77 РО'Л ЕТ'АРИ И ВСЕХ 'СТР'ЛП, СОЕДИНЯПТЕСБ1
ИТЕРАТУРНАЯ
Орган правления союза советских писателей СССР.
Выходит под редакцией В. Вишневского, А. Кулагина,
В. Лебедева-Кумача, М. Лифшица, Е. Петрова,
Н. Погодина, А. Фадеева.
ГАЗЕТА
№ 35 ((814)
К ИТОГАМ ТЕАТРАЛЬНОГО
СЕЗОНА
КОНСТАНТИН ЛОРТКИПАНИДЗЕ
БЕССМЕРТИЕ
г Театральный сезон в этом году начи-
Нался в не совсем обычной обстановке.
Никого уже не удовлетворял тот стиль
псевдореализма, та безмятежная философия
уравнительности, в которой иные деятели
театра находили отдохновение после бур-
ных дней борьбы е формализмом и нату-
рализмом. Назрела потребность жить по-
новому, уйти от соблазна «всеобщности»,
ог искусства иллюстративного, скоропре-
ходящего. Все единодушно согласились с
простой истиной — не всякий успех в
театре можно назвать успехом художест-
венным. Это значит, что нужно требова-
тельней относиться к себе и своему ис-
кусству.
Один из участников недавно закончив-
шейся всесоюзной конференции режиссе-
ров, говоря о новых требованиях театра к
драматургии, сказал, что если бы сегодня
появились «Огни маяка», то эта пьеса,
которую год назад играли чуть ли не во
всех городах страны, не была бы постав-
лена вовсе. Тут есть, быть может, неко-
торое преувеличение, но важно то, что на-
ши театральные деятели не хотят больше
довольствоваться пьесами-однодневками,
низкопробным драмодельством, по суще-
ству никакого отношения к искусству не
имеющим. Если и раньше мало кто обма-
нывал себя насчет художественных досто-
инств этих ходких, на живую нитку сши-
тых пьес, но мирился с их существовани-
ем, то теперь всем стало ясно, что такого
рода предвзятые, деляческие, ложно-зна-
чительные произведения чужды самой при-
роде советского театра.
Успех пьес ремесленнических, зауряд-
ных, бесцеремонно эксплоатирующих вы-
сокие гражданские чувства зрителей, ока-
зался чрезвычайно кратковременным. Еще
недавно модные и желанные в репертуаре,
они быстро сходили со сцены, терялись в
безвестности. По борьбу с лжепатриотиче-
скоЙ драматургией кое-кто ловко пытался
истолковать как призыв к всеобщему пре-
небрежению гражданской темой в театре.
Такие взгляды могут только дезориентиро-
вать театр и драматургов.
Нам дорого искусство, воспитывающее
в человеке гражданские чувства, искусст-
во, которое формирует пашу обществен-
ную мораль, влияет на наше поведение.
Теперь, после того как «Павел Греков»
прошел с триумфом по всей стране, неко-
торые критики задают себе вопрос — по-
чему эта пьеса, не блещущая особыми
литературными достоинствами, вызвала та-
кое единодушное одобрение? Ответить на
этот вопрос нетрудно. «Павел Греков» —
истинно гражданская пьеса, говорящая о
правде нашей жизни, о правде животрепе-
щущей. Ее оптимизм непохож на обыва-
тельское благодушие, это оптимизм вы-
страданный и завоеванный. Успех «Павла
Грекова» показал, как нужны нам пьесы
злободневные, современные, пьесы, кото-
рые вторгаются в нашу жизнь, описывают
ее и, по мере сил, ее направляют. Такие
подлинно патриотические произведения не
имеют ничего общего с той спекуляцией
на мнимой злободневности, против которой
так решительно выступили «Правда» и вся
наша художественная общественность.
Однако было бы совершенно неправиль-
на предполагать, что все несовершенства
советского театра об’ясняются только дея-
тельностью нескольких литераторов, забра-
сывающих репертком плохими пьесами.
Дело обстоит гораздо сложнее. Ведь харак-
тер и содержание нашего репертуара в
конце концов определяют не «Тайна» и
«Марина Страхова»( а творчество наших
лучших драматургов, мастеров этого само-
го трудного литературного жанра.
