издавна производят обильный
торг лыками, лукошками и лаптями. Сему способствует река Сивка, через которую весною переправляются они на челноках, подобно древним скандинавам, а прочие времена года переходят вброд,
предварительно засучив портки до колен.
Язык горюхинский есть решительно отрасль славянского, но столь же разнится от него, как и русский. Он исполнен сокращениями и усечениями,
некоторые буквы вовсе в нем уничтожены или заменены другими. Однако ж великороссиянину легко
понять горюхинца, и обратно.
Мужчины женивались обыкновенно на 13-м году
на девицах 20-летних. Жены били своих мужей в течение четырех или пяти лет. После чего мужья уже
начинали бить жен; и таким образом оба пола имели
свое время власти, и равновесие было соблюдено.
Обряд похорон происходил следующим образом. В самый день смерти покойника относили на
кладбище, дабы мертвый в избе не занимал напрасно лишнего места. От сего случалось, что к неописанной радости родственников мертвец чихал или
зевал в ту самую минуту, как его выносили в гробе
за околицу. Жены оплакивали мужьев, воя и приговаривая: «Свет-моя удалая головушка! на кого
ты меня покинул? чем-то мне тебя поминати?» При
возвращении с кладбища начиналася тризна в честь
покойника, и родственники и друзья бывали пьяны
два, три дня или даже целую неделю, смотря по
усердию и привязанности к его памяти. Сии древние обряды сохранилися и поныне.
Одежда горюхинцев состояла из рубахи, надеваемой сверх порток, что есть отличительный признак
их славянского происхождения. Зимою носили они
овчинный тулуп, но более для красы, нежели из на306

1830

стоящей нужды, ибо тулуп обыкновенно накидывали они на одно плечо и сбрасывали при малейшем
труде, требующем движения.
Науки, искусства и поэзия издревле находились
в Горюхине в довольно цветущем состоянии. Сверх
священника и церковных причетников, всегда водились в нем грамотеи. Летописи упоминают о земском Терентии, жившем около 1767 году, умевшем
писать не только правой, но и левою рукою. Сей необыкновенный человек прославился в околодке сочинением всякого роду писем, челобитьев, партикулярных пашпортов и т. п. Неоднократно пострадав
за свое искусство, услужливость и участие в разных
замечательных происшествиях, он умер уже в глубокой старости, в то самое время как приучался писать правою ногою, ибо почерка обеих рук его были
уже слишком известны. Он играет, как читатель
увидит ниже, важную роль и в истории Горюхина.
Музыка была всегда любимое искусство образованных горюхинцев; балалайка и волынка, услаждая чувствительные сердца, поныне раздаются
в их жилищах, особенно в древнем общественном
здании, украшенном елкою и изображением двуглавого орла.
Поэзия некогда процветала в древнем Горюхине.
Доныне стихотворения Архипа-Лысого сохранились в памяти потомства.
В нежности не уступят они эклогам известного
Виргилия, в красоте воображения далеко превосходят они идиллии г-на Сумарокова. И хотя в щеголеватости слога и уступают новейшим произведениям
наших муз, но равняются с ними затейливостию
и остроумием.
Приведем в пример сие сатирическое стихотворение:
307

1830

Ко боярскому двору
Антон староста идет,(2)
Бирки в пазухе несет(2)
Боярину подает,
А боярин смотрит,
Ничего не смыслит.
Ах ты, староста Антон,
Об окрал бояр кругом,
Село по миру пустил,
Старостиху надарил.

Познакомя таким образом моего читателя с этнографическим и статистическим состоянием Горюхина и со нравами и обычаями его обитателей,
приступим теперь к самому повествованию.
БАСНОСЛОВНЫЕ ВРЕМЕНА
СТАРОСТА ТРИФОН
Образ правления в Горюхине несколько раз изменялся. Оно попеременно находилось под властию
старшин, выбранных миром, приказчиков, назначенных помещиком, и наконец, непосредственно
под рукою самих помещиков. Выгоды и невыгоды
сих различных образов правления будут развиты
мною в течение моего повествования.
Основание Горюхина и первоначальное население оного покрыто мраком неизвестности. Темные
предания гласят, что некогда Горюхино было село
богатое и обширное, что все жители оного были
зажиточны, что оброк собирали единожды в год
и отсылали неведомо кому на нескольких возах.
В то время всё покупали дешево, а дорого продавали. Приказчиков не существовало, старосты никого
308

1830

не обижали, обитатели работали мало, а жили припеваючи, и пастухи стерегли стадо в сапогах. Мы
не должны обольщаться сею очаровательною картиною. Мысль о золотом веке сродна всем народам
и доказывает только, что люди никогда не довольны настоящим и, по опыту имея мало надежды
на будущее, украшают невозвратимое минувшее
всеми цветами своего воображения. Вот что достоверно:
Село Горюхино издревле принадлежало знаменитому роду Белкиных. Но предки мои, владея многими другими отчинами, не обращали внимания на
сию отдаленную страну. Горюхино платило малую
дань и управлялось старшинами, избираемыми народом на вече, мирскою сходкою называемом.
Но в течение времени родовые владения Белкиных раздробились и пришли в упадок. Обедневшие внуки богатого деда не могли отвыкнуть от
роскошных своих привычек и требовали прежнего
полного дохода от имения, в десять крат уже уменьшившегося. Грозные предписания следовали одно
за другим. Староста читал их на вече; старшины
витийствовали, мир волновался, а господа, вместо двойного оброку, получали лукавые отговорки
и смиренные жалобы, писанные на засаленной бумаге и запечатанные грошом.
Мрачная туча висела над Горюхиным, а никто
об ней и не помышлял. В последний год властвования Трифона, последнего старосты, народом избранного, в самый день храмового праздника, когда
весь народ шумно окружал увеселительное здание
(кабаком в просторечии именуемое) или бродил по
улицам, обнявшись между собою и громко воспевая песни Архипа-Лысого, въехала в село плетеная
крытая бричка, заложенная парою кляч едва живых;
309

1830

на козлах сидел оборванный жид, а из брички высунулась голова в картузе и, казалось, с любопытством смотрела на веселящийся народ. Жители
встретили повозку смехом и грубыми насмешками.
(NB. Свернув трубкою воскраия одежд, безумцы
глумились над еврейским возницею и восклицали
смехотворно: «Жид, жид, ешь свиное ухо!..» Летопись горюхинского дьячка.) Но сколь изумились
они, когда бричка остановилась посреди села и когда приезжий, выпрыгнув из нее, повелительным
голосом потребовал старосты Трифона. Сей сановник находился в увеселительном здании, откуда
двое старшин почтительно вывели его под руки.
Незнакомец, посмотрев на него грозно, подал ему
письмо и велел читать оное немедленно. Старосты
горюхинские имели обыкновение никогда ничего
сами не читать. Староста был неграмотен. Послали
за земским Авдеем. Его нашли неподалеку, спящего в переулке под забором, и привели к незнакомцу. Но по приводе или от внезапного испуга, или
от горестного предчувствия, буквы письма, четко написанного, показались ему отуманенными, и он не
был в состоянии их разобрать. Незнакомец, с ужасными проклятиями отослав спать старосту Трифона
и земского Авдея, отложил чтение письма до завтрашнего дня и пошел в приказную избу, куда жид
понес за ним и его маленький чемодан.
Горюхинцы с безмолвным изумлением смотрели на сие необыкновенное происшествие, но вскоре бричка, жид и незнакомец были забыты. День
кончился шумно и весело, и Горюхино заснуло,
не предвидя, что́ ожидало его.
С восходом утреннего солнца жители были пробуждены стуком в окошки и призыванием на мирскую сходку. Граждане один за другим явились
310

1830

на двор приказной избы, служивший вечевою площадию. Глаза их были мутны и красны, лица опухлы; они, зевая и почесываясь, смотрели на человека
в картузе, в старом голубом кафтане, важно стоявшего на крыльце приказной избы, и старались припомнить себе черты его, когда-то ими виденные.
Староста Трифон и земский Авдей стояли подле
него без шапки с видом подобострастия и глубокой
горести. «Все ли здесь?» — спросил незнакомец.
«Все ли-ста здесь?» — повторил староста. «Всеста», — отвечали граждане. Тогда староста объявил,
что от барина получена грамота, и приказал земскому прочесть ее во услышание мира. Авдей выступил и громогласно прочел следующее. (NB. «Грамоту грозновещую сию списах я у Трифона-старосты,
у него же хранилася она в кивоте вместе с другими
памятниками владычества его над Горюхином».
Я не мог отыскать сего любопытного письма.)
Трифон Иванов!
Вручитель письма сего, поверенный мой **,
едет в отчину мою село Горюхино для поступления
в управление оного. Немедленно по его прибытию
собрать мужиков и объявить им мою барскую волю,
а именно: Приказаний поверенного моего ** им,
мужикам, слушаться, как моих собственных. А всё,
чего он ни потребует, исполнять беспрекословно,
в противном случае имеет он ** поступать с ними
со всевозможною строгостию. К сему понудило
меня их бессовестное непослушание и твое, Трифон Иванов, плутовское потворство.
Подписано NN.

311

1830

Тогда **, растопыря ноги наподобие буквы хера
и подбочась наподобие ферта, произнес следующую краткую и выразительную речь: «Смотрите ж
вы у меня, не очень умничайте; вы, я знаю, народ
избалованный, да я выбью дурь из ваших голов небось скорее вчерашнего хмеля». Хмеля ни в одной
голове уже не было. Горюхинцы, как громом пораженные, повесили носы и с ужасом разошлись
по домам.
ПРАВЛЕНИЕ ПРИКАЗЧИКА **
** принял бразды правления и приступил к исполнению своей политической системы; она заслуживает особенного рассмотрения.
Главным основанием оной была следующая
аксиома: Чем мужик богаче, тем он избалованнее, чем беднее, тем смирнее. Вследствие сего
** старался о смирности вотчины, как о главной
крестьянской добродетели. Он потребовал опись
крестьянам, разделил их на богачей и бедняков. 1)
Недоимки были разложены меж зажиточных мужиков и взыскаемы с них со всевозможною строгостию. 2) Недостаточные и празднолюбивые гуляки были немедленно посажены на пашню, если
же по его расчету труд их оказывался недостаточным, то он отдавал их в батраки другим крестьянам, за что сии платили ему добровольную дань,
а отдаваемые в холопство имели полное право
откупаться, заплатя сверх недоимок двойной годовой оброк. Всякая общественная повинность
падала на зажиточных мужиков. Рекрутство же
было торжеством корыстолюбивому правителю;
ибо от оного по очереди откупались все богатые
мужики, пока наконец выбор не падал на негодяя
312

1830

или разоренного.* Мирские сходки были уничтожены. Оброк собирал он понемногу и круглый год
сряду. Сверх того, завел он нечаянные сборы. Мужики, кажется, платили и не слишком более противу прежнего, но никак не могли ни наработать, ни
накопить достаточно денег. В три года Горюхино
совершенно обнищало.
Горюхино приуныло, базар запустел, песни Архипа-Лысого умолкли. Ребятишки пошли по миру.
Половина мужиков была на пашне, а другая служила в батраках; и день храмового праздника сделался, по выражению летописца, не днем радости
и ликования, но годовщиною печали и поминания
горестного.
*ОПЫТ ОТРАЖЕНИЯ
НЕКОТОРЫХ НЕЛИТЕРАТУРНЫХ
ОБВИНЕНИЙ
Сколь ни удален я моими привычками
и правилами отполемики всякогороду,
еще не отрекся я
совершенно от права самозащищения.
Southey*

§1

У одного из наших известных писателей спрашивали, зачем не возражал он никогда на критики.
Критики не понимают меня, отвечал он, а я не по*Посадил окаянный приказчик Антона Тимофеева в железы,
а старик Тимофей сына откупил за 100 р.; а приказчик заковал Петрушку Еремеева, и того откупил отец за 68 р., и хотел окаянный
сковать Леху Тарасова, но тот бежал в лес, и приказчик о том вельми крушился и свирепствовал во словесах, а отвезли в город и отдали в рекруты Ваньку пьяницу (Донесение горюхинских мужиков).
*Саути
313

314

1830

нимаю моих критиков. Если будем судиться перед
публикою, вероятно, и она нас не поймет. Это напоминает старинную эпиграмму:
Глухой глухого звал к суду судьи глухого,
Глухой кричал: моя им сведена корова.
Помилуй, возопил глухой тому в ответ,
Сей пустошью владел еще покойный дед.
Судья решил: Почто ж идти вам брат на брата:
Не тот и не другой, а девка виновата.

Можно не удостаивать ответом своих критиков (как аристократически говорит сам о себе издатель «Истории русского народа»), когда нападения
суть чисто литературные и вредят разве одной продаже разбраненной книги. Но из уважения к себе
не должно по лености или добродушию оставлять
без внимания оскорбительные личности и клеветы,
ныне, к несчастию, слишком обыкновенные. Публика не заслуживает такого неуважения.
Если в течение 16-летней авторской жизни я никогда
не отвечал ни на одну критику (не говорю уж о ругательствах), то сие происходило, конечно, не из презрения.
Состояние критики само по себе показывает степень образованности всей литературы вообще. Если
приговоры журналов наших достаточны для нас,
то из сего следует, что мы не имеем еще нужды ни
в Шлегелях, ни даже в Лагарпах. Презирать критику
значит презирать публику (чего Боже сохрани). Как
наша словесность с гордостию может выставить
перед Европою Историю Карамзина, несколько од,
несколько басен, пэан 12 года Жуковского, перевод
Илиады, несколько цветов элегической поэзии, —
так и наша критика может представить несколько
отдельных статей, исполненных светлых мыслей
315

1830

и важного остроумия. Но они являлись отдельно,
в расстоянии одна от другой, и не получили еще веса
и постоянного влияния. Время их еще не приспело.
Не отвечал я моим критикам не потому также,
чтоб недоставало во мне веселости или педантства;
не потому, чтоб я не полагал в сих критиках никакого влияния па читающую публику. Я заметил, что
самое неосновательное суждение получает вес от
волшебного влияния типографии. Нам всё еще печатный лист кажется святым. Мы всё думаем: как
может это быть глупо или несправедливо? ведь это
напечатано! Но признаюсь, мне совестно было идти
судиться перед публикою и стараться насмешить
ее (к чему ни малейшей не имею склонности). Мне
было совестно для опровержения критик повторять
школьные или пошлые истины, толковать об азбуке
и риторике, оправдываться там, где не было обвинений, а, что всего затруднительнее, важно говорить:
Et moi je vous soutiens que mes vers sont très bons

Ибо критики наши говорят обыкновенно: это хорошо, потому что прекрасно, а это дурно, потому
что скверно. Отселе их никак не выманишь.
Еще причина, и главная: леность. Никогда не мог
я до того рассердиться на непонятливость или недобросовестность, чтоб взять перо и приняться за возражения и доказательства. Нынче, в несносные часы
карантинного заключения, не имея с собою ни книг,
ни товарища, вздумал я для препровождения времени писать возражения не на критики (на это никак
но могу решиться), но на обвинения нелитературные,
которые нынче в большой моде. Смею уверить моего читателя (если Господь пошлет мне читателя), что
глупее сего занятия отроду ничего не мог я выдумать.
316

1830

______
Один из великих наших сограждан сказал однажды мне (он удостоивал меня своего внимания
и часто оспоривал мои мнения), что если у нас
была бы свобода книгопечатания, то он с женой и детьми уехал бы в Константинополь. Всё
имеет свою злую сторону — и неуважение к чести граждан и удобность клеветы суть одни из
главнейших невыгод свободы тиснения. У нас,
где личность ограждена цензурою, естественно нашли косвенный путь для личной сатиры,
именно обиняки. Первым примером обязаны мы
**, который в своем журнале напечатал уморительный анекдот о двух китайских журналистах,
которых судия наказал бамбуковою палкою за
плутни, унижающие честное звание литератора.
Этот китайский анекдот так насмешил публику
и так понравился журналистам, что с тех пор, коль
скоро газетчик прогневался на кого-нибудь, тотчас в листках его является известие из-за границы
(и большею частию из-за китайской), в коем противник расписан самыми черными красками,
в лице какого-нибудь вымышленного или безыменного писателя. Большею частию сии китайские
анекдоты, если не делают чести изобретательности
и остроумию сочинителя, по крайней мере достигают цели своей по злости, с каковой они написаны. Не узнавать себя в пасквиле безыменном,
но явно направленном, было бы малодушием.
Тот, о котором напечатают, что человек такогото звания, таких-то лет, таких-то примет крадет,
например, платки из карманов, — все-таки должен отозваться и вступиться за себя, конечно не
из уважения к газетчику, но из уважения к публи317

1830

ке. Что за аристократическая гордость, дозволять
всякому негодяю швырять в вас грязью.
Английский лорд равно не отказывается и от поединка на кухенрейтерских пистолетах с учтивым
джентельменом и от кулачного боя с пьяным конюхом. Один из наших литераторов, бывший, говорят,
в военной службе, отказывался от пистолетов, под
предлогом, что на своем веку он видел более крови,
чем его противник чернил. Отговорка забавная, но
в таком случае, что прикажете делать с тем, который, по выражению Шатобриана, comme un homme
de noble race, outrage et ne se bat pas?
Однажды (официально) напечатал кто-то, что
такой-то французский стихотворец, подражатель
Байрону, печатающий критические статьи в «Литературной газете», человек подлый и безнравственный, а что такой-то журналист, человек умный,
скромный, храбрый, служил с честью сперва одному отечеству, потом другому и проч. Француз отвечал подлинно так, что скромный и храбрый журналист об двух отечествах, вероятно, долго будет его
помнить.
…on en rit, j’en ris encor moi-même.
——
Недавно в Пекине случилось очень забавное происшествие. Некто из класса грамотеев, написав трагедию, долго не отдавал ее в печать — но читал ее
неоднократно в порядочных пекинских обществах
и даже вверял свою рукопись некоторым мандаринам. Другой грамотей (следуют китайские ругательства) или подслушал трагедию из прихожей (что,
говорят, за ним важивалось), или тихонько взял ру318

1830

копись из шкатулки мандарина (что в старину также с ним случалось) и склеил на скору руку из довольно нескладной трагедии чрезвычайно скучный
роман. Грамотей-трагик, человек бесталанный, но
смирный, поворчав немного, оставил было в покое
похитителя, но грамотей-романист, человек ловкий
и беспокойный, опасаясь быть обличенным, первый стал кричать изо всей мочи, что трагик Фан-Хо
обокрал его бесстыдным образом. Трагик Фан-Хо,
рассердясь не на шутку, позвал романиста Фан-Хи
в совестный Пекинский суд и проч., и проч.
§4
А.Читал ты замечание в № 45 «Литературной
газеты», где сравнивают наших журналистов с демократическими писателями XVIII столетия?
Б. Читал.
А. Как же ты его находишь?
Б. Довольно неуместным.
А. Конечно, иначе нельзя и думать. Как не стыдно литераторам обижать таким образом свою братью!
Б. Согласен.
А. Русские журналисты не заслуживали такого
унизительного сравнения!
Б. А так извини: я с тобою не согласен.
А. Как так?
Б. Я было тебя не понял. Мне казалось, что ты
находишь обиженными демократических писателей XVIII столетия, которых (как очень хорошо
сказано в газете) с нашими никаким образом сравнивать нельзя, — а между тем сравнивают.
А. Да помилуй, эти французские писатели такие люди, что Боже упаси! посмотри, как негодуют
319

1830

наши журналисты от одной мысли быть им уподобленными.
Б. Да кто же эти французские писатели, о коих
упомянуто в «Литературной газете»?
А. А я почему знаю.
Б. Так я же тебе их назову: добродетельный Томас, прямодушный Дюкло, твердый Шамфор и другие столь же умные, как честные люди, не бессмертные гении, но литераторы с отличным талантом.
А. Зачем же обруганы они в «Литературной газете»?
Б. То-то я и говорю.
А. Как можно печатать такую клевету? Умные
и честные литераторы станут ли кричать: повесим
мы, повесим! и аристократов к фонарю.
Б. Извини, брат. Опять было тебя не понял. Этого
в газете не сказано.
А. Как не сказано? постой, она на мне... (вынимает из кармана газету). А ты прав, ты прав. Сказано
только, что эпиграммы их приуготовили крики etc. —
Так неужто в самом деле эпиграммы приуготовили
французскую революцию?
Б. О французской революции «Литературная газета» молчит, и хорошо делает.
А. Помилуй, да посмотри же, читай: les aristocrates
à la lanterne и повесим их, повесим. Ça ira.
Б. И ты видишь тут французскую революцию?
А. А ты что тут видишь, если смею спросить?
Б. Крики бешеной черни.
А. А что же значили эти крики?
Б. Что тогдашняя чернь остервенилась противу
дворянства и вообще противу всего, что не было
чернь.
А. Вот, я тебя и поймал: а отчего чернь остервенилась именно на дворянство?
320

1830

Б. Потому, что с некоторых пор дворянство было
ей представлено сословием презренным и ненавистным.
А. Следственно, я и прав. В крике les aristocrates
à la lanterne вся революция.
Б. Ты не прав. В крике les aristocrates à la lanterne
один жалкий эпизод французской революции —
гадкая фарса в огромной драме.
А. И честные и добрые писатели были тому
причиною! Если и в самом деле, то уж конечно неумышленно!
Б. Вероятно.
A. A propos, какого ты мнения о Полиньяке?
Б. Милый мой, ты знаешь, что о политике я с тобою никогда не говорю.
А. Ну так обратимся к нашим литераторам. Читал ли ты, как отделали всю «Литературную газету», издателя и сотрудников за это замечание?
Б. Нет еще.
А. Так прочти же (дает ему журналы).
Б. Что значат эти точки?
А. Ах! я спрашивал — тут были ругательства
ужасные, да цензор не пропустил.
Б. (отдавая журнал). Жаль, в этих ругательствах,
может быть, был смысл, а в строках печатных его
нет.
А. Вот тебе еще что-то (дает другой журнал).
Б. (прочитав). Тут и ругательства есть, а смысла
все-таки не более.
А. Так ты, видно, стоишь за «Литературную
газету». Давно ль ты сделался аристократом?
Б. Как аристократом? что такое аристократ?
А. Что такое аристократ? о, да ты журналов
не читаешь! Вот видишь ли: издатель «Литературной газеты» и сотрудники его, и читатели его —
321

1830

все аристократы (разумеется, в ироническом
смысле).
Б. Воля твоя, я смысла тут никакого не вижу.
Будучи сам литератором, я читаю «Литературную
газету»: ибо мне любопытно знать ее мнения; мне
досадно видеть в ней иногда личности и колкости,
ответы, возражения, мелочную войну, которую
не худо предоставить литературным башкирцам;
но никогда я не видал в «Литературной газете»
ни дворянской спеси, ни гонения на прочие сословия. Дворяне ли барон Дельвиг, кн. Вяземский,
Пушкин, Баратынский и пр., мне до того и дела нет.
Они об этом не толкуют. Заступясь за грамотное купечество в лице г-на Полевого, они сделали хорошо,
заступясь ныне за просвещенное дворянство, они
сделали еще лучше.
А. Воля твоя, замечание «Литературной газеты»
могло повредить невинным.
Б. Что ты, шутишь или сам ты невинный — кто
же сии невинные?
А. Как кто? Издатели «Северной пчелы».
Б. Так успокойся ж. Образ мнения почтенных
издателей «Северной пчелы» слишком хорошо известен, и «Литературная газета» повредить им не
может, а г. Полевой в их компании под их покровительством может быть безопасен.
А. Что значит avis au lecteur? к кому это относится? ты скажешь к журналистам, а я так думаю,
не к цензуре ли?
Б. Да хоть бы и к цензуре, что за беда. Уж если
существует у нас цензура, то не худо оградить и сословия, как ограждены частные лица от явных нападений злонамеренности. Позволяется и нужно
нападать на пороки и слабости каждого сословия.
Но смеяться над сословием потому только, что оно
322

1830

такое-то сословие, а не другое, нехорошо и не позволительно. И на кого журналисты наши нападают? Ведь не на новое дворянство, получившее свое
начало при Петре I и императорах и по большей части составляющее нашу знать, истинную, богатую
и могущественную аристократию — pas si bête.
Наши журналисты перед этим дворянством вежливы до крайности. Они нападают именно на старинное дворянство, кое ныне, по причине раздробленных имений, составляет у нас род среднего
состояния, состояния почтенного, трудолюбивого
и просвещенного, состояния, коему принадлежит
и большая часть наших литераторов. Издеваться
над ним (и еще в официальной газете) нехорошо —
и даже неблагоразумно. Положим, что эпиграммы
демократических французских писателей приуготовили крики les aristocrates à la lanterne; y нас таковые
же эпиграммы, хоть и не отличаются их остроумием, могут иметь последствия еще пагубнейшие...
Подумай о том, что значит у нас сие дворянство вообще и в каком отношении находится оно к народу...
Нужно ли тебе еще объяснений?
А. Нет, понимаю, очень хорошо понимаю. Кажется, ты прав. Но почему же некоторые журналы
вступились с такою братскою горячностию за «Северную пчелу»?
Б. Потому, что свой своему поневоле брат.
А. Отчего же замечание газеты показалось сначала столь предосудительным даже людям самым
благомыслящим и благородным?
Б. Потому что политические вопросы никогда
не бывали у нас разбираемы. Журналы наши, ненарочно наступив на один из таковых вопросов, сами
испугались движения, ими произведенного. Нет
прения без двух противных сторон; ты политикой
323

1830

занимаешься, и это тебе понятно, не правда ли?
Демократические наши журналы, напав на дворянство...
А. Опять!.. Демократические! журналы! Какой
ты неблагонамеренный.
Б. Как же ты прикажешь назвать журналы, объявившие себя противу аристократии? В прямом
или переносном смысле, все-таки они демократические журналы. Итак, эти журналы, нападая на
дворянство, должны были найти отпор, и нашли его
в газете Литературной. Всё это естественно и даже
утешительно. Но повторяю, вопросы политические
еще для нас новость...
А. Знаешь ли ты что? Мне хочется разговор наш
передать издателю «Литературной газеты», чтоб он
напечатал его себе в оправдание.
Б. И хорошо сделает. Есть обвинения, которые
не должны быть оставлены без возражений, от кого
б они, впрочем, ни происходили.
ОТРЫВОК
Не розу Пафосскую,
Росой оживленную,
Я ныне пою;
Не розу Феосскую,
Вином окропленную,
Стихами хвалю;
Но розу счастливую,
На персях увядшую
Элизы моей...
Ноябрь.3 (понедельник). Начало работы над
«Каменным гостем».
324

325

326

1830

КАМЕННЫЙ ГОСТЬ
L e p o r e l l o . О statua gentilissima
Del gran’ Commendatore!..
...Ah, Padrone!
Do n Gi o v a n n i

СЦЕНА I
ДОНГУАН и ЛЕПОРЕЛЛО.
Дон Гуан.
Дождемся ночи здесь. Ах, наконец
Достигли мы ворот Мадрита! скоро
Я полечу по улицам знакомым,
Усы плащом закрыв, а брови шляпой.
Как думаешь? узнать меня нельзя.
Лепорелло.
Да! Дон Гуана мудрено признать!
Таких, как он, такая бездна!
Дон Гуан.
Да кто ж меня узнает?

Шутишь?

Лепорелло.
Первый сторож,
Гитана или пьяный музыкант,
327

1830

Иль свой же брат, нахальный кавалер,
Со шпагою под мышкой и в плаще.
Дон Гуан.
Что за беда, хоть и узнают. Только б
Не встретился мне сам король. А впрочем,
Я никого в Мадрите не боюсь.
Лепорелло.
А завтра же до короля дойдет,
Что Дон Гуан из ссылки самовольно
В Мадрит явился, — что тогда, скажите,
Он с вами сделает.
Дон Гуан.
Пошлет назад.
Уж верно головы мне не отрубят.
Ведь я не государственный преступник.
Меня он удалил, меня ж любя;
Чтобы меня оставила в покое
Семья убитого...
Лепорелло.
Ну то-то же!
Сидели б вы себе спокойно там.
Дон Гуан.
Слуга покорный! я едва-едва
Не умер там со скуки. Что за люди,
Что за земля! А небо?.. точный дым.
328

1830

А женщины? Да я не променяю,
Вот видишь ли, мой глупый Лепорелло,
Последней в Андалузии крестьянки
На первых тамошних красавиц — право.
Они сначала нравилися мне
Глазами синими, да белизною,
Да скромностью — а пуще новизною;
Да, слава Богу, скоро догадался —
Увидел я, что с ними грех и знаться —
В них жизни нет, всё куклы восковые;
А наши!.. Но послушай, это место
Знакомо нам; узнал ли ты его?
Лепорелло.
Как не узнать: Антоньев монастырь
Мне памятен. Езжали вы сюда,
А лошадей держал я в этой роще.
Проклятая, признаться, должность. Вы
Приятнее здесь время проводили —
Чем я, поверьте.
Д о н Г у а н (задумчиво).
Бедная Инеза!
Ее уж нет! как я любил ее!
Лепорелло.
Инеза! — черноглазую... о, помню.
Три месяца ухаживали вы
За ней; насилу-то помог лукавый.

329

1830

Дон Гуан.
В июле... ночью. Странную приятность
Я находил в ее печальном взоре
И помертвелых губах. Это странно.
Ты, кажется, ее не находил
Красавицей. И точно, мало было
В ней истинно прекрасного. Глаза,
Одни глаза. Да взгляд... такого взгляда
Уж никогда я не встречал. А голос
У ней был тих и слаб — как у больной —
Муж у нее был негодяй суровый,
Узнал я поздно... Бедная Инеза!..
Лепорелло.
Что ж, вслед за ней другие были.
Дон Гуан.
Правда.
Лепорелло.
А живы будем, будут и другие.
Дон Гуан.
И то.
Лепорелло.
Теперь, которую в Мадрите
Отыскивать мы будем?
330

1830

Дон Гуан.
О, Лауру!
Я прямо к ней бегу являться.
Лепорелло.
Дело.
Дон Гуан.
К ней прямо в дверь — а если кто-нибудь
Уж у нее — прошу в окно прыгнуть.
Лепорелло.
Конечно. Ну, развеселились мы.
Недолго нас покойницы тревожат.
Кто к нам идет? (Входит монах.)
Монах.
Сейчас она приедет
Сюда. Кто здесь? не люди ль Доны Анны?
Лепорелло.
Нет, сами по себе мы господа,
Мы здесь гуляем.
Дон Гуан.
А кого вы ждете?

331

1830

Монах.
Сейчас должна приехать Дона Анна
На мужнину гробницу.
Дон Гуан.
Дона Анна
Де Сольва! как! супруга командора
Убитого... не помню кем?
Монах.
Развратным,
Бессовестным, безбожным Дон Гуаном.
Лепорелло.
Ого! вот как! Молва о Дон Гуане
И в мирный монастырь проникла даже,
Отшельники хвалы ему поют.
Монах.
Он вам знаком, быть может.
Лепорелло.
А где-то он теперь?

Нам? нимало.

Монах.
Он в ссылке далеко.
332

Его здесь нет,

1830

Лепорелло.
И слава Богу.
Чем далее, тем лучше. Всех бы их,
Развратников, в один мешок да в море.
Дон Гуан.
Что, что ты врешь?
Лепорелло.
Молчите: я нарочно...
Дон Гуан.
Так здесь похоронили командора?
Монах.
Здесь; памятник жена ему воздвигла
И приезжает каждый день сюда
За упокой души его молиться
И плакать.
Дон Гуан.
И недурна?

Что за странная вдова?

Монах.
Мы красотою женской,
Отшельники, прельщаться не должны,
333

1830

Но лгать грешно; не может и угодник
В ее красе чудесной не сознаться.
Дон Гуан.
Недаром же покойник был ревнив.
Он Дону Анну взаперти держал,
Никто из нас не видывал ее.
Я с нею бы хотел поговорить.
Монах.
О, Дона Анна никогда с мужчиной
Не говорит.
Дон Гуан.
А с вами, мой отец?
Монах.
Со мной иное дело; я монах.
Да вот она. (Входит Дона Анна.)
Дона Анна.
Отец мой, отоприте.
Монах.
Сейчас, сеньора; я вас ожидал.
(Дона Анна идет за монахом.)

334

1830

Лепорелло.
Что, какова?
Дон Гуан.
Ее совсем не видно
Под этим вдовьим черным покрывалом,
Чуть узенькую пятку я заметил.
Лепорелло.
Довольно с вас. У вас воображенье
В минуту дорисует остальное;
Оно у нас проворней живописца,
Вам всё равно, с чего бы ни начать,
С бровей ли, с ног ли.
Дон Гуан.
Слушай, Лепорелло,
Я с нею познакомлюсь.
Лепорелло.
Вот еще!
Куда как нужно! Мужа повалил
Да хочет поглядеть на вдовьи слезы.
Бессовестный!
Дон Гуан.
Однако уж и смерклось.
Пока луна над нами не взошла
335

1830

И в светлый сумрак тьмы не обратила,
Взойдем в Мадрит. (Уходит.)
Лепорелло.
Испанский гранд как вор
Ждет ночи и луны боится — Боже!
Проклятое житье. Да долго ль будет
Мне с ним возиться. Право, сил уж нет.
СЦЕНА II
(Комната. Ужин у Лауры.)
Первый го сть.
Клянусь тебе, Лаура, никогда
С таким ты совершенством не играла.
Как роль свою ты верно поняла!
Второй.
Как развила ee! с какою силой!
Третий.
С каким искусством!
Л ау р а .
Да, мне удавалось
Сегодня каждое движенье, слово.

336

1830

Я вольно предавалась вдохновенью.
Слова лились как будто их рождала
Не память рабская, но сердце...
Первый.
Правда.
Да и теперь глаза твои блестят
И щеки разгорелись, не проходит
В тебе восторг. Лаура, не давай
Остыть ему бесплодно; спой, Лаура,
Спой что-нибудь.
Л ау р а .
Подайте мне гитару.
(Поет.)
Все.
О brava! brava! чудно! бесподобно!
Первый.
Благодарим, волшебница. Ты сердце
Чаруешь нам. Из наслаждений жизни
Одной любви музыка уступает;
Но и любовь мелодия... взгляни:
Сам Карлос тронут, твой угрюмый гость.
Второй.
Какие звуки! сколько в них души!
А чьи слова, Лаура?
337

1830

Л ау р а .
Дон Гуана.
Дон Карлос.
Что? Дон Гуан!
Л ау р а .
Их сочинил когда-то
Мой верный друг, мой ветреный любовник.
Дон Карлос.
Твой Дон Гуан безбожник и мерзавец,
А ты, ты дура.
Л ау р а .
Ты с ума сошел?
Да я сейчас велю тебя зарезать
Моим слугам, хоть ты испанский гранд.
Д о н К а р л о с (встает).
Зови же их.
Первый.
Лаура, перестань;
Дон Карлос, не сердись. Она забыла...

338

1830

Л ау р а .
Что? что Гуан на поединке честно
Убил его родного брата? Правда: жаль,
Что не его.
Дон Карлос.
Я глуп, что осердился.
Л ау р а .
Ага! сам сознаешься, что ты глуп.
Так помиримся.
Дон Карлос.
Виноват, Лаура,
Прости меня. Но знаешь: не могу
Я слышать это имя равнодушно...
Л ау р а .
А виновата ль я, что поминутно
Мне на язык приходит это имя?
Го с т ь .
Ну, в знак, что ты совсем уж не сердита,
Лаура, спой еще.
Л ау р а .
Да, на прощанье,
Пора, уж ночь. Но что же я спою?
339

1830

А, слушайте. (Поет).
Все.
Прелестно, бесподобно!
Л ау р а .
Прощайте ж, господа.
Го с т и .
Прощай, Лаура.
(Выходят. Лаура останавливает Дон Карлоса.)
Л ау р а .
Ты, бешеный! останься у меня,
Ты мне понравился; ты Дон Гуана
Напомнил мне, как выбранил меня
И стиснул зубы с скрежетом.
Дон Карлос.
Так ты его любила.

Счастливец!

(Лаура делает утвердительно знак.)
Очень?
Л ау р а .
Очень.
340

1830

Дон Карлос.
И любишь и теперь?
Л ау р а .
В сию минуту?
Нет, не люблю. Мне двух любить нельзя.
Теперь люблю тебя.
Дон Карлос.
Который год тебе?

Скажи, Лаура,

Л ау р а .
Осьмнадцать лет!
Дон Карлос.
Ты молода... и будешь молода
Еще лет пять иль шесть. Вокруг тебя
Еще лет шесть они толпиться будут,
Тебя ласкать, лелеять и дарить
И серенадами ночными тешить
И за тебя друг друга убивать
На перекрестках ночью. Но когда
Пора пройдет, когда твои глаза
Впадут и веки, сморщась, почернеют
И седина в косе твоей мелькнет,
И будут называть тебя старухой,
Тогда — что скажешь ты?

341

1830

Л ау р а .
Тогда? Зачем
Об этом думать? что за разговор?
Иль у тебя всегда такие мысли?
Приди — открой балкон. Как небо тихо;
Недвижим теплый воздух, ночь лимоном
И лавром пахнет, яркая луна
Блестит на синеве густой и темной —
И сторожа кричат протяжно: «Ясно!..»
А далеко, на севере — в Париже —
Быть может, небо тучами покрыто,
Холодный дождь идет и ветер дует. —
А нам какое дело? слушай, Карлос.
Я требую, чтоб улыбнулся ты;
— Ну то-то ж! —
Дон Карлос.
Милый демон! (Стучат.)
Дон Гуан.
Гей! Лаура!
Л ау р а .
Кто там? чей это голос?
Дон Гуан.
Л ау р а .
Ужели!.. Боже!..
342

Отопри...

1830

(Отпирает двери, входит Дон Гуан.)
Дон Гуан.
Здравствуй...
Л ау р а .
Дон Гуан!..
(Лаура кидается ему на шею.)
Дон Карлос.
Как! Дон Гуан!..
Дон Гуан.
Лаура, милый друг!..
(Целует ее.)
Кто у тебя, моя Лаура?
Дон Карлос.
Дон Карлос.

Я,

Дон Гуан.
Вот нечаянная встреча!
Я завтра весь к твоим услугам.

343

1830

Дон Карлос.
Нет!

Теперь — сейчас.
Л ау р а .

Дон Карлос, перестаньте!
Вы не на улице — вы у меня —
Извольте выйти вон.
Д о н К а р л о с (ее не слушая).
Я жду. Ну что ж,

Ведь ты при шпаге.
Дон Гуан.

Ежели тебе
Не терпится, изволь. (Бьются).
Л ау р а .
Ай! Ай! Гуан!..
(Кидается на постелю. Дон Карлос падает.)
Дон Гуан.
Вставай, Лаура, кончено.
Л ау р а .
Что там?
Убит? прекрасно! в комнате моей!
344

1830

Что делать мне теперь, повеса, дьявол?
Куда я выброшу его?
Дон Гуан.
Быть может,

Он жив еще.

Л а у р а (осматривает тело).
Да! жив! гляди, проклятый,
Ты прямо в сердце ткнул — небось, не мимо,
И кровь нейдет из треугольной ранки,
А уж не дышит — каково?
Дон Гуан.
Он сам того хотел.

Что делать?

Л ау р а .
Эх, Дон Гуан,
Досадно, право. Вечные проказы —
А всё не виноват... Откуда ты?
Давно ли здесь?
Дон Гуан.
Я только что приехал
И то тихонько — я ведь не прощен.

345

1830

Л ау р а .
И вспомнил тотчас о своей Лауре?
Что хорошо, то хорошо. Да полно,
Не верю я. Ты мимо шел случайно
И дом увидел.
Дон Гуан.
Нет, моя Лаура,
Спроси у Лепорелло. Я стою
За городом, в проклятой венте. Я Лауры
Пришел искать в Мадрите.
(Целует ее.)
Л ау р а .
Друг ты мой!..
Постой... при мертвом!.. что нам делать с ним?
Дон Гуан.
Оставь его — перед рассветом, рано,
Я вынесу его под епанчею
И положу на перекрестке.
Л ау р а .
Только
Смотри — чтоб не увидели тебя.
Как хорошо ты сделал, что явился
Одной минутой позже! у меня
Твои друзья здесь ужинали. Только
Что вышли вон. Когда б ты их застал!
346

1830

Дон Гуан.
Лаура, и давно его ты любишь?
Л ау р а .
Кого? Ты, видно, бредишь.
Дон Гуан.
А признайся,
А сколько раз ты изменяла мне
В моем отсутствии?
Л ау р а .
А ты, повеса?
Дон Гуан.
Скажи... Нет, после переговорим.
СЦЕНА III
(Памятник командора.)
Дон Гуан.
Всё к лучшему: нечаянно убив
Дон Карлоса, отшельником смиренным
Я скрылся здесь — и вижу каждый день
Мою прелестную вдову, и ею,
Мне кажется, замечен. До сих пор
Чинились мы друг с другом; но сегодня
347

1830

Впущуся в разговоры с ней; пора.
С чего начну? «Осмелюсь»... или нет:
«Сеньора»... ба! что в голову придет,
То и скажу, без предуготовленья,
Импровизатором любовной песни...
Пора б уж ей приехать. Без нее —
Я думаю — скучает командор.
Каким он здесь представлен исполином!
Какие плечи! что за Геркулес!..
А сам покойник мал был и щедушен,
Здесь, став на цыпочки, не мог бы руку
До своего он носу дотянуть.
Когда за Ескурьялом мы сошлись,
Наткнулся мне на шпагу он и замер
Как на булавке стрекоза — а был
Он горд и смел — и дух имел суровый...
А! вот она.
(Входит Дона Анна.)
Дона Анна.
Опять он здесь. Отец мой,
Я развлекла вас в ваших помышленьях —
Простите.
Дон Гуан.
Я просить прощенья должен
У вас, сеньора. Может, я мешаю
Печали вашей вольно изливаться.

348

1830

Дона Анна.
Нет, мой отец, печаль моя во мне,
При вас мои моленья могут к небу
Смиренно возноситься — я прошу
И вас свой голос с ними съединить.
Дон Гуан.
Мне, мне молиться с вами, Дона Анна!
Я не достоин участи такой.
Я не дерзну порочными устами
Мольбу святую вашу повторять —
Я только издали с благоговеньем
Смотрю на вас, когда, склонившись тихо,
Вы черные власы на мрамор бледный
Рассыплете — и мнится мне, что тайно
Гробницу эту ангел посетил,
В смущенном сердце я не обретаю
Тогда молений. Я дивлюсь безмолвно
И думаю — счастлив, чей хладный мрамор
Согрет ее дыханием небесным
И окроплен любви ее слезами...
Дона Анна.
Какие речи — странные!
Дон Гуан.
Сеньора?
Дона Анна.
Мне... вы забыли.
349

1830

Дон Гуан.
Что? что недостойный
Отшельник я? что грешный голос мой
Не должен здесь так громко раздаваться?
Дона Анна.
Мне показалось... я не поняла...
Дон Гуан.
Ах вижу я: вы всё, вы всё узнали!
Дона Анна.
Что я узнала?
Дон Гуан.
Так, я не монах —
У ваших ног прощенья умоляю.
Дона Анна.
О Боже! встаньте... Кто же вы?
Дон Гуан.
Несчастный, жертва страсти безнадежной.
Дона Анна.
О Боже мой! и здесь, при этом гробе!
Подите прочь.
350

1830

Дон Гуан.
Одну минуту!

Минуту, Дона Анна,

Дона Анна.
Если кто взойдет!..
Дон Гуан.
Решетка заперта. Одну минуту!
Дона Анна.
Ну? что? чего вы требуете?
Дон Гуан.
Смерти.
О пусть умру сейчас у ваших ног,
Пусть бедный прах мой здесь же похоронят
Не подле праха, милого для вас,
Не тут — не близко — дале где-нибудь,
Там — у дверей — у самого порога,
Чтоб камня моего могли коснуться
Вы легкою ногой или одеждой,
Когда сюда, на этот гордый гроб
Пойдете кудри наклонять и плакать.
Дона Анна.
Вы не в своем уме.

351

1830

Дон Гуан.
Или желать
Кончины, Дона Анна, знак безумства?
Когда б я был безумец, я б хотел
В живых остаться, я б имел надежду
Любовью нежной тронуть ваше сердце;
Когда б я был безумец, я бы ночи
Стал провождать у вашего балкона,
Тревожа серенадами ваш сон,
Не стал бы я скрываться, я, напротив,
Старался быть везде б замечен вами;
Когда б я был безумец, я б не стал
Страдать в безмолвии...
Дона Анна.
Молчите?

И так-то вы
Дон Гуан.

Случай, Дона Анна, случай
Увлек меня. — Не то вы б никогда
Моей печальной тайны не узнали.
Дона Анна.
И любите давно уж вы меня?
Дон Гуан.
Давно или недавно, сам не знаю,
Но с той поры лишь только знаю цену
352

1830

Мгновенной жизни, только с той поры
И понял я, что значит слово счастье.
Дона Анна.
Подите прочь — вы человек опасный.
Дон Гуан.
Опасный! чем?
Дона Анна.
Я слушать вас боюсь.
Дон Гуан.
Я замолчу; лишь не гоните прочь
Того, кому ваш вид одна отрада.
Я не питаю дерзостных надежд,
Я ничего не требую, но видеть
Вас должен я, когда уже на жизнь
Я осужден.
Дона Анна.
Подите — здесь не место
Таким речам, таким безумствам. Завтра
Ко мне придите. Если вы клянетесь
Хранить ко мне такое ж уваженье,
Я вас приму; но вечером, позднее, —
Я никого не вижу с той поры,
Как овдовела...

353

1830

Дон Гуан.
Ангел Дона Анна!
Утешь вас Бог, как сами вы сегодня
Утешили несчастного страдальца.
Дона Анна.
Подите ж прочь.
Дон Гуан.
Еще одну минуту.
Дона Анна.
Нет, видно мне уйти... к тому ж моленье
Мне в ум нейдет. Вы развлекли меня
Речами светскими; от них уж ухо
Мое давно, давно отвыкло. — Завтра
Я вас приму.
Дон Гуан.
Еще не смею верить,
Не смею счастью моему предаться...
Я завтра вас увижу! — и не здесь
И не украдкою!
Дона Анна.
Как вас зовут?

354

Да, завтра, завтра.

1830

Дон Гуан.
Диего де Кальвадо.
Дона Анна.
Прощайте, Дон Диего (уходит).
Дон Гуан.
Лепорелло!
(Лепорелло входит.)
Лепорелло.
Что вам угодно?
Дон Гуан.
Милый Лепорелло!
Я счастлив!.. «Завтра — вечером,
позднее...»
Мой Лепорелло, завтра — приготовь...
Я счастлив, как ребенок!
Лепорелло.
С Доной Анной
Вы говорили? может быть, она
Сказала вам два ласкового слова
Или ее благословили вы.