Но что они нам дали в минувшем году?
Можно привести названия двух-трех на-
стоящих произведений драматургии, а все
остальное относится к разряду так назы-
ваемых «проходных» пьес. Наспех инсце-
нированная повесть, непритязательный
очерк, пьесы, значительные только тем,
что в них действуют великие историче-
ские лица, — разве этим ограничены воз-
можности талантливейших наших драма-
тургов? Некоторые уже давно ничего не
пишут для сцены, другие выбирают слу-
чайные и малохарактерные для их твор-
чества темы. Чем же это об’ясняется?
 Быть может, это происходит потому,
что они слишком мало дерзают, опаса-
ются нового, избегают выражения своей
личной темы в искусстве. А мы знаем, что
всякое произведение, в котором не чувст-
вуется личность писателя, его отношение
к окружающему миру, произведение, в ко-
тором мир этот запечатлен бесстрастно, —
плохое, антихудожественное произведение.
А. Толстой в речи на конференции ре-
жиссеров хорошо об’яснил, почему наше
Художественное мышление «двигается ча-
сто по оголенным схемам». «Изобрази-
тель, — говорит Толстой, — отстает or
мыслителя. Наша общественная жизнь так
насыщена идеями, что они часто ослеп-
ляют художника, и он, как человек, гля-
дящий на солнце, не видит красок...»
Мысли А. Толстого о драматургии уди-
вительно совпадают с высказываниями
Михоэлса, говорившего об опасности под-
мены в театре образного мышления логи-
ческим, о борьбе аналитических тенденций
е поэтическими. Эту опасность «потери об-
разного» Михоэлс связывает с неправиль-
ном пониманием системы Станиславского.
В действительно, долгое время у нас счи-
тались реалистическими только мхатовские
яьинципы актерской игры. Возник даже
специальный термин «мхатпзацпя», и си-
стема Художественного театра была об’яв-
лена универсальной и общепримепимой.
Полное представление об этой системе
мы смогли получить только в этом году,
когда вышла книга Станиславского «Рабо-
та актера над собой».
«Система, — раз’яснил нам Станислав-
ский, — не фабрикует вдохновение, она
лишь подготовляет ему благодарную поч-
ву». Из этой книги мы узнали, что учение
МХАТ далеко от какого бы то ни было ра-
ционализма, что чувство в нем не сводится
к рассудочному элементу, что учение
МХАТ не содержит никакого волшебства
и не гарантирует успех актера во что бы
то ни стало. Станиславский требовал са-
мостоятельного мышления художника и
«свободы выражения его личности в ис-
кусстве». С такой поэтикой театра не ми-
рится тот куцый реализм, который пыта-
ются представить как развитие идей
МХАТ.
Сторонники рассудочного и абстрактно-
логического искусства лишают театр его
поэтического содержания, его образности.
Маркс указывал, что «предмет искусства,
а также всякий другой продукт создает
публику, понимающую искусство, способ-
ную наслаждаться красотой».
В Малом театре в этом году поставили
«Евгению Гранде» — спектакль вполне
достойный, но Бальзак-художник всту-
пил здесь в конфликт с Бальзаком-
«доктором социальных наук». Нам пока-
зали нравоучительную повесть о губи-
тельной силе денег, социально-психологи-
ческий этюд о «мученичестве накопле-
ния». Гранде в спектакле — только клас-
сический скупец, Евгения—только жерт-
ва золота. Назидательное преобладает в
«Гранде» над описательным. Такая откро-
венно морализующая тенденция не может
вызвать никакого другого чувства, кроме
чувства скуки. И это называется реализ-
мом!
Вообще понятие реализма в театре тол-
куется как угодно — вкривь и вкось. До
сих пор, например, широко распростране-
но представление о том, что реализм в те-
атре означает полную гегемонию актера.
Культура мизансцены, музыка, оформле-
ние, — все это, мол, лишнее. Достаточно
сослаться на такие выдающиеся спектакли
этого сезона, как «Абесалом и Этери» в
Большом театре, «Сказка» в Детском теат-
ре, «Укрощение строптивой» в театре Кра-
сной Армии, как «Айчурек» в Киргиз-
ском театре, чтобы попять всю нелепость
подобных утверждений. Театр — искусст-
во синтетическое, в котором после драма-
турга первое место принадлежит актеру,
но развиваться во всей полноте это искус-
ство не может, опираясь только на актера.
Наконец, реализм в театре некоторые
понимают как требование изображать нз
сцене нечто абсолютно серое и бесцветное.
Типичное здесь путают с заурядным. И
большие человеческие характеры низводят
до уровня посредственности.
Тов. Вышинский в своей речи на все-
союзной конференции режиссеров говорил
о том, что исканию богатых, ярких, бли-
стательных форм нового социалистическо-
го искусства мешают последние остатки
формализма и натурализма в актерском и
режиссерском сознании. Борьба с форма-
лизмом, выражающим не только ошибки,
но подчас и прямые враждебные влияния
в искусстве, должна вестись тем сильнее,
что именно этим оружием пользуются лю-
ди, чуждые социалистическому искусству,
чтобы выхолостить из него боевое, рево-
люционное содержание.
В этом году московские театры показа-
ли 70 премьер, и почти каждая из этих
премьер представляет интерес настолько
принципиальный, что позволяет говорить
о деятельной жизни советского театра,
о его завтрашнем дне. А 790 театров во
всем Советском Союзе! Сколько спектаклей
выпустили они за этот год?!
Что же главное в минувшем театраль-
ном сезоне? В искусстве каждый должен
делать то, к чему чувствует себя призван-
ным, к чему испытывает влечение. Не мо-
жет быть, чтобы какой-нибудь из наших
театров не стремился поставить настоящую
советскую пьесу, говорящую о любви к
родине, о предаппости высоким идеям со-
циализма, о нашей героической действи-
тельности.
Таких пьес еще очень мало, но обычно
именно они решают успех театра. Вахтан-
говны к концу сезона очень весело сыгра-
ли лабишевский водевиль «Соломенная
шляпка». Но разве успех Лабиша может
возместить неудачи театра в советском ре-
пертуаре? Не надо понимать сказанное как
требование установить обязательные про-
порции классики и современной драматур-
гии. Тут не может быть единого и посто-
янного соотношения. «Смерть Пазухина»
в Художественном театре и «Горе от ума»
в Малом театре, два отличных спектакля
сезона, говорят о том, что классика под-
час бывает более действенным средством
идейного и художественного воспитания
зрителя, чем иная современная пьеса.
Но если театр^ живет только классикой,
если у него пет живых связей с современ-
ностью и если советские пьесы у него
появляются как нечто эпизодическое и
цкоропреходящее, то его существование
ничем не оправдано. У такого театра не
может быть будущего.
26 июня 1939 г., понедельник.
Действие рассказа происходит в
Белоруссии в конце 1918 г., в момент
активного выступления партизанских
отрядов, руководимых большевиками,
против войск немецких интервентов.
Старый крестьянин-партизан Рухло
скупает у немецких солдат винтовки
для партизанских отрядов. С утра до
ночи бродил он по лесу, высматри-
вая беглых немцев. Чтоб отвлечь от
себя подозрение, он, под видом охот-
ника, клал отраву по волчьим следам.
С этой целью он всегда носил в сум-
ке кусок мяса, посыпанный ядом.
Печатаемый ниже отрывок рассказа
К. Лорткипанидзе передает последний
эпизод борьбы старика-партизана с
интервентами.
Старик вернулся в хлев, убавил огня
в очаге и о чем-то задумался. Достал из
охотничьей сумки кусок мяса и склянку
со стрихнином. Разрезал мясо на куски.
Начинил отравой, сложил снова в сумку
и вдруг замер.... Быстро протер рукавом
запотевшее окно.
По двору шагали жандармы.
У старика захватило дыхание, — п
огонь, охотничья сумка, спрятанный спя-
щий начальник партизанского отряда Пис-
кун — все закружилось и исчезло из глаз.
Дед, чтобы не упасть, схватился за подо-
конник.
Стук прикладов заставил его очнуться.
— Погибли мы, не успею разбудить!—
подумал он.