355

1830

Дон Гуан.
Нет, Лепорелло, нет! она свиданье,
Свиданье мне назначила!
Лепорелло.
О вдовы, все вы таковы.

Неужто!

Дон Гуан.
Я счастлив!
Я петь готов, я рад весь мир обнять.
Лепорелло.
А командор? что скажет он об этом?
Дон Гуан.
Ты думаешь, он станет ревновать?
Уж верно нет; он человек разумный
И верно присмирел с тех пор, как умер.
Лепорелло.
Нет; посмотрите на его статую.
Дон Гуан.
Что ж?

356

1830

Лепорелло.
И сердится.

Кажется, на вас она глядит

Дон Гуан.
Ступай же, Лепорелло,
Проси ее пожаловать ко мне —
Нет, не ко мне — а к Доне Анне, завтра.
Лепорелло.
Статую в гости звать! зачем?
Дон Гуан.
Уж верно
Не для того, чтоб с нею говорить —
Проси статую завтра к Доне Анне
Прийти попозже вечером и стать
У двери на часах.
Лепорелло.
Шутить, и с кем!

Охота вам

Дон Гуан.
Ступай же.
Лепорелло.
Но...
357

1830

Дон Гуан.
Ступай.
Лепорелло.
Преславная, прекрасная статуя!
Мой барин Дон Гуан покорно просит
Пожаловать... Ей-Богу, не могу,
Мне страшно.
Дон Гуан.
Трус! вот я тебя!
Лепорелло.
Позвольте.
Мой барин Дон Гуан вас просит завтра
Прийти попозже в дом супруги вашей
И стать у двери...
(Статуя кивает головой в знак согласия.)
Ай!
Дон Гуан.
Что там?
Лепорелло.
Ай, ай... Умру!
358

Ай, ай!..

1830

Дон Гуан.
Что сделалось с тобой?
Л е п о р е л л о (кивая головой).
Статуя... ай!..
Дон Гуан.
Ты кланяешься!
Лепорелло.
Нет,

Не я, она!
Дон Гуан.

Какой ты вздор несешь?
Лепорелло.
Подите сами.
Дон Гуан.
Ну смотри ж, бездельник.
(Статуе.)Я, командор, прошу тебя прийти
К твоей вдове, где завтра буду я,
И стать на стороже в дверях. Что? будешь?
(Статуя кивает опять.)
О Боже!
359

1830

Лепорелло.
Что? я говорил...
Дон Гуан.
Уйдем.
СЦЕНА IV
(Комната Доны Анны.)
ДОН ГУАН и ДОНА АННА.
Дона Анна.
Я приняла вас, Дон Диего; только
Боюсь, моя печальная беседа
Скучна вам будет: бедная вдова,
Всё помню я свою потерю. Слезы
С улыбкою мешаю, как апрель.
Что ж вы молчите?
Дон Гуан.
Наслаждаюсь молча,
Глубоко мыслью быть наедине
С прелестной Доной Анной. Здесь — не там,
Не при гробнице мертвого счастливца —
И вижу вас уже не на коленах
Пред мраморным супругом.

360

1830

Дона Анна.
Дон Диего,
Так вы ревнивы. — Муж мой и во гробе
Вас мучит?
Дон Гуан.
Я не должен ревновать.
Он вами выбран был.
Дона Анна.
Нет, мать моя
Велела мне дать руку Дон Альвару,
Мы были бедны, Дон Альвар богат.
Дон Гуан.
Счастливец! он сокровища пустые
Принес к ногам богини, вот за что
Вкусил он райское блаженство! Если б
Я прежде вас узнал — с каким восторгом
Мой сан, мои богатства, всё бы отдал,
Всё, за единый благосклонный взгляд;
Я был бы раб священной вашей воли,
Все ваши прихоти я б изучал,
Чтоб их предупреждать; чтоб ваша жизнь
Была одним волшебством беспрерывным.
Увы! — Судьба судила мне иное.
Дона Анна.
Диего, перестаньте: я грешу,
Вас слушая, — мне вас любить нельзя,
361

1830

Вдова должна и гробу быть верна.
Когда бы знали вы, как Дон Альвар
Меня любил! о, Дон Альвар уж верно
Не принял бы к себе влюбленной дамы,
Когда б он овдовел — он был бы верен
Супружеской любви.
Дон Гуан.
Не мучьте сердца
Мне, Дона Анна, вечным поминаньем
Супруга. Полно вам меня казнить,
Хоть казнь я заслужил, быть может.
Дона Анна.
Чем же?
Вы узами не связаны святыми
Ни с кем. — Не правда ль? Полюбив меня,
Вы предо мной и перед небом правы.
Дон Гуан.
Пред вами! Боже!
Дона Анна.
Разве вы виновны
Передо мной? Скажите, в чем же.
Дон Гуан.
Нет, никогда.
362

Нет,

1830

Дона Анна.
Диего, что такое?
Вы предо мной не правы? в чем, скажите?
Дон Гуан.
Нет! ни за что!
Дона Анна.
Диего, это странно:
Я вас прошу, я требую.
Дон Гуан.
Нет, нет.
Дона Анна.
А! Так-то вы моей послушны воле!
А что сейчас вы говорили мне?
Что вы б рабом моим желали быть.
Я рассержусь, Диего: отвечайте,
В чем предо мной виновны вы?
Дон Гуан.
Не смею.
Вы ненавидеть станете меня.
Дона Анна.
Нет, нет. Я вас заранее прощаю,
Но знать желаю...
363

1830

Дон Гуан.
Не желайте знать
Ужасную, убийственную тайну.
Дона Анна.
Ужасную! вы мучите меня.
Я страх как любопытна — что такое?
И как меня могли вы оскорбить?
Я вас не знала — у меня врагов
И нет и не было. Убийца мужа
Один и есть.
Д о н Г у а н (про себя).
Идет к развязке дело!
Скажите мне: несчастный Дон Гуан
Вам не знаком?
Дона Анна.
Нет, отроду его

Я не видала.
Дон Гуан.
Питаете вражду?

Вы в душе к нему

Дона Анна.
По долгу чести.
Но вы отвлечь стараетесь меня
От моего вопроса, Дон Диего —
364

1830

Я требую...
Дон Гуан.
Что, если б Дон Гуана
Вы встретили?
Дона Анна.
Тогда бы я злодею
Кинжал вонзила в сердце.
Дон Гуан.
Дона Анна,
Где твой кинжал? вот грудь моя.
Дона Анна.
Диего!

Что вы?

Дон Гуан.
Я не Диего, я Гуан.
Дона Анна.
О Боже! нет, не может быть, не верю.
Дон Гуан.
Я Дон Гуан.

365

1830

Дона Анна.
Неправда.
Дон Гуан.
Я убил
Супруга твоего; и не жалею
О том — и нет раскаянья во мне.
Дона Анна.
Что слышу я? Нет, нет, не может быть.
Дон Гуан.
Я Дон Гуан, и я тебя люблю.
Д о н а А н н а (падая).
Где я?... где я? мне дурно, дурно.
Дон Гуан.
Небо!
Что с нею? что с тобою, Дона Анна?
Встань, встань, проснись, опомнись: твой
Диего,
Твой раб у ног твоих.
Дона Анна.
Оставь меня!
(Слабо.)
366

1830

О, ты мне враг — ты отнял у меня
Все, что я в жизни...
Дон Гуан.
Милое созданье!
Я всем готов удар мой искупить,
У ног твоих жду только приказанья,
Вели — умру; вели — дышать я буду
Лишь для тебя...
Дона Анна.
Так это Дон Гуан...
Дон Гуан.
Не правда ли, он был описан вам
Злодеем, извергом. — О, Дона Анна, —
Молва, быть может, не совсем неправа,
На совести усталой много зла,
Быть может, тяготеет. Так, разврата
Я долго был покорный ученик,
Но с той поры, как вас увидел я,
Мне кажется, я весь переродился.
Вас полюбя, люблю я добродетель
И в первый раз смиренно перед ней
Дрожащие колена преклоняю.
Дона Анна.
О, Дон Гуан красноречив — я знаю,
Слыхала я; он хитрый искуситель.
Вы, говорят, безбожный развратитель,
367

1830

Вы сущий демон. Сколько бедных женщин
Вы погубили?
Дон Гуан.
Из них я не любил.

Ни одной доныне

Дона Анна.
И я поверю,
Чтоб Дон Гуан влюбился в первый раз,
Чтоб не искал во мне он жертвы новой!
Дон Гуан.
Когда б я вас обманывать хотел,
Признался ль я, сказал ли я то имя,
Которого не можете вы слышать?
Где ж видно тут обдуманность, коварство?
Дона Анна.
Кто знает вас? — Но как могли прийти
Сюда вы; здесь узнать могли бы вас,
И ваша смерть была бы неизбежна.
Дон Гуан.
Что значит смерть? за сладкий миг свиданья
Безропотно отдам я жизнь.

368

1830

Дона Анна.
Но как же
Отсюда выйти вам, неосторожный!
Д о н Г у а н (целуя ей руки).
И вы о жизни бедного Гуана
Заботитесь! Так ненависти нет
В душе твоей небесной, Дона Анна?
Дона Анна.
Ах, если б вас могла я ненавидеть!
Однако ж надобно расстаться нам.
Дон Гуан.
Когда ж опять увидимся?
Дона Анна.
Когда-нибудь.

Не знаю,

Дон Гуан.
А завтра?
Дона Анна.
Где же?

369

1830

Дон Гуан.
Здесь.
Дона Анна.
О Дон Гуан, как сердцем я слаба.
Дон Гуан.
В залог прощенья мирный поцелуй...
Дона Анна.
Пора, поди.
Дон Гуан.
Один, холодный, мирный...
Дона Анна.
Какой ты неотвязчивый! на, вот он.
Что там за стук?... о скройся, Дон Гуан.
Дон Гуан.
Прощай же, до свиданья, друг мой милый.
(Уходит и вбегает опять.)
А!..

Дона Анна.
Что с тобой? А!..

370

1830

(Входит статуя командора.
Дона Анна падает.)
Статуя.
Я на зов явился.
Дон Гуан.
О Боже! Дона Анна!
Статуя.
Брось ее,
Всё кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.
Дон Гуан.
Я? нет. Я звал тебя и рад, что вижу.
Статуя.
Дай руку.
Дон Гуан.
Вот она... о, тяжело
Пожатье каменной его десницы!
Оставь меня, пусти — пусти мне руку...
Я гибну — кончено — о Дона Анна!
(Проваливаются.)

371

1830

Ноябрь, 4 (вторник). Пушкин получает письмо
от Н. Н. Гончаровой, написанное 9 октября.
*Письмо Н. Н. Гончаровой. 4 ноября1830 г.
Le 9 vous étiez encore à Moscou! mon père me
l’écrit; il m’écrit encore que mon mariage est rompu.
En est-ce assez pourme pendre? je vous dirai encore
qu’il y a 14 quarantaines depuis Лукоянов jusqu’
à Moscou. Est-ce bon? Maintenant je m’en vais vous
raconter une anecdote. Un de mes amis faisait la cour
à une jolie femme. Un jour qu’il vient chez elle, il trouve
sur sa table un album qu’il ne connaissait pas — il veut
le voir — Madame se jette dessus et le lui arrache; nous
sommes quelquefois aussi curieux que vous autres,
belles dames. Mon ami employe toute son éloquence,
toutes les ressources de son esprit, pour se faire rendre
l’album. Madame tient bon; il est obligé d’y renoncer.
Quelque temps après cette pauvre petite femme meurt.
Mon ami assiste à son enterrement et vient consoler
le pauvre mari. Ils fouillent ensemble dans les tiroirs
de la défunte. Mon ami aperçoit le mystérieux album.
Il s’en saisit, il l’ouvre, il était tout blanc à l’exception
d’un seul feuillet où étaient écrits ces 4 mauvais vers du
«Кавказский пленник»:
He долго женскую любовь
Печалит хладная разлука,
Пройдет любовь, настанет скука

etc... Maintenant parlons d’autre chose. Quand je dis
parlons d’autres choses, je veux dire, revenons à nos
moutons. Comment n’avez-vous pas honte d’être restées
372

1830

à la Nikitska — en temps de peste? C’est bon pour votre
voisin Адриян qui doit faire de bonnes affaires. Mais
Наталья Ивановна, mais vous! — en vérité je ne vous
conçois pas. Je ne sais comment parvenir jusqu’à vous.
Je crois que Вятка est encore libre. En ce cas j’irai par
là. Ecrivez-moi cependant à АбрамоводлядоставлениявБолдино. Vos lettres me parviendront toujours.
Adieu, que Dieu vous conserve. Mettez-moi
aux pieds de M-me votre mère.
4 Nov.
Mes hommages à toute la famille.

*Письмо А. А. Дельвигу. 4 ноября 1830 г.
Посылаю тебе, барон, вассальскую мою подать,
именуемую Цветочною, по той причине, что платится она в ноябре, в самую пору цветов. Доношу
тебе, моему владельцу, что нынешняя осень была
детородна, и что коли твой смиренный вассал не
околеет от сарацинского падежа, холерой именуемого и занесенного нам крестовыми воинами, т. е.
бурлаками, то в замке твоем, «Литературной газете», песни трубадуров не умолкнут круглый год.
Я, душа моя, написал пропасть полемических статей, но, не получая журналов, отстал от века и не
знаю, в чем дело — и кого надлежит душить, Полевого или Булгарина. Отец мне ничего про тебя не пишет. А это беспокоит меня, ибо я все-таки его сын —
т. е. мнителен и хандрлив (каково словечко?). Скажи Плетневу, что он расцеловал бы меня, видя мое
осеннее прилежание. Прощай, душа, на другой почте я, может быть, еще что-нибудь тебе пришлю.
4 ноября.
373

1830

Я живу в деревне как в острове, окруженный карантинами. Жду погоды, чтоб жениться и добраться
до Петербурга — но я об этом не смею еще и думать.
*Письмо М. П. Погодину. Начало ноября 1830 г.
Из «Московских ведомостей», единственного журнала, доходящего до меня, вижу, любезный и почтенный Михайло Петрович, что вы не оставили Матушки нашей. Дважды порывался я к вам, но карантины
опять отбрасывали меня на мой несносный островок,
откуда простираю к вам руки и вопию гласом елим.
Пошлите мне слово живое, ради Бога. Никто мне ничего не пишет. Думают, что я холерой схвачен или
зачах в карантине. Не знаю, где и что моя невеста.
Знаете ли вы, можете ли узнать? Ради Бога, узнайте
и отпишите мне: в Лукояновский уезд в село Абрамово, для пересылки в село Болдино. Если при том пришлете мне вечевую свою трагедию, то вы будете моим
благодетелем, истинным благодетелем. Я бы на досуге
вас раскритиковал — а то ничего не делаю; даже браниться не с кем. Дай Бог здоровье Полевому! Его второй том со мною и составляет утешенье мое. Посылаю вам из моего Пафмоса Апокалипсическую песнь.
Напечатайте, где хотите, хоть в «Ведомостях» —
но прошу вас и требую именем нашей дружбы не объявлять никому моего имени. Если московская цензура не пропустит ее, то перешлите Дельвигу, но также
без моего имени и не моей рукою переписанную… А
главного-то и не сказал: срок моему долгу в следующем месяце, но я не смею надеяться заплатить вам: не
я лгу, и не мошна лжет — лжет холера и прилыгают
пять карантинов, нас разделяющих. Прощайте, будьте
живы.
Что брат?
374

1830

*ЗАМЕТКА О ХОЛЕРЕ
В конце 1826 года я часто видался с одним дерптским студентом (ныне он гусарский офицер и променял свои немецкие книги, свое пиво, свои молодые
поединки на гнедую лошадь и на польские грязи).
Он много знал, чему научаются в университетах,
между тем как мы с вами выучились танцевать.
Разговор его был прост и важен. Он имел обо всем
затверженное понятие в ожидании собственной поверки. Его занимали такие предметы, о которых я
и не помышлял. Однажды, играя со мною в шахматы и дав конем мат моему королю и королеве, он
мне сказал при том: «Cholera-morbus подошла к нашим границам и через пять лет будет у нас».
О холере имел я довольно темное понятие, хотя
в 1822 году старая молдаванская княгиня, набеленная и нарумяненная, умерла при мне в этой болезни.
Я стал его расспрашивать. Студент объяснил мне,
что холера есть поветрие, что в Индии она поразила не только людей, но и животных, но и самые
растения, что она желтой полосою стелется вверх
по течению рек, что по мнению некоторых она зарождается от гнилых плодов и прочее — всё, чему
после мы успели наслыхаться.
Таким образом, в дальном уезде Псковской губернии молодой студент и ваш покорнейший слуга,
вероятно одни во всей России, беседовали о бедствии, которое через пять лет сделалось мыслию
всей Европы.
Спустя пять лет я был в Москве, и домашние обстоятельства требовали непременно моего присутствия в нижегородской деревне. Перед моим отъездом Вяземский показал мне письмо, только что
им полученное: ему писали о холере, уже переле375

1830

тевшей из Астраханской губернии в Саратовскую.
По всему видно было, что она не минует и Нижегородской (о Москве мы еще не беспокоились). Я поехал с равнодушием, коим был обязан пребыванию
моему между азиатцами. Они не боятся чумы, полагаясь на судьбу и на известные предосторожности,
а в моем воображении холера относилась к чуме,
как элегия к дифирамбу.
Приятели (у коих дела были в порядке или в привычном беспорядке, что совершенно одно), упрекали меня за то и важно говорили, что легкомысленное бесчувствие не есть еще истинное мужество.
На дороге встретил я Макарьевскую ярманку,
прогнанную холерой. Бедная ярманка! она бежала,
как пойманная воровка, разбросав половину своих
товаров, не успев пересчитать свои барыши!
Воротиться казалось мне малодушием; я поехал
далее, как, может быть, случалось вам ехать на поединок: с досадой и большой неохотой.
Едва успел я приехать, как узнаю, что около меня
оцепляют деревни, учреждаются карантины. Народ
ропщет, не понимая строгой необходимости и предпочитая зло неизвестности и загадочное непривычному своему стеснению. Мятежи вспыхивают то
здесь, то там.
Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа, сочиняя сказки и не ездя по соседям. Между
тем начинаю думать о возвращении и беспокоиться
о карантине. Вдруг 2 октября получаю известие, что
холера в Москве. Страх меня пронял — в Москве...
но об этом когда-нибудь после. Я тотчас собрался
в дорогу и поскакал. Проехав 20 верст, ямщик мой
останавливается: застава!
Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку. Я стал расспрашивать
376

1830

их. Ни они, ни я хорошенько не понимали, зачем
они стояли тут с дубинами и с повелением никого не
пускать. Я доказывал им, что, вероятно, где-нибудь
да учрежден карантин, что я не сегодня, так завтра
на него наеду, и в доказательство предложил им
серебряный рубль. Мужики со мной согласились,
перевезли меня и пожелали многие лета.
*Письмо П. А. Вяземскому. 5 ноября 1830 г.
Отправляюсь, мой милый, в зачумленную Москву — получив известие, что невеста ее не покидала. Что у ней за сердце? твердою дубовою корой,
тройным булатом грудь ее вооружена, как у Горациева мореплавателя. Она мне пишет очень милое,
хотя бестемпераментное письмо. Брат Лев дал мне
знать о тебе, о Баратынском, о холере... Наконец и
от тебя получил известие. Ты говоришь: худая вышла нам очередь. Вот! да разве не видишь ты, что
мечут нам чистый баламут; а мы еще понтируем!
Ни одной карты налево, а мы всё-таки лезем. Поделом, если останемся голы как бубны. — Здесь я коечто написал. Но досадно, что не получал журналов.
Я был в духе ругаться и отделал бы их на их же
манер. В полемике, мы скажем с тобою, и нашего
тут капля меду есть. Радуюсь, что ты принялся за
Фонвизина. Что ты ни скажешь о нем, или кстати
о нем, всё будет хорошо, потому что будет сказано.
Об истине (т. е. о точности применения истины) нечего тебе заботиться: пуля виноватого сыщет. Все
твои литературные обозрения полны этих пульдур. Собери-ка свои статьи критические, посмотри,
что за перестрелка подымется. Когда-то свидимся?
заехал я в глушь Нижнюю, да и сам не знаю, как
выбраться? Точно еловая шишка в <---->; вошла
377

1830

хорошо, а выйти так и шершаво. Кстати: о Лизе голенькой не имею никакого известия. О Полиньяке
тоже. Кто плотит за шампанское, ты или я? Жаль,
если я. Кабы знал, что заживусь здесь, я бы с ней
завел переписку взасос и с подогревцами, т, е. на
всякой почте по листу кругом — и читал бы в нижегородской глуши «Le Tems» и «Le Globe». Каков
государь? молодец! того и гляди, что наших каторжников простит — дай Бог ему здоровье. Дай Бог вам
всем здоровья, друзья. Покамест желать лучшего
нечего. Здесь крестьяне величают господ титлом
Ваше здоровье; титло завидное, без коего все прочие ничего не значат.
5 ноября.
*Письмо П. А. Осиповой. 5 (?) ноября1830 г.
C’est dans la solitude de Boldino, Madame, que j’ai
reçu vos deux lettres à la fois. Il faut avoir été absolument seul, comme je le suis maintenant, pour savoir
le prix d’une voix amie et de quelques lignes tracées
par quelqu’un que nous chérissons. Je suis bien aise que
mon Père ait, grâce à vous, bien supporté la nouvelle
de la mort de Василий Львович. Je craignais beaucoup,
je vous l’avoue, sa santé et ses nerfs si affaiblis Il m’a
écrit plusieurs lettres où il paraît que la crainte de la
choléra en a remplacé la douleur. Cette maudite choléra! ne dirait on pas que c’est une mauvaise plaisanterie
du sort? J’ai beau faire, il m’est impossible d’arriver
jusqu’à Moscou; je suis cerné par toute une échelle de
quarantaines et cela de tout côté, le gouvernement de
Nijni étant juste le centre de la peste. Cependant je pars
après-demain et Dieu sait combien de mois je mettrai
à faire 500 verstes que je parcours ordinairement en
48 heures.
378

1830

Vous me demandez, madame, ce que c’est que le mot
toujours qui se trouve dans une phrase de ma lettre.
Je ne m’en souviens pas, Madame. Mais en tout cas ce
mot ne peut être que l’expression et la devise de mes
sentiments pour vous et toute votre famille. Je suis fâché
si ma phrase présentait un sens inamical — et je vous
supplie de la corriger. Ce que vous me dites de la sympathie est bien vrai et bien délicat. Nous sympathisons
aves les malheureux par une espèce d’égoïsme: nous
voyons que, dans le fond, nous ne sommes pas les seuls.
Sympathiser avec le bonheur suppose une âme bien noble et bien désintéressée. Mais le bonheur....... c’est un
grand peut-être, comme le disait Rabelais du paradis ou
de l’éternité. Je suis l’athée du bonheur; je n’y crois pas,
et ce n’est qu’après de mes bons et anciens amis que je
suis un peu sceptique.
Dès que je serai à Pétersbourg, vous recevrez, Madame, tout ce que j’ai imprimé. Mais ici je n’en ai pas les
moyens de rien vous envoyer. Je vous salue, Madame,
de tout mon cœur, vous et toute votre famille. Adieu, au
revoir. Croyez à mon entier dévouement.
А. Pouchkine.

379

1830

ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ
(ОТРЫВОК ИЗ ВИЛЬСОНОВОЙ ТРАГЕДИИ:
THE CITY OF THE PLAGUE)
(Улица. Накрытый стол.
Несколько пирующих мужчин и женщин.)
Молодой человек.
Почтенный председатель! я напомню
О человеке, очень нам знакомом,
О том, чьи шутки, повести смешные,
Ответы острые и замечанья,
Столь едкие в их важности забавной,
Застольную беседу оживляли
И разгоняли мрак, который ныне
Зараза, гостья наша, насылает
На самые блестящие умы.
Тому два дня наш общий хохот славил
Его рассказы; невозможно быть,
Чтоб мы в своем веселом пированье
Забыли Джаксона. Его здесь кресла
Стоят пустые, будто ожидая
Весельчака — но он ушел уже
В холодные, подземные жилища...
Хотя красноречивейший язык
Не умолкал еще во прахе гроба,
Но много нас еще живых, и нам
Причины нет печалиться. Итак,
Я предлагаю выпить в его память
С веселым звоном рюмок, с восклицаньем,
Как будто б был он жив.

380

1830

Председатель.
Он выбыл первый
Из круга нашего. Пускай в молчанье
Мы выпьем в честь его.
Молодой человек.
Да будет так!
(Все пьют молча.)
Председатель.
Твой голос, милая, выводит звуки
Родимых песен с диким совершенством;
Спой, Мери, нам уныло и протяжно,
Чтоб мы потом к веселью обратились
Безумнее, как тот, кто от земли
Был отлучен каким-нибудь виденьем.
М е р и (поет).
Было время, процветала
В мире наша сторона:
В воскресение бывала
Церковь Божия полна;
Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса,
И сверкали в светлом поле
Серп и быстрая коса.
Ныне церковь опустела;
Школа глухо заперта;
Нива праздно перезрела;
381

1830

Роща темная пуста;
И селенье, как жилище
Погорелое, стоит, —
Тихо всё — одно кладбище
Не пустеет, не молчит.
Поминутно мертвых носят,
И стенания живых
Боязливо Бога просят
Упокоить души их.
Поминутно места надо,
И могилы меж собой,
Как испуганное стадо,
Жмутся тесной чередой!
Если ранняя могила
Суждена моей весне —
Ты, кого я так любила,
Чья любовь отрада мне, —
Я молю: не приближайся
К телу Дженни ты своей;
Уст умерших не касайся,
Следуй издали за ней.
И потом оставь селенье!
Уходи куда-нибудь,
Где б ты мог души мученье
Усладить и отдохнуть.
И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах;
А Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах!

382

1830

Председатель.
Благодарим, задумчивая Мери,
Благодарим за жалобную песню!
В дни прежние чума такая ж, видно,
Холмы и долы ваши посетила,
И раздавались жалкие стенанья
По берегам потоков и ручьев,
Бегущих ныне весело и мирно
Сквозь дикий рай твоей земли родной;
И мрачный год, в который пало столько
Отважных, добрых и прекрасных жертв,
Едва оставил память о себе
В какой-нибудь простой пастушьей песне,
Унылой и приятной... Нет! ничто
Так не печалит нас среди веселий,
Как томный, сердцем повторенный звук!
Мери.
О, если б никогда я не певала
Вне хижины родителей своих!
Они свою любили слушать Мери;
Самой себе я, кажется, внимаю,
Поющей у родимого порога —
Мой голос слаще был в то время — он
Был голосом невинности...
Луиза.
Не в моде
Теперь такие песни! Но всё ж есть
Еще простые души: рады таять
От женских слез, и слепо верят им.
Она уверена, что взор слезливый
383

1830

Ее неотразим, — а если б то же
О смехе думала своем, то верно
Всё б улыбалась. Вальсингам хвалил
Крикливых северных красавиц: вот
Она и расстоналась. Ненавижу
Волос шотландских этих желтизну.
Председатель.
Послушайте: я слышу стук колес!
(Едет телега, наполненная мертвыми
телами. Негр управляет ею.)
Ага! Луизе дурно; в ней, я думал,
По языку судя, мужское сердце.
Но так-то — нежного слабей жестокой,
И страх живет в душе, страстьми томимой!
Брось, Мери, ей воды в лицо. Ей лучше.
Мери.
Сестра моей печали и позора,
Приляг на грудь мою.
Л у и з а (приходя в чувство).
Ужасный демон
Приснился мне: весь черный, белоглазый...
Он звал меня в свою тележку. В ней
Лежали мертвые — и лепетали
Ужасную, неведомую речь...
Скажите мне: во сне ли это было?
Проехала ль телега?
384

1830

Молодой человек.
Ну, Луиза,
Развеселись — хоть улица вся наша
Безмолвное убежище от смерти,
Приют пиров ничем невозмутимых,
Но знаешь? эта черная телега
Имеет право всюду разъезжать —
Мы пропускать ее должны! Послушай
Ты, Вальсингам: для пресеченья споров
И следствий женских обмороков, спой
Нам песню — вольную, живую песню —
Не грустию шотландской вдохновенну,
А буйную, вакхическую песнь,
Рожденную за чашею кипящей.
Председатель.
Такой не знаю, но спою вам гимн,
Я в честь чумы, — я написал его
Прошедшей ночью, как расстались мы.
Мне странная нашла охота к рифмам
Впервые в жизни! Слушайте ж меня:
Охриплый голос мой приличен песне. —
Многие.
Гимн в честь чумы! послушаем его!
Гимн в честь чумы! прекрасно! bravo! bravo!
П р е д с е д а т е л ь (поет).
Когда могущая зима,
Как бодрый вождь, ведет сама
На нас косматые дружины
385

1830

Своих морозов и снегов, —
На встречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров.
*
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой...
Что делать нам? и чем помочь?
*
Как от проказницы зимы,
Запремся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы;
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.
*
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
*
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
386

1830

Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
*
Итак, — хвала тебе, Чума!
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы,
И девы-розы пьем дыханье, —
Быть может… полное Чумы!
(Входит старый священник.)
Священник.
Безбожный пир, безбожные безумцы!
Вы пиршеством и песнями разврата
Ругаетесь над мрачной тишиной,
Повсюду смертию распространенной!
Средь ужаса плачевных похорон,
Средь бледных лиц молюсь я на кладбище —
А ваши ненавистные восторги
Смущают тишину гробов — и землю
Над мертвыми телами потрясают!
Когда бы стариков и жен моленья
Не освятили общей, смертной ямы, —
Подумать мог бы я, что нынче бесы
Погибший дух безбожника терзают
И в тьму кромешную тащат со смехом.

387

1830

Н е с кол ь ко гол о с о в .
Он мастерски об аде говорит!
Ступай, старик! ступай своей дорогой!
Священник.
Я заклинаю вас святою кровью
Спасителя, распятого за нас:
Прервите пир чудовищный, когда
Желаете вы встретить в небесах
Утраченных возлюбленные души —
Ступайте по своим домам!
Председатель.
Домá
У нас печальны — юность любит радость.
Священник.
Ты ль это, Вальсингам? Ты ль самый тот,
Кто три тому недели на коленях
Труп матери, рыдая, обнимал
И с воплем бился над ее могилой?
Иль думаешь, она теперь не плачет,
Не плачет горько в самых небесах,
Взирая на пирующего сына,
В пиру разврата, слыша голос твой,
Поющий бешеные песни, между
Мольбы святой и тяжких воздыханий?
Ступай за мной!

388

1830

Председатель.
Зачем приходишь ты
Меня тревожить? Не могу, не должен
Я за тобой идти: я здесь удержан
Отчаяньем, воспоминаньем страшным,
Сознаньем беззаконья моего,
И ужасом той мертвой пустоты,
Которую в моем дому встречаю, —
И новостью сих бешеных веселий,
И благодатным ядом этой чаши,
И ласками (прости меня Господь)
Погибшего — но милого созданья...
Тень матери не вызовет меня
Отселе — поздно, — слышу голос твой,
Меня зовущий, — признаю усилья
Меня спасти... старик! иди же с миром;
Но проклят будь, кто за тобой пойдет!
Многие.
Bravo, bravo! достойный председатель!
Вот проповедь тебе! пошел! пошел!
Священник.
Матильды чистый дух тебя зовет!
П р е д с е д а т е л ь (встает).
Клянись же мне, с поднятой к небесам —
Увядшей, бледною рукой — оставить
В гробу навек умолкнувшее имя!
О, если б от очей ее бессмертных
Скрыть это зрелище! меня когда-то
389

1830

Она считала чистым, гордым, вольным —
И знала рай в объятиях моих...
Где я? святое чадо света! вижу
Тебя я там, куда мой падший дух
Не досягнет уже...
Же н с к и й гол о с .
Он сумасшедший —
Он бредит о жене похороненной!
Священник.
Пойдем, пойдем...
Председатель.
Оставь меня!

Отец мой, ради Бога,

Священник.
Прости, мой сын.

Спаси тебя Господь!

(Уходит. Пир продолжается.
Председатель остается погруженный
в глубокую задумчивость.)
НА ПЕРЕВОД ИЛИАДЫ
Слышу умолкнувший звук божественной
эллинской речи;
Старца великого тень чую смущенной душой.
390

391

392

1830

Ноябрь. 9 (?). Вторая попытка Пушкина выехать
из Болдина.
Ноябрь, 13 (четверг). Временное запрещение
«Литературной газеты».
Ноябрь 9—14. Не получив подорожную до Москвы, Пушкин пишет жалобу Нижегородскому
губернатору.
ОТ ИЗДАТЕЛЯ
Взявшись хлопотать об издании Повестей
И. П. Белкина, предлагаемых ныне публике, мы
желали к оным присовокупить хотя краткое жизнеописание покойного автора и тем отчасти удовлетворить справедливому любопытству любителей
отечественной словесности. Для сего обратились
было мы к Марье Алексеевне Трафилиной, ближайшей родственнице и наследнице Ивана Петровича
Белкина; но, к сожалению, ей невозможно было нам
доставить никакого о нем известия, ибо покойник
вовсе не был ей знаком. Она советовала нам отнестись по сему предмету к одному почтенному мужу,
бывшему другом Ивану Петровичу. Мы последовали сему совету и на письмо наше получили нижеследующий желаемый ответ. Помещаем его безо
всяких перемен и примечаний, как драгоценный
памятник благородного образа мнений и трогательного дружества, а вместе с тем как и весьма достаточное биографическое известие.
Милостивый государь мой ** **!
Почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел я честь 23 сего же месяца, в коем
393

1830

вы изъявляете мне свое желание иметь подробное
известие о времени рождения и смерти, о службе,
о домашних обстоятельствах, также и о занятиях
и нраве покойного Ивана Петровича Белкина, бывшего моего искреннего друга и соседа по поместьям.
С великим моим удовольствием исполняю сие ваше
желание и препровождаю к вам, милостивый государь мой, всё, что из его разговоров, а также из собственных моих наблюдений запомнить могу.
Иван Петрович Белкин родился от честных и благородных родителей в 1798 году в селе Горюхине.
Покойный отец его, секунд-майор Петр Иванович
Белкин, был женат на девице Пелагее Гавриловне
из дому Трафилиных. Он был человек не богатый,
но умеренный, и по части хозяйства весьма смышленый. Сын их получил первоначальное образование от деревенского дьячка. Сему-то почтенному
мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению
и занятиям по части русской словесности. В 1815 году вступил он в службу в пехотный егерский полк
(числом не упомню), в коем и находился до самого
1823 года. Смерть его родителей, почти в одно время приключившаяся, понудила его пода́ть в отставку и приехать в село Горюхино, свою отчину.
Вступив в управление имения, Иван Петрович,
по причине своей неопытности и мягкосердия,
в скором времени запустил хозяйство и ослабил
строгий порядок, заведенный покойным его родителем. Сменив исправного и расторопного старосту,
коим крестьяне его (по их привычке) были недовольны, поручил он управление села старой своей
ключнице, приобретшей его доверенность искусством рассказывать истории. Сия глупая старуха
не умела никогда различить двадцатипятирублевой ассигнации от пятидесятирублевой; крестья394

1830

не, коим она всем была кума, ее вовсе не боялись;
ими выбранный староста до того им потворствовал,
плутуя заодно, что Иван Петрович принужден был
отменить барщину и учредить весьма умеренный
оброк; но и тут крестьяне, пользуясь его слабостию,
на первый год выпросили себе нарочитую льготу,
а в следующие более двух третей оброка платили
орехами, брусникою и тому подобным; и тут были
недоимки.
Быв приятель покойному родителю Ивана Петровича, я почитал долгом предлагать и сыну свои
советы и неоднократно вызывался восстановить
прежний, им упущенный, порядок. Для сего, приехав однажды к нему, потребовал я хозяйственные
книги, призвал плута старосту, и в присутствии
Ивана Петровича занялся рассмотрением оных.
Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со
всевозможным вниманием и прилежностию; но как
по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число же дворовых птиц
и домашнего скота нарочито уменьшилось, то Иван
Петрович довольствовался сим первым сведением
и далее меня не слушал, и в ту самую минуту, как я
своими разысканиями и строгими допросами плута
старосту в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с великою моею
досадою услышал я Ивана Петровича крепко храпящего на своем стуле. С тех пор перестал я вмешиваться в его хозяйственные распоряжения и предал
его дела (как и он сам) распоряжению всевышнего.
Сие дружеских наших сношений нисколько,
впрочем, не расстроило; ибо я, соболезнуя его слабости и пагубному нерадению, общему молодым
нашим дворянам, искренно любил Ивана Петровича; да нельзя было и не любить молодого человека
395

1830

столь кроткого и честного. С своей стороны Иван
Петрович оказывал уважение к моим летам и сердечно был ко мне привержен. До самой кончины
своей он почти каждый день со мною виделся, дорожа простою моею беседою, хотя ни привычками,
ни образом мыслей, ни нравом мы большею частию
друг с другом не сходствовали.
Иван Петрович вел жизнь самую умеренную,
избегал всякого рода излишеств; никогда не случалось мне видеть его на́веселе (что в краю нашем за
неслыханное чудо почесться может); к женскому
же полу имел он великую склонность, но стыдливость была в нем истинно девическая.*
Кроме повестей, о которых в письме вашем упоминать изволите, Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся,
частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом прошлою зимою
все окна ее флигеля заклеены были первою частию
романа, которого он не кончил. Вышеупомянутые
повести были, кажется, первым его опытом. Они,
как сказывал Иван Петрович, большею частию справедливы и слышаны им от разных особ.** Однако
ж имена в них почти все вымышлены им самим, а
названия сел и деревень заимствованы из нашего
околодка, отчего и моя деревня где-то упомянута.
* Следует анекдот, коего мы не помещаем, полагая его излишним; впрочем, уверяем читателя, что он ничего предосудительного памяти Ивана Петровича Белкина в себе не заключает.
** В самом деле, в рукописи г. Белкина над каждой повестию
рукою автора надписано: слышано мною от такой-то особы (чин
или звание и заглавные буквы имени и фамилии). Выписываем
для любопытных изыскателей: «Смотритель» рассказан был ему
титулярным советником А. Г. Н., «Выстрел» подполковником
И. Л. П., «Гробовщик» приказчиком Б. В., «Метель» и «Барышня» девицею К. И. Т.
396

1830

Сие произошло не от злого какого-либо намерения,
но единственно от недостатка воображения.
Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку,
и умер, несмотря на неусыпные старания уездного
нашего лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней, как-то мозолей и тому подобного. Он скончался на моих руках
на 30-м году от рождения и похоронен в церкви села
Горюхина близ покойных его родителей.
Иван Петрович был росту среднего, глаза имел
серые, волоса русые, нос прямой; лицом был бел
и худощав.
Вот, милостивый государь мой, всё, что мог
я припомнить касательно образа жизни, занятий,
нрава и наружности покойного соседа и приятеля
моего. Но в случае, если заблагорассудите сделать
из сего моего письма какое-либо употребление,
всепокорнейше прошу никак имени моего не упоминать; ибо хотя я весьма уважаю и люблю сочинителей, но в сие звание вступить полагаю излишним
и в мои лета неприличным. С истинным моим почтением и проч.
1830 году Ноября 16.
Село Ненарадово

Почитая долгом уважить волю почтенного друга
автора нашего, приносим ему глубочайшую благодарность за доставленные нам известия и надеемся,
что публика оценит их искренность и добродушие.
А. П.

397

1830

Ноябрь, 16—28 (?). Возвращение Пушкина в Болдино, где он получает от Погодина его драму «Марфа, Посадница Новгородская», два раза перечитывает ее и работает над статьей «О народной драме и о «Марфе Посаднице» М. П. Погодина».
*Письмо Н. Н. Гончаровой. 18 ноября 1830 г.
Boldino 18 Nov.
Encore à Boldino, toujours à Boldino. Ayant appris
que vous n’aviez pas quitté Moscou, j’ai pris la poste et
je suis parti. Arrivé sur la grand’route, je vis que vous
aviez raison; que les 14 quarantaines n’étaient que des
avant-postes — qu’il n’y avait de vraies quarantaines
que trois. J’arrivais bravement à la première (à Sévasleika, gouvernement de Vladimir). I’inspecteur demande
ma feuille de route, en m’apprenant que je n’aurai
que 6 jours d’arrêts à subir. Puis il jette les yeux sur
la fouille. Вы не по казенной надобности изволите
ехать? — Нет, по собственной самонужнейшей. —
Так извольте ехать назад на другой тракт. Здесь
не пропускают. — Давно ли? — Да уж около 3 недель. — И эти свиньи губернаторы не дают этого
знать? — Мы не виноваты-с. — Не виноваты! а мне
разве от этого легче? нечего делать — еду назад
в Лукоянов; требую свидетельства, что еду не из зачумленного места. Предводитель здешний не знает,
может ли после поездки моей дать мне это свидетельство — я пишу губернатору, а сам в ожидании
его ответа, свидетельства и новой подорожной сижу
в Болдине да кисну. Voilà comment j’ai fait 400 verstes sans avoir bougé de ma tanière.
398

1830

Ce n’est pas tout: de retour ici j’espérais du moins
avoir de vos lettres. Ne voilà-t-il pas qu’un ivrogne
de maître de poste à Mourome s’avise de mêler
les paquets, de manière qu’Арзамас reçoit la poste
de Казань, Нижний celle de Лукоянов et que votre lettre (s’il y en a une) se promène maintenant je ne sais où
et me viendra quand il plaira à Dieu. Je suis tout découragé et puisque nous voilà en carême — (dites maman
que ce carême-ci, je ne l’oublierai de longtemps) je ne
veux plus me dépêcher; je laisserai aller les choses, et je
resterai les bras croisés. Mon père m’écrit toujours que
mon mariage est rompu. Ces jours-ci il m’apprendra
peut-être que vous êtes mariée... Il y a là de quoi perdre
la tête. Béni soit le prince Chalikof qui enfin m’a appris que la choléra a diminué. Voilà depuis trois mois
la seule bonne nouvelle qui soit parvenue jusqu’à moi. —
Adieu, мой ангел, portez-vous bien, ne vous mariez pas
à M-r Davidof, et pardonnez-moi ma mauvaise humeur.
Mettez-moi aux pieds de maman, bien des choses à tout
le monde. Adieu.
Ноябрь, 23—24. Пушкин получает свидетельство на выезд из Болдина в Москву.
Ноябрь, 25 (вторник). Пушкин получает письмо
от Н. Н. Гончаровой.

*Письмо Н. Н. Гончаровой. 26 ноября1830 г.
D’après votre lettre du 19 novembre je vois bien qu’il
faut que je m’explique. Je devais quitter Boldino le 1-r
octobre. La veille j’allais à une trentaine de verstes de
chez moi chez la princesse Galitzin pour savoir au juste
le nombre des quarantaines, le chemin le plus court etc.
399

1830

Comme sa campagne se trouve sur le grand chemin,
la princesse s’était chargée de savoir tout cela au juste.
Le lendemain 1-r octobre en revenant chez moi,
je reçois la nouvelle que la choléra a pénétré jusqu’
à Moscou, que l’empereur y est et que les habitants
l’ont tous abandonnée. Cette dernière nouvelle me rassure un peu. Ayant appris cependant que l’on délivrait
des certificats pour un passage libre ou, au moins, pour
un temps moindre de quarantaine, j’écris à cet effet
à Нижний. On me répond que le certificat me serait
délivré à Лукоянов (comme quoi Boldino n’est pas
infecté). En même temps on m’apprend que l’entrée
et la sortie de Moscou sont interdites. Cette dernière
nouvelle et surtout I’incertitude de votre séjour (je ne
recevais de lettre de personne à commencer par M-r
mon frère, qui se soucie de moi comme de l’an 40)
m’arrêtent à Boldino. Arrivé à Moscou, je craignais
ou plutôt j’espérais de ne pas vous y trouver, et quand
même on m’y aurait laissé pénétrer, j’étais sûr qu’on
ne m’en laisserait pas sortir. En attendant le bruit que
Moscou était désert se confirmait et me rassurait.
Tout à coup je reçois de vous un petit billet où vous
m’apprenez que vous n’y avez pas songé... Je prends
la poste; j’arrive à Лукоянов où l’on me refuse un
passe-port sous prétexte que j’étais choisi pour inspecter les quarantaines de mon district. Je me décide
à continuer ma route après avoir envoyé une plainte
а Нижний. Arrivé sur le territoire de Vladimir, je trouve
que la grand’route est interceptée et que personne n’en
savait rien, tellement les choses sont ici en ordre. Je reviens à Boldino, où je resterai jusqu’à ce que je n’aie
reçu le passeport et le certificat, c’est-à-dire jusqu’à ce
qu’il plaira à Dieu.
Vous voyez donc (si toutefois vous daignez me
croire) que mon séjour ici est forcé, que je ne demeure
400

1830

pas chez la princesse Galitzin, quoique je lui aie rendu
une visite; que mon frère cherche à s’excuser quand
il dit m’avoir écrit dès le commencement de la choléra,
et que vous avez tort de vous moquer de moi.
Sur ce — je vous salue.
26 nov.
Абрамово n’est pas la campagne de la princesse
Galitzin comme vous le croyez — mais une station
à 12 verstes de Boldino, Лукоянов en est à 50.
Comme il paraî que vous n’êtes pas disposée à me
croire sur parole je vous envoye deux documents de ma
détention forcée.
Je ne vous ai pas dit la moitié de toutes les contrariétés que j’ai eu à essuyer. Mais ce n’est pas en vain que
je suis venu me fourrer ici. Si je n’avais pas été de mauvais humeur en venant à la campagne, je serais retourné
à Moscou dès la seconde station, où j’ai appris que
la choléra ravageait Нижний. Mais alors je ne me souciais pas de rebrousser chemin et je ne demandais pas
mieux que la peste.
Ноябрь, вторая половина, до 27. Пушкин получает из Лукоянова письмо, от которого сохранилось только начало: «Исполняю с удовольствием
ваше желание выдачею свидетельства о благополучном состоянии с<ела> Болдина».

401

1830

***
Для берегов отчизны дальной
Ты покидала край чужой;
В час незабвенный, в час печальный
Я долго плакал пред тобой.
Мои хладеющие руки
Тебя старались удержать;
Томленье страшное разлуки
Мой стон молил не прерывать.
Но ты от горького лобзанья
Свои уста оторвала;
Из края мрачного изгнанья
Ты в край иной меня звала.
Ты говорила: «В день свиданья
Под небом вечно голубым,
В тени олив, любви лобзанья
Мы вновь, мой друг, соединим».
Но там, увы, где неба своды
Сияют в блеске голубом,
Где тень олив легла на воды.
Заснула ты последним сном.
Твоя краса, твои страданья
Исчезли в урне гробовой —
А с ними поцелуй свиданья...
Но жду его; он за тобой...