В щель неплотно запертой двери про-
сунулась чья-то рука, норовя сорвать ще-
колду. Чужая эта рука околдовала ста-
рика, лишила его воли. Шатаясь, он дви-
нулся к двери — и вдруг ощутил в руке
что-то твердое. Склянка... Старик бессмы-
сленно уставился на нее, и вдруг какая-
то сила бросила его к котлу. Он опорож-
нил склянку.
Их было четверо. Один оказался ста-
рым знакомым Рухло: мозырский приказ-
чик Папавец. После прихода гетманцев
Папавец записался в варту и стал правой
рукой жандармов. Его, как местного уро-
женца, в варте очень ценили. Он вошел
первым. Рябое его лицо заплыло жиром.
Йз-под косматых бровей злобно поблески-
вали глаза. Па левой щеке краснел неза-
живший шрам.
За ним ввалился усатый верзила-есаул.
Третий, стуча сапожищами, ввалился
прямо в комнату, снял с головы башлык
и отряхнул снег. Лицо его, словно заре-
вом, охвачено было рыжей щетиной. Чет-
вертый стал в дверях.
Рухло сначала думал, что они пошли
по следу Пискуна, за ружьями. Но по
тому, как вошли они в дом, старик по-
нял, что жандармы искали пшеницу. И
это было еще страшнее. Озверелые от го-
лода жандармы ломали на пути все, что
имело запоры, проникали во все щели и
даже постели протыкали штыками.
— Э, да здесь нас никак хлебом-
солью встречают! — загремел, входя, Па-
павец и осветил головешкой дымившийся
котел.
— Мясо, пан есаул, похлебка по-на-
шему! Обыскать еще успеем! — сказал,
жмурясь от удовольствия, бывший при-
казчик.
— Я уже позабыл вкус мяса в этой
проклятой стране! — сказал есаул, по-
водя, как заяц, ноздрями мясистого носа.
Папавец прислонил ружье к стене.
— Ты, козлиная борода, сиди здесь, —
и ни с места! — гаркнул он на старика,
забившегося в угол. Потом бросился в
комнату и заглянул в приоткрытый рун-
дук.
Остальные в ожидании вкусного ужина
сидели с разомлевшими лицами у огня
и следили за Папавцем.
— Спросить этих собачьих сынов, —
загрохотал есаул, — они о корке хлеба
мечтают, а тишком вот так у всех кипит
и пенится!
— Их разве намыленная веревка ис-
правит! — сказал рыжий.
Несмотря на оккупацию Чехо-Сповакии германским фашизмом, чехословацкий
павильон на Всемирной выставке в Нью-Йорке был достроен и открыт на сред-
ства, собранные в США, На снимке: павильон Чехо-Словакии на Всемирной вы-
ставке»	Фотохроника .ТАСС.
Цена 30 коп.
— Целый свет обошел, —• продолжал
есаул, — а народа такого вероломного и
злого еще не видел. Ты хоть подыхай...
Кашель оборвал его слова. Он приста-
вил ко рту волосатый кулак и загрохал
с тако> силой, что глаза его налились
кровью. С трудом откашлявшись, сердито
запыхтел носом, — Ты хоть подыхай, —
стакана воды по подадут!
— Или дадут такое, что у тебя все
нутро наружу вывернет! Недавно наш За-
рецкий вошел к кому-то, водку спросил.
Ему подали — да такую, что не приведи
господи! Всю ночь в собственной блево-
тине катался и рвал на себе волосы.
— Отравили?
— Ну да! А то, когда бы водка чело-
веку вредила, давно бы мы все пере-
дохли, — заметил есаул и вдруг рас-
смеялся во весь рот.
Рухло вздрогнул. Он вслушивался в
разговор жандармов, — и, чтоб не вы-
дать волнение, стал набивать трубку, по-
тянулся к огню. Однако вместо трубки
взял в рот лучину... Попытался улыб-
нуться, но лишь жалко осклабил зубы...
— Вы смеетесь, пан, — сказал ры-
жий, — вы смеетесь, а мне не нравится
что-то этот старик! Вот гляжу я на него,
— и не нравится он мне!
— Видно, не все сумел припрятать,—
и с горя одурел! — рассмеялся Папавец,
ставя котел на лавку.
Жандармы окружили его. Пес, махая
хвостом, умильно смотрел ему в глаза.