402

1830

*О НАРОДНОЙ ДРАМЕ И ДРАМЕ
«МАРФА ПОСАДНИЦА»
Между тем как эсфетика со времен Канта и Лессинга развита с такой ясностию и обширностию,
мы всё еще остаемся при понятиях тяжелого педанта Готшеда; мы всё еще повторяем, что прекрасное
есть подражание изящной природе и что главное достоинство искусства есть польза. Почему же статуи
раскрашенные нравятся нам менее чисто мраморных и медных? Почему поэт предпочитает выражать мысли свои стихами? И какая польза в Тициановой Венере и в Аполлоне Бельведерском?
Правдоподобие всё еще полагается главным условием и основанием драматического искусства.
Что если докажут нам, что самая сущность драматического искусства именно исключает правдоподобие? Читая поэму, роман, мы часто можем
забыться и полагать, что описываемое происшествие не есть вымысел, но истина. В оде, в элегии
можем думать, что поэт изображал свои настоящие
чувствования в настоящих обстоятельствах. Но где
правдоподобие в здании, разделенном на две части, из коих одна наполнена зрителями, которые
согласились etc.
______
Если мы будем полагать правдоподобие в строгом соблюдении костюма, красок, времени и места,
то и тут мы увидим, что величайшие драматические
писатели не повиновались сему правилу. У Шекспира римские ликторы сохраняют обычаи лондонских
алдерманов. У Кальдерона храбрый Кориолан вызывает консула на дуэль и бросает ему перчатку.
У Расина полускиф Ипполит говорит языком моло403

1830

дого благовоспитанного маркиза. Римляне Корнеля
суть или испанские рыцари, или госконские бароны, а Корнелеву Клитемнестру сопровождает швейцарская гвардия. Со всем тем Кальдерон, Шекспир
и Расин стоят на высоте недосягаемой, и их произведения составляют вечный предмет наших изучений и восторгов...
Какого же правдоподобия требовать должны мы
от драматического писателя? Для разрешения сего
вопроса рассмотрим сначала, что такое драма и какая ее цель.
Драма родилась на площади и составляла увеселение народное. Народ, как дети, требует занимательности, действия. Драма представляет ему
необыкновенное, странное происшествие. Народ
требует сильных ощущений, для него и казни —
зрелище. Смех, жалость и ужас суть три струны
нашего воображения, потрясаемые драматическим
волшебством. Но смех скоро ослабевает, и на нем
одном невозможно основать полного драматического действия. Древние трагики пренебрегали сею
пружиною. Народная сатира овладела ею исключительно и приняла форму драматическую, более
как пародию. Таким образом родилась комедия, со
временем столь усовершенствованная. Заметим, что
высокая комедия не основана единственно на смехе, но на развитии характеров, и что нередко близко
подходит к трагедии.
Трагедия преимущественно выводила тяжкие
злодеяния, страдания сверхъестественные, даже
физические (напр., Филоктет, Эдип, Лир). Но
привычка притупляет ощущения — воображение
привыкает к убийствам и казням, смотрит на них
уже равнодушно, изображение же страстей и излияний души человеческой для него всегда ново,
404

1830

всегда занимательно, велико и поучительно. Драма стала заведовать страстями и душою человеческою.
Истина страстей, правдоподобие чувствований
в предполагаемых обстоятельствах — вот чего требует наш ум от драматического писателя.
Драма оставила площадь и перенеслася в чертоги по требованию образованного, избранного общества. Поэты переселились ко двору. Между тем
драма остается верною первоначальному своему
назначению — действовать на толпу, на множество,
занимать его любопытство. Но тут драма оставила
язык общепонятный и приняла наречие модное, избранное, утонченное.
Отселе важная разница между трагедией народной, Шекспировой, и драмой придворной, Расиновой. Творец трагедии народной был образованнее
своих зрителей, он это знал, давал им свои свободные произведения с уверенностию своей возвышенности и признанием публики, беспрекословно чувствуемым. При дворе, наоборот, поэт чувствовал
себя ниже своей публики. Зрители были образованнее его, по крайней мере так думали и он и они. Он
не предавался вольно и смело своим вымыслам. Он
старался угадывать требования утонченного вкуса
людей, чуждых ему по состоянию. Он боялся унизить такое-то высокое звание, оскорбить таких-то
спесивых своих зрителей — отселе робкая чопорность, смешная надутость, вошедшая в пословицу
(un héros, un roi de comédie), привычка смотреть на
людей высшего состояния с каким-то подобострастием и придавать им странный, нечеловеческий
образ изъяснения. У Расина (например) Нерон не
скажет просто: «Je serai caché dans ce cabinet», —
но: «Caché près de ces lieux je vous verrai, Madame».
405

1830

Агамемнон будит своего наперсника, говорит ему
с напыщенностию:
Oui, c’est Agamemnon, c’est ton roi qui t’éveille.
Viens, reconnais la voix qui frappe ton oreille.

Мы к этому привыкли, нам кажется, что так и
должно быть. Но надобно признаться, что если герои выражаются в трагедиях Шекспира, как конюхи, то нам это не странно, ибо мы чувствуем, что
и знатные должны выражать простые понятия, как
простые люди.
______
Не имею целию и не смею определять выгоды
и невыгоды той и другой трагедии, развивать существенные разницы систем Расина и Шекспира,
Кальдерона и Гёте. Спешу обозреть историю драматического искусства в России.
Драма никогда не была у нас потребностию народною. Мистерии Ростовского, трагедии царевны
Софьи Алексеевны были представлены при царском
дворе и в палатах ближних бояр и были необыкновенным празднеством, а не постоянным увеселением. Первые труппы, появившиеся в России, не привлекали народа, не понимающего драматического
искусства и не привыкшего к его условиям. Явился
Сумароков, несчастнейший из подражателей. Трагедии его, исполненные противусмыслия, писанные
варварским изнеженным языком, нравились двору
Елисаветы как новость, как подражание парижским
увеселениям. Сии вялые, холодные произведения
не могли иметь никакого влияния на народное пристрастие. Озеров это чувствовал. Он попытался
дать нам трагедию народную и вообразил, что для
406

1830

сего довольно будет, если выберет предмет из народной истории, забыв, что поэт Франции брал все
предметы для своих трагедий из римской, греческой
и еврейской истории и что самые народные трагедии Шекспира заимствованы им из итальянских
новелей.
После «Дмитрия Донского», после «Пожарского», произведения незрелого таланта, мы всё не
имели трагедии. «Андромаха» Катенина (может
быть, лучшее произведение нашей Мельпомены по
силе истинных чувств, по духу истинно трагическому) не разбудила, однако ж, ото сна сцену, опустелую после Семеновой.
Идеализированный «Ермак», лирическое произведение пылкого юношеского вдохновения, не есть
произведение драматическое. В нем всё чуждо нашим нравам и духу, всё, даже самая очаровательная
прелесть поэзии.
Комедия была счастливее. Мы имеем две драматические сатиры.
Отчего же нет у нас народной трагедии? Не худо
было бы решить, может ли она и быть. Мы видели,
что народная трагедия родилась на площади, образовалась и потом уже была призвана в аристократическое общество. У нас было бы напротив. Мы
захотели бы придворную, сумароковскую трагедию
низвести на площадь — но какие препятствия!
Трагедия наша, образованная по примеру трагедии Расиновой, может ли отвыкнуть от аристократических своих привычек? Как ей перейти от своего
разговора, размеренного, важного и благопристойного, к грубой откровенности народных страстей,
к вольности суждений площади? Как ей вдруг отстать от подобострастия, как обойтись без правил,
к которым она привыкла, без насильственного при407

1830

норовления всего русского ко всему европейскому,
где, у кого выучиться наречию, понятному народу?
Какие суть страсти сего народа, какие струны его
сердца, где найдет она себе созвучия, — словом, где
зрители, где публика?
Вместо публики встретит она тот же малый,
ограниченный круг и оскорбит надменные его привычки (dédaigneux), вместо созвучия, отголоска
и рукоплесканий услышит она мелочную, привязчивую критику. Перед нею восстанут непреодолимые
преграды; для того, чтоб она могла расставить свои
подмостки, надобно было бы переменить и ниспровергнуть обычаи, нравы и понятия целых столетий...
Перед нами, однако ж, опыт народной трагедии...
______
Прежде чем станем судить «Марфу Посадницу»,
поблагодарим неизвестного автора за добросовестность его труда, поруку его истинного таланта. Он
написал свою трагедию не по расчетам самолюбия,
жаждущего минутного успеха, не в угождение общей массе читателей, не только не приуготовленных к романтической драме, но даже решительно
ей неприятствующих.* Он писал свою трагедию
вследствие сильного внутреннего убеждения, вполне предавшись независимому вдохновению, уединясь в своем труде. Без сего самоотвержения в нынешнем состоянии нашей литературы ничего нельзя
произвести истинно достойного внимания.

*Не говорим уже о журналах, коих приговоры имеют решительное влияние не только на публику, но даже на писателей, которые, хотя ими пренебрегают, но опасаются печатных насмешек
и ругательств.
408

1830

______
Автор «Марфы Посадницы» имел целию развитие важного исторического происшествия: падения
Новагорода, решившего вопрос о единодержавии
России. Два великих лица представлены ему были
историею. Первое — Иоанн, уже начертанный Карамзиным, во всем его грозном и хладном величии,
второе — Новгород, коего черты надлежало угадать.
Драматический поэт, беспристрастный, как судьба, должен был изобразить столь же искренно, сколь
глубокое, добросовестное исследование истины
и живость воображения юного, пламенного ему
послужило, отпор погибающей вольности, как глубоко обдуманный удар, утвердивший Россию на ее
огромном основании. Он не должен был хитрить
и клониться на одну сторону, жертвуя другою. Не
он, не его политический образ мнений, не его тайное или явное пристрастие должно было говорить
в трагедии, но люди минувших дней, их умы, их
предрассудки. Не его дело оправдывать и обвинять,
подсказывать речи. Его дело воскресить минувший
век во всей его истине. Исполнил ли сии первоначальные необходимые условия автор «Марфы Посадницы»?
Отвечаем: исполнил, и если не везде, то изменило ему не желание, не убеждение, не совесть,
но природа человеческая, всегда несовершенная.
Иоанн наполняет трагедию. Мысль его приводит
в движение всю махину, все страсти, все пружины.
В первой сцене Новгород узнает о властолюбивых
его притязаниях и о нечаянном походе. Негодование, ужас, разногласие, смятение, произведенное
сим известием, дают уже понятие о его могуществе.
409

1830

Он еще не появлялся, но уже тут, как Марфа, мы уже
чувствуем его присутствие. Поэт переносит нас
в московский стан, средь недовольных князей,
средь бояр и воевод. И тут мысль об Иоанне господствует и правит всеми мыслями, всеми страстями. Здесь видим могущество его владычества,
укрощенную мятежность удельных князей, страх,
наведенный на них Иоанном, слепую веру в его
всемогущество. Князья свободно и ясно понимают его действия, предвидят и изъясняют высокие
замыслы; послы новгородские ожидают его. Является Иоанн. Речь его послам не умаляет понятия,
которое поэт успел внушить. Холодная, твердая решимость, обвинения сильные, притворное великодушие, хитрое изложение обид. Мы слышим точно
Иоанна, мы узнаем мощный государственный его
смысл, мы слышим дух его века. Новгород отвечает ему в лице своих послов. Какая сцена! Какая
верность историческая! Как угадана дипломатика русского вольного города! Иоанн не заботится
о том, правы ли они или нет. Он предписывает
свои последние условия, между тем готовится к
решительной битве. Но не одним оружием действует осторожный Иоанн. Измена помогает силе.
Сцена между Иоанном и вымышленным Борецким
кажется нам невыдержанною. Поэту не хотелось
совсем унизить новгородского предателя — отселе заносчивость его речей и недраматическая
(т. е. неправдоподобная) снисходительность Иоанна. Скажут: он терпит, ибо ему нужен Борецкий —
правда. Но пред его лицом не смел забыться бы
Борецкий, и изменник не говорил бы уже вольным
языком новагородца. Зато с какой полнотою, с каким спокойствием развивает Иоанн государственные свои мысли! — и заметим, откровенность —
410

1830

вот лучшая лесть властителя и единственно его достойная. Последняя речь Иоанна
Российские бояре,
Вожди, князья
и проч.

кажется нам не в духе властвования Иоаннова. Ему
не нужно воспламенять их усердия, он не станет
им изъяснять причины своих действий. «Довольно
слов, — скажет им, — завтра битва, будьте готовы».
Мы расстаемся с Иоанном, узнав его намерения, его мысли, его могущую волю, и уже видим
его опять, когда молча въезжает он победителем
в преданный ему Новгород. Его распоряжения,
переданные нам историею, сохранены и в трагедии
без добавлений затейливых, без объяснений. Марфа
предрекает ему семейственные несчастия и погибель его рода. Он отвечает:
Что Господу угодно — да свершится!
Спокоен я, исполнив подвиг свой.

Таково изображение Иоанна, изображение, согласное с историей, почти везде выдержанное.
В нем трагик не ниже своего предмета. Он его понимает ясно, верно, знает коротко и представляет нам
без театрального преувеличения, без противусмыслия, без шарлатанства.

411

1830

*ПРОЕКТ ПРЕДИСЛОВИЯ
К VIII И IX ГЛАВАМ
«ЕВГЕНИЯ ОНЕГИНА»
У нас довольно трудно самому автору узнать впечатление, произведенное в публике сочинением его.
От журналов узнает он только мнение издателей, на
которое положиться невозможно по многим причинам. Мнение друзей, разумеется, пристрастно,
а незнакомые, конечно, не станут ему в глаза бранить его произведение, хотя бы оно того и стоило.
При появлении VII песни Онегина журналы вообще отозвались об ней весьма неблагосклонно.
Я бы охотно им поверил, если бы их приговор не
слишком уж противоречил тому, что говорили они
о прежних главах моего романа. После неумеренных и незаслуженных похвал, коими осыпали 6 частей одного и того же сочинения, странно было мне
читать, например, следующий отзыв:
«Можно ли требовать внимания публики к таким
произведениям, какова, например, глава VII «Евгения Онегина»? Мы сперва подумали, что это мистификация, просто шутка или пародия, и не прежде уверились, что эта глава VII есть произведение
сочинителя «Руслана и Людмилы», пока книгопродавцы нас не убедили в этом. Эта глава VII, — два
маленькие печатные листика, — испещрена такими
стихами и балагурством, что в сравнении с ними
даже «Евгений Вельский» кажется чем-то похожим
на дело.* Ни одной мысли в этой водянистой VII главе, ни одного чувствования, ни одной картины, до*Евгений Вельский. Прошу извинения у неизвестного мне
поэта, если принужден повторить здесь эту грубость. Судя по отрывкам его поэмы, я ничуть не полагаю для себя обидным, если
находят «Евгения Онегина» ниже «Евгения Вельского».
412

1830

стойной воззрения! Совершенное падение, chute
complète... Читатели наши спросят, каково же содержание этой VII главы в 57 страничек? Стихи «Онегина» увлекают нас и заставляют отвечать стихами
на этот вопрос:
Ну как рассеять горе Тани?
Вот как: посадят деву в сани
И повезут из милых мест
В Москву на ярманку невест!
Мать плачется, скучает дочка:
Конец седьмой главе — и точка!**

Точно так, любезные читатели, всё содержание
этой главы в том, что Таню увезут в Москву из деревни!»
В одном из наших журналов сказано было, что
VII глава не могла иметь никакого успеху, ибо век
и Россия идут вперед, а стихотворец остается на
прежнем месте. Решение несправедливое (т. е. в его
заключении). Если век может идти себе вперед, науки, философия и гражданственность могут усовершенствоваться и изменяться, — то поэзия остается
на одном месте, не стареет и не изменяется. Цель
ее одна, средства те же. И между тем как понятия,
труды, открытия великих представителей старинной астрономии, физики, медицины и философии
состарелись и каждый день заменяются другими,
произведения истинных поэтов остаются свежи
и вечно юны.
**Стихи эти очень хороши, но в них заключающаяся критика
неосновательна. Самый ничтожный предмет может быть избран
стихотворцем; критике нет нужды разбирать, что́ стихотворец
описывает, но как описывает.
413

1830

Поэтическое произведение может быть слабо, неудачно, ошибочно, — виновато уж, верно, дарование стихотворца, а не век, ушедший от него вперед.
Вероятно, критик хотел сказать, что «Евгений
Онегин» и весь его причет уже не новость для публики и что он надоел и ей, как журналистам.
Как бы то ни было, решаюсь еще искусить ее терпение. Вот еще две главы «Евгения Онегина» — последние, по крайней мере для печати... Те, которые
стали бы искать в них занимательности происшествий, могут быть уверены, что в них еще менее
действия, чем во всех предшествовавших. Осьмую
главу я хотел было вовсе уничтожить и заменить одной римской цыфрою, но побоялся критики. К тому
же многие отрывки из оной были уже напечатаны.
Мысль, что шутливую пародию можно принять
за неуважение к великой и священной памяти, —
также удерживала меня. Но Чайльд Гарольд стоит
на такой высоте, что каким бы тоном о нем ни говорили, мысль о возможности оскорбить его не могла
во мне родиться.
28 ноября 1830
Болдино
*О ВТОРОМ ТОМЕ
«ИСТОРИИ РУССКОГО НАРОДА» ПОЛЕВОГО
Противуречия и промахи, указанные в разных
журналах, доказывают, конечно, не невежество г. Полевого (ибо сих обмолвок можно было избежать,
дав себе время подумать или справиться), но токмо непростительную опрометчивость и поспешность. Презрение, с каковым г-н Полевой отзывался
414

415

1830

в своих примечаниях о Карамзине, издеваясь над его
трудом, оскорбляло нравственное чувство уважения
нашего к великому соотечественнику. Но сия опрометчивость и необдуманность сильно повредили
г. Полевому во мнении малого числа просвещенных и благоразумных читателей, ибо они поколебали, если не вовсе уничтожили, доверенность,
которую обязан он был внушить им. Теперь мы читаем «Историю русского народа», не полагаясь на
добросовестность труда и верность разысканий —
но на каждое слово невольно требуем подтверждения постоянного, если не имеем терпения или способов справляться сами. «История русского народа»
состоит из отдельных отрывков, часто не имеющих
между собою связи по духу, в коем они писаны,
и походит более на разные журнальные статьи, чем
на книгу, обдуманную одним человеком и проникнутую единством духа.
Несмотря на сии недостатки «История русского
народа» заслуживала внимания по многим остроумным замечаниям (NB. Остроумием называем мы не
шуточки, столь любезные нашим веселым критикам, но способность сближать понятия и выводить
из них новые и правильные заключения), по своей
живости, хоть и неправильной, по взгляду и по воззрению недальному и часто неверному, но вообще
новому и достойному критических исследований.
Второй том, ныне вышедший из печати, имеет,
по нашему мнению, большое преимущество перед
первым.
1) В нем нет сбивчивого предисловия и гораздо
менее противуречий и многоречия.
2) Тон нападения на Карамзина уже гораздо благопристойнее.
3) Самый рассказ не есть уже пародия рассказа
416

1830

Карамзина, но нечто собственно принадлежащее
г. Полевому.
II том начинается взглядом на всеобщее состояние Европы в XI столетии.
2
Г-н Полевой предчувствует присутствие истины,
но не умеет ее отыскать и вьется около.
Он видит, что Россия была совершенно отделена от Западной Европы. Он предчувствует тому
и причину, но вскоре желание приноровить систему новейших историков и к России увлекает его. —
Он видит опять и феодализм (называет его семейственным феодализмом) и в сем феодализме
средство задушить феодализм же, полагает его необходимым для развития сил юной России. Дело
в том, что Россия не окрепла и не развилась во время княжеских драк (как энергически назвал Карамзин удельные междоусобия), но, напротив, ослабла
и сделалась легкою добычею татар; что аристокрация не есть феодализм и что аристокрация, а не феодализм, никогда не существовавший, ожидает русского историка. Объяснимся.
Феодализм частность.
Аристокрация общность.
Феодализма в России не было. Одна фамилия,
варяжская, властвовала независимо, добиваясь великого княжества.
Феодальное семейство (одно vassaux).
Бояре жили в городах при дворе княжеском,
не укрепляя своих поместий,
не сосредоточиваясь в малом семействе,
не враждуя противу королей,
не продавая своей помощи городам.
417

1830

Но
они были вместе,
придворные товарищи об их правах заботились,
составили союз,
считались старшинством,
крамольничали.
Великие князья не имели нужды соединяться
с народом, дабы их усмирить.
Аристокрация стала могущественна. Иван Васильевич III держал ее в руках при себе. Иван IV
казнил. В междуцарствие она возросла до высшей
степени. Она была наследственная — отселе местничество, на которое до сих пор привыкли смотреть
самым детским образом. Не Феодор, но Языков,
т. е. меньшое дворянство уничтожило местничество
и боярство, принимая сие слово не в смысле придворного чина, но в смысле аристокрации.
Феодализма у нас не было, и тем хуже.
3
История древняя кончилась богочеловеком, говорит г-н Полевой. Справедливо. Величайший духовный и политический переворот нашей планеты
есть христианство. В сей-то священной стихии исчез и обновился мир. История древняя есть история
Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая
есть история христианства. Горе стране, находящейся вне европейской системы! Зачем же г-н Полевой за несколько страниц выше повторил пристрастное мнение 18-го столетия и признал концом
древней истории падение Западной Римской империи — как будто самое распадение оной на Восточную и Западную не есть уже конец Рима и ветхой
системы его?
418

1830

Гизо объяснил одно из событий христианской
истории: европейское просвещение. Он обретает
его зародыш, описывает постепенное развитие и,
отклоняя всё отдаленное, всё постороннее, случайное, доводит его до нас сквозь темные, кровавые,
мятежные и, наконец, рассветающие века. Вы поняли великое достоинство французского историка. Поймите же и то, что Россия никогда ничего не
имела общего с остальною Европою; что история ее
требует другой мысли, другой формулы, как мысли
и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада. Не говорите: иначе нельзя было
быть. Коли было бы это правда, то историк был бы
астроном и события жизни человечества были бы
предсказаны в календарях, как и затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум человеческий,
по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из
оного глубокие предположения, часто оправданные
временем, но невозможно ему предвидеть случая —
мощного, мгновенного орудия провидения. Один из
остроумнейших людей XVIII столетия предсказал
Камеру французских депутатов и могущественное
развитие России, но никто не предсказал ни Наполеона, ни Полиньяка.
*Письмо М. П. Погодину.
Последние числа ноября 1830 г.
Я было опять к вам попытался: доехал до Севаслейки (первого карантина). Но на заставе смотритель,
увидев, что еду по собственной самонужнейшей надобности, меня не пустил и протурил назад в мое
Болдино. Как быть? в утешение нашел я ваши письма и «Марфу». И прочел ее два раза духом. Ура! —
419

1830

я было, признаюсь, боялся, чтоб первое впечатление
не ослабело потом; но нет — я все-таки при том же
мнении: «Марфа» имеет европейское, высокое достоинство. Я разберу ее как можно пространнее.
Это будет для меня изучение и наслаждение. Одна
беда: слог и язык. Вы неправильны до бесконечности. И с языком поступаете, как Иоанн с Новым
городом. Ошибок грамматических, противных духу
его усечений, сокращений — тьма. Но знаете ли?
и эта беда не беда. Языку нашему надобно воли дать
более (разумеется, сообразно с духом его). И мне
ваша свобода более по сердцу, чем чопорная наша
правильность. — Скоро ли выйдет ваша «Марфа»?
Не посылаю вам замечаний (частных), потому что
некогда вам будет переменять то, что требует перемены. До другого издания. Покамест скажу вам, что
антидраматическим показалось мне только одно
место: разговор Борецкого с Иоанном: Иоанн не сохраняет своего величия (не в образе речи, но в отношении к предателю). Борецкий (хоть и новгородец)
с ним слишком запанибрата; так торговаться мог
бы он разве с боярином Иоанна, а не с ним самим.
Сердце ваше не лежит к Иоанну. Развив драматически (то есть умно, живо, глубоко) его политику, вы
не могли придать ей увлекательности чувства вашего — вы принуждены были даже заставить его изъясняться слогом несколько надутым. Вот главная
критика моя. Остальное... остальное надобно будет
хвалить при звоне Ивана великого, что и выполнит
со всеусердием ваш покорнейший пономарь.

А. П.
Что за прелесть сцена послов! как вы поняли
русскую дипломатику! А вече? а посадник? а князь
Шуйский? а князья удельные? Я вам говорю, что это
всё достоинства — ШЕКСПИРОВСКОГО!..
420

1830

О слоге упомяну я вкратце, предоставя его журналам, которые, вероятно, подымут его на царя (и поделом), а вы их послушайтесь. Для вас же пришлю я подробную критику, надстрочную. Простите,
до свидания. Поклон Языкову.
*Письмо А. Н. Верстовскому.
Вторая половина ноября 1830 г.
Сегодня должен я был выехать из Болдина. Известие, что Арзамас снова оцеплен, остановило меня
еще на день. Надо было справиться порядком и хлопотать о свидетельстве. Где ты достал краски для
ногтей? Скажи Нащокину, чтоб он непременно был
жив, во-первых, потому что он мне должен; 2) потому что я надеюсь быть ему должен. 3) что если он
умрет, не с кем мне будет в Москве молвить слова
живого, т. е. умного и дружеского. И так пускай он
купается в хлоровой воде, пьет мяту — и по приказанию графа Закревского, не предается унынию
(для сего нехудо ему поссориться с Павловым, яко
с лицом уныние наводящим).
Не можешь вообразить, как неприятно получать
проколотые письма: так шершаво, что не возможно
ими подтереться — anum расцарапаешь.
Ноябрь, до 29 (?). Завершение работы над «маленькими трагедиями».

421

1830

ЦЫГАНЫ
С АНГЛИЙСКОГО
Над лесистыми брегами,
В час вечерней тишины,
Шум и песни под шатрами,
И огни разложены.
Здравствуй, счастливое племя!
Узнаю твои костры;
Я бы сам в иное время
Провождал сии шатры.
Завтра с первыми лучами
Ваш исчезнет вольный след,
Вы уйдете — но за вами
Не пойдет уж ваш поэт.
Он бродящие ночлеги
И проказы старины
Позабыл для сельской неги
И домашней тишины.
***
Пред испанкой благородной
Двое рыцарей стоят.
Оба смело и свободно
В очи прямо ей глядят.
Блещут оба красотою,
Оба сердцем горячи,
Оба мощною рукою
Оперлися на мечи.

422

1830

Жизни им она дороже
И, как слава, им мила;
Но один ей мил — кого же
Дева сердцем избрала?
«Кто, реши, любим тобою?» —
Оба деве говорят
И с надеждой молодою
В очи прямо ей глядят.
ИЗ BARRY CORNWALL
Here’s a health to thee, Mary

Пью за здравие Мери,
Милой Мери моей.
Тихо запер я двери
И один без гостей
Пью за здравие Мери.
Можно краше быть Мери,
Краше Мери моей,
Этой маленькой пери;
Но нельзя быть милей
Резвой, ласковой Мери.
Будь же счастлива, Мери,
Солнце жизни моей!
Ни тоски, ни потери,
Ни ненастливых дней
Пусть не ведает Мери.

423

1830

ДЕКАБРЬ
*Письмо Н.Н. Гончаровой.
Около (не позднее) 1 декабря 1830 г.
Voici encore un document — veuillez tourner
la feuille.
Je suis arrêté à la quarantaine de Платава. On ne
m’y laisse pas entrer, parce que je suis en перекладной,
ayant brisé ma voiture. Je vous supplie de faire savoir
mon triste cas au prince Дмитрий Galitzin — et de le
prier d’employer son influence pour me faire entrer
à Moscou. Je vous salue de tout mon coeur ainsi que
maman et toute la famille. Ces jours ci je vous ai écrit
une lettre un peu dure — mais c’est que je n’avais pas la
tête à moi — pardonnez la moi, car je m’en repens. Me
voilà à 75 verstes de chez vous et Dieu sait si je vous
verrai dans 75 jours.
P. S. On bien envoyez-moi une voiture ou une calèche
à la quarantaine à Платава en mon nom.
*Письмо Н.Н. Гончаровой.
2 декабря 1830 г.
Il est inutile de m’envoyer la calèche, j’avais été
faussement averti. Me voilà en quarantaine avec la perspective de rester prisonnier pendant 14 jours — après
quoi j’espère être à vos pieds.
Ecrivez-moi, je vous supplie, à la quarantaine de
Platava. Je crains que je ne vous aie fâchée. Vous me
pardonneriez si vous saviez tous les désagréments que
j’ai eu à cause de cette peste. Au moment où j’allais partir, au commencement d’octobre, on me nomme inspecteur de district — charge que j’aurais acceptée absolument, si en même temps je n’eus appris que la choléra
424

1830

était à Moscou. J’ai eu toutes les peines du monde en
me débarrasser. Puis vient la nouvelle de ce que Moscou est cerné, que l’entrée en est défendue. Puis mes
malheureuses tentatives d’évasion, puis la nouvelle que
vous n’aviez pas quitté Moscou — enfin votre dernière
lettre qui m’a mis au désespoir. Comment avez vous eu
le courage de l’écrire? Comment avez vous pu croire
que je restais confiné à Нижний à cause de cette sacrée
princesse Galitzine? connaissez vous cette princesse
Galitzine? A elle seule elle est grosse comme toute votre famille, y compris moi. En vérité je suis prêt à être
dur de nouveau. Mais enfin me voilà en quarantaine et
pour le moment je ne désire rien de plus. Вот до чего
мы дожили — что рады, когда нас на две недели
посодят под арест в грязной избе к ткачу, на хлеб
да на воду! —
Нижний n’est plus cerné — les quarantaines ont
été anéanties à Vladimir la veille de mon départ. Cela
ne m’a pas empêché d’être retenu près de Sévasleika,
vu que le gouverneur avait négligé d’envoyer savoir à
l’inspecteur que la quarantaine n’existait plus. Si vous
pouviez vous imaginer seulement le quart des désordres
que ces quarantaines ont entraîné, vous ne concevriez
pas comment on peut s’en débarrasser. Adieu. Mes respectueux hommages à maman. Je salue de tout mon
coeur M-lles vos soeurs et M-r Serge.
Platava 2 [oct] dec

425

1830

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ
Смеясь жестоко над собратом,
Писаки русские толпой
Меня зовут аристократом:
Смотри, пожалуй, вздор какой!
Не офицер я, не асессор,
Я по кресту не дворянин,
Не академик, не профессор;
Я просто русский мещанин.
Понятна мне времен превратность,
Не прекословлю, право, ей:
У нас нова рожденьем знатность,
И чем новее, тем знатней.
Родов дряхлеющих обломок
(И, по несчастью, не один),
Бояр старинных я потомок;
Я, братцы, мелкий мещанин.
Не торговал мой дед блинами,
Не ваксил царских сапогов,
Не пел с придворными дьячками,
В князья не прыгал из хохлов,
И не был беглым он солдатом
Австрийских пудреных дружин;
Так мне ли быть аристократом?
Я, слава Богу, мещанин.
Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил;
Его потомство гнев венчанный,
Иван IV пощадил.
Водились Пушкины с царями;
Из них был славен не один,
426

1830

Когда тягался с поляками
Нижегородский мещанин.
Смирив крамолу и коварство
И ярость бранных непогод,
Когда Романовых на царство
Звал в грамоте своей народ,
Мы к оной руку приложили,
Нас жаловал страдальца сын.
Бывало нами дорожили;
Бывало ... но — я мещанин.
Упрямства дух нам всем подгадил.
В родню свою неукротим,
С Петром мой пращур не поладил
И был за то повешен им.
Его пример будь нам наукой:
Не любит споров властелин.
Счастлив князь Яков Долгорукий,
Умен покорный мещанин.
Мой дед, когда мятеж поднялся
Средь петергофского двора,
Как Миних, верен оставался
Паденью третьего Петра.
Попали в честь тогда Орловы,
А дед мой в крепость, в карантин.
И присмирел наш род суровый,
И я родился мещанин.
Под гербовой моей печатью
Я кипу грамот схоронил,
И не якшаюсь с новой знатью,
И крови спесь угомонил.
Я грамотей и стихотворец,
427

1830

Я Пушкин просто, не Мусин,
Я не богач, не царедворец,
Я сам большой: я мещанин.
Post scriptum
Решил Фиглярин, сидя дома,
Что черный дед мой Ганнибал
Был куплен за бутылку рома
И в руки шкиперу попал.
Сей шкипер был тот шкипер славный,
Кем наша двигнулась земля,
Кто придал мощно бег державный
Рулю родного корабля.
Сей шкипер деду был доступен.
И сходно купленный арап
Возрос, усерден, неподкупен,
Царю наперсник, а не раб.
И был отец он Ганнибала,
Пред кем средь чесменских пучин
Громада кораблей вспылала
И пал впервые Наварин.
Решил Фиглярин вдохновенный:
Я во дворянстве мещанин,
Что ж он в семье своей почтенной?
Он?.. он в Мещанской дворянин.

428

ПРИМЕЧАНИЯ
Седьмой том настоящего Собрания сочинений Пушкина составляют произведения, созданные поэтом в период,
традиционно именуемый Болдинской осенью. Как и в предыдущих томах, тексты и рисунки расположены в хронологическом порядке. Все произведения даются в окончательных редакциях; исключение составляют две завершающих, по тогдашней мысли автора, главы «Евгения
Онегина»: восьмая («Странствие») и девятая («Большой
свет») — они печатаются в том виде, какой представлялся
Пушкину этой осенью завершенным, но в будущем 1831 г.
претерпит значительные изменения, как текстуальные,
так и композиционные. В частности, глава «Странствие»
будет изъята, а глава «Большой свет» из девятой сделается восьмой. В своем окончательном виде заключительная
глава романа выйдет — как и предыдущие — отдельным
изданием; это произойдет в 1833 г. Глава будет сопровождена «Отрывками из путешествия Онегина».
Таким образом, болдинская редакция двух «онегинских» глав оказывается промежуточной, поэтому редакционный комментарий к ним сведен до минимума; в полном
же виде он будет сопровождать окончательную (1833 г.)
редакцию.
Так называемая «Десятая глава» романа печатается
под заголовком «Шифрованные строфы» «Евгения Онегина», которые условно датируются концом сентября (после 25) — серединой октября (до 19), когда, согласно помете в рукописи «Метели», Пушкин сжег Десятую главу.

1830
СЕНТЯБРЬ
БЕСЫ («Мчатся тучи, вьются тучи...») (с. 7)

Работа над стихотворением была начата, и уже близка
к завершению, осенью прошлого 1829 г. (по одним предположениям, это октябрь — начало ноября, по другим —
с 20 сентября по 2 октября), но тогда же оставлена и возобновлена лишь спустя год. Окончание работы опреде429

Примечания

лено датой в перебеленном автографе: «1830 7 сентября
Болдино», — и знаменует начало творческого процесса
Болдинской осени.
Впервые стихотворение будет опубликовано в альманахе
«Северные цветы» на 1832 год (СПб., 1831); войдет в третью
часть «Стихотворений Александра Пушкина» (СПб., 1832);
будет перепечатано с нотами М. Бернарди (1833).
Окончательная редакция существенно отличалась
от прошлогодней: в частности, отсутствует, например,
игра фольклорными мотивами (пение русалок, реминисценция народной сказки о сестрице Аленушке и братце
Иванушке), образ больного бесенка в люльке, как и вариант заглавия (или подзаголовок) «Шалость» — все это
осталось в черновой рукописи самого мрачного пушкинского стихотворения на тему дороги как жизненного пути
(ср. «Телега жизни» (1823) и, ниже, «Дорожные жалобы»,
1830).
Дует, плюет на меня — пародирование бесом таинства крещения, при котором иерей предлагает крещаемому: «И дуни, и плюни на него» (беса).
Там сверкнул он искрой малой / И пропал... — речь, видимо, идет о так называемых блуждающих огнях, встреча
с которыми, по народным поверьям, предвещает путнику
смерть.
Домового ли хоронят... — ср. стихотворение «Домовому» (1819), обращенное к мифологическому покровителю дома и семьи.
Ведьму ль замуж выдают... — в зловещей атмосфере
стихотворения мрачной иронией окрашивается ожидание
автором скорой женитьбы.
В черновиках — портреты К. А. Собаньской (?)
и А. Х. Бенкендорфа (?), датируемые сентябрем — 5 ноября 1829 г.

*СНЕЖНАЯ РАВНИНА И ЛУНА В ТУЧАХ (с. 10)

Рисунок в беловой рукописи стихотворения «Бесы».
ПД 125, л. 2 об.
Датируется 7 сентября 1830 г.; часть поправок сделана
позднее (другими чернилами).
430

Примечания

ДЕЛИБАШ («Перестрелка за холмами…») (с. 11)

Датируется 7 сентября 1830 г.
Стихотворение «кавказского цикла», отразившее события боя в горах Саган-Лу, свидетелем которого Пушкин
был во время путешествия в Арзрум (1829). В Болдине
Пушкин закончил стихотворение, добавив к трем написанным ранее строфам четвертую заключительную.
Делибаш — по-турецки: «сумасшедший», «отчаянная
голова», «удалой наездник» — конный солдат турецкой
армии; красным назван по цвету головного убора.
Лава — боевой порядок конного рассыпного строя для
охвата противника с флангов и тыла; сам отряд, построенный для такой атаки.
Делибаш уже на пике, / А казак без головы — возможно, аллюзия на гибель гетериста Кантагони, описанную
в повести «Кирджали».

ЭЛЕГИЯ («Безумных лет угасшее веселье...») (с. 11)

Датируется, согласно помете в автографе: «8 сент<ября>».
Впервые будет напечатана Пушкиным в «Библиотеке
для чтения» (1834, т. VI, кн. X); войдет в четвертую часть
«Стихотворений Александра Пушкина» (СПб., 1835).

*ЧАЕПИТИЕ У ГРОБОВЩИКА (с. 13)
Дата: около (не позже) 9 сентября 1830 г.
Рисунок в рукописи «Гробовщика».
ПД 997, л. 2 об.

*ДЕРЕВЦЕ С СУХИМИ ВЕТКАМИ.
*РЮМКА С ВИНОМ (с. 14)

Дата: около (не позже) 9 сентября 1830 г.
Рисунки в рукописи «Гробовщика».
ПД 997, л. 3 об.

*ПОХОРОННАЯ ПРОЦЕССИЯ (с. 15)
Дата: около (не позже) 9 сентября 1830 г.
Рисунок в рукописи «Гробовщика».
ПД 997, л. 4 об.

431

Примечания

*РАСПЯТИЕ. *СКЕЛЕТ В БОТФОРТАХ.
*ПРОФИЛИ МЕРТВЕЦОВ (с. 16)
Дата: около (не позже) 9 сентября 1830 г.
Рисунки в рукописи «Гробовщика».
ПД 997, л. 6.

*ВОЗНИЦА.
*ПОРТРЕТ Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ (?) (с. 17)

Рисунки в рукописи «Гробовщика».
Полузачеркнутый профиль в рукописи «Гробовщика»
рядом с пометой «Письмо от Nat<alie>».
Датируется около (не позже) 9 сентября 1830 г.
Письмо от Н. Н. Гончаровой, как и другие ее письма
к Пушкину, неизвестно; о его содержании можно судить
по ответному письму Пушкина невесте от 9 сентября
и письму к П. А. Плетневу от 9 сентября 1830 г.
ПД 997, л. 6.

ГРОБОВЩИК (с. 18)

Первая, в порядке написания, из Повестей Белкина
датируется авторской записью на ее последней странице:
«9 сентяб<ря> Болдино 1830».
Первая публикация «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина, изданных А. П.» (СПб., 1831). Переизданы они будут в «Повестях, изданных Александром
Пушкиным» (СПб., 1834); войдут во вторую часть «Романов и Повестей Александра Пушкина» (СПб., 1837).
Цикл будет предварен предисловием «От издателя»,
написанным здесь же, в Болдине, и датированным «1830 году Ноября 16. Село Ненарадово» (см. ниже). Рассказывая в этом предисловии о Белкине, «издатель» в частности говорит, что повести, «как сказывал Иван Петрович,
большею частию справедливы», то есть не вымышлены,
«и слышаны им от разных особ», означенных в тексте
инициалами; так «Гробовщик» рассказан «приказчиком
Б. В.». Подобные «правила игры» могут толкнуть внимательного читателя к вопросу: от кого же узнал «приказчик
Б. В.» историю Адриана Прохорова? — и в конце концов
432

Примечания

привести к выводу: от самого гробовщика, рассказавшего
как всю эту историю, так и сон, в котором Адриан уличается в том, что деятельность свою начал с жульничества.
Таким образом, в первой же по порядку написания «повести Белкина» остро ставится вопрос о совести, представляющей одну из ключевых тем русского сознания
и русской литературы.
В тексте рукописи рисунки Пушкина — иллюстрации
к «Гробовщику».
Эпиграф — цитата из оды Г. Р. Державина на смерть
Г. А. Потемкина «Водопад» (1791—1794).
Адриан Прохоров — гробовых дел мастер по имени
Адриян — близкий сосед семьи Гончаровых, живущей
на Никитской улице. Будет упомянут в письме Пушкина
к Н. Н. Гончаровой от 4 ноября 1830 г.
Вывеска, изображающая дородного Амура с опрокинутым факелом в руке... — Амур и горящий факел — символы любви и жизни; погасший (опрокинутый) факел —
символ смерти.
Шекспир и Вальтер Скотт оба представили своих
гробокопателей людьми веселыми и шутливыми… —
см. трагедию «Гамлет», акт 5, сцена 1, и роман Вальтера
Скотта «Ламмермурская невеста», гл. 24.
Тремя франмасонскими ударами в дверь — шутка, отсылающая к масонскому ритуалу, в котором число три
имеет мистическое значение.
Живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба
не живет — ср. у В. И. Даля: «Живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба не обойдется».
Буточник (будочник) — низший полицейский чин, городской сторож, вооруженный секирой и живущий в будке, деревянном или каменном круглом домике, который
является и его постом.
Почталион Погорельского — герой повести Антония
Погорельского «Лафертовская маковница» (1825) «отставной почталион Онуфрич».
«С секирой и в броне сермяжной» — образ, заимствованный или из сказки А. Е. Измайлова «Дура Пахомовна»
(1824): «…Фаддеич с миной важной, / С секирою, в броне
433

Примечания

сермяжной», — или из его же басни «Пьяница» (1816):
«Два воина осанки важной / С секирами, в броне сермяжной».
Казалось в красненьком сафьянном переплете — парафраз слов Верхолета из стихотворной комедии Я. Б. Княжнина «Хвастун» (1785).
Гаер святочный — площадной шут на святочных
(от Рождества до Крещения) представлениях.
У Вознесения — у храма Вознесения Господня в Сторожах у Никитских ворот.
Сегодня частный именинник — речь идет о частном
приставе, начальнике полиции определенной части (района) города.

*ЗАПИСЬ НА ПОСЛЕДНЕЙ СТРАНИЦЕ
ПОВЕСТИ «ГРОБОВЩИК» (с. 26)

Дата окончания повести: «9 сентяб<ря> Болдино
1830».

*ПИСЬМО Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ.
9 сентября 1830 г. (с. 26)

Перевод:
Моя дорогая, моя милая [Наталья Николаевна], я у ваших ног, чтобы поблагодарить вас и просить прощения
за причиненное вам беспокойство.
Ваше письмо прелестно, оно вполне меня успокоило. Мое пребывание здесь может затянуться вследствие
одного совершенно непредвиденного обстоятельства.
Я думал, что земля, которую отец дал мне, составляет отдельное имение, но, оказывается, это — часть деревни из
500 душ, и нужно будет произвести раздел. Я постараюсь
устроить это возможно скорее. Еще более опасаюсь я карантинов, которые начинают здесь устанавливать. У нас
в окрестностях — Cholеra morbus (очень миленькая особа). И она может задержать меня еще дней на двадцать!
Вот сколько для меня причин торопиться! Почтительный
поклон [Наталье Ивановне], очень покорно и очень нежно
целую ей ручки. Сейчас же напишу [Афанасию Никола434

Примечания

евичу]. Он, с вашего позволения, слишком нетерпелив.
Очень поблагодарите м-ль Катрин и Александрин за их
любезную память; еще раз простите меня и верьте, что
я счастлив, только будучи с вами вместе.

9 сент. Болдино.
Cholеra morbus — холера (лат.).
Наталья Ивановна Гончарова — будущая теща Пушкина.
Афанасий Николаевич Гончаров — дедушка Н. Н. Гончаровой.
М-ль Катрин и Александрин Гончаровы — старшие
сестры Н. Н. Гончаровой.

*ПИСЬМО А. Н. ГОНЧАРОВУ.
9 сентября 1830 г. (с. 27)

Переписка Пушкина с дедом невесты (восемь писем
Пушкина и одно письмо Гончарова) касается хозяйственных дел. Письмо Гончарова, на которое отвечает Пушкин,
до нас не дошло, но из ответа ясно, что дед упрекал поэта
за его неудачное ходатайство перед министром финансов
Е. Ф. Канкриным о «временном вспоможении» на поправку дел Гончаровых (см. письма Пушкина к А. Н. Гончарову от 7 и 28 июня, 14 и 24 августа 1830 г., а также
письмо к Наталье Николаевне Гончаровой от 30 июля
1830 г.).

*ПИСЬМО П. А. ПЛЕТНЕВУ.
9 сентября 1830 г. (с. 28)

Премеланхолическое письмо — от 31 августа 1830 г.
Около меня Колера Морбус — ср. письмо Пушкина
к Н. Н. Гончаровой от 9 сентября 1830 г.
Того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь —
В. Л. Пушкин скончался 20 августа 1830 г. (см. письмо
Пушкина к Е. М. Хитрово от 21 августа 1830 г.).
Статьи Катенина — печатались в «Литературной
газете» под общим заглавием «Размышления и разборы».
…le cri de guerre à la bouche! — с боевым кличем на
устах! (Франц.).
435

Примечания

Цензор Щеглов Николай Прокофьевич (1794—1831) —
придирчивый и педантичный цензор «Литературной газеты», о смерти которого Пушкин напишет П. А. Вяземскому: «Щеглов умер: не нашего полку — чужого».
Что делает Дельвиг? — вопрос связан прежде всего
с подготовкой Дельвигом альманаха «Северные цветы»
и изданием «Литературной газеты».
Припас денег — за статьи в «Литературной газете».
Канкрин Егор Францевич (1774—1845), граф, министр
финансов.
Моя трагедия — «Борис Годунов».
Я написал элегическое маленькое предисловие — в декабре 1830 г. трагедия выйдет без предисловия; сохранились лишь варианты.
Вспомни однако ж, что ты обещал мне свое: дельное,
длинное — Предисловие к «Борису Годунову» Плетнев не
написал.
А цена трагедии? 10 или 12? — «Борис Годунов» будет
продаваться по 10 рублей за экземпляр, с пересылкой —
на рубль дороже.