Папавец раздал друзьям ложки и по ку-
ску хлеба. Протянул ложку и Рухло.
— Кушайте, я только отобедал, — ска-
зал старик, — отобедал, — повторил он,
потому что вместо слова у него вырвался
какой-то хрип.
— Ешь! — то ли умолял, то ли при-
казывал рыжий и вдруг изменился в
лице.
— Эго, да ты, видно, здорово на-
пуган случаем с Зарецким! Если и вправ-
ду есть что... так вот же пес — и чорт
с ним! Я им покажу тогда! — закричал
Папавец и только хотел бросить кусок
псу, как на смерть перепуганный Рухло
схватил его за локоть.
— Как можно, пан! Где у меня мясо,
чтоб кормить собак, — тихо выговорил
дед, взял у Папавца кусок, — нетороп-
ливо с’ел и тотчас же четыре ложки, как
волчьи лапы, потянулись к котлу.
Дед сел. Обвив ногами ножки стула,
уперся в стенку. Не покачнуться бы, не
выдать себя, когда его схватит проник-
ший в кровь холод смерти...
Пес скулил, бил в нетерпении хво-
стом по земле, но теперь уже никому
не приходило в голову поделиться с ним.
Ветер сотрясал стены хлева, грохал
приоткрытой дверью и, врываясь в ды-
мовую щель, тоскливо выл. Падал снег.
Старик смотрел на хлопья, что роем ба-
бочек кружились в воздухе, — и страш-
ная тоска подступала к сердцу.
Вдруг по телу деда Рухло пробежала
дрожь, и голова его, словно от икоты,
вскинулась вверх.
— Началось! — мелькнуло в сознании
деда, и смерть дохнула ему в лицо.
Под вечер метель утихла. Клочья раз-
ворошенных стогов спустились на землю.
Согнутые березы выпрямили стан, и дым
легко взвился над трубами.
Некоторое время по двору еще шуршал
снег, разносимый ветром. Потом насту-
пила такая тишина, что с озера донесся
легкий треск: то подмерзала прибрежная
вода.
Падал снег. Свет белых полей рассеи-
вал ночную мглу.
Всю ночь шел Пискун, неся на руках
мертвого деда. Местами лежали такие су-
гробы, что обливавшийся потом Пискун
обходил их с трудом.
— Родимый! — порой вырывалось у
него, и он прижимал к груди мертвого
деда и нес его в лесу так же бережно,
как мать несет уснувшее дитя.
Вдруг несколько капель упало на лицо
деда. Не слезы, — пот: слезы давно уже
высохли у Пискуна.
Перевод с грузинского
НАТЫ ЧХЕИДЗЕ
За пять дней
НОВЫЕ ЧЛЕНЫ
ОСП БЕЛОРУССИИ
МИНСК. (От наш. корр.). Состоялось
очередное заседание правления союза пи-
сателей Белоруссии. Приняты в члены
союза критики И. Шараховский и Н. Ма-
словский, молодые прозаики А. Стахович,
3. Телесин, Е. Садовский и драматург
Н. Ильинский.
Восстановлен в правах, члена союза пи-
сателей т. Кузьма Чорный.
С’ЕЗД КАЗАХСКИХ
ПИСАТЕЛЕЙ
АЛМА-АТА. (От наш корр.). 21 июня
открылся второй с’езд казахских писате-
лей. На с’езд приехали со всех концов
республики народные акыны, писатели,
работники ибдательств. В президиуме с’ез-
да — Джамбул Джаба&в, Абилов Духан,
Таир Жароков, Иса Байзаков, Абдильда
Таджибаев.
После краткого вступительного слова
председателя союза советских писателей
Казахстана т. Абилова утверждается по-
вестка дня: отчетный доклад правления,
отчет ревизионной комиссии, доклад о про-
зе, выборы правления.
Овацией встречается предложение
послать приветствие в стихах товарищу
Сталину,
На с’езде присутствуют гости — писа-
тели Киргизии, Украины, Татарии и дру-
гих республик, а также члены казахской
комиссии союза советских писателей тт.
Л. Соболев и М. Тарловский.