*ПЛАН ПОВЕСТИ «СТАНЦИОННЫЙ
СМОТРИТЕЛЬ» В РУКОПИСИ
«ГРОБОВЩИКА» (с. 29)

Датируется 9 сентября 1830 г.
План повести, крест-накрест перечеркнутый в рукописи, отразил первоначальный замысел Пушкина,
по которому за увезенной в Петербург Дуней едет не отец,
а влюбленный в нее писарь.

*ПЕРЕЧЕНЬ НАЗВАНИЙ ЦИКЛА
«ПОВЕСТЕЙ БЕЛКИНА» В РУКОПИСИ
«ГРОБОВЩИКА» (с. 30)

Датируется предположительно 9 сентября 1830 г.
Названия повестей «Гробовщик» и «Станционный
смотритель» в рукописи зачеркнуты, как и читаемое предположительно название последней в перечне повести.

436

Примечания

*ЗАПИСЬ ПОСЛОВИЦЫ ИГУМЕНА
СВЯТОГОРСКОГО МОНАСТЫРЯ ИОНЫ (с. 30)

Датируется 9 сентября 1830 г.
Пословица записана на странице с окончанием «Гробовщика».
Иона (род. 1759) — настоятель Святогорского монастыря в 1817—1827 гг.; осуществлял духовный надзор
за Пушкиным во время его ссылки в Михайловском; его
речения Пушкин включил в трагедию «Борис Годунов».

*ПРОШЕНИЕ А. С. ПУШКИНА В СЕРГАЧСКИЙ УЕЗДНЫЙ СУД О ВВОДЕ ВО ВЛАДЕНИЕ ИМЕНИЕМ КИСТЕНЕВО.
4(?)—11 сентября 1830 г. (с. 30)

Прошение подано 11 сентября 1830.
Прошение С. Л. Пушкина в С.-Петербургский опекунский совет о совершении отдельной записи на имение
было подано в последних числах мая 1830 года.
О переходе к А. С. Пушкину Кистенева — см. письмо
родителей к нему от 16 апреля 1830 г.
В письме от 24 августа 1830 года Пушкин сообщал
А. Н. Гончарову: «На днях отправляюсь я в нижегородскую деревню, дабы вступить во владение оной».
О «мытарствах» с канцелярскими бумагами Пушкин
написал невесте 9 сентября 1830 г.: «Мое пребывание
здесь может продолжиться вследствие обстоятельства, совершенно непредвиденного. Я думал, что земля, которую
мой отец дал мне, составляет особое имение; но она —
часть деревни из 500 душ, и нужно приступить к разделу.
Я постараюсь устроить все это как можно скорее» (ориг.
по-франц.).
Во владение имением Пушкин был введен 16 сентября
1830 г.

*КОТ И ПЕТУХ (с. 32)

Рисунок в рукописи «Сказки о медведихе».
Датируется 10—13 сентября 1830 г.
ПД 729, л. 1.
437

Примечания

*СКАЗКА О МЕДВЕДИХЕ
(«Как весенней теплою порою...») (с. 33)

Неоконченная аллегорическая сказка в стиле, близком
к фольклорному; сюжет, может быть, принадлежит Пушкину (народный источник не найден).
Написана предположительно 10—13 сентября 1830 г.
Рогатина — тяжелое копьe о двух лезвиях для рукопашного боя или для охоты на крупного зверя.
Ласточка-дворяночка — имеется в виду не птица,
а хищный зверек ласка (областное «ластка»).
Байбак — сурок.
Гумно — участок земли, на котором крестьяне обрабатывают и хранят зерно.
Целовальник — в Московской Руси выборное лицо для
исполнения судебных, финансовых и полицейских обязанностей, принесшее присягу с целованием креста.

СКАЗКА О ПОПЕ И О РАБОТНИКЕ ЕГО
БАЛДЕ (с. 35)

Датируется согласно помете в конце повести: «13 сент.
1830>».
Обработка народной сказки, конспективная запись которой, сделанная со слов Арины Родионовны, сохранилась в бумагах Пушкина.
Впервые «Сказка о попе и о работнике его Балде» увидит свет лишь в 1840 г., с правкой Жуковского, который,
предвидя реакцию духовной цензуры, заменит «попа» на
«купца Кузьму Остолопа», «попадью» — на «хозяйку»,
«поповну» — на «дочку», «попенка» — на «сынка».
Отдельно от основного текста — иллюстрации к сказке: «Балда», «Бесенок», «Поп — толоконный лоб», «Старый бес».

БАЛДА. БЕСЕНОК. ПОП ТОЛОКОННЫЙ
ЛОБ. СТАРЫЙ БЕС (с. 41)

Иллюстрации к «Сказке о попе и о работнике его Балде».
Датируются 13 сентября 1830 г.
ПД 914, л. 4 об.

438

Примечания

СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ (с. 42)

Датируется 14 сентября 1830 г.: в конце повести зачеркнута дата «13» и заменена на «14 сент. Болд.».
Эпиграф — из стихотворения П. А. Вяземского «Станция» (1825):
Досадно слышать: «Sta, viator!»
Иль, изъясняяся простей:
«Извольте ждать, нет лошадей», 
Когда губернский регистратор,
Почтовой станции диктатор
(Ему типун бы на язык!),
Сей речью ставит вас в тупик.
У Пушкина вместо «губернский регистратор» — «коллежский регистратор» (чина «губернский регистратор»
в Табели о рангах не было).
Sta, viator! — стой, путник! (Лат.).
Равными покойным подьячим — подьячий — низший
административный чин в России XVI— начала XVIII веков.
Сущий мученик четырнадцатого класса, огражденный от побоев, и то не всегда — коллежский регистратор, чиновник самого низшего в Табели о рангах класса.
Курьерская тройка — лошади, предназначенные для
выполняющих особые поручения курьеров, которые
должны следовать на промежуточных станциях без задержки.
Фельдъегерь — военный или правительственный курьер, имеющий право на получение лошадей вне очереди.
Подорожная — документ на право проезда и пользования почтовыми лошадьми для едущих «по казенной
надобности»; путешествующие «по своей надобности»
получали лошадей в порядке чинов. Ср. в «Романе в письмах»: «Чины в России необходимы хотя бы для одних
станций, где без них не добьешься лошадей».
Чиновник 6-го класса — коллежский советник; должность начальника отделения в центральных и губернских
ведомствах, столоначальника и делопроизводителя в центральных учреждениях.
439

Примечания

Ехал на перекладных — то есть в почтовом экипаже,
из которого при смене его на станции пересаживались
в другой, перекладывая в него вещи.
И платил прогоны за две лошади — прогоны — плата
ямщикам за провоз на почтовых лошадях от одной станции до другой: две лошади полагалось нижним чинам;
три — чиновнику десятого класса; чиновник второго
класса имел право на пятнадцать лошадей, а первого —
на двадцать.
Столь же долго не мог я привыкнуть и к тому, чтоб
разборчивый холоп обносил меня блюдом на губернаторском обеде — обносить — проходить с блюдом мимо.
Ср. в «Путешествии в Арзрум»: «Г<енерал> С<трекалов>,
известный гастроном, позвал однажды меня отобедать;
по несчастию, у него разносили кушанья по чинам, а за
столом сидели английские офицеры в генеральских эполетах. Слуги так усердно меня обносили, что я встал изо
стола голодный».
Занялся рассмотрением картинок — отсутствующее
в черновом автографе описание картинок перенесено
Пушкиным из неоконченных «Записок молодого человека» (1829—1830).
История блудного сына — см. евангельскую притчу
(Лк. 15, 11—32).
С тех пор, как этим занимаюсь — строка выделена
в тексте как цитата, ее источник не установлен.
Самсон Вырин — Пушкин колебался в выборе имени смотрителя, придавая ему важное символическое
значение: в черновом автографе он назван Самсоном;
в первом издании (СПб., 1831) — Симеоном; во втором
(СПб., 1834) — Самсоном (в черновиках дочь его именовалась Авдотьей Самсоновной, затем Авд<отьей>
Адр<иановной>, Авд<отьей> Анд<реевной> и Авдотьей
Симеоновной). В списке погрешностей первого издания
указано: вместо Симеон читай Самсон.
Пошептом — шепотом.
Минский — эту же фамилию носит герой неоконченной повести «Гости съезжались на дачу» (1828).
Приведу я домой заблудшую овечку мою — см. еван440

Примечания

гельскую притчу о заблудшей овце (Мф. 18, 12—13;
Лк. 15, 3—7).
Остановился в Измайловском полку — то есть на территории гвардейских казарм (современный район Красноармейских улиц), включавшей солдатские и офицерские
корпуса, хозяйственные помещения и склады, госпиталь
и полковую церковь, а также целые улицы, называемые
«ротами», на которых жили небогатые дворяне, чиновники, отставные военные, купцы и мещане.
Демутов трактир — петербургская гостиница, основанная в 1770 г. страсбургским купцом Филиппом Якобом
Демутом на набережной реки Мойки (Большая Конюшенная ул., 27).
В красной скуфье — скуфья — повседневный головной убор православных духовных лиц всех степеней
и званий; здесь: круглая домашняя шапочка, ермолка.
Шел он по Литейной — Литейная улица, или Литейный проспект, — одна из старейших магистралей города,
соединявшая Литейный двор с «Большой перспективной
дорогой» — Невским проспектом.
Усердный Терентьич — герой баллады И. И. Дмитриева «Карикатура» (1791).
Заседатель — в Российской империи в 1775—1864 гг.
представитель того или иного сословия (дворян, горожан,
иногда — государственных крестьян), избираемый для
участия в работе некоторых местных государственных
и судебных учреждений.
Ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською… —
в карете в четыре или шесть лошадей выезжали лица в чине полковника и выше.

*ВВОДНЫЙ ЛИСТ НА ВЛАДЕНИЕ
КИСТЕНЕВОМ (с. 56)

Датируется 16 сентября.
Хлопоты с документами на право владения Кистеневом продолжались до середины октября, что нашло отражение в написанной осенью 1830 года «Истории села
Горюхина»: «Около трех недель прошло для меня в хло441

Примечания

потах всякого роду — я возился с заседателями, предводителями и всевозможными губернскими чиновниками.
Наконец, принял я наследство и был введен во владение
отчиной». Ср. также название деревни Кистеневка в романе «Дубровский».

ПУТЕШЕСТВИЕ ОНЕГИНА
(РЕКОНСТРУКЦИЯ) (с. 56)

«Путешествие Онегина» (по первоначальному замыслу глава восьмая — «Странствие») написано в несколько
приемов: в начале 1825 г. (во время работы над четвертой главой) созданы «одесские» строфы XX—XXIX, которые Пушкин предполагал включить в главу седьмую,
но в 1829 г. решил посвятить «Странствию» отдельную
главу и осенью того же года закончил 19 строф, предшествующих описанию Одессы. Последние строфы главы
датируются 18 сентября 1830 г.
Собираясь опубликовать «Странствие» вместе с главой
«Большой свет», Пушкин 28 ноября 1830 г. напишет предисловие: «Вот еще две гл<авы> «Евгения Онегина» —
последние по крайней <мере> для печати... Те, которые
стали бы искать в них занимательности происшествий,
могут быть уверены, что в них еще менее действия, чем во
всех предшествовавших. Осьмую главу <«Странствие» —
прим.ред.> я хотел было вовсе уничтожить и заменить
одной римской цифрою, но побоялся критики. К тому же
многие отрывки из оной были уже напечатаны».
Пушкин имел в виду десять строф с описанием Одессы: «Я жил тогда в Одессе пыльной… ~ И так я жил тогда в Одессе», — напечатанных в «Московском вестнике»
(1827, № VI) под заголовком «Одесса. (Из седьмой главы
«Евгения Онегина»)», и «Отрывок из VIII главы “Евгения Онегина”», напечатанный в «Литературной газете»
(1830, № 1, 1 января): «Прекрасны вы, брега Тавриды… ~
Зарему я воображал».
Публикуя отдельным изданием главу «Большой свет»
(без главы «Странствие»), Пушкин сообщит читателям,
что «выпустил» из романа целую главу, которую намечал
поместить между седьмой и последней.
442

Примечания

В сохранившемся черновом наброске, который относят к циклу заметок «Опровержение на критики», Пушкин пишет: «Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию. Что есть строфы в «Евг.<ении>
Онег.<ине>», которые я не мог или не хотел напечатать,
этому дивиться нечего. Но, будучи выпущены, они прерывают связь рассказа, и поэтому означается место, где
быть им надлежало. Лучше было бы заменять эти строфы
другими, или переправлять и сплавливать мною сохраненные. Но виноват, на это я слишком ленив...»
Открыто говоря о невозможности опубликовать главу
в полном виде, Пушкин, вероятно, имел в виду существенные изменения сюжетного плана, касающиеся хронологии событий романа, и — в еще большей мере — непреодолимые цензурные препятствия, связанные с тем,
что в главе было, по свидетельству П. А. Катенина, описано посещение Онегиным военных поселений, заведенных А. А. Аракчеевым, «и тут были замечания, суждения,
выражения, слишком резкие для обнародования, и потому он рассудил за благо предать их вечному забвению,
и вместе выкинуть из повести всю главу, без них слишком
короткую и как бы оскудевшую».
В данном издании публикуется сводный вариант главы, который будет Пушкиным сокращен и опубликован
под заголовком «Отрывки из путешествия Онегина»
в первом полном издании романа в 1833 году.

*ВЕРЮЩЕЕ ПИСЬМО НА ИМЯ ПЕТРА КИРЕЕВА НА ПОЛУЧЕНИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА
НИЖЕГОРОДСКОЙ ПАЛАТЫ ГРАЖДАНСКОГО СУДА ДЛЯ ЗАЛОГА КИСТЕНЕВА
(с. 73)

Датируется 19 сентября.
Подлинное верющее письмо Пушкина Кирееву неизвестно.
Для залога полученных Пушкиным от отца крепостных необходимо было свидетельство губернских властей
о том, что их владелец не должен ни казне, ни частному
лицу. Ходатаем для получения свидетельства от Нижего443

Примечания

родской палаты гражданского суда был отправлен Пушкиным болдинский конторщик П. А. Киреев. Для того
чтобы зарегистрировать верющее письмо на имя Киреева,
Пушкин побывал 19 сентября 1830 г. в Сергаче, уездном
городе Нижегородской губернии.

*ДВА МУЖСКИХ ПРОФИЛЯ (с. 74)

Рисунки в черновой рукописи «Барышни-крестьянки»;
нижний — предположительно портрет А. К. Ипсиланти.
Датируются 20 сентября 1830 г.
ПД 999, л. 4 об.

БАРЫШНЯ-КРЕСТЬЯНКА (с. 75)

Датируется согласно помете под текстом повести:
«20 сент. Болд. 9 ч. в<ечера>».
Эпиграф — из поэмы И. Ф. Богдановича «Душенька»
(1783).
Отъезжее поле — отдаленная от жилья и пашен пустошь, используемая для охоты.
Ничего не читал, кроме «Сенатских Ведомостей» —
в газете «Санкт-Петербургские Сенатские ведомости» печатались правительственные распоряжения и указы.
Английский сад — пейзажный парк (сад), более «естественный», чем регулярный французский парк с его геометрически правильной планировкой.
Поля свои обрабатывал он по английской методе —
то есть на одном и том же участке чередовал посадку или
сев разновидовых культур: картофеля, проса, бобовых,
избегая «простоя» земли под паром.
Но на чужой манер хлеб русский не родится — цитата
из сатиры А. А. Шаховского «Мольер! Твой дар, ни с чьим
на свете не сравненный» (1808).
Опекунский совет — учреждение, ведавшее со второй
половины XVIII в. московскими и петербургскими воспитательными домами и специально разрешенными им кредитными операциями (ссуды под залог дворянами своих
имений и крепостных крестьян).
Зоил — греческий оратор, критик и философ-софист
кинического направления (IV век до Р. Х.), прозванный
444

Примечания

«бичом Гомера»; в переносном значении: злой, придирчивый критик.
Стал жить покамест барином, отпустив усы на всякий случай — вариант автографа содержит пояснение:
«в надежде будущего гусарства».
Напротив Алексеевского монастыря — Алексеевский
женский монастырь, основанный около 1358 г., до 1837
г. находился на месте будущего храма Христа Спасителя.
Самобытность (individualité), без чего, по мнению
Жан-Поля, не существует и человеческого величия... —
имеются в виду слова Жан-Поля Рихтера из книги «Pensé
es de Jean-Paul, extraites de tous ses Ouvrages…; Paris.
MDCCCXXIX». («Мысли Жан-Поля, извлеченные из
всех его сочинений…». Париж, 1829): «Уважайте индивидуальность в человеке, она является корнем всего положительного». Книга была подарена Пушкину с надписью «Знаменитому Пушкину, и Пушкину любимому
на память от <Ю. Н.> Бартенева. 1830 года 31-го августа.
Москва».
Nota nostra manet — наше замечание остается в силе
(лат.).
«Памела» — роман Самюэля Ричардсона, крупнейшего представителя сентиментализма.
Блан-манже синее, красное и полосатое — белое молочное, сливочное или фруктовое желе.
Китайка — сорт хлопчатобумажной ткани.
Tout beau, Sbogar, ici...(франц.) — команда-запрет:
«нельзя, Сбогар, ко мне» (буквально: «все хорошо, сюда»;
собака Алексея Берестова названа именем главного героя
популярного романа Шарля Нодье «Жан Сбогар» (1818).
Ну вот те святая пятница… — клятва именем святой Параскевы Пятницы, христианской великомученицы
III века, считающейся покровительницей брака.
My dear — моя дорогая (англ.).
Ливрейный лакей — выездной лакей, одетый в ливрею —
форменную парадную одежду особого покроя, обычно
с шитьем и галунами.
С маленьким книксом — книксен — поклон с приседанием.
445

Примечания

Рукава à l’imbécile — то есть «как у дурочки» (франц.).
Торчали, как фижмы... Фижмы — широкий каркас
в виде обруча, вставлялся под юбку у бедер для придания
фигуре объема и пышности.
Madame de Pompadour... — маркиза де Помпадур
(1721—1764), фаворитка Людовика XV.
Ланкастерская система — система взаимного обучения английского педагога Джозефа Ланкастера, по которой ученики, лучше других овладевшие каким-либо предметом, обучали более слабых.
Разбирала уже по складам «Наталью, боярскую
дочь» — повесть Н. М. Карамзина (1792).
Если отец заберет что себе в голову, то уж того,
по выражению Тараса Скотинина, у него и гвоздем не вышибешь — см.: «Недоросль» Д. И. Фонвизина (д. 2, явл. 3).
Mais laissez-moi donc, monsieur; mais êtes-vous fou? —
Оставьте же меня, сударь; с ума вы сошли? (франц.).

*ПРОШЕНИЕ А. С. ПУШКИНА
В НИЖЕГОРОДСКУЮ ПАЛАТУ
ГРАЖДАНСКОГО СУДА (с. 97)

Дата: около (не позднее) 25 сентября.

«ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН». ГЛАВА «БОЛЬШОЙ
СВЕТ». БОЛДИНСКИЙ ВАРИАНТ 1830 ГОДА
(с. 98)

Глава «Большой свет» (по первоначальному плану
«IX песнь») начата 24 декабря 1829 г.; закончена (как в то
время представлялось Пушкину) 25 сентября 1830 г.: под
строфой LI главы «Большой свет» стоит дата: «Болдино
сент. 25 3–1/4». На следующий день, 26 сентября 1830
года, составляя хронологический план работы над «Евгением Онегиным», Пушкин эту дату повторит, именно как
дату окончания работы над всем романом (см. ниже).
Однако в 1831 году глава «Большой свет» подвергнется существенной переработке (изменения будут внесены
во все без исключения строфы) и после изъятия из романа
главы «Странствие» станет «Осьмой главой».
446

Примечания

Таким образом, болдинская редакция двух «онегинских» глав («Странствие» и «Большой свет») оказывается
промежуточной, поэтому комментарий к ним в данном
томе сведен до минимума. В полном виде он будет сопровождать окончательную редакцию 1833 года, когда увидит свет первое полное издание романа.

*ЗАПИСЬ НА ЛИСТЕ С ЧЕРНОВЫМ
ТЕКСТОМ ПОСЛЕДНИХ СТРОФ ДЕВЯТОЙ
(НЫНЕ ВОСЬМОЙ) ГЛАВЫ «ЕВГЕНИЯ
ОНЕГИНА» (с. 123)

Датирована Пушкиным: «Болдино. 1830, сент. 25,
3 ¼».
Письмо от N<atalie> — на это не дошедшее до нас
письмо невесты Пушкин, по-видимому, ответит 30 сентября 1830 г.
Кист.кр. — возможно, это запись о разговоре с кистеневскими крестьянами; 29 сентября Пушкин напишет о
ней Плетневу: «...я бы хотел переслать тебе проповедь
мою здешним мужикам о холере; ты бы со смеху умер, да
не стоишь ты этого подарка».
Пор.<учение>, pt. ка<рантины> — возможно, запись
связана с каким-то поручением Лукояновского предводителя дворянства о надзоре за карантинными заставами.
Pt — возможно, сокращенная запись слова peste — чума
(франц.).

ОТВЕТ АНОНИМУ («О, кто бы ни был ты,
чье ласковое пенье...») (с. 123)

Датируется согласно помете Пушкина в беловом автографе: «26 сент<ября> Болд<ино>.
Будет напечатан в альманахе «Северные цветы» на
1831 год (СПб., 1830); войдет в «Стихотворения Александра Пушкина» (ч. 3, 1832).
Ответ на анонимное послание Ивана Александровича
Гульянова (1789—1841), египтолога, дипломата, члена
Российской академии, написанное в связи с предстоящей
женитьбой Пушкина:
447

Примечания

Олимпа девы встрепенулись!
Сердца их в горести сомкнулись,
И гул их вопли повторил:
«Поэт высокий, знаменитый
Взглянул на светлые ланиты —
И деве сердце покорил.
Не будет больше вдохновений!
Не будет умственных парений!
Прошли свободные часы.
Как отблеск утренних сияний,
Блеснула радость ожиданий
У ног возлюбленной красы!»
Уймите дух ваш сокрушенный,
О музы! Друг ваш вожделенный
Небесным пламенем горит.
Источник новых откровений
Залогом будет вдохновений —
И снова гений воспарит!

15 июня 1830. Москва
Холодная толпа взирает на поэта… — ср. стихотворение 1828 г. «Поэт и толпа».
Как на заезжего фигляра — ср. портрет Импровизатора в III главе повести «Египетские ночи».

*АВТОГРАФ КОМПОЗИЦИОННОХРОНОЛОГИЧЕСКОГО ОБЗОРА РАБОТЫ
НАД РОМАНОМ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН».
ПЛАН ЕГО ИЗДАНИЯ. *РИСУНОК
ВСАДНИКА. *РАСЧЕТ ДОХОДА С ИЗДАНИЯ
ПРИ ТИРАЖЕ 2 400 ЭКЗ. (с. 124)
Датируется 26 сентября.
ПД 129, л. 1.

448

Примечания

*КОМПОЗИЦИОННО-ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ
ОБЗОР РАБОТЫ НАД РОМАНОМ «ЕВГЕНИЙ
ОНЕГИН». ПЛАН ЕГО ИЗДАНИЯ (с. 125)

Датируется 26 сентября.
План отразил замысел Пушкина издать роман в трех
частях, девяти песнях; указаны годы и места написания
песен: Михайловское; Петербург; Малинники, усадьба
Прасковьи Александровны Осиповой-Вульф в Старицком
уезде Тверской губернии; Москва; Павловское, имение
Павла Ивановича Вульфа в Старицком уезде Тверской губернии; Болдино.
1823 год 9 мая ……….. 1830 25 сент. — даты начала
и окончания работы над романом; в 1831 году он внесет
существенные изменения в текст «Евгения Онегина»
и, вероятно, до начала 1833 года, будет работать над примечаниями, в результате чего в издании 1833 года появится
45 примечаний (вместо прежних 14), а в издании 1837 года их останется 44.
Строка в конце записи, подписанная К<нязь>
В<яземский> (из стихотворения П. А. Вяземского «Первый снег»), станет эпиграфом к первой главе романа в его
полном издании.
Цифры в нижней части листа — подсчет предполагаемой стоимости издания всего романа при тираже 2400 экземпляров и цене 15 или 25 рублей за книгу.
Со временем план будет изменен: после изъятия из
основного текста восьмой главы («Странствие») ее место
займет бывшая девятая («Большой свет»). В марте 1833 г.
выйдет первое полное издание романа, в котором не будет
ни предисловия, ни названий глав; и стоить книга будет не
двадцать пять рублей, как предполагал Пушкин, а всего
лишь двенадцать.

*ПИСЬМО П. А. ПЛЕТНЕВУ.
29 сентября 1830 г. (с. 126)

Получил письмо твое — это письмо П. А. Плетнева не
сохранилось.
Хорош и Дельвиг, хорош и Жуковский — Плетнев, повидимому, показал Дельвигу и Жуковскому письмо Пуш449

Примечания

кина от 9 сентября 1830 г., из которого они, как и Плетнев,
сделали неверные выводы.
Теща моя отлагала свадьбу ~Я бесился — натянутые
отношения с Н. И. Гончаровой, возникли из-за сомнений
в политической благонадежности Пушкина, материальных затруднений и светских предрассудков; см. письма
Пушкина к невесте от конца августа и 9 сентября, а также письмо к В. Ф. Вяземской, написанное в последних
числах августа, и письмо к П. А. Плетневу от 31 августа
1830 г.
Она меня любит, но посмотри, Алеко Плетнев, как гуляет вольная луна — отсылка к диалогу Алеко и Старика
о женском непостоянстве в поэме «Цыганы».
Что делает Филипп — имеется в виду король Луи Филипп (1773—1850), вступивший на французский престол
после Июльской революции 1830 г. и принявший новую
Конституцию, выработанную Палатой Депутатов.
Полиньяк Жюль Огюст Арман Мари (1780—1847),
князь — министр иностранных дел при Карле X, подписавший ордонансы, которые повлекли падение короля. Либералы считали, что подписание реакционных
указов Полиньяком и его министрами есть основание
для их обвинения в государственной измене и вынесения смертного приговора. Консерваторы доказывали, что
в действующем законодательстве нет оснований для суда.
Пушкин, по словам Вяземского, говорил, что Полиньяка
«должно предать смерти, и что он будет предан pour crime de
haute trahison (франц.: за государственную измену). «Я, —
вспоминал Вяземский, — утверждал, что не должно и
не можно предать ни его, ни других министров <...> Утверждал я, что и не будет он предан <…> Мы побились
с П<ушкиным> о бутылке шампанского». Узнав, что Полиньяк осужден на пожизненное заключение, Пушкин
2 января 1831 г. напишет Вяземскому: «С П<олиньяком>
я помирился...»
Проповедь моя здешним мужикам о холере — П. Д. Боборыкин рассказывал: «Дядя П. П. Григорьев любил передавать мне разговор <Пушкина> с тогдашней <Нижегородской> губернаторшей Бутурлиной <...>. Это было
450

Примечания

в холерный год. — «Что же вы делали в деревне, Александр Сергеевич? — спрашивала Бутурлина. — Скучали?» — «Некогда было, Анна Петровна. Я даже говорил
проповеди». — «Проповеди?» — «Да, в церкви, с амвона,
по случаю холеры. Увещевал их. — И холера послана вам,
братцы, оттого, что вы оброка не платите, пьянствуете.
А если вы будете продолжать так же, то вас будут сечь.
Аминь!»

*ПИСЬМО Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ. 30 сентября
1830 г. (с. 127)

Перевод:
Я уже почти готов сесть в экипаж, хотя дела мои еще
не закончены и я совершенно пал духом. Вы очень добры, предсказывая мне задержку в [Богородецке] лишь на
6 дней. Мне только что сказали, что отсюда до Москвы
устроено пять карантинов, и в каждом из них мне придется провести две недели, — подсчитайте-ка, а затем представьте себе, в каком я должен быть собачьем настроении.
В довершение благополучия полил дождь и, разумеется,
теперь не прекратится до санного пути. Если что и может
меня утешить, то это мудрость, с которой проложены дороги отсюда до Москвы: представьте себе насыпи с обеих
сторон, — ни канавы, ни стока для воды, отчего дорога
становится ящиком с грязью, — зато пешеходы идут со
всеми удобствами по совершенно сухим дорожкам и смеются над увязшими экипажами. Будь проклят час, когда
я решился расстаться с вами, чтобы ехать в эту чудную
страну грязи, чумы и пожаров, — потому что другого мы
здесь не видим.
А вы что сейчас поделываете? Как идут дела и что говорит дедушка? Знаете ли, что он мне написал? За Бабушку, по его словам, дают лишь 7000 рублей, и нечего из-за
этого тревожить ее уединение. Стоило подымать столько
шума! Не смейтесь надо мной; я в бешенстве. Наша свадьба точно бежит от меня; и эта чума с ее карантинами —
не отвратительнейшая ли это насмешка, какую только
могла придумать судьба. [Мой ангел], ваша любовь —
единственная вещь на свете, которая мешает мне пове451

Примечания

ситься на воротах моего печального замка (где, замечу
в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен). Не лишайте меня этой любви
и верьте, что в ней все мое счастье. Позволяете ли вы обнять вас? Это не имеет никакого значения на расстоянии
500 верст и сквозь 5 карантинов. Карантины эти не выходят
у меня из головы. Прощайте же, мой ангел. — Сердечный
поклон [Наталье Ивановне]; от души приветствую ваших
сестриц и Сергея. Имеете ли вы известия об остальных?

30 сент. (Франц.).
Богородецк — Богородск, уездный город Московской
губернии, в котором была одна из четырех обсервационных застав.
Дедушка — дед Натальи Николаевны Афанасий Николаевич Гончаров (1760—1832); по его просьбе Пушкин
обращался к А. Х. Бенкендорфу за разрешением переплавить памятник Екатерине II («бабушку»), «погребенный
в подвалах» имения Гончаровых Полотняный Завод (см.
письма А. С. Пушкина к А. Х. Бенкендорфу от 29 мая 1830 г.
и от 8 июня 1832 г. и письмо А. Н. Гончарову от 9 сентября 1830 г.).
Мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя —
легенда о расправе Льва Александровича Пушкина с учителем (см. также «Начало автобиографии») не соответствует действительности.
Сергей Николаевич Гончаров (1815—1865) — младший брат невесты Пушкина.

ТРУД («Миг вожделенный настал: окончен мой
труд многолетний…») (с. 128)

Датируется концом сентября (после 25) 1830 г.
Написано в связи с окончанием работы над «Евгением Онегиным». Будет напечатано вместе с тремя другими
«Анфологическими эпиграммами» («Царскосельская статуя», «Отрок» и «Рифма») в последнем выпуске альманаха «Северные цветы» на 1832 год; войдет без изменений в
«Стихотворения Александра Пушкина» (ч. 3, 1832).
Тема «непонятной грусти» в момент завершения труда будет звучать также в «Истории села Горюхина» и «Гробовщике».
452

Примечания

«ОПЯТЬ УВЕНЧАНЫ МЫ СЛАВОЙ...» (с. 128)

Датируется сентябрем 1830 г.
Написано по поводу мира в Адрианополе, заключенного 2 сентября 1829 г. и завершившего войну с Турцией
1828—1829 гг.
Опять увенчаны мы славой — после Наваринского
морского сражения (1827) союзного флота России, Франции, Англии и Греции против Турции, которое закончилось уничтожением турецко-египетского флота.
Кичливый враг — Турция систематически отказывалась от всяких переговоров с союзниками и даже после
поражения не пошла по их требованию на уступки в пользу греков.
Эдырне (Эдирне) — турецкое название Адрианополя.
И [дале] двинулась Россия, / И юг державно облегла,
/ И пол-Эвксина вовлекла... — Россия получила по Адрианопольскому миру устье Дуная и весь восточный берег
Черного моря (Эвксина) — от Анапы до Поти.
В рукописи — рисунок мужской головы.

«ВОССТАНЬ, О ГРЕЦИЯ, ВОССТАНЬ...» (с. 129)

Датируется предположительно сентябрем 1830 г.; записано на обороте листа со стихотворением «Опять увенчаны мы славой...»
Как и предыдущее стихотворение, это отклик на Адрианопольский мирный договор, который облегчил Греции,
получившей автономию, процесс освобождения от ига
Османской империи.
Недаром напрягала силы — за свою независимость
Греция боролась восемь лет — с 1821 г.
Недаром потрясала брань / Олимп и Пинд и Фермопилы — места, где велась освободительная война греков
с турками.
Перикл (ок. 490—429 до н. э.) — афинский стратег
и законодатель, способствовал расцвету афинской демократии.
Тиртей — греческий поэт (VII в. до Р. Х.); по преданию, во время войны был отправлен на помощь спартанцам, которых воодушевлял своими песнями.
453

Примечания

Байрон, узнав о восстании греков против османского
владычества, на собственные средства собрал и вооружил отряд, с которым в 1823 г. прибыл в Элладу; борьбе
греков посвятил стихи «Песнь к сулиотам», «Из дневника
в Кефалонии», «Последние слова о Греции»; в Греции он
и умер от лихорадки 19 апреля 1824 г.
Рига — Ригас Константин (1757—1798), греческий
поэт, просветитель, революционер, автор гимнов, воспевавших свободу Греции. Один из них — «Воспряньте,
Греции народы» — в 1821 г. переведен на русский язык
Н. Гнедичем. В 1797 г. Ригас был арестован австрийской
полицией, выдан туркам и казнен ими.

«ТОМУ [ОДНО, ОДНО] МГНОВЕНЬЕ…» (с. 129)

Набросок в рукописи предисловия к «Повестям Белкина», связанный, вероятно, с прочтением стихотворения
Барри Корнуолла «К розе» из сборника четырех английских поэтов, стихи которых послужили литературной
основой для нескольких болдинских произведений («Я
здесь, Инезилья...», «Заклинание», «Из Barry Cornwall»,
а также «маленьких трагедий»).
Датируется предположительно сентябрем 1830 г.

*О КРИТИКЕ (с. 129)

Черновой набросок статьи.
Датируется предположительно сентябрем 1830 г.
Где нет любви к искусству, там нет и критики — ср.:
«нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет
любви» («Александр Радищев», март — август 1836 г.).
Винкельман Иоганн Иоахим (1717—1768) — немецкий
искусствовед, богослов, историк античного искусства.

ОКТЯБРЬ
ЦАРСКОСЕЛЬСКАЯ СТАТУЯ («Урну с водой
уронив, об утес ее дева разбила…») (с. 131)

Датируется 1 октября согласно помете в беловом автографе.
454

Примечания

Будет напечатано вместе с тремя другими «Анфологическими эпиграммами» («Отрок», «Рифма» и «Труд»)
в последнем выпуске альманаха «Северные цветы»
на 1832 год.
Четверостишие связано с воспоминанием о статуефонтане П. П. Соколова «Девушка с кувшином», сооруженной в 1810 г. в Царскосельском парке. Статуя изображает Перетту, героиню басни Лафонтена «Молочница
и кувшин».

*К ПЕРЕВОДУ ИЛИАДЫ («Крив был Гнедич
поэт, преложитель слепого Гомера…») (с. 131)

Датируется 1 октября 1830 г.
В начале текущего 1830 года вышел в свет плод многолетнего труда Н. И. Гнедича — перевод «Илиады» Гомера. Пушкин откликнулся на это событие заметкой «“Илиада” Гомерова, переведенная Гнедичем» («Литературная
газета», 1830, № 2).Теперь, в Болдине, поэту случилось
соблазниться своего рода историко-житейским каламбуром: Гомер был слеп, а Гнедич после перенесенной в детстве оспы лишился правого глаза. Так появилась на свет
легкомысленная эпиграмма «Крив был Гнедич поэт...» В
рукописи она тщательно зачеркнута. Спустя примерно
месяц Пушкин, как бы извиняясь за свое озорство, напишет апологетическое двустишие «Слышу умолкнувший
звук…» (см. ниже).

«ГЛУХОЙ ГЛУХОГО ЗВАЛ К СУДУ СУДЬИ
ГЛУХОГО…» (с. 131)

Датируется 2 октября 1830 г.
Вольное переложение эпиграммы французского поэта
Поля Пелиссона (1624—1693) «Трое глухих». Введено
в статью «Опыт отражения некоторых нелитературных
обвинений» (1830).
На полях автографа — вариант двух последних стихов:
Судья решил: «Чтоб не было разврата,
Жените молодца, хоть девка виновата».
455

Примечания

*РАСПИСКА А. С. ПУШКИНА
НА ВЕРЮЩЕМ ПИСЬМЕ НА ИМЯ
ПЕТРА КИРЕЕВА ДЛЯ НИЖЕГОРОДСКОЙ
КАЗЕННОЙ ПАЛАТЫ (с. 132)

Датируется 4 октября 1830 г.
В расписке речь идет о верющем письме на имя Петра
Киреева, сходном по содержанию с верющим письмом
от 19 сентября 1830 г. Подлинники этих писем не сохранились.
В письме от 4 октября 1830 года Пушкин вверялся своему ходатаю: «…мужеска пола двести душ в вечное и потомственное владение <…> мною приняты, но как еще
в Нижегородской казенной палате за меня в подушный
оклад не перечислены, то поручаю тебе об отчислении
за меня означенных двух сот душ в означенную палату
от имени моего прошение подать и где следует вместо
меня расписываться, в чем я тебе верю, и что по сему законно учинишь, спорить и прекословить не буду…»
Внесение подушного оклада было необходимо для
залога Кистенева.

ДОРОЖНЫЕ ЖАЛОБЫ (с. 132)

Традиционная датировка относит черновую редакцию
стихотворения к осени 1829 г., и сам автор в печати указывает этот год. Однако, работая над беловым вариантом,
Пушкин попробовал, среди других изменений, внести
и такое: «Иль как Анреп в вешней луже / Захлебнуся
я в грязи». Речь шла об участнике войны с Турцией генерале Анрепе, имевшем несчастье завести свой отряд в болото и захлебнувшемся в огромной луже. Произошло это
в апреле 1830 г., стало быть, пушкинская помета «4 октября» под рукописью новой редакции «Дорожных жалоб»
относится к 1830 г., то есть к поре Болдинской осени.
Напечатаны эти стихи будут впервые в «Северных
Цветах на 1832 год» (СПб., 1831) без подписи; под заголовком «Дорожные стихи» войдут в список стихотворений, предназначенных для издания, составленный не
позднее середины сентября 1831 г. Войдет в «Стихотворе456

Примечания

ния А. Пушкина», ч. III, где будет напечатано среди стихотворений 1829 г.

ПРОЩАНИЕ
(«В последний раз твой образ милый…») (с. 133)

Датируется, согласно помете в беловом автографе,
5 октября 1830 г.
Впервые будет напечатано отдельным изданием (с нотами
А. П. Есаулова), которое выйдет зимой 1830 — весной 1831 г.
С датой «1829» и под условным заголовком «В последний раз» будет включено в список стихотворений, составленный предположительно между 5 и 14 сентября 1831 г.
Вероятно, это же стихотворение (под обозначением
«К EW») вошло в список стихотворений, составленный
12 или 13 апреля 1830 г.
Стихотворение, по-видимому, обращено к Е. К. Воронцовой.

ПАЖ, ИЛИ ПЯТНАДЦАТЫЙ ГОД
(Пятнадцать лет мне скоро минет…) (с. 134)

Датируется, согласно помете в рукописи, «7 окт.<ября>
1830. Болд.<ино>».
Эпиграф — C’est l’âge de Chérubin… — Это возраст
Керубино… (Франц.).
Керубино — паж из комедии Бомарше «Свадьба Фигаро».
В рукописи после стиха «Попробуй кто меня толкнуть...» зачеркнуты стихи:
Читал я Федру и Заиру,
Как злой гусар сижу верхом,
И показать могу я миру,
Что мастерски держу рапиру
И ею правлю как мячом.
После стиха «Вот какова ее любовь!» зачеркнуто:
Давно я только сплю и вижу,
Чтоб за нее подраться мне,
457

Примечания

Вели она — весь мир обижу,
Пройду от Стрельны до Парижу
Один, пешком иль на коне.
В черновиках упомянуты Стрельна и Варшавская
графиня (замененная потом на «Мою севильскую графиню»), что позволяет в прототипе пажа видеть брата Александры Осиповны Россет — Иосифа Осиповича Россет
(1812—1854), воспитанника Пажеского корпуса, с весны
1830 г. корнета лейб-гвардии Уланского полка, стоявшего в Стрельне под Петербургом. Варшавская графиня —
подруга А. О. Россет, польская княжна Стефания
Доминиковна Радзивилл (1809—1832); с 1828 г. жена
Л. П. Витгенштейна.

*МАВРУШКА (с. 136)

Рисунок в рукописи поэмы «Домик в Коломне».
Датируется 5—9 октября 1830 г.
ПД 915, л. 7 об.

*МАВРУШКА БРЕЕТСЯ (с. 137)

Рисунок на отдельном листе к рукописи поэмы «Домик
в Коломне»
Датируется 5—9 октября 1830 г.
ПД 915, л. 9 об.

*ДВОРЯНСКИЙ ГЕРБ (с. 138)

Рисунок в рукописи «Домика в Коломне» (с. )
Дата: «Болдино 1830 / 9 окт.<ября> 5 ¾ ч.<аса>
в.<ечера>»..
ПД 915, л. 9.

*ПАРУСНИК НА МОРСКОЙ ПОВЕРХНОСТИ
(с. 139)

Рисунок в рукописи «Домика в Коломне» («Пока меня
без милости бранят…»)
ПД 134, л. 1

458

Примечания

*АВТОПОРТРЕТ. *ПРОФИЛЬ И ГОЛОВА
(с. 140)

Рисунки в рукописи «Домика в Коломне» ПД 134,
л. 1 об.

ДОМИК В КОЛОМНЕ (с. 140)

Поэма окончена, согласно помете в автографе,
«9 окт<ября> 5 ¾ ч<аса> в<ечера>».
Будет напечатана в альманахе «Новоселье» (ч. I, 1833),
войдет во вторую часть сборника «Поэмы и повести Александра Пушкина» (СПб., 1835). В альманахе дата: «1829»,
не соответствующая датировке в автографе. Указывая эту
дату, Пушкин, возможно, имел в виду время начала работы над поэмой.
Сюжет поэмы — анекдотическая бытовая история, не
заключающая (по авторскому признанию в финале) никакого «нравоучения», никакой «морали», ничего, кроме
себя самой, но рассказанная с поэтическим блеском, юмором и свободой, дразнящей тех, которые «без милости
бранят» Пушкина за якобы отсутствие у него серьезных
идей. В тексте ясно дается понять, что поэма есть пренебрежительный ответ бранчливым критикам («важным
особам») с их назойливыми поучениями, своего рода
шутливой манифестацией самодостаточности истинной
поэзии.
По первоначальному замыслу поэма начиналась строфой:
Пока меня без милости бранят
За цель моих стихов — иль за бесцелье, —
И важные особы мне твердят,
Что ремесло поэта не безделье…
Пока сердито требуют журналы,
Чтоб я воспел победы россиян… —
Коломна — окраина Петербурга на правом берегу
Фонтанки у ее слияния с Екатерининским каналом.
В рукописи эпиграф из «Метаморфоз» Овидия: Modo
vir, modo emina. Ov. — То мужчина, то женщина. Овидий.
(Латин.).
459

Примечания

Строфа I
Четырестопный ямб мне надоел — четырёхстопным
ямбом Пушкин написал «Евгения Онегина» и девять
поэм из двенадцати.
Я бы совладел / С тройным созвучием — имеется
в виду структура октавы (восьмистишия), в котором первые шесть стихов (три пары) рифмуются единообразно:
аб-аб-аб.
Строфа II
Так писывал Шихматов богомольный — князь Сергей
Александрович Ширинский-Шихматов (1785—1837), иеромонах, член Российской академии, автор стихотворений и поэм религиозного содержания, считал непозволительным применение глагольных рифм.
Строфа V
Тамерлан (Тимур) (1336—1405) — азиатский полководец и завоеватель, основатель династии тимуридов.
Строфа VI
Пустить на пе — карточный термин: удвоить ставку.
Люблю цезуру на второй стопе — цезура — ритмическая остановка в стихе, обычно в середине пяти или шестистопного стиха; стопа — группа слогов, выделяемая
и объединенная ритмическим ударением.
Строфа VIII
Пегас — в древнегреческой мифологии чудесный
конь, часто представлявшийся крылатым; с течением времени стал в Европе символом поэзии.
Им вырытый колодец — Ипокрена, могучий источник,
забивший на горе Геликон от удара копыта Пегаса, издавна символизирующий поэтическое вдохновение.
460

Примечания

Парнас — горный массив в Фокиде (Греция); в мифологических представлениях место обитания — как и Геликон — муз и их предводителя бога Аполлона (Феба).
Строфа IX
У Покрова — церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы; Пушкины, жившие неподалеку, были ее прихожанами.
Строфа XII
Я воды Леты пью — Лета — в греческой мифологии
река забвения в подземном царстве.
Строфа XIII
Рембрандт Харменс ван Рейн (1606—1669) — великий голландский художник.
Читала сочиненья Эмина — Федор Александрович
Эмин (до крещения Магомет-Али Эмин или Мехмет
Емин, 1735—1770) — писатель, журналист, переводчик,
издатель журнала «Адская почта», автор «Российской
истории» и популярных романов.
Строфа XIV
Стонет сизый голубок — сентиментальный романс
И. И. Дмитриева в псевдонародном стиле.
Выду ль я — романс Ю. А. Нелединского-Мелецкого
«Выду ль я на реченьку».
Строфа XVIII
Диана — в римской мифологии богиня животного
мира, растений, плодородия, родовспомогательница, олицетворение Луны.

461

Примечания

Строфа XX
Крылос — клирос, место в церкви для певцов.
Строфа XXVI
Гоффурьер — старший лакей при дворе.
Строфа XXVII
Охта — северо-восточный район Петербурга на берегах реки Большой Охты; охтинское кладбище — крупнейший некрополь города, где хоронили преимущественно
бедноту.
Строфа XXXV
Паперть — площадка перед внутренним притвором
храма.

«Я ЗДЕСЬ, ИНЕЗИЛЬЯ…» (с. 154)

Датируется, согласно помете Пушкина, «9 окт<ября>
1830».
Будет издано в 1834 г. вместе с нотами М. И. Глинки.
Первый стих романса соответствует первому стиху
«Серенады» английского поэта Барри Корнуолла. Есть
предположение, что этот романс был написан для «Каменного гостя» как песня Лауры.

«РУМЯНЫЙ КРИТИК МОЙ, НАСМЕШНИК
ТОЛСТОПУЗЫЙ…» (с. 154)

Датируется, согласно пометам в автографе, 1—10 октября 1830 г.
Вторая часть (со стиха «Куда же ты? — В Москву...»)
написана 10 октября на том же листке, но отдельно от текста стихотворения.
Воображаемый разговор с неким собирательным персонажем — критиком, от придирок которого автор устал.
462

Примечания

Ведь в нашей стороне индийская зараза — разумеется
эпидемия холеры.
…у ворот угрюмого Кавказа, / Бывало, сиживал покорный твой слуга... — в июле 1829 г., возвращаясь
из Арзрума в Тифлис, Пушкин провел три дня в карантине в Гумрах (см. «Путешествие в Арзрум», глава V).

РИФМА (Эхо, бессонная нимфа, скиталась
по брегу Пенея…) (с. 155)

Датируется, согласно помете Пушкина, «10 окт<ября>»
1830 г.
Будет напечатано вместе с тремя другими «Анфологическими эпиграммами» («Царскосельская статуя», «Отрок» и «Труд») в альманахе «Северные цветы» на 1832 год;
войдет в «Стихотворения Александра Пушкина» (ч. 3,
1832).
Примерно два года назад Рифма явилась у Пушкина
как дочь Мнемозины, богини Памяти («Рифма, звучная
подруга...», 1828), в настоящих же гекзаметрах Мнемозина — восприемница и наставница «милой дочери», мать
которой — нимфа Эхо, а отец — Феб (Аполлон). Развитие
темы получит позже, в стихотворении, где сам поэт есть
эхо, которое «шлет ответ» на гул бытия («Эхо»,1831).
Богини-аониды — музы.

ОТРОК («Невод рыбак расстилал по брегу
студеного моря…») (с. 156)

Датируется, согласно помете в автографе, «10 окт<ября>» 1830 г.
Будет напечатано вместе с тремя другими «Анфологическими эпиграммами» («Царскосельская статуя», «Рифма» и «Труд») в альманахе «Северные цветы» на 1832 год;
войдет в «Стихотворения Александра Пушкина» (ч. 3,
1832).
Под обозначением «Рыбак» войдет в списки стихотворений, составленные не позднее середины сентября 1831 г.
Стихотворение посвящено судьбе и миссии М. В. Ломоносова.
463

Примечания

*ПИСЬМО H. H. ГОНЧАРОВОЙ.
11 октября 1830 г. (с. 156)

Перевод:
Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине.
Во имя неба, дорогая [Наталья Николаевна], напишите
мне, несмотря на то, что вам этого не хочется. Скажите
мне, где вы? Уехали ли вы из Москвы? нет ли окольного
пути, который привел бы меня к вашим ногам? Я совершенно пал духом и право не знаю, что предпринять. Ясно,
что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать.
Но не правда ли, вы уехали из Москвы? Добровольно подвергать себя опасности заразы было бы непростительно.
Я знаю, что всегда преувеличивают картину опустошений
и число жертв; одна молодая женщина из Константинополя
говорила мне когда-то, что от чумы умирает только простонародье — всё это прекрасно, но всё же порядочные люди
тоже должны принимать меры предосторожности, так как
именно это спасает их, а не их изящество и хороший тон.
Итак, вы в деревне, в безопасности от холеры, не правда
ли? Пришлите же мне ваш адрес и сведения о вашем здоровье. Что до нас, то мы оцеплены карантинами, но зараза
к нам еще не проникла. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседей, ни книг. Погода ужасная.
Я провожу время в том, что мараю бумагу и злюсь. Не знаю,
что делается на белом свете и как поживает мой друг Полиньяк. Напишите мне о нем, потому что здесь я газет не читаю. Я так глупею, что это просто прелесть. [Что дедушка
с его медной бабушкой? Оба живы и здоровы, не правда
ли? Передо мной теперь географическая карта; я смотрю,
как бы дать крюку и приехать к Вам через Кяхту или через
Архангельск? Дело в том, что для друга семь верст не крюк;
а ехать прямо на Москву значит семь верст киселя есть (да
еще какого? Московского!)] Вот поистине плохие шутки.
Я смеюсь «и желтею», как говорят рыночные торговки (т. е.
«кисло усмехаюсь»). Прощайте, повергните меня к стопам вашей матушки; сердечные поклоны всему семейству.
Прощайте, прелестный ангел. Целую кончики ваших крыльев, как говаривал Вольтер людям, которые вас не стоили.
11октября. (Франц.).
464

Примечания

Въезд в Москву запрещен — 23 августа по распоряжению Николая I в связи с распространением холеры вокруг
Москвы были установлены карантины; въезд в Москву
запретили 1 октября.
...мой друг Полиньяк — см. выше.
Дедушка с его медной бабушкой — дедушка — Афанасий Николаевич Гончаров. Медная бабушка — бронзовая
статуя Екатерины II в Полотняном заводе.
Кяхта — город в Бурятии на границе с Монголией.
Je ris jaune — буквально: «смеюсь желтым», «смеюсь желчью» — по смыслу — «смеюсь сквозь слезы»
(франц.).

ВЫСТРЕЛ (с. 158)

Датируется, согласно помете самого Пушкина, 14 октября.
Первый эпиграф — из поэмы Е. А. Баратынского
«Бал» (1828).
Второй эпиграф — из повести А. А. Бестужева-Марлинского «Вечер на бивуаке» (1822).
Стены его комнаты были все источены пулями —
автобиографическая деталь: А. Ф. Вельтман, рассказывая о жизни Пушкина в Бессарабии, вспоминал: «Тогда
в Пушкине было еще несколько странностей, быть может,
неизбежных спутников гениальной молодости. <...> Пробуждаясь от сна, он сидел голый в постеле и стрелял из
пистолета в стену».
Сильвио (так назову его)... — имя героя повести, повидимому, связано с латинским silva, основное значение
которого «лес», а переносные — «обилие», «богатый неиспользованный материал».
Полсотни червонцев — червонец — золотая монета,
обычно в 10 рублей достоинством.
Понтер — тот, кто играет против банкомета в карточной игре.
В рассеянности загнул лишний угол — невольно увеличил ставку против заявленной перед началом игры, что
считалось плутовством.
Шандал — подсвечник.
465

Примечания

Прошло три дня… — по традиции, поединок должен
состояться в течение трех суток с момента оскорбления.
Честь его была замарана — в нравственном кодексе,
распространенном среди дворян, честь ценилась даже
выше жизни.
То, что французы называют bonnet de police — полицейская шапка, род офицерской фуражки. Выше сказано
о красной шапке — такие фуражки носили гусары Белорусского полка.
Я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым — Алексей Петрович Бурцов (1780-е—1813) —
офицер Белорусского гусарского полка, воспетый Денисом Васильевичем Давыдовым (1784—1839) в стихотворениях «Бурцову. Призывание на пунш» («Бурцов, ёра,
забияка…»), «Бурцову» («В дымном поле, на биваке…»),
«Гусарский пир» («Ради Бога трубку дай…»), написанных в 1804 г.
Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами ~ Он шел пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом — по правилам дуэли,
впрочем, весьма неопределенным в пушкинское время
(подробно разработанный дуэльный кодекс появится во
Франции в 1836 г.), каждый противник должен был выбрать себе двух секундантов; по-видимому, умышленно
нарушая это правило, граф тем самым демонстрировал
свое неуважение к противнику.
Секунданты отмерили нам двенадцать шагов —
в пушкинское время расстояние в 12 шагов считалось
в России средним (в Европе дуэль на пистолетах менее
чем с 25 шагов считалась исключительной).
Я <…> уступал ему первый выстрел; противник мой
не соглашался — отказаться от первого выстрела могло
быть выгодно: дуэлянт, в случае промаха противника,
имел право подойти к барьеру и потребовать того же от
противника, чтобы стрелять с меньшего расстояния.
Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни... — эпизод с черешнями автобиографичен.
«По свидетельству многих и в том числе В. П. Горчакова,
бывшего тогда в Кишиневе, на поединок с З<убовым>, —
466

Примечания

рассказывает биограф Пушкина П. И. Бартенев, — Пушкин явился с черешнями, и завтракал ими, пока тот стрелял. Но З<убов> поступил не так, как герой пушкинской
повести Сильвио. Он стрелял первый и не попал. «Довольны вы?» — спросил его Пушкин, которому пришел
черед стрелять. Вместо того, чтобы требовать выстрела,
З<убов> бросился с объятиями. «Это лишнее», — заметил ему Пушкин и не стреляя удалился». О поединке
с Зубовым Пушкин расскажет своему секунданту
К. К. Данзасу по дороге с Черной речки в Петербург после
дуэли с Дантесом.
The honey-moon — медовый месяц (англ.).
Разве ты не видишь, что мы шутим? <...> правда ли,
что вы оба шутите? <...> Он всегда шутит, графиня —
существует мнение, что в диалоге слышится игра слов —
русского «шутить» с английским «shoot» — «стрелять».
Во время возмущения Александра Ипсиланти… — речь
идет о греческом восстании 1821 г. на территории Молдавии, возглавленном генерал-майором русской службы
Александром Ипсиланти.
Предводительствовал отрядом этеристов — Этерии
(гетерии) — во второй половине XVIII — начале XIX века
тайные греческие организации, боровшиеся за освобождение Греции от турецкого владычества.
Сказывают, что Сильвио… был убит в сражении под
Скулянами... — сражение под Скулянами произошло 16—
17 июня 1821 г. Пушкин, зная о скулянском деле со слов
очевидцев, опишет его в повести «Кирджали» (1834).

«ДВА ЧУВСТВА ДИВНО БЛИЗКИ НАМ…»
(с. 172)

Черновой набросок; датируется предположительно
первой половиной октября 1830 г.
Второе четверостишие первоначально читалось:
На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его.
467

Примечания

*ЧЕЛНОК С ФИГУРОЙ ЧЕЛОВЕКА (с. 173)

Фрагмент рисунка на странице с последними строками
стихотворения «Когда порой воспоминанье…» и планом
повести «Метель».
Датируется предположительно серединой октября
1830 г.
ПД 138, л. 2.

«КОГДА ПОРОЙ ВОСПОМИНАНЬЕ…» (с. 174)

Неоконченное стихотворение.
Датируется предположительно первой половиной октября 1830 г.
Когда порой воспоминанье / Грызет мне сердце в тишине... — ср. в стихотворении «Воспоминание»: «В бездействии ночном живей горят во мне / Змеи сердечной
угрызенья».
Не в светлый край, где небо блещет — ср. описание Италии в стихотворении «Кто знает край, где небо блещет...»
Где пел Торквато величавый ~ Повторены пловца октавы — Тассо Торквато (1544—1595) — итальянский
поэт, автор поэмы «Освобожденный Иерусалим», написанной октавами; его стихи распевали венецианские гондольеры («пловцы»).
Открытый остров вижу там — вероятно, остров
Голодай (или Гоноропуло), предполагаемое место захоронения казненных декабристов. Ср. в «Медном всаднике»
«Остров малый», место погребения героя поэмы.
В рукописи рисунок челнока с фигурой человека.

*ПЛАН ПОВЕСТИ «МЕТЕЛЬ» (с. 175)

Датируется предположительно серединой октября
1830 г.
План написан на странице с последними строками стихотворения «Когда порой воспоминанье…».

ЭПИГРАММА («Не то беда, Авдей Флюгарин…») (с. 175)

Датируется предположительно 16 октября 1830 г.

468

Примечания

Эпиграмма связана с предыдущей «Не то беда, что ты
поляк…» (14 марта — первая половина апреля 1830 г);
будет напечатана без подписи в альманахе «Денница»
на 1831 г. Под обозначениями «Видок Фигл» и «Видок Ф»
с датой «1830» войдет в списки стихотворений, предназначаемых для печати, составленные не позднее середины сентября 1831 г.
Авдей Флюгарин — Флюгарин — прозвище Фаддея
Булгарина, данное ему П. А. Вяземским, связано с переменой им польского подданства на русское. Авдей (Авдей
Фаддеевич) — один из псевдонимов Фаддея Булгарина.
Беда, что скучен твой роман — «Димитрий Самозванец» Булгарина.

*ТУРОК С САБЛЕЙ (АВТОПОРТРЕТ(?)
В ОБРАЗЕ ТУРКА), *ЗМЕЯ (с. 176)

Рисунки в рукописи стихотворения «Стамбул гяуры
нынче славят…»
Дата: около 17 октября 1830.
ПД 140, л. 1.

«СТАМБУЛ ГЯУРЫ НЫНЧЕ СЛАВЯТ…» (с. 177)

Датируется согласно помете в автографе: «17
окт<ября> 1830».
Навеяно впечатлениями и размышлениями, рожденными во время прошлогоднего (1829) арзрумского путешествия Пушкина. Стихотворение представляет собой
монолог, как бы доносящийся изнутри мусульманского
мира (ср. «Подражания Корану», 1824) — мира, который
в Турции претерпевает религиозную и политическую
драму, порожденную «омрачающим» влиянием Европы
(лукавого Запада). Наиболее острая тема монолога —
неслыханный удар, который недавно был нанесен янычарам, привилегированной части турецкого войска, составлявшей замкнутую военную касту и считавшей себя
оплотом мусульманского благочестия: в 1826 г. султан
Махмуд II расформировал и частично уничтожил соединения янычар.
469

Примечания

Стамбул — город на берегу пролива Босфор, построенный в IV в. качестве новой столицы римским императором Константином (принявшим и легализовавшим
христианство) на месте греческой колонии Византий
и названный Константинополем (на Руси именовался
Царьградом). Стал столицей Византийской империи.
В XV в. завоеван турками, сделался столицей Османской
империи; затем столица Турции.
Гяуры — «неверные», люди иного вероисповедания,
в данном случае европейцы-христиане.
Арзрум (Эрзурум, Эрзерум) — город на северо-востоке
Турции.
Рущук — турецкое название болгарского города Русе.
Смирна — так назывался древнегреческий город
в Малой Азии, на месте которого построен турецкий город Измир.
Трапезунд — прежнее, греческое название города
в Малой Азии, завоеванного в ХV в. турками и получившего название Трабзон.
Тульча — турецкая крепость. В 1828 г. уничтожена
русской армией.
Окровавленные зубцы ~ Оцепенелые чернели — вариация, отчасти дословная, четырех строк незавершенного
стихотворения «Какая ночь! Мороз трескучий...»
В рукописи зачеркнуты строки:
В нас ум владеет плотью дикой,
А покорен Корану ум,
И потому пророк великой
Хранит как око свой Арзрум.
В черновике остались строки:
Меж нами скрылся янычар,
Как между братиев любимых,
Что рек Аллах — спасай гонимых,
Приход их дому Божий дар.
Со всех концов
Везли в Стамбул мешки ушей.
470

Примечания

Мешки ушей — имеется в виду кровавое наказание побежденных.
В измененной редакции стихотворение войдет в V главу «Путешествия в Арзрум» (1835), где будет представлено началом «сатирической поэмы, сочиненной янычаром
Амином-Оглу».

ЗАКЛИНАНИЕ («О, если правда, что в ночи…»)
(с. 178)

Датируется, согласно помете в автографе, 17 октября
1830 г.
Под обозначением «Заклин<ание>» и «Заклинание»
с датой «1828» войдет в составленные не позднее середины сентября 1831 г. списки стихотворений, предназначенных для издания.
Стихотворение считается связанным с именем Амалии
Ризнич.

*ЧЕРНОВОЙ АВТОГРАФ СТРОФЫ <5>
ГЛАВЫ«ПУТЕШЕСТВИЕ ОНЕГИНА» (с. 180)

Датируется 18 сентября.
На полях справа помета: «в X песнь». В окончательную редакцию романа эта строфа не вошла.
ПД 943, л. 1.

*ШИФРОВАННЫЕ СТРОФЫ «ЕВГЕНИЯ
ОНЕГИНА».
АВТОГРАФ (ЛЕВАЯ СТРАНИЦА) (с. 181)

В настоящем издании зашифрованные строфы романа
печатаются под условной датой 19 октября, определяемой датой сожжения Пушкиным Десятой главы «Евгения
Онегина».
ПД 170, л. 1

*ШИФРОВАННЫЕ СТРОФЫ «ЕВГЕНИЯ
ОНЕГИНА».
АВТОГРАФ (ПРАВАЯ СТРАНИЦА) (с. 182)
ПД 170, л. 1 об.

471

Примечания

*ЧЕРНОВОЙ АВТОГРАФ <15> И <16> СТРОФ,
ВПОСЛЕДСТВИИ ЗАШИФРОВАННЫХ (с. 183)
ПД 171, л. 1.

*ЧЕРНОВОЙ АВТОГРАФ <17> СТРОФЫ,
ВПОСЛЕДСТВИИ ЗАШИФРОВАННОЙ (с. 184)
ПД 171, л. 1 об.

*ШИФРОВАННЫЕ СТРОФЫ «ЕВГЕНИЯ
ОНЕГИНА» (с. 185)

Ключ к зашифрованным Пушкиным строфам «Евгения
Онегина» из архива Л. Н. Майкова нашел П. О. Морозов,
считавший (как В. И. Срезневский и В. Истрин), что расшифрованные им строфы — это фрагменты «Путешествия
Онегина». Название «Десятая глава», принятое во всех
современных изданиях романа, утвердилось в 1934 году после публикации в «Литературном наследии» (т. 16—
18) статьи Б. В. Томашевского «Десятая глава “Евгения
Онегина”».
В сущности единственный аргумент для именования
зашифрованных Пушкиным строф «Десятой главой» —
свидетельство П. А. Вяземского: «Третьего дня был у нас
Пушкин. Он много написал в деревне: привел в порядок
8 и 9 главу Онегина, ею и кончает, из 10-й, предполагаемой, читал мне строфы о 1812 годе и следующих — славная хроника; куплеты: Я мещанин, я мещанин; епиграмму на Булгарина за Арапа; написал несколько повестей
в прозе, полемических статей, драматических сцен в стихах: Дон-Жуана, Моцарта и Сальери; у вдохновенного Никиты, у осторожного Ильи».
Свидетельство важное, но недостаточное для вывода
о принадлежности всех шифрованных строф одной главе —
в данном случае Десятой.
При этом игнорировалось свидетельство А. И. Тургенева, который в письме брату, процитировав строфу <15>
и считая ее фрагментом «Путешествия Онегина», сообщал: «Александр Пушкин не мог издать одной части своего Онегина, где он описывает путешествие его по Рос472

Примечания

сии, возмущение 1825 года и упоминает, между прочим,
и о тебе:
Одну Россию в мире видя
Преследуя свой идеал
Хромой Тургенев им внимал
И плети рабства ненавидя
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.
(т.е. заговорщикам; я сказал ему что ты и не внимал им и не
знавал их)
В этой части у него есть прелестные характеристики
русских и России, но она останется надолго под спудом:
он читал мне в Москве только отрывки».
При наличии пропущенных в романе строф, которые
Пушкин, по его словам, не мог напечатать, и противоречивых данных о принадлежности крамольных строф той
или иной главе романа, название «Шифрованные строфы» представляется более точным, обоснованным и корректным.
Фактических данных для датировки написания и
времени шифровки Пушкиным комментируемых строф
романа, именуемых теперь «Десятой главой», нет. В настоящем издании зашифрованные строфы романа печатаются под условной датой 19 октября, определяемой
датой сожжения Пушкиным Десятой главы «Евгения
Онегина».
Строфа <1>
Сохранившиеся строки строфы содержат одиозную
характеристику императора Александра I, соответствующую взглядам Пушкина до 1825 года, и охватывают
ранний период его царствования, включающий, вероятно,
события с марта 1801 года (когда в результате дворцового
переворота и убийства Павла I великий князь Александр
Павлович был возведен на российский престол и «неча473

Примечания

янно пригрет славой») до заключения в июле 1807 года
«позорного» Тильзитского мира.
Вл<аститель> — сокращение «Вл» нужно, по всей
вероятности, читать как «Вл<адыка>»: так Пушкин называет правителей в стихотворении «Вольность» (1819),
«Недвижный страж дремал на царственном пороге…»
(1824); такое прочтение, по мнению В. В. Набокова, кроме того, предпочтительнее «по эвфоничеким причинам
(оно не дает нагромождения согласных, как на стыке слов
«властитель» и идущего за ним «слабый»)».
…слабый и лукавый… — Наполеон называл Александра I «византийцем». Однако и приближенные русского
императора (А. И. Михайловский-Данилевский, П. В. Долгоруков и др.) отмечали его хитрость и двоедушие.
Плешивый щеголь… — лысина появилась у Александра
I на втором десятилетии его царствования, что отметил
еще Байрон в Песне четырнадцатой «Дон Жуана» (окончена 4 марта 1823 года), где русский император назван
Александром Лысым (строфа LXXXIII). В 1834 году Пушкин запишет в дневнике свой разговор с великим князем
Михаилом Павловичем: «Разговорились о плешивых: —
Вы не в родню, в вашем семействе мужчины молоды
оплешивливают. Государь Ал.<ександр> и К.<онстантин>
П.<авлович> оттого рано оплешивили, что при отце моем
носили пудру и зачесывали волоса; на морозе сало леденело, — и волоса лезли» (XII, 334). Стремление Александра I к внешнему блеску и щегольству отметил Байрон
в десятой строфе поэмы «Бронзовый век», назвав русского царя «щеголем-императором» («imperial dandy»).
…враг труда… — леность императора отмечали многие современники Александра I. Пушкин писал о его
лености в «Сказках»: «О радуйся, народ: я сыт, здоров
и тучен; / Меня газетчик прославлял; / Я пил, и ел, и обещал — / И делом не замучен» (1818) и в «Воображаемом
разговоре с Александром I»: «Помилуйте, А.<лександр>
С.<ергеевич>. Наше царское правило: дела не делай, от
дела не бегай (1824, декабрь — 1825, февраль).
Нечаянно пригретый славой… — неожиданно, случайно, незаслуженно, в силу обстоятельств, а не в соот474

Примечания

ветствии со своими способностями — вероятно, намек на
заговор 1801 года, в результате которого был убит Павел
I (при молчаливом участии Александра, ставшего императором) и/или намек на «нечаянную славу» великого
полководца, которая незаслуженно досталась Александру
I после победы в Отечественной войне 1812 года и взятия
Парижа.
Идейно и тематически первая строфа шифрованного
списка близка к эпиграмме «Воспитанный под барабаном…» (датируется предположительно 1823 — первой
половиной 1825 года.
Строфа <2>
Его мы очень смирным знали — вторая строфа отразила обстоятельства заключения Тильзитского мирного
договора (июль 1807 года), который позволил Наполеону
диктовать свою волю всей Европе, а в Петербурге вызвал
взрыв недовольства Александром I, «смиренно» подписавшим «позорный» и невыгодный для России мир.
Ненаши повара / Орла двуглавого щипали… — «орел
двуглавый» — герб России, которая после Тильзитского
мирного договора, «состряпанного» французскими «поварами», лишилась части «оперения» в виде распавшейся
четвертой коалиции, унижения союзной Пруссии, разрыва отношений с Англией и признания, что Италия, Германия, Австрия, Пруссия и Польша отныне всецело подвластны Наполеону.
Определение «ненаши повара», подразумевая «поваров» французских, имеет в виду и других «поваров» —
«наших», которые, расшатывая основы империи фрондерскими речами и политическими эпиграммами, вынашивали планы очередного дворцового переворота,
а позже, во второй половине 1810 годов, создавая тайные
общества, готовы были не только «ощипать» российского орла, но и свернуть ему обе головы. «Как видите, —
мечтал в очерке «Сон» декабрист А. Д. Улыбышев, —
мы изменили герб империи <…>. Две головы орла, которые обозначали деспотизм и суеверие, были отрублены
475

Примечания

и из пролившейся крови вышел феникс свободы и истинной веры».
У Б<онапартова> шатра — переговоры о заключении Тильзитского мира проходили на нейтральной территории, в палатке на закрепленном посреди Немана плоту,
куда Наполеон, однако, прибыл специально на несколько
минут раньше Александра I, чтобы подчеркнуть свою
роль хозяина положения.
Несохранившиеся строки второй строфы содержали,
по-видимому, характеристику важнейших европейских
событий конца первого — начала второго десятилетия
XIX века, определяемых разрывом отношений России
с Англией (осень 1807 года); участием России в войне
со Швецией (1808—1809); возобновлением войны с Турцией (1809—1812); стремительным ухудшением франко-русских отношений, которые завершились «грозой 12 года».
Строфа <3>
Строфа посвящена событиям Отечественной войны,
которая началась со вступления наполеоновской армии на
территорию России 12 июня 1812 года.
Гроза 12 года / Настала… — к теме Отечественной
войны Пушкин обращался неоднократно и в стихах и в
прозе: «Воспоминания в Царском Селе» («Навис покров
угрюмой нощи...») (1814); «Наполеон на Эльбе (1815)»
(«Вечерняя заря в пучине догорала…») (1815); «На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году»
(«Утихла брань племен; в пределах отдаленных…»)
(1815); «Наполеон» («Чудесный жребий совершился…»)
(1821); «Воспоминания в Царском Селе («Воспоминаньями смущенный...») (1829); «Клеветникам России»
(«О чем шумите вы, народные витии…») (1831); «Перед
гробницею святой...» (1831); «Полководец» («У русского
царя в чертогах есть палата…») (1835); «Была пора: наш
праздник молодой...» (1836); «Метель» (1830), «Рославлев» (1831) и др. Строка «гроза двенадцатого года» повторяется в стихотворении «Была пора: наш праздник
молодой...» (1836):
476

Примечания

Тогда гроза двенадцатого года
Еще спала. Еще Наполеон
Не испытал великого народа —
Еще грозил и колебался он.
…кто тут нам помог? / Остервенение народа… —
главным творцом всех побед официальная доктрина называла Бога и императора Александра I, однако параллельно
с ней существовала и другая точка зрения, согласно которой не только Бог и царь, но и народ сыграл важную роль
в разгроме наполеоновской армии.
Б<арклай> — Михаил Богданович Барклай-де-Толли
(1761—1818), князь — русский полководец; с января 1810
года — военный министр; командовал 1-й Западной армией. Избрав тактику изматывания противника, избегал
генерального сражения, за что подвергся критике и даже
обвинениям в измене. Восьмого августа 1812 года Барклаяде-Толли сменил М. И. Кутузов, который по сути держался той же «отступательной» тактики. Пушкин, не зная,
«можно ли вполне оправдать его (Барклая-де-Толли. —
Ред.) в отношении военного искусства», но не сомневаясь, что «стоическое лице Барклая есть одно из замечательнейших в нашей истории», а его «характер останется
вечно достоин удивления и поклонения», в стихотворении «Полководец» напишет о несправедливостях судьбы
великого полководца и заблуждениях современников.
…зима… — провокационно-оправдательное утверждение французских бюллетеней о том, что Наполеон
проиграл войну из-за сильных морозов, проникло и
в русское общество, но встретило резкий отпор. Так,
Н. И. Тургенев еще в 1814 году составил план специального на эту тему сочинения, в котором были пункты
«Опровержение общего мнения, что зима выгнала французов из России. Армия и народ, а не холод выгнали
французов». Дважды возражал «оппонентам» Д. В. Давыдов — в «Опыте теории партизанского действия»
(1822) и в статье «Мороз ли истребил французскую армию в 1812 году» (1835), — доказывая несостоятельность мнения, «будто все удачи произошли от одной
477

Примечания

суровости зимнего времени, неожиданного и наступившего в необыкновенный срок года».
…р<усский> б<ог>… — в противовес официальной
доктрине, объяснявшей победы русского оружия промыслительным действием Бога, а также ходячим фразеологизмам официально-патриотического лексикона, пушкинская строфа содержит, по-видимому, аллюзию на песню
Рылеева-Бестужева «Ты скажи, говори…» (между 1822
и 1825) и/или на стихотворение П. А. Вяземского «Русский бог» (1828).
Строфа <4>
Строфа отразила события 1813—1814 годов, изгнание
Наполеона и вступление русской армии в Париж 19 марта
1814 года.
Но Бог помог — стал ропот ниже… — первые недели войны с Наполеоном, в период отступления, породили
тревогу среди аристократии и ропот среди солдат, недовольных и тягостным отступлением, и удручающим продовольственным снабжением, и общей неразберихой в армии. Ропот не прекратился и после изгнания французов,
но действительно стал «ниже».
И скоро силою вещей… — по причине сложившихся
условий и обстоятельств, к которым, в отличие от односторонних оценок, Пушкин, по всей видимости, относит
и «остервенение народа», и план Барклая-де-Толли, и непривычные для французов русские холода, и упование нации на Бога.
Мы очутилися в П<ариже>… — столица Франции
капитулировала 19 (31) марта 1814 года, после чего части союзной армии во главе с императором Александром
I триумфально вступили в Париж. Наполеон отрекся
от престола, но Сенат, проигнорировав отречение, объявил о его низвержении. На французский трон вернулись
почти забытые Бурбоны в лице Людовика XVIII.
А р<усский> ц<арь> главой ц<арей>… — восходящий
к Библии фразеологизм («Царь царствующих и Господь
господствующих»; 1 Тим. 6, 15) широко употреблялся
478

Примечания

в публицистике и поэзии начала XIX века для именования
земных царей. Ироничное именование русского императора «царем царей», по всей вероятности, связано с образованием — по инициативе Александра I — «Священного
союза» трех стран — России, Пруссии и Австрии — с целью поддержания установленного на Венском конгрессе
(1814—1815) международного порядка.
Строфа <5>
Для определения хронологии событий, в ней изображенных, и смысловой связи с предыдущими строфами
достаточных данных нет.
Пятая шифрованная строфа может быть связана
с XXXV строфой IV главы романа («Но я плоды моих
мечтаний…») и соответствовать «пропущенной» XXXVI
строфе.
Строфа <6>
Единственной хронологической приметой событий,
в ней изображенных и устанавливающих смысловую
связь с предыдущими строфами является строка «Моря
достались Албиону» (если, конечно, она занимает «правильное» место в реконструированном тексте).
Авось, о Шиболет народный… — шиболет (шибболет) —тайный пароль, примета для опознания; характерный отличительный признак национальности; по произношению слова шиболет, согласно Библии, отличали своих от чужих: «И перехватили Галаадитяне переправу чрез
Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян
говорил: “позвольте мне переправиться”, то жители Галаадские говорили ему: не Ефремлянин ли ты? Он говорил:
нет. Они говорили ему “скажи: шибболет”, а он говорил:
“сибболет”, и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв
его, заколали у переправы чрез Иордан. И пало в то время
из Ефремлян сорок две тысячи» (Суд. 12, 5—6). Ср.: в поэме Байрона «Дон Жуан» (Песнь XI, строфа XII, 1—2):
«Juan, who did not understand a word / Of English, save their
479

Примечания

shibboleth, “God damn!”» — «Жуан не знал ни слова поанглийски, / За исключеньем их шиболета “Годдам”».
(Англ.).
Но стихоплет великородный / Меня уже предупредил… — Иван Михайлович Долгорукий (1764—1823),
князь — пензенский вице-губернатор (1791—1796); губернатор во Владимире (1802—1812); автор бездарных
стихов и сатиры на русский характер «Авось», написанной не позднее 1798 года:
…О слово милое, простое!
Тебя в стихах я восхвалю!
Словцо ты русское прямое,
Тебя всем сердцем я люблю!
Без важных вычур, но прекрасно!
Ты кратко всякому и ясно
Свой вес почувствовать даёшь…
Моря достались Албиону… — после Трафальгарской
битвы 1805 года за морское господство Испания и Франция, потеряв двадцать два корабля (англичане — ни одного), не могли уже воспрепятствовать Великобритании
стать абсолютным морским гегемоном, обладающим флотом, численно превосходящим объединенные морские
силы всей Европы.
Шестая строфа формально является анахронизмом по
отношению к предыдущим.
Строфа <7>
Хронологически строфа описывает ситуацию после
казни пятерых декабристов летом 1826 года и ссылки в
том же году в Сибирь 120 заговорщиков, так или иначе
причастных к восстанию. Нарушая хронологию «славной
хроники», строфа «опережает» или «предваряет» описание
событий, о которых повествуется в следующих строфах.
Авось аренды забывая / Ханжа запрется в монастырь… — ханжой в данном случае Пушкин назвал князя Александра Николаевича Голицына (1773—1844) или,
480

Примечания

вероятнее, Михаила Леонтьевича Магницкого (1778—
1855).
Авось по манью <Николая> / Семействам возвратит <Сибирь>… — Пушкин, считая неприемлемым
революционный путь развития государства («Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда»; «…никогда я не проповедовал ни возмущений, ни революции —
напротив»), назвавший движение декабристов преступлением — «преступными заблуждениями» молодых людей,
которые вынашивали «замыслы более или менее кровавые и безумные», не только не отрекся от своих «друзей,
братьев, товарищей», но и прямо объявил царю, что 14
декабря 1825 года вышел бы на площадь вместе с восставшими («Одно отсутствие спасло меня, и я благодарю
за то Небо»). «Прощенный» царем, Пушкин при этом надеялся на царскую милость и по отношению к ссыльным
декабристам. Ср. письмо Пушкина князю Вяземскому от
5 ноября 1830 года: «Каков государь? молодец! того и гляди, что наших каторжников простит — дай Бог ему здоровье».
Авось дороги нам исправят… — ирония строки связана не только с общим плохим состоянием российских дорог, породившим крылатую фразу «В России две беды —
дураки и дороги», но и с растянувшимся на 20 лет строительством шоссе Москва — Санкт-Петербург, начатом
еще до Отечественной войны 1812 года. Торжественно
открытый в 1830 году тракт Пушкин назвал «великолепным», но в целом проблема («Теперь у нас дороги плохи»; )
оставалась, хотя и можно было — «со временем» — надеяться и на ее решение — «лет чрез пятьсот», а пока
…сельские циклопы
Перед медлительным огнем
Российским лечат молотком
Изделье лёгкое Европы,
Благославляя колеи
И рвы отеческой земли.

481

Примечания

Строфа <8>
Строфа посвящена Наполеону, который «исчез как
тень зари» в 1815 году, после поражения под Ватерлоо
и заточения на острове Святой Елены, где он и умер 5 мая
1821 г. Похожий образ Наполеона нарисован Пушкиным
в стихотворении «Недвижный страж дремал на царственном пороге» (1824):
7
То был сей чудный муж, посланник провиденья,
Свершитель роковой безвестного веленья,
Сей всадник, перед кем склонилися цари,
Мятежной вольности наследник и убийца,
Сей хладный кровопийца,
Сей царь, исчезнувший, как сон, как тень зари.
8
Ни тучной праздности ленивые морщины,
Ни поступь тяжкая, ни ранние седины,
Ни пламя бледное нахмуренных очей
Не обличали в нем изгнанного героя,
Мучением покоя
В морях казненного по манию царей.
Строфа <8> зашифрованного текста почти полностью
перенесена в стихотворение «Герой»:
Все он, все он — пришлец сей бранный,
Пред кем смирилися цари,
Сей ратник, вольностью венчанный,
Исчезнувший, как тень зари.
Предполагая, что «зашифрованные строфы» не являются отрывком какой-либо одной главы, но, вероятно, изъяты
Пушкиным из нескольких глав, нельзя не обратить внима482

Примечания

ния на очевидную смысловую связь XXXVII строфы седьмой главы «Евгения Онегина» с зашифрованной строфой
<8> («Сей муж судьбы, сей странник бранный…»):
XXXVII
Вот, окружен своей дубравой,
Петровский замок. Мрачно он
Недавнею гордился славой.
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар
Нетерпеливому герою.
Отселе, в думу погружен,
Глядел на грозный пламень он.
(VI, 155)
<8>
Сей муж судьбы, сей странник бранный
Пред кем унизились ц<ари>
Сей всадник Папою венчанный
Исчезнувший как тень зари
(VI, 522—523)
Строфа <9>
Тряслися грозно Пиринеи… — имеется в виду революция (или гражданская война) в Испании (1820—1823).
Интерес Пушкина к этим событиям отражен в стихотворении «Генералу Пущину» («В дыму, в крови, сквозь тучи
стрел…») (1821) и в эпиграмме «На Воронцова» («Сказали раз царю, что наконец…») (1825).
483

Примечания

Волкан Неаполя пылал… — восстание итальянских
карбонариев 1820—1821 гг. См. стихотворение «В. Л. Давыдову» («Меж тем как генерал Орлов…»).
Безрукий князь… — Ипсиланти Александр Константинович (1792—1828) — сын молдавского господаря;
участник Отечественной войны; руку потерял в битве
под Дрезденом. С 1816 года — адъютант Александра I;
с 1817 года — генерал-майор.
...друзьям Мореи… — Морея — средневековое название полуострова Пелопоннес в южной части Греции, где
в 1820 году началось движение за освобождение страны
от турецкого ига.
Из К<ишинева> уж мигал… — то есть собирал силы
и средства для восстания, которое началось весной 1821 года и вскоре послужило причиной увольнения Ипсиланти
из русской службы как главы «Этерии» — тайной политической организации, деятельность которой была признана «преступной и позорной акцией». Лишенный помощи
русского императора, который не хотел (в соответствии
с хартией Священного союза) поддерживать революционные выступления, Ипсиланти был обречен.
Отношение Пушкина к греческому восстанию и князю Ипсиланти, выраженное в письмах и стихотворениях «В. Л. Давыдову» («Меж тем как генерал Орлов…»)
(1821); «К Овидию» (1821); в наброске «Поэмы о гетеристах» (конец 1821 — начало 1822); в повести «Выстрел» (1830); в поэме «Езерский» (1832); в повести
«Кирджали» (1834), менялось от восторженных оценок
(«Первый шаг Ал<ександра> Ипсиланти прекрасен
и блистателен. Он счастливо начал — отныне и мертвый
или победи<тель> п<рин>адлежит истории — 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! — завидная <у>часть»;
и безоговорочной поддержки («Ничто еще небыло столь
народно, как дело греков») до разочарования в греческом
восстании («Греция мне огадила…») и, наконец, беспристрастного взгляда историка: «Александр Ипсиланти
был лично храбр, но не имел свойств, нужных для роли,
за которую взялся так горячо и так неосторожно. Он
не умел сладить с людьми, которыми принужден был
484

Примечания

предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения,
ни доверенности».
Кинжал Л <?> — намек на убийство 14 февраля 1820
г. Пьером Лувелем наследника французского престола
герцога Беррийского.
…тень Б<?>… — инициал вызвал не имеющие достоверной расшифровки варианты прочтения и толкования:
Берри, Бирон, Бабеф, Бурбон, Бертон.
Строфа <10>
Строфа содержит явную ошибку Пушкина в зашифровке текста и одиозную характеристику императора
Александра I, противоречащую политическим взглядам
Пушкина осени 1830 года.
Я всех уйму с моим народом / Наш ц<арь> в покое говорил… — следует читать: «Наш царь в конгрессе говорил». О необходимости «всех унять» Александр I говорил
на конгрессе Священного Союза в Троппау и Лайбахе
(1820—1821), созванном в связи с активизацией революционного движения в Европе, и на конгрессе в Вероне
(1822), обсуждавшем подготовку французской интервенции с целью подавления революции в Испании.
А про тебя и в ус не дует / Ты А<лександровский>
холоп… — явная ошибка в зашифровке указывает на то,
что этим строкам отводилось другое место в окончательном тексте, хотя в них прослеживается очевидная
логическая, но, может быть, мнимая связь с двумя предыдущими строками, в которых говорится о том, что
Александр I, занимаясь решением европейских проблем,
забыл о своем народе: «А про тебя <русский народ>
и в ус не дует», — отдав его на откуп Аракчееву. Строку
«Ты А<лександровский> холоп», возможно, следует читать иначе: «Ты А<ракчеевский> холоп».
Строфа <11>
Потешный полк Петра Титана / Дружина старых
усачей… — гвардейский Семеновский полк, образованный в 1683 году Петром I из своего «потешного»
485

Примечания

войска, расквартированного в подмосковном селе Семеновском.
Предавших некогда <тирана>… — в ночь убийства
императора Павла I — с 11 на 12 марта 1801 года — караул
в Михайловском замке нес третий батальон Семеновского
полка.
Свирепой шайке палачей… — ср. описание убийства
Павла I в оде «Вольность»:
Глядит задумчивый певец
На грозно спящий средь тумана
Пустынный памятник тирана,
Забвенью брошенный дворец —
И слышит Клии страшный глас
За сими страшными стенами,
Калигулы последний час
Он видит живо пред очами,
Он видит — в лентах и звездах,
Вином и злобой упоенны,
Идут убийцы потаенны,
На лицах дерзость, в сердце страх.
Молчит неверный часовой,
Опущен молча мост подъемный,
Врата отверсты в тьме ночной
Рукой предательства наемной...
О стыд! о ужас наших дней!
Как звери, вторглись янычары!..
Падут бесславные удары...
Погиб увенчанный злодей.
В не дошедших до нас десяти строках строфы <11>,
вероятно, описывалась «Семёновская история» (выступление Семёновского полка против непомерной строгости полкового командира Г. Е. Шварца), случившаяся
в октябре 1820 года.

486

Примечания

Строфа <12>
Строфа включает в себя рассказ о событиях начала
1820-х годов (до восстания декабристов) и зарождении
движения декабристов (с середины 1810-х годов).
Р<оссия> присм<ирела> снова / И пуще ц<арь> пошел
кутить… — продублированное «Р.» читают: «Ребята»,
«Роб Рои», «Эр-Эры» (то есть «Русские Рыцари»), «Масоны» (то есть каменщики; от французского «pierre» —
камень). Не исключено и прочтение: «Народы присмирели снова», так как стоящее в рукописи «Р.Р.» может быть
прочитано как английское «People», созвучное стихотворению «Зачем ты послан был и кто тебя послал…»:
…рабы затихли вновь,
Мечи да цепи зазвучали.
Кутить — по «Толковому словарю живого великорусского языка» В. И. Даля: мутить, сплетничать, поселять
раздор; по «Словарю Академии Российской»: «производить смутками (т. е. сплетнями, интригами) между другими ссору».
Но искра пламени иного / Уже издавна может
быть… — первое тайное политическое общество декабристов — Союз спасения — заговорщики создали в феврале 1816 г.; в начале 1818 года Союз спасения трансформировался в Союз благоденствия.
Строфа <13>
Строфа рисует «сходки» заговорщиков времени Союза
благоденствия (1818—1821).
У них свои бывали сходки / Они за чашею вина /Они за
рюмкой русской водки… — речь идет о так называемых
«русских завтраках» у К. Ф. Рылеева.

487

Примечания

Строфа <14>
Строфа, как и предыдущая, рисует «сходки» заговорщиков времени Союза благоденствия (1818—1821).
Витийством резким знамениты… — витийство —
искусство красноречия.
Беспокойный Никита — Никита Михайлович Муравьев (1795—1843) —капитан Гвардейского генерального
штаба, участник заграничных походов 1813—1814 годов;
масон, член ложи «Трех добродетелей» (с января 1817 года); с июня того же года — ритор. Один из основателей
Союза спасения, член Союза благоденствия (входил в Коренной совет), член Верховной думы Северного общества
и его правитель, автор проекта конституции. Осужден на
20 лет каторги (срок сокращен до 15 лет).
Пушкин познакомился с Муравьевым еще в Лицее,
встречался с ним в «Арзамасе» (оба были его членами);
в доме Е. Ф. Муравьевой (матери Никиты); в петербургском обществе, у Ильи Долгорукова, где поэт «читал свои
ноэли». Пушкин в планах «Русского Пелама» упомянул
Муравьева как члена «Общества умных», а в отрывке
«Автобиографических записок» — как одного из критиков «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина
(«молодой человек умный и пылкий»).
Возможно, пушкинская строка восходит к стихотворению Батюшкова, который в послании «К Никите» писал
о тревоге и беспокойстве Никиты Муравьева, молодого
человека, мечтающего о славе:
Но ты трепещешь, юный воин,
Склонясь на сабли рукоять:
Твой дух встревожен, беспокоен;
Он рвется лавры пожинать…
1817
У Осторожного Ильи — строка восстановлена
по дневниковой записи П. А. Вяземского от 19 декабря
1830 года:
488

Примечания

У вдохновенного Никиты
У осторожного Ильи.
Осторожный Илья — Долгоруков Илья Андреевич
(1797—1848), князь — полковник лейб-гвардии 1 артиллерийской бригады, адъютант великого князя Михаила
Павловича; масон, член ложи «Соединенных друзей»
(1814), член, затем блюститель ложи «Трех добродетелей» (1816—1818). Член Союза спасения (с конца 1817
года) и Союза благоденствия (блюститель Коренного совета), участник Петербургского совещания 1820 года и
Московского съезда 1821 года. По высочайшему повелению (в результате заступничества великого князя Михаила Павловича) дело Долгорукова оставлено без дальнейшего следствия.
Строфа посвящена собраниям членов Союза благоденствия, на которых Пушкин читал свои «ноэли». Кроме
«Евгения Онегина», имя Ильи Долгорукова упоминается
в планах «Русского Пелама» как члена «Общества умных»
Строфа <15>
Строфа, полностью записанная на первом листе из архива Л. Н. Майкова, рисует «сходки» заговорщиков времени Союза благоденствия (1818—1821).
Марс — бог войны у римлян.
Вакх — древнегреческий бог вина.
Венера — в римской мифологии богиня любви и красоты. Похоже, что Пушкин для характеристики Лунина
пародийно использует строку державинской оды «Решемыслу» (1783), в которой Потемкин назван «Другом честности и другом Минервы».
Лун<ин>… — Михаил Сергеевич Лунин (1787—
1845) — подполковник лейб-гвардии Гродненского гусарского полка. Участник войны 1805—1807 годов (награжден орденом Анны 4-й степени); участник Отечественной
войны 1812 года и заграничных походов 1813—1814 годов. Масон, член ложи «Трех добродетелей». Член Союза спасения (1816), Союза благоденствия (1817) (входил
489

Примечания

в Коренной совет) и Северного общества. За участие «в
умысле цареубийства согласием, в умысле бунта, принятием в тайное общество членов и заведением литографии
для издания сочинений общества» приговорен в каторжную работу на 20 лет (срок сокращен до 15 лет).
Пушкин познакомился с Луниным вскоре после окончания Лицея и близко сошелся с ним, называл его «человеком поистине замечательным», а когда Лунин уезжал
из Петербурга, взял на память у него прядь волос. Характеристика Лунина в «Евгении Онегине» («Друг Марса,
Вакха и Венеры») основана на его славе одного из первых
гвардейских кутил.
Решительные меры — предложенный Луниным
проект убийства царя и его семьи на Царскосельской
дороге.
Читал сво<и> Ноэли Пу<шкин>…— ноэли — французские рождественские песнопения. До нас дошел лишь
один ноэль Пушкина — «Сказки» («Ура!В Россию скачет...»), но, судя по комментируемому стиху, существовало их несколько, о чем свидетельствуют и стихи А. Родзянко:
И все его права: иль два иль три Ноэля,
Гимн Занду на устах, в руках портрет Лувеля.
Слова Пушкина о чтении им своих стихов заговорщикам подтверждают показания декабриста И. Н. Горсткина,
который вспоминал: «...Я был раза два-три у князя Ильи
Долгорукова <...> у него Пушкин читывал свои стихи, все
восхищались остротой...»
Строка «Читал сво<и> Ноэли Пу<шкин>» — единственное место в романе, где автор упомянут в третьем
лице, что позволяет предположить, что «шифрованные
строфы», возможно, не собственно прямая речь Пушкина,
а рассказ одного из героев романа — Онегина или Автора-повествователя.
Мела<нхолический> Як<ушкин> / Казалось молча
обнажал / Цареубийственный кинжал… — Иван Дмитриевич Якушкин (1793—1857) — участник Отечествен490

Примечания

ной войны 1812 года (награжден знаком военного ордена
св. Георгия); участник заграничных походов (награжден
орденом Анны 4 степени и Кульмским крестом); в 1818 году уволен в отставку в чине капитана. Один из основателей
Союза спасения, член Союза благоденствия (член Коренного совета) и Северного общества. В 1817 году вызвался
совершить цареубийство; участвовал в подготовке к восстанию в Москве в декабре 1825 года. Осужден на 20 лет
каторги (срок сокращен до 10 лет).
Пушкин познакомился с Якушкиным у П. Я. Чаадаева
в январе 1820 года, позже встречался с ним в Каменке,
имении Давыдовых в ноябре 1820 года.
Цареубийственный кинжал... — во время следствия по
делу декабристов Якушкин на вопрос: «…каким образом хотели вы совершить убийство?» — отвечал: «Каким образом
хотел я совершить убийство, я не знаю и сколько могу припомнить никогда не знал, ибо не имел довольно время чтобы
сие обдумать, но во всяком случае предполагал, по совершении оного убить себя». Однако в «Записках» (1853—1855)
Якушкин вспоминает и рассказывает, как именно хотел он
убить царя: «Я решился по прибытии императора Александра отправиться с двумя пистолетами к Успенскому собору, и когда царь пойдет во дворец — из одного пистолета
выстрелить в него, из другого — в себя. В таком поступке
я видел не убийство, а только поединок на смерть обоих».
Одну Росси<ю> в мире видя ~ Освободителей
крест<ьян> — Тургенев Николай Иванович (1789—
1871) — декабрист, член Ордена русских рыцарей, Союза благоденствия (участник Петербургского совещания
1820 года, Московского съезда 1821 года) и Северного
общества (один из его создателей и руководителей). Во
время восстания находился за границей. Заочно осужден
на вечную каторгу. Вернуться в Россию отказался. Услышав, что Тургенев будто бы выдан английскими властями
и морем доставлен в Петербург, Пушкин в стихотворении
«К Вяземскому» (1826) назвал море «древним душегубцем» и прибавил: «Еще таки я всё надеюсь на коронацию:
повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев,
товарищей ужасна».
491

Примечания

Николай Тургенев и его брат Александр оказали на
Пушкина сильное влияние в июле 1817 — мае 1820 года,
когда он часто бывал в их петербургском доме. В квартире Тургеневых написана часть оды «Вольность». Влияние
Н. И. Тургенева ощущается и в стихотворении Пушкина
«Деревня» (идея освобождения крестьян была основной
мыслью всей деятельности Н. И. Тургенева).
Одну Росси<ю> в мире видя — аллюзия на лозунг
Н. И. Тургенева «Есть только одна Россия в мире»,
который он хотел в 1819 году воплотить на страницах
своего политического журнала (издание не было осуществлено).
Хромой Тургенев — эпитет хромой связан с тем, что
Н. И. Тургенев после перенесенной в детстве болезни
прихрамывал на левую ногу.
Строфа <16>
Полностью строфа записана на первом листе из архива
Л. Н. Майкова; посвящена «южным» декабристам периода Союза благоденствия (1818—1821) и разделения его на
Северное общество и Южное, которое состояло из трех
управ — Центральной (в Тульчине, во главе с Павлом Пестелем и Алексеем Юшневским); Каменской (Чигиринский уезд Киевской губернии; руководители — Василий
Давыдов и Сергей Волконский) и Васильковской (Васильковский уезд Киевской губернии; руководители — Сергей
Муравьев-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин).
Каменка — поместье В. Л. Давыдова (1792—1855)
на берегу Днепра — один из центров Южного общества декабристов. Во время кишиневской ссылки Пушкин бывал
здесь дважды: с ноября 1820 года по конец марта 1821 года и в ноябре 1822 года.
И над холмами Тульчина — Тульчин — небольшой
городок в Подольской губернии, расположен в ложбине
между невысокими холмами, в междуречье реки Тульчинки и реки Сильницы (приток Южного Буга). Здесь находилась Центральная управа Южного общества и дислоцировалась главная квартира 2-й армии, которой командовал
492

Примечания

член Государственного совета генерал-лейтенант граф
Петр Христианович Витгенштейн (1768—1842). Пушкин приезжал в Тульчин в феврале 1821 года и, вероятно,
в ноябре — декабре 1822 года.
Где Витгенштейновы дружины ~ Там П<естель> —
для тир<анов>… — упоминая «Витгенштейновы дружины», Пушкин, вероятно, имел в виду не столько их подвиги и деятельность их командира П. Х. Витгенштейна,
сколько «дела» его адъютанта Павла Ивановича Пестеля
(1793—1826), руководившего Союзом благоденствия,
а потом и Южным обществом декабристов. Казнен
13 июля 1826 года.
Пушкин встретился с Пестелем в Кишиневе, в апреле
1821 года и записал в своем дневнике: «9 апреля, утро
провел я с Пестелем, умный человек во всем смысле
этого слова. Mon coer est matérialiste, говорит он, mais
ma raison s’y refuse. Мы с ним имели разговор метафизической, политической, нравственный и проч. Он один
из самых оригинальных умов, которых я знаю...». Mon
coer est matéri a liste<…>, mais ma raison s’y refuse —
Сердцем я материалист, но мой разум этому противится.
(Франц).
Холоднокровный генерал — вероятно, генерал-майор
Сергей Григорьевич Волконский (1788—1865), князь —
масон; с 1823 года возглавлял (вместе с В. Л. Давыдовым)
Каменскую управу Южного общества. Осужден на 20 лет
каторжных работ (срок сокращен до 15-ти, а потом и до
10 лет).
Пушкин встречался с Волконским в Кишиневе и Одессе. Имеются сведения, что Волконскому было дано поручение принять Пушкина в Общество, но он не выполнил
его.
Муравьев — Муравьев-Апостол Сергей Иванович
(1795—1826) — масон, один из основателей Союза спасения (участник Московского заговора 1817 года) и Союза благоденствия (член и блюститель Коренного совета),
член Южного общества (глава Васильковской управы),
организатор восстания Черниговского полка. Казнен
13 июля 1826 года.
493

Примечания

Пушкин был знаком с Муравьевым-Апостолом еще
в Петербурге, но, видимо, встречался с ним и на юге.
И полон — возможное прочтение: Напором.
Строфа <17>
Сначала эти заговоры…(Вариант: Всё это были
разговоры…) — в записке, поданной Николаю I через
В. А. Жуковского и, несомненно, известной Пушкину,
Н. И. Тургенев писал: «Смотрю с ужасом на прошедшее.
Вижу теперь всю опасность существования каких бы то
ни было тайных обществ, вижу что из тайных разговоров
дело могло обратиться в заговор, и от заговоров перейти
к бунтам и убийствам».
Между Лафитом и Клико… — то есть во время дружеского обеда или ужина, не располагающего к принятию
серьезных решений.
Лафит — сухое вино, которым начинают обед.
Клико — шампанское, которым завершают обед.
[Всё это было только] скука /Безделье молодых умов /
Забавы взрослых шалунов… — еще резче о тайном обществе высказался Н. И. Тургенев один из самых активных
участников движения декабристов: «Мое убеждение всегда было, и есть, и будет, что все эти общества и так называемые заговоры — вздор. Думая об этом, идя по улице,
невольно «Ребятишки!» — сорвалось с языка. Этот упрек
жесток, ибо они теперь несчастны».
В мае 1824 года Вяземский писал Пушкину: «Ты
довольно сыграл пажеских шуток с правительством;
довольно подразнил его, и полно! А вся наша оппозиция ничем иным ознаменоваться не может, que par des
espiègleries. Нам не дается мужествовать против него;
мы [должны] можем только ребячиться. А всегда ребячиться надоест.…que par des espiègleries — как только
проказами (франц.).
[И постепенно сетью тайной]… — «Есть слухи, —
записал в 1824 году Александр I, — что пагубный дух
свободомыслия или либерализма растет, или по крайней
мере, сильно развивается уже между войсками. Что в обе494

Примечания

их армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют
притом своих секретных миссионеров для распространения своей партии».
Наш Ца<рь> дремал — о существовании тайных политических обществ Александр I узнал, по-видимому, еще
в 1818 году, о чем свидетельствовал великий князь Николай Павлович, будущий император Николай I: «По некоторым доводам я должен полагать, что государю еще
в 1818 году в Москве после Богоявления сделались известными замыслы и вызов Якушкина на цареубийство…»
О восстании Семеновского полка Александр I писал
Аракчееву: «Никто на свете меня не убедит, чтобы сие выступление было вымышлено солдатами или происходило
единственно, как показывают, от жестокого обращения
с оными полковника Шварца. <...> По моему убеждению, тут кроются другие причины <...> я его приписываю тайным обществам». В 1821 году царь получил один
за другим три доноса члена Коренной управы тайного
общества Михаила Грибовского, который назвал имена
главных деятелей Союза благоденствия и сообщил их
планы и цели. На рукописи доноса с именами заговорщиков Николай I, написал (по-французски): «Вручено императору Александру за четыре года до событий
14 декабря 1825 г.».
В августе 1822 года царь запретил масонские ложи.
25 декабря 1822 года был отправлен в отставку генерал-майор Михаил Александрович Фонвизин (в 1826 году
осужден на 12 лет каторги).
18 апреля 1823 года остался не у дел Михаил Федорович Орлов (1788—1842), отставленный от командования
дивизией.
На замечание одного из высших сановников Иллариона Васильевича Васильчикова о необходимости принять
более решительные меры против тайных обществ царь
ответил: «Не мне их карать».
И в 1824 году император получал сигналы о том, «что
пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит
или по крайней мере сильно уже разливаем и между во495

Примечания

йском... В обеих армиях... есть по разным местам тайные
общества или клубы, которые имеют притом секретных
миссионеров». Ситуацию еще можно было кардинальным
образом изменить летом и осенью 1825 года, после доносов И. В. Шервуда и А. К. Бошняка, но и в этой ситуации,
продолжая «дремать», царь не принял никаких мер для
предотвращения восстания.
***
Логика событий «славной хроники» подходит к описанию восстания 14 декабря 1825 года, которое, по свидетельству А. И. Тургенева, было в романе, но не в «Десятой главе», а в «Путешествии Онегина», о чем он писал
брату: «...Александр Пушкин не мог издать одной части
своего Онегина, где он описывает путешествие его по
России, возмущение 1825 года…»
Летом 1829 года, — во время работы над седьмой главой, — Пушкин рассказывал и «объяснял нам довольно
подробно, — вспоминал М. В. Юзефович, — всё, что входило в первоначальный его замысел, по которому, между
прочим, Онегин должен был или погибнуть на Кавказе,
или попасть в число декабристов».
Похоже, что и воспоминания Юзефовича, рассказывающие об оставленном («первоначальном») замысле романа, указывают на то, что описание «возмущения 1825 года» должно было, по-видимому, войти в главу «Странствие» и было каким-то образом связано со «славной хроникой», то есть с теми зашифрованными строфами романа, которые мы называем «Десятой главой» и которые,
судя по всему, таковой не являются.
На это указывают: свидетельства современников,
П. А. Вяземского и А. И. Тургенева, относящих «шифрованные строфы» к разным главам романа; разное время
изготовления бумаги (водяные знаки 1823 и 1829 годов),
на которой Пушкин записал строфы «Евгения Онегина»,
именуемые теперь «Десятой главой»; смысловое несоответствие «шифрованных строф» романа политическим
взглядам Пушкина Болдинской осени 1830 года; хронологическая непоследовательность событий, отображенных
496

Примечания

в «шифрованных строфах» романа; отсутствие фактического материала, необходимого для бесспорных выводов.

МЕТЕЛЬ (с. 194)

Датируется, согласно помете самого Пушкина, 20 октября.
Эпиграф — из баллады В. А. Жуковского «Светлана»
(1808—1812).
В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную — вариант чернового автографа содержит уточнение: «в эпоху
столь живо описанную Ф. Н. Глинкою, перед кампанией».
Пушкин имеет в виду «Письма русского офицера о Польше, австрийских владениях и Венгрии, с подробным описанием похода россиян противу французов в 1805 и 1806
гг.» (М., 1808, ч. 1—2).
Бостон— карточная игра на небольшие ставки, одна
из разновидностей виста.
Армейский прапорщик — в пушкинское время младший офицерский чин последнего 14 класса (в пехоте),
13 класса в артиллерии и инженерных войсках и 12 класса
в гвардии. Армейские чины считались на два класса ниже
гвардейских; прапорщик гвардии по чину был равен поручику в армии.
Два пылающие сердца с приличной надписью... — стереотипный эмблематический образ — символ любовного
чувства; ср. в «Евгении Онегине» описание альбома уездной барышни:
Тут непременно вы найдете
Два сердца, факел и цветки;
Тут верно клятвы вы прочтете
В любви до гробовой доски.

Ужасные мечтания — здесь: сновидения.
Отставной сорокалетний корнет Дравин — аттестация ироническая: корнет — младший чин в кавалерии.
Шлафорк (шлафрок, шлафор) — широкое домашнее
платье, халат.
Суженого конем не объедешь — расхожая житейская мудрость; может быть, аллюзия на оперу-водевиль
497

Примечания

Н. И. Хмельницкого «Суженого конем не объедешь, или
Нет худа без добра», в котором героиня приняла бравого
гусарского офицера за опоздавшего жениха, влюбилась в
него и готова была с ним обвенчаться. Водевиль Хмельницкого был поставлен на петербургской сцене в 1821
г., издан в «Сочинениях Николая Хмельницкого» (СПб.,
1829—1830).
Над печальной верностию этой девственной Артемизы—
Артемиза, или Артемизия, — сестра и жена одного из малоазиатских владык, правителя Карии Мавзола. Став вдовой,
воздвигла в Галикарнасе, в память об умершем, Мавзолей —
пышную гробницу, одно из «семи чудес света». Имя Артемизы стало символом женской верности и постоянства чувств.
Vive Henri-Quatre — «Да здравствует Генрих Четвертый» (франц.); песня из комедии французского драматурга Шарля Колле «Выезд на охоту Генриха IV, или Король
в хижине» (1764); поставленной на русской сцене в 1818 г.
Арии из Жоконда — из комической оперы Николо Изуара «Жоконд, или Искатели приключений»; на русской
сцене опера шла с 1815 г.
И в воздух чепчики бросали — цитата из неопубликованного в то время по цензурным причинам фрагмента
комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (д. 2, явл. 5); аллюзия на французскую поговорку «забросить чепчик за
мельницу», что означает пожертвовать девичьей или женской честью любовному увлечению.
С Георгием в петлице — имеется в виду учрежденный в
1769 г. орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия IV степени; вручался за выдающиеся воинские подвиги.
Se amor non è che dunque?.. — Если это не любовь, то
что же? (Итал.). Стих Ф. Петрарки («На жизнь Мадонны
Лауры», сонет CXXXII); в 1816 году эту строку сделал
эпиграфом к своему очерку «Петрарка» К. Н. Батюшков.
Первое письмо St.-Preux — имеются в виду слова СенПре, одного из героев романа Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или
Новая Элоиза»: «Между тем я вас вижу ежедневно и замечаю, что вы, сами того не ведая, невинно обостряете
мои страдания, о которых не можете сожалеть и которых
не должны знать».
498

Примечания

*ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ ПЛАН ИЗДАНИЯ «ПОВЕСТЕЙ ИВАНА ПЕТРОВИЧА БЕЛКИНА» (с. 208)

Датируется 20 октября 1830 г.
Эпиграф к «Гробовщику» — из стихотворения Г. Р. Державина «Водопад».
Эпиграф к «Станционному смотрителю» — из стихотворения П. А. Вяземского «Станция».
Эпиграф к «Барышне-крестьянке» — из поэмы
И. Ф. Богдановича «Душенька».
Эпиграф к «Выстрелу — из романа А. С. Пушкина
«Евгений Онегин».
Эпиграф к «Метели» — из баллады В. А. Жуковского
«Светлана».

СКУПОЙ РЫЦАРЬ (с. 210)

Рукопись датирована 23 октября 1830 г.
Подзаголовок — мистификация: у английского писателя Вильяма Шенстона (1714—1763) трагикомедии под
названием The covetous Knight («Скупой рыцарь») нет.
В рукописи остался эпиграф:
Престань и ты жить в погребах,
Как крот в ущельях подземельных.
Державин.
Это цитата из стихотворения, озаглавленного «К Скопихину».
Судя по пушкинской записи, относящейся к январю
1826 г.: «Жид и сын. Граф», — замысел первой по времени написания «маленькой трагедии» возник в указанном
году. Позже — вероятно, в 1827 г. — со слова «Скупой»
начат список драматических замыслов, часть которых будет осуществлена настоящей Болдинской осенью, о чем
Пушкин сообщит П. А. Плетневу в письме из Москвы от
9 декабря 1830 г., упомянув «несколько драматических
сцен или маленьких трагедий».
Опубликован «Скупой рыцарь» будет в I томе журнала
«Современник» (1836).
499

Примечания

Начинающийся этой трагедией цикл из четырех драматических произведений объективно соотносится,
в контексте болдинского творчества 1830 г., с циклом прозаическим — пятью «Повестями Белкина»: если повести
построены целиком на русском материале, то маленькие
трагедии — исключительно на западноевропейском. Повести Белкина — это житейские истории, поведанные
в манере как бы бесхитростного рассказа; к драматическому же циклу Пушкин примерял, наряду с определениями «Драматические сцены» и «Драматические
очерки», и такие: «Драматические изучения» и «Опыты
драматических изучений». Высказывались мнения, что
в маленьких трагедиях «изучаются» человеческие страсти, психология и пр.; однако более вероятно, что в этих
пушкинских «опытах» изучается прежде всего феномен
индивидуалистического сознания, характерного прежде
всего для Запада.
Если материал повестей Белкина — претерпевание
героями тех или иных житейских коллизий, отклики их
на превратности судьбы, переживания, связанные с любовью, счастьем или несчастьем, с укорами совести или
чувством вины, то героев маленьких трагедий, будь то
барон Филипп или испанский гранд Гуан, музыкант или
британский «интеллектуал» Вальсингам, объединяет общее для этих разных персонажей восприятие жизни лишь
с точки зрения своих эгоистических интересов, стремление каким-то образом подчинить бытие себе, навязать бытию свои «ценности».
Такая особенность отличает пушкинского Барона от
многочисленных скупцов — героев европейской литературы (Гарпаг в комедии Плавта «Псевдол», Гарпагон
в «Скупом» Мольера, Шейлок в «Венецианском купце»
Шекспира, Варрава в «Мальтийском еврее» Марло и др.),
а также русских персонажей — таких, как в комедии
А. Сумарокова «Лихоимец» или в либретто оперы «Скупой» Я. Княжнина. Отличие пушкинского Скупого рыцаря от всех его «предшественников» в том, что деньги, золото, богатство — для него вовсе не средство, служащее,
по его словам, «страстям и нуждам человека», а высокая
500

Примечания

и самодостаточная цель, имеющая в его понимании природу духовную, почти божественную, обеспечивающую
ему, в его сознании, власть над миром.
Что дам тебе в заклад? свиную кожу? — Здесь имеется в виду рыцарский герб, тиснение которого производилось на коже. Свиная кожа — издевательский юмор:
для ростовщика-еврея свинья — оскверненное животное.
Его червонцы будут пахнуть ядом, / Как сребреники
пращура его — пращуром Жида Альбер называет Иуду
Искариота, получившего за предательство тридцать сребреников.
Вознес мой холм — здесь мрачная «сверхчеловеческая» поэзия слов Барона; ведь действие сцены происходит в подвале.
Что не подвластно мне? как некий демон / Отселе
править миром я могу — параллель с евангельским повествованием об искушении Христа Сатаной, «князем мира
сего»: «Опять берет Его диавол на весьма высокую гору
и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит
Ему: всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне» (Мф.
4, 8—9).
Тут есть дублон старинный... вот он. Нынче / Вдова мне отдала его — аллюзия на евангельскую притчу
о бедной вдове, пожертвовавшей последнюю лепту (монету) на храм. (Мк. 12, 14).
Иль уж не рыцарь я? В заключительной сцене трагедии герой, мнивший себя едва ли не сверхчеловеком, умирает из-за поведения сына, сраженного простыми человеческими чувствами — обидой, гневом, сознанием своей
униженности: созданный Бароном миф о самом себе разрушается. Но «портрет» века, представляемого Бароном,
остается действительным — в последних словах Герцога.

*ОБ АЛЬФРЕДЕ МЮССЕ (с. 233).

Датируется 24 октября 1830 г.
Альфред де Мюссе (1810—1857) — французский поэт,
драматург и прозаик.
Ламартин Альфонс Мари Луи (1790—1869) — французский поэт, писатель и политический деятель. Благоче501

Примечания

стивые «Размышления» — сборники его стихотворений
«Поэтические размышления» (1820) и «Новые поэтические размышления» (1823).
Harmonies réligieuses — Религиозные гармонии.
(Франц.).
Victor Hugo — Виктор Гюго. (Франц.).
Издавал свои блестящие, хотя и натянутые «Восточные стихотворения» (Les Orientales) — В середине мая
1830 г., в письме к Е. М. Хитрово, Пушкин отмечал, что
«Гюго и Сент-Бёв бесспорно единственные французские
поэты нашего времени, в особенности Сент-Бёв» (подлинник по-французски), но впоследствии назовет Гюго
второстепенным поэтом (см. статью «О Мильтоне и Шатобриановом переводе “Потерянного рая”»).
Бедный скептик Делорм — в 1829 г. французский критик, поэт и писатель Шарль Огюстен Сент-Бёв от имени
будто бы умершего поэта издал книгу «Жизнь, стихотворения и мысли Жозефа Делорма», а в 1830 г. — сборник стихотворений «Утешение»; на обе книги Пушкин
опубликует рецензию в «Литературной газете» (1831,
№ 32).
Молодой поэт с книжечкой сказок и песен — речь идет
о первом сборнике Мюссе «Сказки Испании и Италии»
(1829).
Парни — Эварист Дезире де Форж Парни (1753—
1814), граф — член Французской академии, в поэзии
которого преобладают антирелигиозные, эротические
и эпикурейские мотивы наслаждения жизнью.
Воспевает луну такими стихами… — в «Балладе
луне», помещенной в сборнике «Сказки Испании и Италии», Мюссе сравнивает луну с точкой над i, с глазом кривого, с железным циферблатом.
Буало — Никола Буало-Депрео (1636—1711) — французский поэт, критик, теоретик классицизма.
Лагарп Жан Франсуа (1739—1803) — французский
драматург и теоретик литературы.
Гофман и Кольне — Гофман Франсуа-Бенуа (1760—
1828) и Кольне дю Равель (1768—1832) — французские
критики, эпигоны классицизма.
502

Примечания

Porcia — Порция. (Франц.).
Les marrons du feu — Каштаны из огня. (Франц.).
Mardoche Musset — «Мардош» Мюссе. (Франц.).
Difficile est propriè communia dicere Communia. —
Трудно хорошо выразить общие вещи. (Лат.) — эпиграф
к «Дон-Жуану» Байрона, взятый из трактата Горация
«Послание к Пизонам об искусстве поэзии».
См. ad Piones — отсылка к названному трактату.

МОЦАРТ И САЛЬЕРИ (с. 235)

Замысел второй из «маленьких трагедий» возник
1826 г., вошел в список из десяти тем для драматических
сцен, составленный в 1827 г. Закончена трагедия 26 октября 1830 г. Напечатана будет в альманахе «Северные
цветы на 1832 год» (с авторской датировкой: «26 октября
1830 г.»), войдет в «Стихотворения Александра Пушкина», ч. III, СПб., 1832).
Будет дважды играна на сцене Большого театра в Петербурге: 27января и 1 февраля 1832 г.
Сохранилась обложка от рукописи, на ней — первоначальное название: «Зависть».
В основе замысла — распространенные слухи о том,
что композитор Вольфганг Амадей Моцарт (1756—1791)
был отравлен его знакомым, видным композитором своего времени (1750—1825) Антонио Сальери, учителем
Бетховена, Шуберта, Листа. О том, что Сальери перед
смертью будто бы признался в своем преступлении,
писала лейпцигская «Всеобщая музыкальная газета»
(«Allgemeine Musikalische Zeitung») 26 мая и 27 июня
1825 г. См. на эту тему пушкинскую заметку «О Сальери» 1832 г.
От названия «Зависть» Пушки отказался, вероятно,
потому, что оно не вполне соответствует объему проблемы, сделавшей Сальери убийцей. Сальери — не просто
завистник, он в своем роде богоборец, он бунтует против
«неба», возмущенный миропорядком, в котором творческий гений — не оплата заслуг, а Божий дар, которому
надо соответствовать; он считает, что «избран» исправить
ошибку «неба».
503

Примечания

Когда великий Глюк / Явился и открыл нам новы тайны... — Кристоф Виллибальд Глюк (1714—1787) — немецкий композитор, один из реформаторов жанра оперы,
приобретавшего, в его сочинениях, черты музыкальной
трагедии. Ниже Сальери упомянет оперу Глюка «Ифигения в Авлиде».
…когда Пиччини / Пленить умел слух диких парижан —
Никколо Пиччини (1728—1800) — итальянский композитор, более десяти лет живший в Париже, автор множества опер, из которых наиболее популярными были
комические. Дикими Сальери называет, по-видимому, тех
парижан, что образовали музыкальную партию «пиччинистов», противостоявшую партии «глюкистов» — поклонников Глюка.
Voi che sapete… — «Вы, кто знаете...» (итал.) — ария
Керубино из третьего акта оперы Моцарта «Женитьба
Фигаро».
Быть может, новый Гайден сотворит / Великое… —
Иозеф Гайдн — крупнейший австрийский композитор
(1732—1809), старший современник Моцарта и Сальери,
автор множества произведений, в том числе более ста
опер.
Requiem — Реквием, заупокойная месса, над которой
Моцарт работал в 1791 г., незадолго до смерти, по заказу
неизвестного лица, подосланного, как выяснилось потом,
графом фон Вальзегг, собиравшимся выдать за автора себя.
«Тарар» — опера Сальери на либретто П. К. Бомарше.
Бонаротти — Микеланджело Буонарроти (1475—
1564) — великий итальянский скульптор, живописец, архитектор, поэт, мыслитель. Создателем Ватикана назван
потому, что является автором росписи потолка и фрески
«Страшный суд» в знаменитой Сикстинской капелле
Ватикана. Существовало предание, что Микеланджело
умертвил натурщика, дабы правдивее изобразить муки
распятого Христа.

ОТРЫВОК (с. 247)

В автографе текст датирован 26 октября 1830 г. Судя
по заключительном строкам, Пушкин намеревался вы504

Примечания

дать эти размышления за чье-то предисловие к повести,
не написанной или потерянной.
Существует черновик вставок в текст, предположительно датируемый сентябрем 1832 г.
Некоторые мотивы «Отрывка» и отдельные фрагменты
текста, например его начало: Несмотря на великие преимущества… и т. д., — войдут в повесть «Египетские
ночи» (которая в целом будет написана в 1835 г.), а именно в первую главу, где, на примере Чарского, дается характеристика положения поэта в обществе.
Явится ль он в армию ~ публика требует непременно
от него поэмы на последнюю победу, и газетчики сердятся… — ср. строки предисловия к «Путешествию в Арзрум» (1835), не вошедшие в окончательную редакцию:
«В «Северной Пчеле» неизвестный Аристарх меня побранил не на шутку, ибо, говорил он, мы ожидали не «Евгения Онегина», а поэмы на взятие Арзрума», и т. д.
Когда, находила на него такая дрянь (так называл он
вдохновение)…— этот фрагмент будет перенесен в «Египетские ночи» почти дословно.
Опасными по своему двойному ремеслу — намек на деятельность Ф. Булгарина как доносчика, агента Третьего
отделения императорской Канцелярии.

*ПИСЬМО Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ.
Около (не позднее) 29 октября 1830 г. (с. 251)

Единственное письмо к невесте, писанное по-русски.
Письмо Ваше от 1-го октября — не сохранилось.
Рад письму проколотому — для дезинфекции писем
во время холеры письма прокалывали иголками и затем
окуривали серой.
Если вы в Калуге — то есть в Полотняном Заводе, имении Гончаровых под Калугой.

*ПИСЬМО П. А. ПЛЕТНЕВУ.
Около (не позднее) 29 октября 1830 г. (с. 252)

Писал я своим, чтоб они меня ждали через 25 дней —
эти письма не сохранились.
505

Примечания

«Хоть я и не из иных прочих, так сказать» — реминисценция собственного стихотворения Пушкина «Рефутация Беранжера» (1827).
…В Карлово к Булгарину — имение Булгарина «Карлово» под Дерптом Пушкин вспомнил, вероятно, в связи
с его пасквилем «Второе письмо из Карлова на Каменный
Остров», который стал одним из поводов написания пушкинской «Моей родословной».
Что моя трагедия? — «Борис Годунов» в это время
уже печатается и выйдет в свет через 7 недель с посвящением Карамзину.
Дочери Карамзина — Софья (1802—1856), Екатерина (в замужестве Мещерская) (1806—1867); Елизавета
(1821—1891).

*ДЕЛЬВИГУ («Мы рождены, мой брат
названый…») (с. 253)

Незавершенное стихотворение; датируется сентябрем — октябрем 1830 г.
Вероятно, одно из четырех стихотворений, обозначенных «Дельвигу 4», которые войдут в списки произведений, составленные не позднее середины сентября 1831 г.
Обращено к Дельвигу, который, как и Пушкин, в период издания «Литературной газеты» подвергался нападкам со стороны Булгарина в «Северной пчеле», Полевого
в «Московском телеграфе» и Бестужева-Рюмина в «Северном Меркурии», печатавших пасквили на обоих поэтов и пародии на их стихи.

«В НАЧАЛЕ ЖИЗНИ ШКОЛУ ПОМНЮ Я…»
(с. 254)

Датируется предположительно октябрем 1830 г.
Перед нами монолог-воспоминание о том, как в душе
героя, когда-то юноши или подростка, образы языческих
божеств античности (бесов изображенья) противостояли
своей волшебною красой — строгой красе христианства.
Такая коллизия отсылает читающего к эпохе итальянского
раннего Возрождения — как и форма рассказа, а именно
506

Примечания

строфика: терцины (трехстишия а–b–а), особенно употребительные в итальянской поэзии ХIV в., у Пушкина же
никогда ранее не встречавшиеся; в первую очередь здесь
вспоминается «Божественная комедия» Данте.
Имелось даже предположение, не намеревался ли
Пушкин посвятить новое произведение годам юности
великого поэта Италии. Вероятнее мнение об автобиографичности этих стихов: автор, в пору зрелости, вспоминает и оценивает свои былые увлечения идеями и духом
античности.
Величавая жена — высказывалась мысль, что образ
этот, занимающий четыре строфы, навеян автору воспоминанием об иконе Божией Матери «Знамение» в одноименном церковном приходе — по соседству с Царскосельским лицеем, — куда водили воспитанников на службы.
Дельфийский идол — изваяние Аполлона; в древней Греции особенно чтим был посвященный ему храм
в Дельфах, у подножия горы Парнас.
Другой, женообразный, сладострастный — о том,
какое античное божество имеется в виду, мнения различествуют; по одним догадкам, это богиня любви и красоты Афродита; по другим — Дионис, он же Вакх, бог
растительности, виноградарства, виноделия и винопития,
празднества в честь которого носили экстатический характер; или близкий к Дионису по функции Адонис, божество, заимствованное у финикиян.

СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ НОЧЬЮ ВО ВРЕМЯ
БЕССОННИЦЫ («Мне не спится, нет огня…»)
(с. 256)

Датируется, согласно помете в беловом автографе, октябрем 1830 г.; беловой автограф и последняя правка относятся к 1835 г.
Под обозначением «Мне не спится» войдет в список
стихотворений, который будет составлен во второй половине августа — декабре 1836 г.
Парки бабье лепетанье — Парки (лат.) — то же, что Мойры (греч.), богини человеческих судеб, прядущие нити жизней,
могущие их и рвать. Как правило, представлялись в виде старух.
507

Примечания

Жизни мышья беготня... — имеется в виду не жизнь
человеческая как процесс материально-духовный, а лишь
ее предметная, материальная, корыстная сфера — то, что
называется житейской суетой.
Что тревожишь… Что ты значишь... От меня чего
ты хочешь? и т. д. — все это сводится к вопросу: имеет
ли суета жизни, ее мышья беготня какой-либо глубокий,
высокий, самоценный смысл? Из финальных строк: Я понять тебя хочу, / Смысла я в тебе ищу — как бы само собой следует, в контексте стихотворения, что ответа здесь
быть не может.

*ОПРОВЕРЖЕНИЕ НА КРИТИКИ (с. 257)

Датируется сентябрем — октябрем 1830 г.
Замысел написать большую статью под условным названием «Опровержение на критики», в которой Пушкин
хотел дать обзор критических отзывов о его произведениях на протяжении всей его литературной деятельности,
остался нереализованным. Недописанная статья сохранилась в виде разрозненных заметок.
*«Будучи русским писателем…»
Шлегель Август Вильгельм (1767—1845) — немецкий
писатель, историк литературы, поэт-переводчик, критик,
ведущий теоретик немецкой романтической школы (вместе с братом Фридрихом Шлегелем).
Лагарп Франсуа (1739—1803) — французский драматург и теоретик литературы, автор 16-томного «Лицея,
или Курса древней и новой литературы», который долгое
время был самым полным курсом литературы, обязательным пособием при изучении предмета.
Пэан 12 года — «Певец во стане русских воинов»
В. А. Жуковского.
«Et moi je vous soutiens que mes vers sont très bons». —
«А я утверждаю, что стихи мои хороши». (Франц.) — цитата из «Мизантропа» Мольера, д. 1, явл. 2.
Смею уверить моего читателя (если Господь пошлет
мне читателя), что глупее сего занятия отроду ничего не
мог я выдумать — ср. в «Истории села Горюхина»: «Если
508

Примечания

Бог пошлет мне читателей, то может быть для них будет
любопытно узнать, каким образом решился я написать
Историю села Горюхина».
*«“Руслана и Людмилу” вообще приняли благосклонно…»
Кроме одной статьи в «Вестнике Европы», в которой ее
побранили весьма неосновательно — имеется в виду статья
А. Г. Глаголева (за подписью «Житель Бутырской слободы»)
в «Вестнике Европы» (1820, № 11) «Еще критика (Письмо
к редактору)». В предисловии ко второму изданию «Руслана
и Людмилы» Пушкин процитировал это письмо.
Дельные «вопросы» — имеется в виду статья Д. П. Зыкова (за подписью «NN») «Письмо к сочинителю критики
на поэму “Руслан и Людмила”» («Сын отечества», 1820,
№ 38), состоящая из вопросов, отмечающих, по мнению
автора, недостатки поэмы, которая тем не менее названа
«одним из лучших произведений литературы сего года».
В предисловии ко второму изданию «Руслана и Людмилы» Пушкин процитировал это письмо.
За вступление, не помню которой песни — начало третьей песни «Руслана и Людмилы».
Ариосто Лодовико (1474—1533) — итальянский поэт,
драматург, автор поэмы «Неистовый Роланд», объединившей тематику французского героического эпоса с куртуазным циклом «романов Круглого стола».
*Не помню, кто заметил мне…»
Речь идет здесь о поэме «Братья разбойники».
*«Наши критики долго оставляли меня в покое…»
Я был далеко в обстоятельствах не благоприятных —
намек на высылку из Петербурга в мае 1820 г. и ссылку
в Михайловское в 1824 г.
Первые неприязненные статьи — имеется в виду критический разбор М. А. Дмитриевым, подписавшим свою
статью буквой «В», четвертой и пятой глав «Евгения Онегина» («Атеней», 1828, ч. I, № 4).
509

Примечания

*«У нас многие...»
Каченовский Михаил Трофимович (1775—1842) — издатель «Вестника Европы» в 1805—1830 (с перерывами),
вел непрерывную борьбу с «Арзамасом», литературной
и, позднее, исторической школой Карамзина; литературный противник Пушкина, который написал на него ряд
эпиграмм: «Бессмертною рукой раздавленный Зоил…»
(1818), «Хаврониос! Ругатель закоснелый…» (1820),
«Клеветник без дарованья…» (1821), «Охотник до журнальной драки…» (1824), «Жив, жив, Курилка…» (1825),
«Там, где древний Кочерговский…» (1829), «Как сатирой
безымянной…» (1829).
*«Вот уже 16 лет, как я печатаю...»
5 грамматических ошибок:
1. остановлял взор на отдаленные громады — стих
из поэмы «Кавказский пленник»; ошибка отмечена
П. А. Плетневым в «Соревнователе просвещения и благотворения» (1822,ч. 20, № 10): «К числу небольших ошибок в стихах мы относим в сей поэме следующее место:
В час ранней, утренней прохлады,
Остановлял он долго взор
На отдаленные громады
Седых, румяных, синих гор.
В другом месте:
Но европейца все вниманье
Народ сей чудный привлекал —
первый стих вышел очень прозаический.
Сии почти единственные и маловажные ошибки заменены беспрерывными, неподражаемыми красотами истинной поэзии».
2. на теме гор (темени) В третьей песни «Руслана
и Людмилы» первой публикации было: «На теме полунощных гор». Пушкин исправил: «На темени полнощных
гор».
510

Примечания

3. воил вместо выл — в стихотворении «Буря» в журнале «Московский вестник» (1827, № 2) было напечатано:
И ветер воил и летал.
Пушкин исправил: «И ветер бился и летал».
4. был отказан, вместо ему отказали — в примечаниях к «Полтаве» было: «Мазепа сватал свою крестницу, но
был отказан».
Исправлено в посмертном издании: «но ему отказали».
Ошибка отмечена Н. И. Надеждиным в «Вестнике Европы» (1829, № 9).
5. игумену вместо игумну — в «Борисе Годунове»
в сцене «Ночь. Келья в Чудовом монастыре», напечатанной в «Московском вестнике» (1827, № 1), были стихи:
Он говорил игумену и братьи.
В издании трагедии 1831 г. Пушкин исправит:
Он говорил игумну и всей братье.
А говорю еще хуже и почти так, как пишет Г.** —
есть предположение, что имеется в виду М. Н. Загоскин.
*«Разговорный язык простого народа...»
Альфиери Витторио (1749—1803), граф — итальянский поэт и драматург-классицист, «отец итальянской
трагедии». С 1775 г. писал драмы, сначала по-французски
(родным был пьемонтский диалект), затем, чтобы овладеть в совершенстве литературным итальянским языком
(тосканским наречием), долгое время жил во Флоренции,
где изучал язык низших городских классов.
*«Пропущенные строфы подавали неоднократно
повод...»
Заметка будет частично использована в предисловии
к изданию последней главы «Евгения Онегина» (СПб.,
1833).
511

Примечания

*«Г-н Федоров в журнале, который начал было издавать...»
Борис Михайлович Федоров (1798—1875) — прозаик,
стихотворец, журналист, издатель ряда журналов и альманахов. Его рецензия на четвертую и пятую главы «Евгения
Онегина» появилась в «С.-Петербургском зрителе» (1828,
кн. I); Пушкин с иронией напомнит о ней в 23 примечании к «Евгению Онегину». Общее отношение Пушкина
к литературной деятельности Федорова было неизменно
иронически-пренебрежительным. См. эпиграмму 1829 г.
«Пожалуй, Федоров, ко мне не приходи».
*«Шестой песни не разбирали...»
…даже не заметили в «Вестнике Европы» латинской
опечатки — в отдельном издании Шестой главы «Евгения Онегина» в строфе VII было по латыни напечатано
«Seda ltri tempora!», что представляло собой бессмыслицу. Пушкин исправил: «Seda lia tempora!» («Но времена
иные»).
*«Критику 7-ой песни в “Северной пчеле”...»
Критику 7-й песни в «Северной пчеле»... — среди неодобрительных отзывов о 7 главе «Евгения Онегина»
особенно выделялись напечатанные Булгариным в «Северной пчеле» (1830, № 25 и 39) «разборы», в которых эта
глава романа объявлялась «совершенным падением». Для
предполагаемого отдельного издания VIII и IX глав «Евгения Онегина» Пушкин напишет предисловие с ответом
своим критикам, но не опубликует его.
...описание Москвы взято из «Ивана Выжигина»... —
Пушкин имеет в виду рецензию Булгарина, который писал, что Пушкин якобы «взял обильную дань из «Горя от
ума» и ... из другой известной книги», намекая на свой
роман «Иван Выжигин».
...Булгарин не сказывает, что трагедия «Борис Годунов» взята из его романа — речь идет о романе Булгарина «Димитрий Самозванец». Пушкин усмотрел в нем
несколько заимствований из своей неопубликованной трагедии, рукопись которой Булгарин читал, составляя по по512

Примечания

ручению III Отделения записку о «Борисе Годунове» для
Николая I. Первоначально Пушкин предполагал использовать материал заметки в одном из набросков предисловия к своей трагедии, о чем свидетельствует его письмо
к Плетневу от начала мая 1830 г.: «Думаю написать предисловие. Руки чешутся, хочется раздавить Булгарина. Но
прилично ли мне, Ал. Пушкину, являясь перед Россией с
«Борисом Годуновым», заговорить об Фаддее Булгарине?
кажется не прилично. Как ты думаешь? реши».
*«Шутки наших критиков приводят иногда...»
Шутки наших критиков... — Пушкин цитирует рецензию на «Северные цветы» из «Вестника Европы» (1830, №
2). В «Сыне отечества» (1830, № 16) (издавался Ф. В. Булгариным) была напечатана статья, направленная против
Дельвига, в которой говорилось: «Если бы немцы знали
по-русски, то сказали бы то же самое, что «Вестник Европы» — эти стихи! — хи, хи, хи!»
...в прошлом 1830 году... — строки эти пишутся в сентябре — октябре 1830 г., но Пушкин, запертый в Болдине
холерными карантинами, может рассчитывать на их публикацию лишь в следующем году.
Это хи хи показалось видно столь затейливым, что
его перепечатали с большой похвалой в «Северной пчеле»: «хи хи, как весьма остроумно сказано было в «Вестнике> Евр<опы>» etc — строки эти перепечатаны были
из «Вестника Европы» не в «Северной пчеле», а в «Сыне
отечества» (1830, № 16); ошибка Пушкина объясняется,
вероятно, тем, что оба эти издания выходили под редакцией Ф. В. Булгарина и Н. И. Греча.
*«Молодой Киреевский
в красноречивом и полном мыслей обозрении...»
Имеется в виду статья И. В. Киреевского «Обозрение
русской словесности 1829 года», помещенная в альманахе «Денница» на 1830 год и подробно отрецензированная
Пушкиным в «Литературной газете», в анонимной статье
«Денница. Альманах на 1830 год».
513

Примечания

Древняя муза его покрывается иногда душегрейкою новейшего уныния — см. в статье Киреевского о музе Дельвига, которая «наслушалась… звуков лиры греческой; но
ее нежная краса не вынесла бы холода мрачного Севера,
если бы поэт не прикрыл ее нашею народною одеждою,
если бы на ее классические формы он не набросил душегрейку новейшего уныния…»
Журналисты наши, о которых г. Киреевский отозвался довольно непочтительно — см. у Киреевского: «Заметим еще одно качество, общее почти всем журналам
нашим: странный слог, которым пишутся многие оригинальные и большая часть переводных статей, слог неточный, шершавый и часто хуже того, которым писали у нас
прежде Карамзина и Дмитриева. Может быть, это одна из
главных причин, почему люди со вкусом почти не читают
наших журналов, ибо для образованного слуха нет ничего
тяжелее фальшивых тонов».
*«Сам съешь...»
Является колкое стихотворение... — эпиграмма
Е. А. Баратынского «Писачка в Фебов двор явился» («Литературная газета», 1830, № 33), направленная против
Н. А. Полевого в связи с его нападениями на Пушкина и
русское дворянство в статье «Утро в кабинете знатного
барина».
Поэту вздумалось описать любопытное собрание букашек — Пушкин имеет в виду свое стихотворение «Собрание насекомых».
Господа чиновные журналисты вздумали было напасть на одного из своих собратиев за то, что он не дворянин — может быть, имеется в виду Булгарин, который
смеялся над купеческим происхождением Н. А. Полевого,
а в конце 1820-х гг. объявил войну «литературным аристократам».
600-летние его грамоты не помогут — «У нас писатели, — писал в 1825 г. Пушкин А. А. Бестужеву, —
взяты из высшего класса общества. Аристократическая
гордость сливается у них с авторским самолюбием. Мы
не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего
514

Примечания

подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с
одою — а тот является с требованием на уважение, как
шестисотлетний дворянин, — дьявольская разница!»
Пушкин имеет в виду себя.
Как сказано в Китайском анекдоте № 1 — см. «Опыт
отражения некоторых нелитературных обвинений», где
передан «уморительный анекдот о двух китайских журналистах, которых судия наказал бамбуковою палкой за
плутни, унижающие честное звание литератора».
*«Отчего издателя “Литературной» газеты”...»
Впервые будет опубликовано В. Е. Якушкиным в «Русской старине» (1884, декабрь).
Отчего издателя «Литературной газеты» и его сотрудников называют аристократами... — в 1830 г. эту
тему Пушкин разрабатывал в набросках неоконченного письма к издателю «Литературной газеты», в заметке
«О статьях кн. Вяземского», в статьях «О журнальной
критике», «Разговор о критике» (в других изданиях «Разговор о журнальной критике и полемике») и в «Опыте отражения некоторых нелитературных обвинений».
…comme un home de noble race outragrent et ne se
batten pas. — …как человек благородного происхождения
оскорбляет и не дерется. (Франц.).
*«В одной газете (почти официальной)...»
В «Северной пчеле» (1830, № 94) был напечатан
памфлет на Пушкина, выведенного в качестве поэта в
«Испанской Америке»; о нем сообщалось, что предок
его был куплен шкипером за бутылку рома. Пушкин ответит на памфлет Булгарина стихотворением «Моя родословная».
Прадед мой Абрам Петрович Ганнибал, крестник и
воспитанник Петра Великого — Ганнибал Абрам (Ибрагим) Петрович (около 1697—1781) — прадед (по матери)
А. С. Пушкина; крещен Петром I. Пушкин запечатлел образ прадеда в повести «Арап Петра Великого», упомянул
о нем в примечаниях к «Евгению Онегину».
515

Примечания

Отец Ганнибала, покорившего Наварин — покорителем Наварина называли Ивана Абрамовича Ганнибала.
Памятник, воздвигнутый в Царском Селе гр. Ф. Г. Орлову — имеется в виду воздвигнутая в 1771 г. по проекту архитектора Антонио Ринальди Морейская колонна
(Малая Ростральная колонна) с надписью на постаменте:
«…Крепость Наварнская сдалась бригадиру Ганнибалу.
Войск российских было числом шесть сот человек, кои
не спрашивали, многочислен ли неприятель, но где он;
в плен турков взято шесть тысяч».
Простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории ее, ни славы ее — намек на польское происхождение Фаддея Венедиктовича (Яна Тадеуша) Булгарина.
*«Возвратясь из-под Арзрума, написал я...»
Речь идет о послании «К вельможе», обращенном
к князю Николаю Борисовичу Юсупову (1751—1831),
сенатору, действительному статскому советнику, члену
Государственного совета, дипломату, директору императорских театров. Послание связано с приглашением поэта
в Архангельское, подмосковное имение Юсупова.
Один журналист принял мое послание... — имеется
в виду Н. А. Полевой, напечатавший в «Мо¬сковском телеграфе» (1830. № 10) «статейку» «Утро в кабинете знатного барина», высмеивающую Пушкина, подносящего
Юсупову послание «К вельможе».
«Минерва» — французский оппозиционный либерально-политический журнал Бенжамена Констана; выходил
с февраля 1818 до марта 1820 г., запрещен цензурой.
II
*«О “Цыганах” одна дама заметила...»
Покойный Рылеев негодовал ~ Рылеев просил меня
сделать из Алеко хоть кузнеца, что было бы не в пример
благороднее — Рылеев писал Пушкину в апреле 1825 г.:
«Цыган слышал я четвертый раз и всегда с новым, с живейшим наслаждением. Я подыскивался, чтоб привязать516

Примечания

ся к чему-нибудь и нашел, что характер Алеко несколько
унижен. Зачем водит он медведя и сбирает вольную дань?
Не лучше ли б было сделать его кузнецом. Ты видишь,
что я придираюсь…»
Вяземский в рецензии «“Цыганы”. Поэма Пушкина»
(«Московский телеграф», 1827,ч. 15, № 10) писал: «…не
хотелось бы видеть, как Алеко по селеньям водит с пеньем медведя. Этот промысл, хотя и совершенно в числе
принадлежностей молдаванских цыганов, не имеет в себе
ничего поэтического. Понимаем, что Алеко сделался цыганом из любви к Земфире и из ненависти к обществу;
но все не может он с удовольствием школить несчастного
медведя и наживаться его боками. Если непременно нужно ввести Алеко в совершенный цыганский быт, то лучше
предоставить ему барышничать и цыганить лошадьми. В
этом ремесле, хотя и не совершенно безгрешном, все есть
какое-то удальство и, следственно, поэзия».
…ma tanto meglio. — тем лучше. (Итал.)
*«Вероятно трагедия моя не будет иметь никакого
успеха...»
Речь идет о трагедии «Борис Годунов».
...Главные сцены напечатаны или искажены в чужих
подражаниях — намек на роман Ф. В. Булгарина «Димитрий Самозванец» (1830) с заимствованиями из «Бориса
Годунова». См. в «Опыте отражения некоторых нелитературных обвинений» заметку «Недавно в Пекине случилось...»
*«Между прочими литературными обвинениями...»
Пушкин намеревался включить эту заметку в «Опыт
отражения некоторых нелитературных обвинений», о чем
свидетельствует зачеркнутая строка «О цене «Евгения
Онегина» в плане.
Самого народного нашего поэта (le plus national et le
plus populaire)... — Пушкин имеет в виду формулировку П. А. Вяземского, который в своей полемике с М. А.
Дмитриевым по поводу предисловия к «Бахчисарайскому
фонтану» писал: «У нас слово народный отвечает одно
517

Примечания

двум французским словам: populaire et national» («Дамский журнал», 1824, № 8).
III
*«“Граф Нулин” наделал мне больших хлопот...»
Реакция на рецензию Н. И. Надеждина в «Вестнике
Европы» (1829, № 3).
Какой несчастный педант осмелится укорить «Душеньку» в безнравственности и неблагопристойности?
— имеется в виду поэма И. Ф. Богдановича «Душенька».
Какой угрюмый дурак станет важно осуждать «Модную жену»... — речь идет о стихотворении И. И. Дмитриева «Модная жена».
Эротические стихотворения Державина — имеется в
виду опубликованный Г. Р. Державиным в 1804 г. сборник
«Анакреонтические песни».
Напоминают Тартюфа, стыдливо накидывающего
платок на открытую грудь Дорины — в комедии Мольера «Тартюф» (д. 3, явл. 2).
Vous êtes donc bien tendre à la tentation —
Que toute votre peau ne me tenterait pas —
Перевод:
Однако, вы очень податливы на искушение,
И тело производит сильное впечатление на ваши чувства!
Не понимаю, право, что за пылкость вас одолела.
Я совсем не так быстра на плотские желания,
И когда б я увидела вас голым с головы до пят, —
Вся ваша кожа меня бы не соблазнила. (Франц.).
*«Безнравственное сочинение...»
Канидия — этим именем (от canus — седой) Гораций
называет неаполитанскую колдунью и продавщицу снадобий Гратидию.
*« Кстати: начал я писать с 13-летнего возраста...»
Первое напечатанное стихотворение Пушкина «К дру518

Примечания

гу стихотворцу» появилось в журнале «Вестник Европы»
в 1814 г. (№ 13, вышел в свет 4 июля).
В альманахе, изданном г-ном Федоровым — в «Северной звезде».
*«Перечитывая самые бранчивые критики...»
Печатный лист кажется святым — из сатиры
И. И. Дмитриева «Чужой толк», где говорится, что целью
новых поэтов является
…награда перстеньком,
Нередко сто рублей иль дружество с князьком,
Иль похвала своих писателей, а им
Печатный всякий лист быть кажется святым.
*«Habent sua fata libelli»
Впервые будет опубликовано в альманахе М. А. Максимовича «Денница» на 1831 год.
Habent sua fata libelli — Книги имеют свою судьбу. (Лат.) — ставший поговоркой стих древнеримского
поэта и грамматика Теренциана Мавра (III век до Р. Х.)
из дидактической поэмы (стихотворного трактата)
«О буквах, слогах и о метрах Горация».
Наши критики взялись объяснить мне причину моей
неудачи... — Ф. В. Булгарин в «Сыне отечества» (1829,
№ 15 и 16), Н. И. Надеждин в «Вестнике Европы» (1829,
№ 8 и 9); эти разборы Пушкин назвал в «Путешествии
в Арзрум» «разговором между дьячком, просвирней
и корректором типографии».
«Ну что ж, что ты Честон? Хоть знаю, да не верю» —
из комедии «Хвастун» Я. Б. Княжнина.
Вспомните предания мифологические… — Называются персонажи «Метаморфоз» Овидия: Леда, любовница
Юпитера, превратившегося в лебедя; Филира, любовница
Сатурна, превратившегося в коня; Пазифая, родившая от
быка Минотавра; Пигмалион, влюбившийся в статую.
Мазепа злой и глупый старичишка — «Безрассудным
и мстительным старичишкой», «злым дураком» Мазепа в изображении Пушкина назван в «Сыне отечества»;
519

Примечания

«лицемерным бездушным старичишкой» — в «Вестнике
Европы».
*«Кстати о Полтаве …»
Байрон знал Мазепу только по Вольтеровой «Истории
Карла XII» — «История Карла XII» Вольтера, на которую Байрон ссылается в предисловии к поэме «Мазепа»
(1818), впервые была опубликована в 1731 г., впоследствии не раз перерабатывалась, последняя версия напечатана в 1768 г. в Женеве.
*«Прочитав в первый раз в «Войнаровском» сии
стихи…»
«Жену страдальца Кочубея...» — из второй части поэмы К. Ф. Рылеева «Войнаровский» (1825).
...Я изумился, как мог поэт пройти мимо столь страшного обстоятельства — эта сюжетная деталь была исключена Рылеевым из окончательной редакции поэмы.
«Полтаву» написал я в несколько дней — начало черновой рукописи «Полтавы» помечено «5 апреля» 1828 г.;
основная часть поэмы была написана позже, но с необычайной быстротой: первая песнь, завершенная в конце
сентября, переписана набело 3 октября; вторая — к 9 октября; третья — к 16 октября.
*«В одной газете официально сказано было, что я
мещанин во дворянстве...»
В «Северной пчеле» (1830, № 94), в статье «Второе
письмо из Карлова», Булгарин, говоря о прозвище «литературные аристократы», данном сотрудникам «Литературной газеты», писал: «Не могу удержаться от смеха,
когда подумаю, что они приняли это за правду, и в ответ
на это заговорили в своем листке о дворянстве! Жаль, что
Мольер не живет в наше время. Какая неоцененная черта
для его комедии». В этом же фельетоне Булгарин рассказал анекдот о негре, купленном за бутылку рома. См. также стихотворение Пушкина «Моя родословная».
Мы происходим от прусского выходца Радши... —
историко-генеалогическая часть «Опровержения…» пе520

Примечания

реработана Пушкиным в заметках о родословной Пушкиных и Ганнибалов (см. «Начало автобиографии»).
Рюлиера и Кастера — Клод Карломан де Рюльер (Рюлиер) (1735—1791) — французский поэт, писатель, историк, член Французской академии, автор запрещенной
в России книги «Анекдоты о перевороте в России»; Жан
де Кастера (1755—?) — французский писатель, переводчик, автор запрещенной в России «Истории Екатерины II».
ГЕРОЙ («Да, слава в прихотях вольна…»). (с. 287)
Написано предположительно 19—31 октября 1830 г.
Будет напечатано анонимно в журнале «Телескоп»
(1831, № 1).
Эпиграф — из Евангелия от Иоанна (18, 38).
Как огненный язык, она / По избранным главам летает — реминисценция из Деяний апостолов (2; 3), где
рассказывается о сошествии на апостолов Святого Духа:
«И явились им разделяющиеся языки как бы огненные, и
почили по одному на каждом из них».
Всё он, всё он — пришлец сей бранный ~ Исчезнувший,
как тень зари — Наполеон; ср. в зашифрованных Пушкиным строфах «Евгения Онегина»:
Сей муж судьбы, сей странник бранный
Пред кем унизились ц<ари>
Сей всадник Папою венчанный
Исчезнувший как тень зари
..........................
Измучен казнию покоя.
С Альпов он взирает / На дно Италии святой... —
во время успешной Итальянской кампании 1796—1797 гг.
Тогда ли, как хватает знамя… — по легенде, Наполеон взял Тулон, захватив Аркольский мост, на штурм
которого, увлекая за собой солдат, бросился со знаменем
в руках.
Иль жезл диктаторский… — в ноябре 1799 г. (18 брюмера) Наполеон совершил государственный переворот,
в результате которого стал первым консулом, фактически
521

Примечания

сосредоточив в своих руках всю полноту власти; 18 мая
1804 г. провозгласил себя императором, установил диктаторский режим.
Рать героя плещет / Перед громадой пирамид... —
во время Египетского похода (1798—1801), после победы
в битве при Эмбабе.
...Зятем кесаря на троне... — Наполеон женился на
дочери австрийского императора Франца I Марии-Луизе.
Одров я вижу длинный строй ~ И хладно руку жмет
чуме — по преданию, Бонапарт посетил в палестинском
городе Яффе чумной госпиталь, где, чтобы ободрить
больных, пожимал им руки.
Мечты поэта, / Историк строгий гонит вас! — французское примечание, сделанное автором к этой реплике
Друга, гласит: Мемуары Бурьенна. Пушкин имеет в виду
воспоминания, изданные под именем секретаря Наполеона Луи Антуана Бурьенна (а написанное, как выяснилось
позже, журналистом Вильмаре, в прошлом дипломатом),
где утверждалось, что к больным чумой Наполеон не прикасался.
Тьмы низких истин мне дороже / Нас возвышающий
обман — это заявление поэта соотнесено с евангельским
эпиграфом к стихотворению.
Оставь герою сердце… что же / Он будет без него?
Тиран… — ср. в трагедии «Моцарт и Сальери», написанной совсем недавно (датирована Пушкиным 26 октября):
«А гений и злодейство — / Две вещи несовместные».
Утешься…— после этого ответа Друга на горькие слова Поэта о герое без сердца следует дата, смысл которой
пояснит в 1837 г., в письме в редакцию «Современника»,
М. П. Погодин: «…число, выставленное Пушкиным под
стихотворением после многозначительного утешься,
29 сентября 1830, есть день прибытия Государя Императора в Москву во время холеры». Таким образом, Друг как
бы указывает Поэту на Николая I, совершившего геройский поступок по велению сердца — подобно Наполеону
в Яффе. Сложилось мнение, что замысел стихотворения
«Герой» возник в связи с приближающейся пятилетней
годовщиной восстания декабристов и связан с некоторой,
522

Примечания

пусть несмелой, надеждой поэта на то, что царь совершит,
как подобает герою, великодушный поступок — облегчит участь сосланных бунтовщиков; тень такой надежды
Пушкин вынес, быть может, еще из разговора с императором 8 сентября 1826 г., после возвращения из михайловской ссылки. Вместе с тем, отсылая в начале ноября
стихотворение при письме М. П. Погодину (см. ниже)
и прося напечатать его, где угодно, «хоть в “Ведомостях”», поэт будет требовать: «не объявлять никому моего
имени», — боясь, по-видимому, подозрений в лести царю.

НОЯБРЬ
*ЗАПИСИ И ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ РАСЧЕТЫ
В РУКОПИСИ «ИСТОРИИ СЕЛА
ГОРЮХИНА» (с. 290)

Записи сделаны в тетради на листе, предшествующем
страницам с черновым текстом «Истории села Горюхина», датируются предположительно последними числами
октября, согласно пометам Пушкина в рукописи «Истории села Горюхина («[30] 31 окт.<ября>») и «1 ноября»),
и, вероятно, представляют собой материал для нее.

*АВТОГРАФ ПЛАНА «ИСТОРИИ СЕЛА ГОРЮХИНА» (с. 291)

Датируется предположительно последним днем октября — 1 ноября 1830 г.
Рисунки: лук и стрела; штриховка.
ПД 166, л. 1 об.

*ПЛАН «ИСТОРИИ СЕЛА ГОРЮХИНА» (с. 292)

Датируется предположительно последним днем октября — 1 ноября 1830 г.

ИСТОРИЯ СЕЛА ГОРЮХИНА (с. 293)

Под своим полным названием это болдинское сочинение Пушкина упоминается в неоконченной редакции «автобиографии» Белкина, написанной до 14 сентября 1830 г.:
523

Примечания

«Если Бог пошлет мне читателей, то, может быть, для
них будет любопытно узнать, каким образом решился
я написать “Историю села Горюхина”».
В рукописи две даты: «[30] 31 окт.<ября>» и «1 ноября».
«История села Горюхина» осталась недописанной.
«Новейший письмовник» — книга, составленная академиком Санкт-Петербургской Академии наук Николаем
Гавриловичем Кургановым (1725 (?)—1796); первое издание вышло под названием «Российская универсальная
грамматика» (1769); многократно переиздавалась под названием «Письмовник, содержащий в себе науку российского языка со многим присовокуплением разного учебного и полезнозабавного вещесловия».
Нибур Бартольд Георг (1776—1831) — немецкий историк, автор «Римской истории»; подверг пересмотру многие легендарные предания, которые считались реальными.
«Ненависть к людям и раскаяние» — мелодрама Августа Фридриха Фердинанда фон Коцебу (1761—1819),
популярного немецкого драматурга и романиста. Сентиментально-морализаторские драмы в пушкинское время
называли «коцебятиной»; см. например письмо Пушкина
к А. А. Бестужеву от 30 ноября 1825 г.
Главный штаб — здание административного назначения на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге.
«Благонамеренный» — журнал, издававшийся А. Е. Измайловым в 1818—1826 гг.
Гороховая шинель — зеленовато-серого с желтым оттенком цвета, такие шинели носили агенты охранного отделения.
Б., сочинитель — Булгарин.
Аничкин мост — Аничков мост через Фонтанку.
Стряпчий — помощник прокурора по уголовным делам.
«Опасный сосед» — поэма В. Л. Пушкина.
«Критика на Московский бульвар», «на Пресненские
пруды» — анонимные сатирические стихотворения; распространялись в списках.
524

Примечания

Бессмертный труд аббата Милота — «Всеобщая
древняя и новая история от начала мира до настоящего
времени», вышедшая в XVIII в., переведенная на русский
в 1820 г.
Что скажу я после Татищева, Болтина и Голикова? —
В. Н. Татищев (1686—1750) — автор «Истории Российской с самых древнейших времен»; составитель первого русского энциклопедического словаря; И. Н. Болтин
(1735—1792) — государственный деятель и историк;
И. И. Голиков (1735—1801) — автор фундаментального
труда «Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя
России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам», которым Пушкин будет пользоваться в работе над «Историей Петра».
Не мог я выучиться славянским цифрам — цифры
древнерусского счета, в котором каждое из целых чисел
от 1 до 9, а также десятки и сотни, обозначались буквами
славянского алфавита.
Ныне, как некоторый мне подобный историк ~ что
долг мой исполнен и что пора мне опочить! — имеется
в виду Эдвард Гиббон (1737—1794) — английский историк, автор «Истории упадка и разрушения Римской империи».
Страна по имени столицы своей Горюхиным называемая — по имени столицы своей именовалось Московское
государство, или Московия.
…Занимает на земном шаре более 240 десятин — согласно межевой инструкции 1753 г. размер казённой десятины (основной русской поземельной меры) был определён в 2400 квадратных саженей, или в 0,01 кв. км. Россия
в середине 19 века занимает площадь, равную примерно
24 млн. кв. км. Таким образом, площадь Горюхина — одна
миллионная часть площади Российской империи.
Число жителей простирается до 63 душ — число «до
63 душ» точно соотносится с числом жителей всей Российской империи: когда Пушкин писал «Историю села
Горюхина», в России проживало чуть менее 63 миллионов человек, то есть ровно в миллион раз больше, чем
в «селе» Горюхине.
525

Примечания

К северу граничит она с деревнями Дериуховом
и Перкуховом, коего обитатели бедны, тощи и малорослы — ср.: в «Истории русского народа» Н. А. Полевого:
«Чем далее к северу, тем более исчезает жизнь природы;
люди слабеют умственными и телесными способностями, и там, где льды и снега греют землю большую часть
года, живет человек с умом притупленным, малорослый
и бесчувственный».
…Но сия сказка недостойна внимания историка,
и после Нибура непростительно было бы тому верить —
«История русского народа» Н. А. Полевого вышла с посвящением «Б. Г. Нибуру, первому историку нашего
века», основоположнику научно-критического метода
в изучении истории.
Ревижские сказки (ревизские сказки) — списки мужского населения России, подлежавшего обложению подушной податью и отбыванию рекрутской повинности.
Он исполнен сокращениями и усечениями, некоторые
буквы вовсе в нем уничтожены или заменены другими —
намек на реформу Петра I 1707—1708 гг., в результате которой из русской азбуки были исключены или заменены
другими 9 букв, в том числе заимствованных из греческого алфавита: «пси», «кси», «омега», «ижица» и др.
Мужчины женивались обыкновенно на 13-м году на девицах 20-летних — о нелепости подобных неравных браков писали М. В. Ломоносов в статье «О размножении
и сохранении российского народа», А. Н. Радищев в главе
«Едрово» «Путешествия из Петербурга в Москву».
Причетник — псаломщик, дьячок.
Партикулярный пашпорт (паспорт) — неофициальный, в данном случае поддельный.
...В древнем общественном здании, украшенном елкою
и изображением двуглавого орла — то есть в кабаке; кабаки давались на откуп казне, в знак чего на них ставился
знак государственного герба (двуглавый орел). Шуточно
кабак называли «иваном ёлкиным».
Баснословные времена — древнейший период русской
истории.
526

Примечания

Правление приказчика** — претворение приказчиком
в жизнь «своей политической системы» напоминает то,
что происходило в России во время введения Петром податной реформы.
Главным основанием оной была следующая аксиома:
Чем мужик богаче, тем он избалованнее — чем беднее,
тем смирнее — ср. в пушкинском «Путешествии из Москвы в Петербург» рассказ о помещике, «первым старанием» которого «было общее и совершенное разорение...
Мучитель имел виды филантропические. Приучив своих
крестьян к нужде, терпению и труду, он думал постепенно их обогатить, возвратить им их собственность, даровать им права! — Судьба не позволила ему исполнить его
предначертания. Он был убит своими крестьянами во время пожара» (глава «Шлюзы»).
Он потребовал опись крестьянам, разделил их на богачей и бедняков — реформа Петра началась с переписи
населения, необходимой для замены подворного налогообложения подушной податью, которую взимали со всех,
с каждой «души». Ни дети, ни старики, ни беглые, а тем
более умершие крестьяне подать платить не могли — и ее
распределяли на весь мир поровну: «богатые» крестьяне
были вынуждены платить больше.
Рекрутство же было торжеством корыстолюбивому правителю ~ Старик Тимофей сына откупил
за 100 р. — ср. в пушкинской «Истории Петра»: «Указано брать вместо рекрут с купеч.<ества> деньгами
(по 100 р.)».
Нечаянные сборы… — круглогодичные поборы с населения, приметы царствования Петра I, к концу правления которого в России насчитывалось около 40 различных
налогов: рекрутский, корабельный, налог на бороду, на
дубовые гробы, на государственные бумаги, а также налоги рыбные, медные, медовые, конские, банные, горные
и т. д. и т. п.
В три года Горюхино совершенно обнищало… — с введением подушной подати налоговое бремя для населения
выросло в три раза, это приводило к разорению и массовому бегству крестьян.
527

Примечания

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ «ИСТОРИИ СЕЛА
ГОРЮХИНА» С РОСЧЕРКОМ В ВИДЕ
ПТИЦЫ (фрагмент) (с. 314)

Датируется предположительно последним днем октября — началом ноября 1830 г.
ПД 1059, л. 2 об.

*«ОПЫТ ОТРАЖЕНИЯ НЕКОТОРЫХ
НЕЛИТЕРАТУРНЫХ ОБВИНЕНИЙ» (с. 313)

Незавершенный цикл статей — результат переработки
цикла «Опровержение на критики».
Датируется октябрем — началом ноября 1830 г.
О работе над настоящим циклом Пушкин напишет
Дельвигу (в письме 4 ноября) и Вяземскому (в письме от
5 ноября) — см. ниже.
Эпиграф — из письма английского поэта Роберта Саути (1774—1843) — к издателю газеты «Курьер» (1822).
Вариант эпиграфа: «In statu quo ante bellum». Перевод:
«В том же положении, что и до войны». (Лат.).
*«У одного из наших известных писателей...»
У одного из наших известных писателей спрашивали —
имеется в виду Н. М. Карамзин.
Глухой глухого звал к суду судьи глухого — это переложение Пушкиным французской эпиграммы датировано
2 октября (см. выше).
Можно не удостаивать ответом своих критиков
(как аристократически говорит сам о себе издатель
«Истории русского народа»)... — цитируется статья
Н. А. Полевого в «Московском телеграфе» (1830,
т. XXXIII, № 9).
Шлегель Август Вильгельм (1767—1845) — немецкий
писатель, историк литературы, поэт-переводчик, критик,
ведущий теоретик немецкой романтической школы (вместе с братом Фридрихом).
Лагарп Франсуа (1739—1803) — французский драматург и теоретик литературы, автор 16-томного «Лицея,
или Курса древней и новой литературы».
528

Примечания

Пэан 12 года — см. в прим. к «Опровержению на критики».
Печатный лист кажется святым — из сатиры
И. И. Дмитриева «Чужой толк» (1794): «…а им / Печатный всякий лист быть кажется святым».
«Et moi je vous soutiens que mes vers sont très bons».—
«А я утверждаю, что стихи мои хороши». (Франц.) — цитата из комедии Мольера «Мизантроп».
*«Один из великих наших сограждан...»
В заметке имеется в виду Н. М. Карамзин.
Уехал бы в Константинополь — турецкая цензура считалась в то время самой строгой.
Первым примером обязаны мы **, который в своем
журнале напечатал уморительный анекдот о двух китайских журналистах… — речь идет о Булгарине, напечатавшем в «Северной пчеле» (1829, № 33) «китайский
анекдот» о распре М. Т. Каченовского, издателя «Вестника Европы», и Н. А. Полевого, издателя «Московского
телеграфа». См. также «Отрывок из литературных летописей».
Что за аристократическая гордость, дозволять всякому негодяю швырять в вас грязью — см. об этом же
в «Разговоре о журнальной критике и полемике».
Кухенрейтерские пистолеты — пистолеты известного в свое время оружейного мастера, отличавшиеся высоким качеством работы.
Один из наших литераторов, бывший, говорят, в военной службе, отказался от пистолетов — Булгарин,
вызванный на дуэль Дельвигом (см. «Table-talk»).
Шатобриан Франсуа Рене (1768—1848), французский
писатель и государственный деятель.
Comme un home de noble race, outra ge et ne se bat pas? —
см. прим. к «Опровержению на критики» («Отчего издателя “Лит. Газеты”…»).
Однажды (официально) напечатал кто-то, что
такой-то французский стихотворец, подражатель Байрону — имеется в виду «Анекдот» Булгарина, напечатанный в «Северной пчеле» (1830, № 30), в котором под видом французского поэта выведен Пушкин, а под именем
529

Примечания

писателя Гофмана — сам Булгарин. Пушкин ответил памфлетом в «Литературной газете» (1830, № 20, 6 апреля)
«О записках Видока».
…on en rit, j’en ris encore moi-même. — …над этим посмеялись, я сам еще смеюсь. (Франц.).
*«Недавно в Пекине случилось очень забавное
происшествие...»
Заметка намекает на использование Булгариным в романе «Димитрий Самозванец» (1829) некоторых сцен из
неопубликованной трагедии Пушкина «Борис Годунов»
(1825), рукопись которой тот мог получить от А. Х. Бенкендорфа.
…стал кричать изо всей мочи, что трагик Фан-Хо
обокрал его бесстыдным образом — Булгарин в письме Пушкину от 18 февраля 1830 г. уверял, что не читал
«Бориса Годунова», а в рецензии на VII главу «Евгения
Онегина» («Северная пчела»,1830, № 35 и 39, от 22 марта и 1 апреля) заявил, что Пушкин «взял обильную дань
из «Горя от ума» и, просим не прогневаться, из другой
известной книги», имея в виду под «известной книгой»
собственный роман «Иван Выжигин».
*«Читал ты замечание в № 45 “Литературной
Газеты”...»
В номере 45 «Литературной газеты» (от 9 августа
1830 г.) была напечатана анонимная заметка «Новые выходки противу так называемой литературной нашей аристократии...» — ответ на опубликованное в «Северной
пчеле» (№ 94) «Второе письмо из Карлова» Ф. В. Булгарина, напавшего на дворянское происхождение сотрудников «Литературной газеты». Заканчивалась эта заметка
словами: «Эпиграммы демократических писателей XVIII
столетия (которых, впрочем, ни в каком отношении сравнивать с нашими невозможно) приуготовили крики: Аристократов к фонарю и ничуть не забавные куплеты с припевом: «Повесим их, повесим. Avis au lecteur».
Заметка в «Литературной газете», написанная, повидимому, А. А. Дельвигом, вызвала недовольство шефа
530

Примечания

жандармов А. Х. Бенкендорфа, который потребовал у министра народного просвещения князя Ливена объяснений
по поводу ее публикации без учета «особенных политических обстоятельств нынешнего времени», под которыми подразумевалась июльская революция во Франции.
После разбирательства Дельвигу был объявлен «строгий
выговор», а полемика о «литературной аристократии» запрещена.
Добродетельный Томас, прямодушный Дюкло, твердый
Шамфор... — Тома Антуан-Леонард (1732—1785), Дюкло
Шарль (1704—1772), Шамфор Никола (1741—1794) —
французские публицисты предреволюционной поры.
Les aristocrates à la lanterne — аристократов на фонарь. (Франц.).
Ça ira — Пойдет. (Франц.) — слова из припева французской революционной песни периода якобинской диктатуры.
A propos… — Кстати… (франц.).
Какого ты мнения о Полиньяке? — О Жюле Полиньяке
см. выше.
Читал ли ты, как отделали всю «Литературную газету»… — речь идет о словах Булгарина, который в «Северной пчеле» (1830, № 110, 13 сентября) написал: «Читая
в журналах грубую брань, клеветы, сплетни, гнусные выходки зависти, рядом с преувеличенными похвалами бессмертному историографу, поневоле выводим заключение,
которое... не идет в печать».
Вот тебе еще что-то — вероятно, статья в «Московском телеграфе» (1830, № 17) с инвективой по адресу «литературных аристократов»: «Знай, что местничества в России нет, сиди в своей конуре, дуйся, как лягушка Езопова,
и хлопай длинными, ослиными ушами».
…avis au lecteur. — предупреждение читателю.
(Франц.).
…pas si bête. — они не так глупы. (Франц.).
Издеваться над ним (и еще в официальной газете)
нехорошо — и даже неблагоразумно — далее зачеркнуто: «Положим, что эпиграммы демократических французских писателей приуготовили крики les aristocrates
531

Примечания

à la lanterne, y нас таковые же эпиграммы, хоть и не отличаются их остроумием, могут иметь последствия еще
пагубнейшие...»
Вступились с такою братскою горячностию за «Северную пчелу»... — имеются в виду выпады Н. А. Полевого
(«Московский телеграф», 1830, № 14) и С. Е. Раича («Галатея», 1830, № 34) против статьи А. А. Дельвига «Новые
выходки противу так называемой литературной нашей аристократии» («Литературная газета». 1830, № 45, 9 августа).

ОТРЫВОК («Не розу Пафосскую…») (с. 324)

Неоконченное стихотворение. Датируется концом октября — началом (до 4) ноября 1830 г.
Ср. с наброском «Тому [одно, одно] мгновенье…»
Роза Пафосская — от названия города Пафоса на Кипре, где, по греческому мифу, богиня любви и красоты
Афродита возникла из морской пены.
Роза Феосская — от названия города Феоса (Теоса),
в котором родился Анакреон, знаменитый древнегреческий лирик, автор гимна розе.
Элизы моей... — имеется в виду Елизавета Ксаверьевна Воронцова, одно из сильнейших увлечений Пушкина;
около 1830 г. был выведен сорт розы, названный ее именем: «Comtesse Woronzof».

*ДУЭЛЬ НА ШПАГАХ. *ПОРТРЕТ Н. И. ГНЕДИЧА (с. 325)

Рисунки на листе с черновиками статьи «О втором
томе «Истории русского народа» Полевого», стихотворения «Отрывок» («Не розу Пафосскую…») и трагедии
«Каменный гость».
Датируется 3—4 ноября 1830 г.
ПД 921, л. 4 об.

*ДОН ГУАН У «ВОРОТ МАДРИДА» (с. 326)
Рисунок в рукописи «Каменного гостя».
Датируется началом ноября (около 4) 1830 г.
ПД 920, л. 4 об.

532

Примечания

КАМЕННЫЙ ГОСТЬ (с. 327)

Трагедия закончена, согласно авторской помете
в рукописи, 4 ноября 1830 г. Замысел ее, как и «Скупого
рыцаря» и «Моцарта и Сальери», относится ко времени
Михайловской ссылки и под названием «Дон Жуан» вошел в список тем для драматических произведений, составленный в 1827 г. Первого марта 1828 г. Пушкин вписал в альбом польской пианистки Марии Шимановской
стихотворные строки:
Из наслаждений жизни
Одной любви музыка уступает,
Но и любовь — мелодия…
В «Каменном госте» эти строки — часть монолога одного из гостей Лауры.
Дошедшая до нас рукопись полностью написана в Болдине.
Название трагедии заимствовано у Мольера, чья комедия называется «Дон Жуан, или Каменный гость», а имена действующих лиц — из оперы Моцарта «Дон Жуан».
В основу и комедии, и оперы, и множества других произведений положена испанская легенда о похождениях
распутника и безбожника дон Хуана Тенорио (по другим
версиям — дон Хуана де Маранья) и о небесной каре,
постигшей его при посредстве духа одного из убитых
им людей. Как и в предыдущих «маленьких трагедиях»
(«опытах драматических изучений», по определению
Пушкина) в «Каменном госте» «изучается» индивидуалистическое сознание, для которого «мой» интерес, «мое»
желание есть высшая ценность, закон для жизни.
Вместе с тем, пушкинский дон Гуан является нам,
в отличие от своих литературных «предшественников»,
не злостным развратником, а своего рода поэтом любовного увлечения, «импровизатором любовной песни»: ему
чужд отталкивающий цинизм дон Жуана Мольера. Новая
трагедия Пушкина отличается от двух предыдущих тем,
что для автора, с его богатой интимной биографией, она
есть в какой-то мере взыскательный взгляд на себя. Может быть, поэтому «Каменный гость» — единственная из
533

Примечания

«маленьких трагедий», не напечатанная при жизни Пушкина.
Воспользовавшись у предшественников именами (по
опере Моцарта), сценой приглашения статуи и некоторыми деталями, Пушкин создал оригинальное, глубоко
личное произведение, в коллизиях которого отражен его
жизненный опыт; в пьесе поставлены нравственные, философские и духовные проблемы (проблемы судьбы, совести, веры, любви, счастья, возмездия), остро стоявшие
в это время перед самим Пушкиным.
Эпиграф — «Л е п о р е л л о . О любезнейшая статуя
великого командора!.. Ах, хозяин! Дон-Жуан» (итал.) —
из либретто оперы Моцарта «Дон-Жуан».
Достигли мы ворот Мадрита ~ Как думаешь? узнать
меня нельзя… — тайное возвращение из ссылки в столицу
сопоставимо с мучительным желанием самого Пушкина
Михайловского периода.
Гитана — испанская цыганка.
Ведь я не государственный преступник — это созвучно заверениям Пушкина (после восстания декабристов),
что он «ни в чем не замешан».
Сидели б вы себе спокойно там — «Всего благоразумнее для тебя, — писал Пушкину Жуковский 12 апреля
1826 г., — оставаться покойно в деревне, не напоминать
о себе…»
Андалузия (Андалусия) — автономная область со столицей в Севилье.
Ескурьял (Эскориал) — королевская резиденция и монастырь под Мадридом.
Ты думаешь, он станет ревновать? — ср. в стихотворении 1817 г. «К молодой вдове»: «Нет, завистливый
ревнивец / Не придет из вечной тьмы…»
Молва, быть может, не совсем неправа ~ Я долго
был покорный ученик — ср.: в письме Пушкина от 5
апреля 1830 г. к невесте: «Заблуждения моей ранней
молодости представились моему воображению; они
были слишком тяжки и сами по себе, а клевета их еще
усилила; молва о них, к несчастию, широко распространилась».
534

Примечания

Вас полюбя, люблю я добродетель… — ср. в стихотворении 1817 г. «К ней»: «Душа проснулась, ожила…
Живее чувствовал, свободнее дышал, / Сильней пленяла
добродетель…»

*ПИСЬМО Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ.
4 ноября 1830 г. (с. 372)

Перевод:
9-го вы еще были в Москве! Об этом пишет мне отец;
он пишет мне также, что моя свадьба расстроилась.
Не достаточно ли этого, чтобы повеситься? Добавлю еще,
что от [Лукоянова] до Москвы 14 карантинов. Приятно?
Теперь расскажу вам одну историю. Один из моих друзей
ухаживал за хорошенькой женщиной. Однажды, придя
к ней, он видит на столе незнакомый ему альбом — хочет
посмотреть его — дама бросается к альбому и вырывает
его. Но мы иногда так же любопытны, как и вы, прекрасные дамы. Друг мой пускает в ход все свое красноречие,
всю изобретательность своего ума, чтобы заставить ее отдать альбом. Дама твердо стоит на своем; он принужден
отступить. Немного времени спустя бедняжка умирает.
Друг присутствует на похоронах и приходит утешать несчастного мужа. Они вместе роются в ящиках покойной.
Друг мой видит таинственный альбом — хватает его,
раскрывает; альбом оказывается весь чистый за исключением одного листа, на котором написаны следующие
4 плохих стиха из [«Кавказского пленника»:
He долго женскую любовь
Печалит хладная разлука,
Пройдет любовь, настанет скука]
и т.д… Теперь поговорим о другом. Этим я хочу сказать: вернемся к делу. Как вам не стыдно было оставаться
на Никитской во время эпидемии? Так мог поступать ваш
сосед [Адриян], который обделывает выгодные дела. Но
[Наталья Ивановна], но вы! — право, я вас не понимаю. Не
знаю, как добраться до вас. Мне кажется, что [Вятка] еще
свободна. В таком случае поеду на [Вятку]. Между тем
535

Примечания

пишите мне в [Абрамово для доставления в Болдино] —
ваши письма всегда дойдут до меня.
Прощайте, да хранит вас Бог. Повергните меня к стопам вашей матушки.
4 ноября.
Поклон всему семейству.
Об этом пишет мне отец — письмо не сохранилось.
…на Никитской — Гончаровы живут на Большой Никитской улице, 48 — 50.
Адриян — см. прим. к повести «Гробовщик», где герой
носит имя Адриан Прохоров.

*ПИСЬМО А. А. ДЕЛЬВИГУ. 4 ноября 1830 г. (с. 373)

Посылаю тебе, барон, вассальскую мою подать, именуемую Цветочною — произведения для альманаха
А. А. Дельвига «Северные Цветы», который выходит
в конце года.
В замке твоем, «Литературной Газете», песни трубадуров не умолкнут круглый год — Пушкин еще не знал,
что издание «Литературной газеты» приостановлено,
а Дельвиг отстранен от обязанностей редактора.
Отец мне ничего про тебя не пишет — письмо не сохранилось.

*ПИСЬМО М. П. ПОГОДИНУ. Начало ноября
1830 г. (с. 374)

Матушка наша — Москва.
Простираю к Вам руки и вопию гласом велиим — шуточное употребление лексики молитвенных стихов и церковных песнопений.
Вечевая трагедия — «Марфа Посадница» М. П. Погодина.
Второй том — «Истории русского народа» Н. А. Полевого.
Пафмос (Патмос) — остров на юго-востоке Эгейского
моря; место ссылки у римлян; здесь, по преданию, апостол Иоанн написал Апокалипсис.
Апокалипсическая песнь — стихотворение Пушкина
«Герой».
536

Примечания

Срок моему долгу в следующем месяце — речь идет
о возврате денег, занятых Пушкиным у Н. И. Надеждина
при посредстве Погодина.
Прилыгать — привирать.

*ЗАМЕТКА О ХОЛЕРЕ
(«В конце 1826 г...») (с. 375)

Автобиографическая заметка, написанная предположительно в период с 3 октября по 5 ноября 1830 г.
Дерптский студент — Алексей Николаевич Вульф
(1805—1881).
Cholеra-morbus подошла к нашим границам... — Холера азиатская, или индийская, проникла впервые в Закавказье и Астрахань в 1823 г.
В дальном уезде Псковской губернии — в Тригорском,
имении Осиповых-Вульф.
О бедствии, которое через пять лет сделалось мыслию всей Европы... — с 1829 г. холера распространилась
по России; в 1830 г. была занесена в Европу, где продержалась до 1837 г.
Нижегородская деревня — Болдино.
Пребыванию моему между азиатцами — во время путешествия в Арзрум, в 1829 г.
Макарьевская ярманка — см. примеч. к «Путешествию
Онегина».
Мятежи вспыхивают то здесь, то там — особенно
острый характер эти волнения приняли в Севастополе
(июнь 1830) и Тамбове (ноябрь 1830).
Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа —
Самюэль Тэйлор Кольридж (1772—1834) — английский
поэт, критик и философ.
Сочиняя сказки — имеются в виду «Сказка о попе и о
работнике его Балде» и «Сказка о медведихе».
Страх меня пронял — в Москве... — несмотря на эпидемию, Гончаровы оставалась в городе, так как с 1 октября Москва оцеплена. Карантин продолжался до 6 декабря 1830 г.

537

Примечания

*ПИСЬМО П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
5 ноября 1830 г. (с. 377)

Что у ней за сердце? твердою дубовою корой, тройным булатом грудь ее вооруженна, как у Горациева мореплавателя — неточная цитата из перевода И. И. Дмитриева из Горация:
Конечно, твердою, дубовою корой,
Тройным булатом грудь была вооружена
Того, в ком перва мысль явилась дерзновенна
Неверной поручать стихии жребий свой!
Брат Лев дал мне знать о тебе, о Баратынском, о холере... — письмо не сохранилось.
Наконец и от тебя получил известие… — письмо не
сохранилось.
Мечут нам чистый баламут — «баламут» — шулерское расположение карт в колоде, когда (при шулерской
же тасовке) карты всегда остаются в одном и том же неизменном порядке.
Понтировать — в азартной игре ставить на карту некоторую сумму денег против банкомета.
Ни одной карты налево — то есть ни одной выигрышной карты.
И нашего тут капля меду есть — измененная цитата
из басни Крылова «Орел и Пчела».
Радуюсь, что ты принялся за Фонвизина — биографию Д. И. Фонвизина П. А. Вяземский начал писать еще в
середине 1820-х гг., но самым плодотворным периодом ее
написания стали холерные месяцы в Остафьеве, подмосковном имении Вяземского, откуда он 26 октября 1830 г.
писал Жуковскому: «Я весь в Фон-Визине». Об этом же,
по всей вероятности, Вяземский писал и Пушкину.
Твои литературные обозрения — имеются в виду полемические и литературно-критические статьи и обзоры
П. А. Вяземского «О Державине», «О жизни и сочинениях В. А. Озерова», «О “Кавказском пленнике”», «О новой
пиитике басен», «О духе партий; о литературной аристократии» и др.; в заметке «О статьях кн. Вяземского» Пуш538

Примечания

кин недавно писал: «Критические статьи кн. Вяземского
носят на себе отпечаток ума тонкого, наблюдательного,
оригинального».
Лиза голенькая — светское прозвище Елизаветы Михайловны Хитрово (1783—1839).
«Le Temps» — недавно основанная французская газета
«Время», оппозиционная Карлу Х.
«Le Globe» — литературный и религиозно-философский журнал «Глобус»; с начала 1830 г. превратился в политическую газету либерально-оппозиционного направления.
Каков государь? молодец! — о приезде Николая I в холерную Москву; см. стихотворение «Герой»; ср. в черновике «Путешествия из Москвы в Петербург»: «Неожиданный приезд его в конце 1830 года, во время заразы,
принадлежит будущему историку».
Того и гляди, что наших каторжников простит — то
есть вернет из Сибири сосланных декабристов; об этом
же в шифрованных набросках к «Евгению Онегину»:
Авось по манью <Николая>
Семействам возвратит <Сибирь>

*ПИСЬМО П. А. ОСИПОВОЙ. 5 (?) ноября 1830 г.
(с. 378)

Перевод:
В Болдинском уединении получил я сразу, сударыня,
оба ваших письма. Надо было, подобно мне, познать совершенное одиночество, чтобы вполне оценить дружеский голос и несколько строк, начертанных дорогим нам
существом. Очень рад, что благодаря вам отец мой легко
перенес известие о смерти [Василия Львовича]. Я очень,
признаться, боялся за его здоровье и ослабевшие нервы.
Он прислал мне несколько писем, из которых видно, что
страх перед холерой заслонил в нем скорбь. Проклятая
холера! Ну, как не сказать, что это злая шутка судьбы?
Несмотря на все усилия, я не могу попасть в Москву;
я окружен целою цепью карантинов, и притом со всех
сторон, так как Нижегородская губерния — самый центр
539

Примечания

заразы. Тем не менее, после завтра я выезжаю, и Бог знает, сколько месяцев мне потребуется, чтобы проехать эти
500 верст, на которые обыкновенно я трачу двое суток.
Вы спрашиваете меня, сударыня, что значит слово
«всегда», употребленное в одной из фраз моего письма.
Я не припомню этой фразы, сударыня. Во всяком случае это слово может быть лишь выражением и девизом
моих чувств к вам и ко всему вашему семейству. Меня
огорчает, если фраза эта может быть истолкована в каком-нибудь недружелюбном смысле — и я умоляю вас
исправить ее. Сказанное вами о симпатии совершенно
справедливо и очень тонко. Мы сочувствуем несчастным
из своеобразного эгоизма: мы видим, что, в сущности,
не мы одни несчастны. Сочувствовать счастью может
только весьма благородная и бескорыстная душа. Но счастье... это великое «может быть», как говорил Рабле о рае
или о вечности. В вопросе счастья я атеист; я не верю в
него, и лишь в обществе старых друзей становлюсь немного скептиком.
Немедленно по приезде в Петербург пришлю вам, сударыня, всё, что я напечатал. Отсюда же я не имею возможности ничего вам послать. От всего сердца приветствую вас, сударыня, и всё ваше семейство. Прощайте, до
свидания. Верьте моей совершенной преданности.
А. Пушкин. (Франц.).
В Болдинском уединении получил я сразу, сударыня,
оба ваших письма — не сохранились.
Очень рад, что благодаря вам отец мой легко перенес известие о смерти Василия Львовича — лето 1830 г.
С. Л. Пушкин с женою и с дочерью проводил в Михайловском, где и получил в конце августа известие о смерти
брата Василия Львовича.
Он прислал мне несколько писем, из которых видно, что страх перед холерой заслонил в нем скорбь —
ни одно из писем С. Л. Пушкина к сыну до нас не дошло.
Тем не менее после завтра я выезжаю — выехать
из Болдина Пушкину не удалось и на этот раз.
540

Примечания

Это великое «может быть»… — по преданию, Франсуа Рабле (1494—1553), умирая, сказал, что уходит в «великое Может быть».

ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ (с. 380)

Датируется согласно помете Пушкина: «8 ноябр<я>
<1830>».
Последняя по времени написания пьеса из цикла «маленьких трагедий».
Впервые будет напечатана в альманахе «Альциона»
(1832); войдет в «Стихотворения Александра Пушкина»
(ч. III, СПб., 1832).
Авторский подзаголовок указывает на «Вильсонову
трагедию» «Город Чумы». Эта драматическая поэма, написанная в 1816 г., стала известна Пушкину совсем недавно по вышедшему в прошлом 1829 г. однотомному изданию произведений четырех английских поэтов, в том
числе Барри Корнуолла, из которого Пушкиным переведены несколько стихотворений («Я здесь, Инезилья»
и «Пью за здравие Мери» см. в этом томе) и Джона Вильсона, чей «Город Чумы» посвящен лондонской эпидемии
1666 г. и заинтересовал Пушкина не в последнюю, может
быть, очередь созвучностью обстоятельствам России,
страдающей от эпидемии холеры.
Из «Вильсоновой трагедии» Пушкин выбрал лишь
одну сцену I акта. Переведя определенные места из нее
с большой точностью, в остальном он дал себе свободу, в частности значительно сократил текст, устранил
многословие, опустил детали исторического и местного колорита и иные подробности, выбросил эпизод
ссоры, после ухода Священника, одного из участников
пира с Председателем, грозящей поединком; в результате пушкинское переложение приобрело характер самостоятельного произведения. Самое же главное то, что
песня Мери и гимн Чуме, сочиненные Председателем,
есть произведения чисто пушкинские, решительно ничем не похожие на песни тех же персонажей Вильсона;
и именно они образуют своего рода несущую конструкцию русского переложения английской сцены. Главное
541

Примечания

в сюжете «Пира во время Чумы» — противостояние песни Мери, полной любви, сострадания, тревоги и заботы
о любимом, и гимна Председателя, где нет ни любви, ни
жалости к страдающим собратьям, а есть самоутверждение сверхчеловеческой гордыни, облекающей ужас
перед смертью в форму восторга; не случайно в диалоге
со Священником Председатель говорит о своем «падшем
духе», а затем остается «погружен в глубокую задумчивость». Такое завершение последней из «маленьких
трагедий» есть, в известном смысле, финал всего цикла,
ставящего пред читателем вопросы об истинных и мнимых человеческих ценностях.

НА ПЕРЕВОД ИЛИАДЫ («Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи») (с. 390)

Датируется согласно помете Пушкина: «8 н<оября>
<1830>».
Написано в связи с переводом Николаем Ивановичем
Гнедичем (1784—1833) «Илиады» Гомера. Ср. с двустишием «Крив был Гнедич поэт…» (см. выше).
Будет напечатано в альманахе барона Розена «Альциона» (СПб., 1832); войдет в «Стихотворения Александра
Пушкина» (ч. 3, 1832).
Многолетний труд Гнедича Пушкин назвал «высоким
подвигом» и приветствовал его выход данным двустишием, а до того — заметкой в «Литературной газете» «“Илиада” Гомерова, переведенная Н. Гнедичем, членом императорской Российской академии и пр.» (1830).

*ОБЛОЖКА (ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ) К РУКОПИСЯМ «МАЛЕНЬКИХ ТРАГЕДИЙ» (с. 391)

Надписи: «Драматические Сцены», «Драматические
очерки», «Драматические изучения», «Опыт драматических изучений».
Рисунки: предполагаемый портрет У. Шекспира, рыцарь в доспехах, воинские атрибуты, куст, дерево.
Датируется около (не ранее) 8 ноября.
ПД 1621, л. 1.
542

Примечания

*УГОЛОК КАБИНЕТА.
*МУЖСКИЕ ПОРТРЕТЫ (с. 392)

Рисунки (портреты Ф. В. Булгарина? и П. В. Нащокина?) на листе со списком произведений: «I Окт.<авы>, /
II Cкупой / III Cалиери / IV Д.<он> / V Plague».
Датируется около (не ранее) 8 ноября.
ПД 1621, л. 2 об.

*ОТ ИЗДАТЕЛЯ (с. 393)

Предисловие к циклу «Повести Белкина».
Датируется предположительно 16 ноября 1830 г. — на
основании пометы в конце якобы полученного «Издателем» письма от помещика, бывшего другом Ивану Петровичу Белкину.
Письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел
я честь 23 сего же месяца — сообщает безымянный корреспондент; однако ответ свой он датирует: «1830 году.
Ноября 16». Выходит, что ответ написан до получения
письма «Издателя». Так, с самого начала «предисловия»
к «Повестям Белкина», возникает игровая составляющая,
благодаря которой весь цикл вместе с предисловием воспринимается как плод творческой фантазии.
Иван Петрович Белкин родился от честных и благородных родителей в 1798 году в селе Горюхине — см. ту
же формулу в «Истории села Горюхина»: «Я родился от
честных и благородных родителей», — но дата указана
другая: 1801 год, — да к тому же «апреля 1 числа», что
выдает явную усмешку автора. Сверх того, упоминание
села Горюхина каламбурно рифмуется с названием Ненарадово в конце письма.
Иван Петрович принужден был отменить барщину
и учредить весьма умеренный оброк — ср. во второй главе «Евгения Онегина»: «Ярем он барщины старинной /
Оброком легким заменил».
Стыдливость была в нем истинно девическая —
к этому упоминанию в письме симпатичной черты Белкина адресат письма, «Издатель», делает сноску: Следует
анекдот, коего мы не помещаем, и т. д., — хотя в самом
543

Примечания

начале своего предисловия заявлял, что письмо печатается безо всяких перемен и примечаний.
Далее к словам о том, что повести Белкина большею
частию справедливы и слышаны им от разных особ, делается еще одно примечание, указывающее инициалы
рассказчиков и призванное заинтриговать любопытных
изыскателей. Интрига продолжена и в заявлении безымянного автора письма: и моя деревня где-то упомянута.
«Упомянутая деревня» — село Ненарадово, из чего, несомненно, следует, что друг Ивана Петровича Белкина,
не пожелавший открыть своего имени, — полковник Бурмин, женатый на Марье Гавриловне, хозяйке ненарадовского имения.

*ПИСЬМО H. H. ГОНЧАРОВОЙ.
18 ноября 1830 г. (с. 398)

Перевод:
В Болдине, всё ещё в Болдине! Узнав, что вы не уехали из Москвы, я нанял почтовых лошадей и отправился
в путь. Выехав на большую дорогу, я увидел, что вы правы: 14 карантинов являются только аванпостами — а настоящих карантинов всего три. — Я храбро явился в первый (в Сиваслейке, Владимирской губернии); смотритель
требует подорожную и заявляет, что меня задержат лишь
на 6 дней. Потом заглядывает в подорожную. [Вы не по
казенной надобности изволите ехать? — Нет, по собственной самонужнейшей. — Так извольте ехать назад на другой тракт. Здесь не пропускают. — Давно ли? — Да уж
около 3 недель. — И эти свиньи губернаторы не дают этого знать? — Мы не виноваты-с. — Не виноваты! а мне разве от этого легче? нечего делать — еду назад в Лукоянов;
требую свидетельства, что еду не из зачумленного места.
Предводитель здешний не знает, может ли после поездки
моей дать мне это свидетельство — я пишу губернатору,
а сам в ожидании его ответа, свидетельства и новой подорожной сижу в Болдине да кисну.] Вот каким образом
проездил я 400 верст, не двинувшись из своей берлоги.
Это ещё не всё: вернувшись сюда, я надеялся, по крайней мере, найти письма от вас. Но надо же было пьяни544

Примечания

це-почтмейстеру в Муроме перепутать пакеты, и вот [Арзамас] получает почту [Казани, Нижний — Лукоянова],
а ваше письмо (если только есть письмо) гуляет теперь не
знаю где и придет ко мне, когда Богу будет угодно. Я совершенно пал духом и, так как наступил пост — (скажите
маменьке, что этого поста я долго не забуду), я не стану
больше торопиться; пусть всё идет своим чередом, я буду
сидеть, сложа руки. Отец продолжает писать мне, что
свадьба моя расстроилась. На днях он мне, может быть,
сообщит, что вы вышли замуж... Есть отчего потерять голову. Спасибо кн. Шаликову, который наконец известил
меня, что холера затихает. Вот первое хорошее известие,
дошедшее до меня за три последних месяца. Прощайте,
[мой ангел], будьте здоровы, не выходите замуж за г-на
Давыдова и извините мое скверное настроение. Повергните меня к стопам маменьки, всего хорошего всем. Прощайте. (Франц.).
В Болдине, всё ещё в Болдине! — о неудачной попытке
выехать из Болдина Пушкин напишет в последних числах
ноября М. П. Погодину, а невесте — 26 ноября 1830 г.
Сиваслейка (Саваслейка или Саваслеки) — станция на
пути от Мурома к Арзамасу, на левом берегу реки Велетьмы (приток Оки) во Владимирской губернии.
О письме отца — не сохранилось.
Князь Шаликов Петр Иванович, издатель «Дамского
Журнала» и редактор газеты «Московские Ведомости»,
из которых Пушкин, по-видимому, и узнал, что эпидемия
холеры пошла на спад.
Г-н Давыдов — по-видимому, студент Московского
университета В. Давыдов, «обожатель» Н. Н. Гончаровой.

*ПИСЬМО H. H. ГОНЧАРОВОЙ. 26 ноября
1830 г. (с. 399)

Перевод:
Из вашего письма от 19 ноября вижу, что мне надо
объясниться. Я должен был выехать из Болдина 1-го октября. Накануне я отправился верст за 30 отсюда к кн. Голицыной, чтобы точнее узнать количество карантинов,
кратчайшую дорогу и пр. Так как имение княгини рас545

Примечания

положено на большой дороге, она взялась разузнать всё
доподлинно.
На следующий день, 1-го октября, возвратившись домой, получаю известие, что холера добралась до Москвы,
что государь там, а все жители покинули ее. Это последнее известие меня несколько успокаивает. Узнав между
тем, что выдают свидетельства на свободный проезд или,
по крайней мере, на сокращение срока карантина, пишу на
этот предмет в [Нижний]. Мне отвечают, что свидетельство будет мне выдано в [Лукоянове] (поскольку Болдино не заражено), в то же время меня извещают, что въезд
и выезд из Москвы запрещены. Эта последняя новость,
особенно же неизвестность вашего местопребывания
(я не получал писем ни от кого, даже от брата, который
думает обо мне, как о прошлогоднем снеге), задерживают
меня в Болдине. Я боялся или, вернее, надеялся по прибытии в Москву вас там не застать и был уверен, что если
даже меня туда и впустят, то уж наверное не выпустят.
Между тем слух, что Москва опустела, подтверждался
и успокаивал меня.
Вдруг я получаю от вас маленькую записку, в которой
вы сообщаете, что и не думали об отъезде. — Беру почтовых лошадей, приезжаю в [Лукоянов], где мне отказывают в выдаче свидетельства на проезд под предлогом, что
меня выбрали для надзора за карантинами моего округа.
Послав жалобу в [Нижний], решаю продолжать путь. Переехав во Владимирскую губернию, узнаю, что проезд по
большой дороге запрещен — и никто об этом не уведомлен, такой здесь во всем порядок. Я вернулся в Болдино,
где останусь до получения паспорта и свидетельства, другими словами, до тех пор, пока будет угодно Богу.
Итак, вы видите (если только вы соблаговолите мне
поверить), что мое пребывание здесь вынужденное, что
я не живу у княгини Голицыной, хотя и посетил ее однажды; что брат мой старается оправдать себя, уверяя, что писал мне с самого начала холеры, и что вы несправедливо
смеетесь надо мной.
Засим кланяюсь вам.

26 ноября.
546

Примечания

[Абрамово] вовсе не деревня княгини Голицыной, как
вы полагаете, а станция в 12-ти верстах от Болдина, [Лукоянов] от него в 50-ти верстах.
Так как вы, по-видимому, не расположены верить мне
на слово, посылаю вам два документа о своем вынужденном заточении.
Я не перечислил вам и половины всех неприятностей,
которые мне пришлось вытерпеть. Но я недаром забрался
сюда. Не будь я в дурном расположении духа, когда ехал в
деревню, я бы вернулся в Москву со второй станции, где
узнал, что холера опустошает [Нижний]. Но в то время
мне и в голову не приходило поворачивать вспять, и я не
желал ничего лучшего, как заразы. (Франц.).
Из вашего письма от 19 ноября — не сохранилось.
Кн. Голицына Анна Сергеевна (урожд. Всеволожская)
(1774—1838) — жена князя Ивана Александровича Голицына (1783—1852), адъютанта вел. кн. Константина Павловича, полковника, с которым жила «в разъезде». 2 декабря 1830 Пушкин напишет Н. Н. Гончаровой из Болдино
о посещении Голицыной, по-видимому, в селе Паново
(Асаново) Сергачского уезда Нижегородской губ.
Государь там — в приезде императора в холерную
Москву Пушкин увидел, кроме личной смелости государя и его милосердия, готовность правительства решать
сложнейшие проблемы, в том числе и связанные с амнистией декабристам.
Так как вы, по-видимому, не расположены верить мне
на слово, посылаю вам два документа о своем вынужденном заточении — документы не сохранились: это была,
вероятно, переписка поэта с Владимиром Васильевичем
Ульяниным (ум. 1840), предводителем дворянства Лукояновского уезда Нижегородской губернии и губернским
секретарем, который в связи с отказом Пушкина взять на
себя обязанности по борьбе с эпидемией холеры отказался выдать ему пропуск на поездку в Москву.

«ДЛЯ БЕРЕГОВ ОТЧИЗНЫ ДАЛЬНОЙ...» (с. 402)

Датируется согласно помете Пушкина: «27 ноября
1830 Болд<ино>». Стихотворение написано на обороте
547

Примечания

письма неизвестного чиновника из Лукоянова, который
послал Пушкину справку о благополучном состоянии
Болдина.
Под обозначением «Для берегов чужбины etc.», с датой «1828», войдет в список стихотворений, составленный не позднее середины сентября 1831 г.
Стихотворение связано с памятью об Амалии Ризнич
(ок. 1803—1825), к которой, кроме данного стихотворения, обращены «Простишь ли мне ревнивые мечты…»
(1823), «Под небом голубым страны своей родной…»
(1826), и, по-видимому, «Заклинание» («О если правда,
что в ночи…») (1830).

*О НАРОДНОЙ ДРАМЕ И ДРАМЕ «МАРФА
ПОСАДНИЦА» (с. 403)

Датируется 28 ноября 1830 г.
Неоконченная статья Пушкина (без заголовка в автографе), посвященная разбору драмы М. П. Погодина
«Марфа Посадница», рукопись которой Погодин прислал
Пушкину в Болдино. Статья задумывалась как отзыв на
анонимное издание драмы, которое выйдет, однако, лишь
в 1832 г.
В вводной части Пушкин излагает свои взгляды на
драматическое искусство, сложившиеся у него в период
работы над «Борисом Годуновым».
Кант Иммануил (1724—1804) — родоначальник немецкой классической философии.
Лессинг Готхольд Эфраим (1729—1781) — драматург,
выдающийся теоретик искусства и критик.
Готшед Иоганн-Христоф (1700—1766) — немецкий
критик, педантичный поборник чистоты формы в литературе и театре.
Ликторы — в Древнем Риме служители, сопровождавшие высших гражданских и военных должностных лиц,
а также жрецов; персонажи трагедии Шекспира «Кориолан».
Алдерманы (олдермены) — старейшины цеха ремесленников, старшины торговой корпорации, гильдии; выборные чины городского самоуправления и суда в Англии.
548

Примечания

Кориолан — здесь: персонаж пьесы испанского драматурга и поэта Педро Кальдерона (1600—1681) «Оружие
красоты».
Корнелеву Клитемнестру сопровождает швейцарская
гвардия — по-видимому, Пушкин имеет на самом деле
в виду «Ифигению в Авлиде» Расина, действие V.
Филоктет, Эдип — здесь: герои одноименных трагедий Софокла (около 496—406 до Р.Х.).
Un héros, un roi de comédie— герой, король комедии
(франц.).
Нерон, Агамемнон — здесь: персонажи трагедий Расина «Британник» и «Ифигения в Авлиде».
Je serai caché dans ce cabinet — Я скроюсь в этой комнате (франц.).
Caché près de ceslieux je vous verrai, Madame. — Скрытый близ сих мест, и вас увижу, госпожа. (Франц.).
«Агамемнон будит своего наперсника...» — далее приводятся начальные стихи «Ифигении в Авлиде» Расина.
Oui, c’est Agamemnon, c’est ton roi quit ’éville. / Viens,
reconnais la voux qui frappe ton oreille. — Да, это Агамемнон, это твой царь тебя будит / Приди, узнай голос, поражающий твой слух. (Франц.).
Мистерии Ростовского — Димитрий Ростовский
(1651—1709) — русский церковный деятель и писатель,
автор свода житий святых «Четьи-Минеи», «Рождественской драмы», «Успенской драмы» и других духовных сочинений.
Явился Сумароков, несчастнейший из подражателей — ср. замечание Пушкина на полях статьи Вяземского «О жизни и сочинениях В. А. Озерова»: «…в нем <Сумарокове> все дрянь, кроме некоторых од».
Озеров Владислав Александрович (1769—1816) —
драматург, автор трагедий «Ярополк и Олег», «Эдип
в Афинах», «Фингал», «Димитрий Донской», «Поликсена» и др.
Попытался дать нам трагедию народную... —
cм. об этом в статье Пушкина «О народности в литературе» (1825).
Поэт Франции — Жан Расин (1639—1699).
549

Примечания

«Дмитрий Донской» — трагедия Озерова; «Пожарский, или Освобожденная Москва» — трагедия М. В. Крюковского (1781—1811).
«Андромаха» Катенина — Павел Александрович Катенин (1792—1853) — поэт, драматург, литературный
критик, переводчик, театральный деятель, член Российской академии; «Андромаха» — единственная оригинальная трагедия Катенина; поставлена на сцене в 1827 г.
Мельпомена — в древнегреческой мифологии одна
из девяти муз, покровительница трагедии.
Семенова Екатерина Семеновна (1786—1849) — актриса; ушла со сцены в 1826 г.
«Ермак» — трагедия А. С. Хомякова (1829).
Две драматические сатиры — «Недоросль» Д. И. Фонвизина и «Горе от ума» А. С. Грибоедова.

*ПРОЕКТ ПРЕДИСЛОВИЯ К VIII И IX ГЛАВАМ «ЕВГЕНИЯ ОНЕГИНА» (с. 412)

Датируется согласно помете Пушкина: «28 ноября
1830 Болд<ино>».
Предисловие написано для издания двух заключительных глав романа: по первоначальному замыслу главы VIII
(«Путешествие Онегина») и главы IX («Большой свет»),
которая после изъятия «Путешествия Онегина» в окончательной редакции станет восьмой главой.
При появлении VII песни Онегина журналы вообще
отозвались об ней весьма неблагосклонно — среди неодобрительных отзывов о седьмой главе «Евгения Онегина»
особенно выделялись напечатанные Булгариным в «Северной пчеле» (1830, № 35 и 39, от 22 марта и 1 апреля)
«разборы», в которых эта глава романа объявлялась «совершенным падением».
«Евгений Вельский» — три главы «романа в стихах», подражания «Евгению Онегину», написанные
и в 1828—1829 гг. анонимно изданные М. И. Воскресенским (1803—1867).
Chute complète … — совершенное падение... (Франц.).
В одном из наших журналов сказано было, что VII глава не могла иметь никакого успеху — имеется в виду ре550

Примечания

цензия Н. А. Полевого на Седьмую главу «Евгения Онегина» в «Московском телеграфе» (1830, № 6).
Осьмую главу я хотел было вовсе уничтожить… —
главу «Путешествие Онегина».
К тому же многие отрывки из оной были уже напечатаны — в «Московском вестнике» (1827, часть вторая,
№ VI) был напечатан входящий в «Путешествие Онегина» отрывок «Одесса (Из седьмой главы Евгения Онегина)», от стиха «Я жил тогда в Одессе пыльной», кончая
стихом: «И так я жил тогда в Одессе».
Отрывок от стиха «Прекрасны вы, брега Тавриды» до
стиха «Зарему я воображал» напечатан в «Литературной
газете» (1830, № 1, 1 января).

*ДЕРЕВО, НАКЛОНЕННОЕ ПОРЫВОМ
ВЕТРА.*ПОРТРЕТ Д. В. ВЕНЕВИТИНОВА (?)
(с. 415)

Рисунки на листе с «Проектом предисловия к VIII и IX
главам «Евгения Онегина».
Датируются предположительно 28 ноября 1830 г.
Под портретом подпись: «Предисловие к «Евг.<ению>
Онег.<ину>»
ПД 1084, л. 2 об.

*О ВТОРОМ ТОМЕ «ИСТОРИИ РУССКОГО
НАРОДА» ПОЛЕВОГО (с. 414)

Недописанная статья.
Датируется октябрем — ноябрем 1830 г.
Второй том «Истории русского народа» Н. А. Полевого
вышел в свет в конце августа 1830 г. Пушкин взял его с
собой в Болдино, откуда в первых числах ноября иронически писал М. П. Погодину: «Дай Бог здоровье Полевому, его второй том со мною и составляет мое утешение».
При чтении Полевого Пушкин делал заметки на отдельном листе, которые использовал при написании данной статьи.
Суждения о борьбе московских царей с родовой аристократией и о полном ее подавлении Петром I и Ан551

Примечания

ной Иоанновной будут развиты Пушкиным в наброске
«О дворянстве».
Россия не окрепла и не развилась во время княжеских драк..., но, напротив, ослабла... — в подготовительных заметках о втором томе «Истории русской народа»
Н. А. Полевого Пушкин отмечал: «Освобождение городов не существовало в России. Новогород на краю России и соседний ему Псков были истинные республики,
а не общины (communes), удаленные от Великокняжества
и обязанные своим бытием сперва хитрой своей покорности, а потом слабости враждующих князей. Феодализм
мог наконец родиться как первый шаг учреждений независимости (общины второй), но он не успел. Он развился
во время татар, был подавлен Иоанном III, гоним, истребляем Иоанном IV, стал развиваться во время междуцарствия, постепенно упразднялся искусством Романовых
и наконец разом уничтожен Петром и Анною Ивановною
(указом 31 года уничтожившей указ Петра)».
Vassaux — вассалы (франц.).
Местничество — система распределения должностей
в зависимости от знатности рода; было отменено при совещании служилых людей по отечеству наподобие Земского Собора 12 января 1682 года.
Феодор III Алексеевич (1661—1682) — русский царь
с 1676 года, из династии Романовых, сын царя Алексея
Михайловича и царицы Марии Ильиничны, урождённой
Милославской, старший брат царей Ивана V (родной)
и Петра I (единокровный).
Языков Иван Максимович (ум. 15 мая 1682) — стольник (1656), царский постельничий (1676), окольничий
(1680) и боярин (1682). Фаворит царя Федора Алексеевича.
Феодализма у нас не было, и тем хуже — к проблемам
феодализма, которые привлекли внимание Пушкина при
чтении книги Полевого, он обратится в 1831 году в заметках «О французской революции» (см. том VIII настоящего
издания).
Гизо Франсуа (1787—1874) — французский историк,
публицист и государственный деятель, идеолог буржу552

Примечания

азии, автор трудов по истории европейской культуры
от падения Римской империи до французской революции.
Полиньяк Жюль (1780—1847), князь — французский реакционный политический деятель, глава кабинета министров, свергнутого июльской революцией
1830 г.

*ПИСЬМО M. П. ПОГОДИНУ.
Последние числа ноября 1830 г. (с. 419)

Я было опять к вам попытался — о неудачных попытках выехать из Болдина Пушкин писал П. А. Плетневу
(около 29 октября), М. П. Погодину (последние числа ноября), невесте (18 ноября, 26 ноября, 1 и 2 декабря).
«Марфа» — трагедия Погодина «Марфа Посадница».
Я разберу ее как можно пространнее — см. выше незавершенную статью Пушкина о трагедии Погодина.
Иоанн — Иван III, уничтоживший независимость Новгорода.
Скоро ли выйдет ваша «Марфа»? — трагедия Погодина выйдет в 1832 г.
Иван великий — общеупотребительное название церкви-колокольни св. Иоанна Лествичника на Соборной площади Московского Кремля.
Поклон Языкову — Н. М. Языков осудил трагедию Погодина.

*ПИСЬМО А. Н. ВЕРСТОВСКОМУ.
Вторая половина ноября 1830 г. (с. 421)

Верстовский Алексей Николаевич (1799—1862) —
музыкант, композитор, заведующий репертуарной частью
московских театров; 23 декабря 1829 г. вместе с Пушкиным избран в члены Общества Любителей Российской
словесности.
Нащокин Павел Воинович (1800—1854) — один
из ближайших друзей Пушкина; школьный товарищ Льва
Пушкина.
Хлоровая вода — рекомендовалась врачами как предохранительное средство от холеры.
553

Примечания

Закревский Арсений Андреевич (1786—1865), граф —
генерал-адъютант; министр внутренних дел и Финляндский генерал-губернатор; глава особого Комитета
по борьбе с эпидемией холеры.
…Нехудо ему поссориться с Павловым, яко с лицом
уныние наводящим — Николай Филиппович Павлов
(1805—1864) — актер, танцовщик, служащий Московской театральной дирекции, автор «Трех повестей»
(см. незавершенную заметку Пушкина «“Три повести”
Н. Павлова»; 1835), игрок, замеченный в плутовстве, на
что, видимо, и намекает Пушкин, зная, как Нащокин проиграл Павлову крупную сумму, столовое серебро, золотые часы и карету.
Anum расцарапаешь — аnum — вин. пад. от лат. аnus
(задний проход).

ЦЫГАНЫ («Над лесистыми брегами...») (с. 422)

Датируется ноябрем, до 29 (?), 1830 г.
Впервые будет напечатано в альманахе «Денница»
(М., 1831); войдет в третью часть «Стихотворений Александра Пушкина» (СПб., 1832); будет перепечатано
в «Новейшем российском песеннике…» (СПб., 1836).
Публикацию стихотворения Пушкин сопровождал
указанием на мнимый источник: «С английского». Написано, вероятно, в связи с увиденным в Болдине табором цыган, навеявшем воспоминания о цыганском
таборе кишиневской поры, в котором Пушкин в провел
около двух недель предположительно в июне — августе
1821 г.

«ПРЕД ИСПАНКОЙ БЛАГОРОДНОЙ...» (с. 422)

Датируется предположительно сентябрем — ноябрем
1830 г.

ИЗ BARRY CORNWALL («Пью за здравие
Мери…») (с. 423)

Датируется предположительно сентябрем — ноябрем
1830 г.
554

Примечания

Будет напечатано в альманахе «Денница» на 1831 год;
войдет в «Стихотворения Александра Пушкина» (ч. 3,
1832). Под обозначением «Пью за здр.<авие>» и «Here’s
a health» с датой «1830» войдет в списки стихотворений,
предназначаемых для издания, составленные не позднее
середины сентября 1831 г.

ДЕКАБРЬ
*ПИСЬМО H. H. ГОНЧАРОВОЙ.
Около (не позднее) 1 декабря 1830 г. (с. 424)

Перевод:
Вот ещё один документ — извольте перевернуть страницу.
Я задержан в карантине в [Платаве]: меня не пропускают, потому что я еду на перекладной, ибо карета моя
сломалась. Умоляю вас сообщить о моем печальном положении князю [Дмитрию] Голицыну — и просить его
употребить всё свое влияние для разрешения мне въезда в
Москву. От всего сердца приветствую вас, также маменьку и всё ваше семейство. На днях я написал вам немного
резкое письмо, — но это потому, что я потерял голову.
Простите мне его, ибо я раскаиваюсь. Я в 75 верстах от
вас, и Бог знает, увижу ли я вас через 75 дней.
P.S. Или же пришлите мне карету или коляску в Платавский карантин на мое имя. (Франц.).
Вот ещё один документ — извольте перевернуть
страницу. Письмо невесте написано под текстом письма к
Пушкину Д. С. Языкова, нижегородского начальника 3-го
отделения 5-го жандармского округа, который в письме
от 22 ноября из Нижнего Новгорода сообщил Пушкину
о получении для него свидетельства на право выезда из
Болдина в Москву.
Платава (Плотава) — деревня в Богородском уезде
Московской губернии, на границе Владимирской губернии, в 72 верстах от Москвы, на Нижегородском тракте.
Князь Дмитрий Голицын — военный генерал-губернатор Москвы.
На днях я написал вам немного резкое письмо —
от 26 ноября 1830 г.
555

Примечания

*ПИСЬМО H. H. ГОНЧАРОВОЙ.
2 декабря 1830 г. (с. 424)

Перевод:
Бесполезно высылать за мной коляску, меня плохо осведомили. Я в карантине с перспективой оставаться в плену две недели — после чего надеюсь быть у ваших ног.
Напишите мне, умоляю вас, в Платавский карантин.
Я боюсь, что рассердил вас. Вы бы простили меня, если
бы знали все неприятности, которые мне пришлось испытать из-за этой эпидемии. В ту минуту, когда я хотел
выехать, в начале октября, меня назначают окружным
надзирателем, — должность, которую я обязательно принял бы, если бы не узнал в то же время, что холера в Москве. Мне стоило великих трудов избавиться от этого назначения. Затем приходит известие, что Москва оцеплена
и въезд в нее запрещен. Затем следуют мои несчастные
попытки вырваться, затем — известие, что вы не уезжали
из Москвы — наконец ваше последнее письмо, повергшее меня в отчаяние. Как у вас хватило духу написать
его? Как могли вы подумать, что я застрял в [Нижнем]
из-за этой проклятой княгини Голицыной? Знаете ли вы
эту кн. Голицыну? Она одна толста так, как всё ваше семейство вместе взятое, включая и меня. Право же, я готов
снова наговорить резкостей. Но вот я наконец в карантине
и в эту минуту ничего лучшего не желаю. [Вот до чего мы
дожили — что рады, когда нас на две недели посодят под
арест в грязной избе к ткачу, на хлеб да на воду! —
Нижний] больше не оцеплен — во Владимире карантины были сняты накануне моего отъезда. Это не помешало тому, что меня задержали в Сиваслейке, так как
губернатор не позаботился дать знать смотрителю о снятии карантина. Если бы вы могли себе представить хотя
бы четвертую часть беспорядков, которые произвели эти
карантины, — вы не могли бы понять, как можно через
них прорваться. Прощайте. Мой почтительный поклон
маменьке. Приветствую от всего сердца ваших сестер
и Сергея.
Платава.
2 [окт.] дек. (Франц.).
556

Примечания

Последнее ваше письмо, повергшее меня в отчаяние —
не сохранилось.
Serge — брат Н. Н. Гончаровой.

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ
(«Смеясь жестоко над собратом...») (с. 426)

Датируется, согласно помете в рукописи, «3 дек<абря>»
1830 г.; черновые автографы эпиграммы, впоследствии
ставшей «Постскриптумом» «Моей родословной», датируются, согласно помете в автографе, серединой октября
1830 г.
Ответ на нападки «торговых журналистов» Н. А. Полевого и Ф. В. Булгарина (см. «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений»). Непосредственным
поводом к написанию стихотворения послужил фельетон Булгарина «Второе письмо из Карлова на Каменный
остров» («Северная пчела». 1830, 7 августа. № 94), в котором сочинитель пасквиля, пытаясь унизить и оскорбить
«нескольких юных Россиян» за то, что они «выдают себя
за первоклассных русских поэтов, философов и критиков
и всем журналистам обещают сообщать известия о России, а более о русской литературе», писал: «Можешь себе
представить, каково будет доставаться нам в этих известиях о русской литературе, и на какую степень станут
поэты и прозаики, которых издатель «Московского Телеграфа» в шутку назвал знаменитыми и литературными
аристократами!
Не могу удержаться от смеха, когда подумаю, что они
приняли это за правду и в ответ на это заговорили в своем
листке о дворянстве! Жаль, что Мольер не живет в наше
время. Какая неоцененная черта для его комедии: Мещанин в дворянстве! Добрые люди, мне право жаль их.
Какой вздор они вскидывают сами на себя. Говорят, что
лордство Байрона и аристократические его выходки, при
образе мыслей Бог весть каком, свели с ума множество
Поэтов и стихотворцев в разных странах, и все они заговорили о шестисотлетнем дворянстве! В добрый час! Дай
Бог, чтоб это вперило желание быть достойными знаменитых предков (если у кого есть они), однако ж это не сде557

Примечания

лает глаже и умнее ни прозы ни стихов». Далее следовал
«анекдот» об «американском» поэте, «подражателе Байрона», который объявлял себя потомком негритянского
принца, а на самом деле был потомком негра-невольника,
купленного шкипером за бутылку рома.
В письме к А. Х. Бенкендорфу от 24 ноября 1831 г.
Пушкин разъяснит связь «Моей родословной» с этой статьей (см. ниже это письмо). См. также заметку «В одной
газете (почти официальной) сказано было...» («Опровержение на критики»).
В беловом автографе «Моей родословной» был эпиграф:
Je suis vilain et très vilain,
Je suis vilain, vilain, vilain, vilain.
Béranger.
Перевод:
Я простолюдин и совсем простолюдин,
Я простолюдин, простолюдин, простолюдин,
простолюдин.
Беранже. (Франц.).
Асессор — чиновник 8 класса.
Не торговал мой дед блинами — по преданию, подовыми пирогами торговал Александр Данилович
Меншиков (1673—1729) — сын небогатого литовского шляхтича, ученик московского пирожника, ставший
сподвижником и фаворитом Петра I, светлейшим князем, генералиссимусом и фактическим правителем России в 1725—1727 гг. Ср. в подготовительных текстах
Пушкина к «Истории Петра»: «Менщ.<иков> происходил от дворян белорусских. Он отыскивал около Орши
свое родовое имение. Никогда не был он лакеем, и не
продавал подовых пирогов. Эта шутка бояр, принятая
историками за истину».
Не ваксил царских сапогов — царские сапоги ваксил
Иван Павлович Кутайсов (1759—1834), граф — личный
камердинер и брадобрей Павла I.
558

Примечания

С придворными дьячками пел Алексей Григорьевич
Разумовский (1709—1771), граф — сын украинского
казака, пастух, певчий церковного хора в селе Чемер;
в дальнейшем участник переворота 1741 г., генерал-фельдмаршал, фаворит и морганатический супруг императрицы Елизаветы Петровны.
В князья не прыгал из хохлов — имеется в виду светлейший князь и канцлер Александр Андреевич Безбородко (1747—1799) — сын малороссийского писаря; возвышен Екатериной II.
И не был беглым он солдатом / Австрийских пудреных
дружин — по преданию, беглым солдатом был дед графа
Петра Андреевича Клейнмихеля (1793—1869), начальника штаба военных поселений.
Я Пушкин просто, не Мусин — Мусины-Пушкины —
возведенная в графское достоинство и вошедшая в придворную аристократию ветвь того же дворянского рода,
что и Пушкины.
Фиглярин — Фаддей Булгарин.
Сей шкипер — Петр I.
И был отец он Ганнибала ~ И пал впервые Наварин —
речь идет о двоюродном деде Пушкина генерал-поручике Иване Абрамовиче Ганнибале (173—1801); во время
русско-турецкой войны 1768—1774 гг. он участвовал
в Архипелагской экспедиции, в апреле 1770 г. овладел
крепостью Наварин.
Что ж он в семье своей почтенной? — намек на сомнительную репутацию жены Булгарина Елены Ивановны.
Он?.. он в Мещанской дворянин — Мещанская улица
в Петербурге была известна увеселительными заведениями и публичными домами.

559

СОДЕРЖАНИЕ

Бесы («Мчатся тучи, вьются тучи…») .........................7
*Снежная равнина и луна в тучах. Рисунок
в беловой рукописи стихотворения «Бесы» ........10
Делибаш («Перестрелка за холмами…») ...................11
Элегия («Безумных лет угасшее веселье...») .............11
Чаепитие у гробовщика. Рисунок в рукописи
«Гробовщика»......................................................... 13
*Деревце с сухими ветками. *Рюмка с вином.
Рисунки в рукописи «Гробовщика».............. ......14
*Похоронная процессия. Рисунок в рукописи
«Гробовщика» ........................................................15
*Распятие. *Скелет в ботфортах. *Профили мертвецов. Рисунки в рукописи «Гробовщика».........16
*Возница. *Портрет Н. Н. Гончаровой (?).
Рисунки в рукописи «Гробовщика» ....................17
Гробовщик......................................................................18
*Запись на последней странице повести
«Гробовщик»..........................................................26
*Письмо Н. Н. Гончаровой. 9 сентября 1830 г............26
*Письмо А. Н. Гончарову. 9 сентября 1830 г.............. 27
*Письмо П. А. Плетневу. 9 сентября 1830 г. ..............28
*План повести «Станционный смотритель»
в рукописи «Гробовщика» ...................................29
*Перечень названий цикла «Повестей Белкина»
в рукописи «Гробовщика» ...................................30
*Запись пословицы игумена Святогорского
монастыря Ионы ....................................................30
*Прошение А. С. Пушкина в Сергачский уездный
суд о вводе во владение имением Кистенево.......30
*Кот и петух. Рисунок в рукописи «Сказки
о медведихе»...........................................................32
*«Сказка о медведихе» («Как весенней теплою
порою...»)................................................................33
560

*Сказка о попе и о работнике его Балде .....................35
Балда. Бесенок. Поп толоконный лоб. Старый бес.
Иллюстрации к «Сказке о попе и о работнике
его Балде» ...............................................................41
Станционный смотритель.............................................42
*Вводный лист на владение Кистеневом ................... 56
Путешествие Онегина (Реконструкция)......................56
*Верющее письмо на имя Петра Киреева
на получение свидетельства Нижегородской
палаты гражданского суда для залога Кистенева...  73
*Два мужских профиля. Рисунки в рукописи
«Барышни-крестьянки»..........................................74
Барышня-крестьянка .....................................................75
*Прошение А. С. Пушкина в Нижегородскую
палату гражданского суда .................................... 97
«Евгений Онегин». Глава «Большой свет».
Болдинский вариант 1830 года ...........................  98
*Запись на листе с черновым текстом последних
строф девятой (ныне восьмой) главы
«Евгения Онегина»..............................................123
Ответ анониму («О, кто бы ни был ты, чье
ласковое пенье...»)...................................................... 123
*Автограф композиционно-хронологического
обзора работы над романом «Евгений Онегин».
План его издания. *Рисунок всадника.*Расчет дохода с издания при тираже 2 400 экз...... .......................124
*Композиционно-хронологический обзор работы
над романом «Евгений Онегин». План его
издания................................................................ 125
*Письмо П. А. Плетневу. 29 сентября 1830 г. ..........126
*Письмо Н. Н. Гончаровой. 30 сентября 1830 г. ......127
Труд («Миг вожделенный настал:
окончен мой труд многолетний...») .................. 128
«Опять увенчаны мы славой…»................................ 128
«Восстань, о Греция, восстань…» ........................... 129
«Тому [одно, одно] мгновенье…».............................  129
*О критике................................................................... 129

561

ОКТЯБРЬ
Царскосельская статуя («Урну с водой уронив,
об утес ее дева разбила…») ...............................131
*К переводу Илиады («Крив был Гнедич поэт,
преложитель слепого Гомера …»)......................131
«Глухой глухого звал к суду судьи глухого…» ........ 131
*Расписка А. С. Пушкина на верющем письме
на имя Петра Киреева для Нижегородской
казенной палаты ................................................ 132
Дорожные жалобы («Долго ль мне гулять
на свете…»)..........................................................132
Прощание («В последний раз твой образ
милый…»).............................................................133
Паж, или Пятнадцатый год («Пятнадцать лет мне
скоро минет…») ..................................................134
*Маврушка. Рисунок в рукописи поэмы «Домик
в Коломне»............................................................136
*Маврушка бреется. Иллюстрация на отдельном
листе к поэме «Домик в Коломне» ....................137
*Дворянский герб. Рисунок в рукописи
«Домика в Коломне» ..........................................138
*Парусник на морской поверхности. Рисунок
в рукописи «Домика в Коломне»
(«Пока меня без милости бранят…») ...............139
*Автопортрет. *Профиль и голова.
Рисунки в рукописи «Домика в Коломне»
(«Пока меня без милости .бранят…»)...............140
Домик в Коломне........................................................ 140
«Я здесь, Инезилья…»................................................154
«Румяный критик мой, насмешник
толстопузый…»...................................................154
Рифма (Эхо, бессонная нимфа, скиталась
по брегуПенея…).................................................155
Отрок («Невод рыбак расстилал по брегу
студеного моря…»)............................................. 156
*Письмо Н. Н. Гончаровой. 11 октября 1830 г..........156
Выстрел.........................................................................158
562

«Два чувства дивно близки нам…»...........................172
*Челнок с фигурой человека. Фрагмент рисунка
на странице с последними строками
стихотворения ........................................................173
«Когда порой воспоминанье…».................................174
*План повести «Метель»............................................175
Эпиграмма («Не то беда, АвдейФлюгарин…»)........175
*Турок с саблей (автопортрет(?) в образе турка).
*Змея. Рисунки в рукописи стихотворения
«Стамбул гяуры нынче славят…»........................176
«Стамбул гяуры нынче славят…» ............................  177
Заклинание (О, если правда, что в ночи…)..............  178
*Черновой автограф строфы <5> главы
«Путешествие Онегина».............................................180
*Шифрованные строфы «Евгения Онегина».
Автограф (левая страница)................................... 181
*Шифрованные строфы «Евгения Онегина».
Автограф (правая страница).................................182
*Черновой автограф <15> и <16> строф,
впоследствии зашифрованных ............................183
*Черновой автограф <17> строфы,
впоследствии зашифрованной ............................ 184
*Шифрованные строфы «Евгения Онегина» ...........185
Метель...........................................................................194
*Первоначальный план издания
«Повестей Ивана Петровича Белкина»...............208
Скупой рыцарь............................................................ 210
Об Альфреде Мюссе................................................... 233
Моцарт и Сальери ...................................................... 235
Отрывок........................................................................247
*Письмо Н. Н. Гончаровой. Около (не позднее)
29 октября 1830 г. ................................................. 251
*Письмо П. А. Плетневу. Около (не позднее)
29 октября 1830 г. ................................................. 252
*Дельвигу («Мы рождены, мой брат
названый…»)..........................................................253
«В начале жизни школу помню я…» .......................  254

563

Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы
(«Мне не спится, нет огня…») .........................256
*Опровержение на критики .......................................257
Герой («Да, слава в прихотях вольна…»)..................287

НОЯБРЬ
*Записи и хозяйственные расчеты в рукописи
«Истории села Горюхина».................................290
*Автограф плана «Истории села Горюхина»............291
*План «Истории села Горюхина».............................. 292
«История села Горюхина»...........................................293
*Опыт отражения некоторых нелитературных
обвинений .......................................................... 313
*Титульный лист «Истории села Горюхина»
с росчерком в виде птицы (фрагмент)..............314
Отрывок («Не розу Пафосскую…»)..........................324
*Дуэль на шпагах *Портрет Н. И. Гнедича...............325
*Дон Гуан у «ворот Мадрида». Рисунок
в рукописи «Каменного гостя».......................... 326
Каменный гость........................................................... 327
*Письмо Н. Н. Гончаровой. 4 ноября 1830 г. ...........372
*Письмо А. А. Дельвигу. 4 ноября 1830 г. ...............373
*Письмо М. П. Погодину. Начало ноября 1830 г. ... 374
*Заметка о холере .......................................................375
*Письмо П. А. Вяземскому. 5 ноября 1830 г. ...........377
*Письмо П. А. Осиповой. 5 (?) ноября 1830 г. .........378
Пир во время чумы......................................................380
На перевод Илиады («Слышу умолкнувший звук
божественной эллинской речи…») ...................390
*Обложка (титульный лист) к рукописям
«маленьких трагедий» .......................................391
*Уголок кабинета. *Мужские портреты ...................392
*От издателя.................................................................393
*Письмо Н. Н. Гончаровой. 18 ноября 1830 г. .........398
*Письмо Н. Н. Гончаровой. 26 ноября 1830 г. .........399
«Для берегов отчизны дальной…»........................... 402

564

*О народной драме и драме
«Марфа Посадница» ............................................403
*Проект предисловия к VIII и IX главам
«Евгения Онегина»............................................... 412
*О втором томе «Истории русского народа»
Полевого ...............................................................414
*Дерево, наклоненное порывом ветра.
*Портрет Д. В. Веневитинова (?). Рисунки
на листе с «Проектом предисловия к VIII
и IX главам «Евгения Онегина» .........................415
*Письмо М. П. Погодину. Последние числа
ноября 1830 г. .......................................................419
*Письмо А. Н. Верстовскому.
Вторая половина ноября 1830 г. .........................421
Цыганы («Над лесистыми брегами...»).................... 422
«Пред испанкой благородной…».............................. 422
Из Barry Cornwall («Пью за здравие Мери…»)........ 423

ДЕКАБРЬ
*Письмо Н. Н. Гончаровой. Около (не позднее)
1 декабря 1830 г. ..................................................424
*Письмо Н. Н. Гончаровой. 2 декабря 1830 г. .........424
Моя родословная
(«Смеясь жестоко над собратом...»)..........................426
П р и м еч а н и я ............................................................ 429

565

Утверждено к печати Ученым советом
Института мировой литературы им. А. М Горького РАН

Н ау ч н о е и з д а н и е

А. С. ПУШКИН
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
ТОМ VII
БОЛДИНСКАЯ ОСЕНЬ

Общая редакция
В. С. НЕПОМНЯЩИЙ
Ответственный редактор
В. А. КОЖЕВНИКОВ

Оригинал-макет подготовлен
в Институте мировой литературы им. А. М. Горького РАН
Подписано в печать ...........2020. Формат 84х1001/32
Гарнитура Таймс. Бумага офсетная. Печать офсетная
Усл. печ. л. 18/ Тираж 300 экз. Заказ.....
Федеральное государственное бюджетное учреждение науки
Институт мировой литературы им. А.М. Горького
Российской академии наук
121069, Москва, ул. Поварская, д. 25а
тел. (495) 691-23-01, 690-05-61
Отпечатано в ФГУП «Издательство «Наука» (Типография «Наука»)
121009, Москва, Шубинский пер., 6