*
АЛМА-АТА, 25 июня. (ТАСС). На ве-
чернем заседании второго с’езда советских
писателей Казахстана 23 июня отмечалось
исполнившееся в этот день 35-летие со
дня смерти классика казахской литерату-
ры Абая Кунанбаева. С докладом выступил
писатель М. Ауэзов. С’езд обратился к
правительству Казахской ССР с ходатай-
ством о сооружении в Алма-Ата памятника
А. Кунанбаеву. Общественность столицы с
большой любовью отмечает юбилей вели-
кого поэта, сумевшего еще в прошлом веке
освоить культуру великого русского наро-
да. Абай Кунанбаев первый познакомил
казахов с произведениями Пушкина, Лер-
монтова и Крылова.
Второй с’езд советских писателей Ка-
захстана утвердил текст приветственного
письма в стихах великому Сталину. Чте-
ние его на казахском и русском языках
неоднократно прерывалось бурными апло-
дисментами.
ТВОРЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
ХУДОЖНИКОВ И СКУЛЬПТОРОВ
ЕН-
До сих пор художники и скульпторы
страны не имели единой творческой орга-
низации. Они об’едипялись лишь местны-
ми союзами.
Сейчас Совет Народных Комиссаров
СССР признал необходимым в целях об’е-
динепия советских художников и скульп-
торов создание Союза советских художни-
ков СССР. Образован организационный ко-
митет, председателем которого утвержден
художник-орденоносец А. М. Герасимов, а
заместителем председателя — М. Г. Ма-
низер и Г. Г. Ряжский. Членами оргкоми-
тета утверждены видные живописцы, гра-
фики, скульпторы и искусствоведы —
М. И. Авилов, С. С. Алешин, А. П. Буб-
нов, Г. С. Верейский, С. В. Герасимов,
И. Э. Грабарь, В. II. Ефапов, Б. В. Иоган-
соп, С. Д. Меркуров, В. И. Мухина, Я. И.
Николадзе, М. С. Сарьян, Г. К. Савицкий,
М. И. Тоидзе, Ф. Ф. Федоровский, И. Д.
Шадр, В. Н. Яковлев и др. Основная зада-
ча Оргкомитета — подготовка к Всесоюз-
ному с’езду советских художников и
скульпторов, помощь местным творческим
союзам в их работе.
НЕИЗВЕСТНАЯ ЭПИГРАММА
A. G. ГРИБОЕДОВА
Научный сотрудник Главного архивного
управления т. Каменская обнаружила не-
сколько неизвестных до сих пор авто-
графов А. С. Грибоедова. Среди них —
текст четырехстрочной эпиграммы авто-
ра «Горя от ума» на М. В. Ломоносова.
Как известно, великий ученый и поэт
XVIII века — крестьянин по происхожде-
нию — подписывал многие свои произве-
дения: «раб Михайло Ломоносов». В изда-
ниях сочинений Ломоносова начала XIX
века автор уже именовался Михайлом Ва-
сильевичем. А. С. Грибоедов посвящает
свою эпиграмму превращению имени Ломо-
носова «Михайло» в «Михаил Василье-
вич», как свидетельству уважения про-
грессивного русского общества к отечест-
венной литературе и ее созидателям.
Найдено неизвестное письмо А. С. Гри-
боедова к жене поэта П. А. Вяземского.
До сих пор о письмах Грибоедова к Вя-
земской ничего не было известно.
МАРТИНУ АНДЕРСЕН-НЕКСЕ
Дорогой друг и товарищ Нексе!
В день вашего семидесятилетия писатели
Советского Союза приветствуют вас —
первого пролетарского писателя Дании,
замечательного писателя-антифашиста, пе-
редового борца за культуру и счастье че-
ловечества.
Ваш творческий путь, ваша боевая тру-
довая жизнь служат примером для всякого
писателя любой страны мира, которому
дороги интересы трудящихся и судьбы на-
рода.
Вместе с тысячами писателей вас
приветствует миллионная армия читателей
ваших произведений. У русских пролетариев
— долголетняя связь с вами: они знали
вас еще задолго до Октябрьской револю-
ции.
Н. Н. АСЕЕВ
(К исполняющемуся 27 июня 1939 Г.
пятидесятилетию поэта).
ПРИВЕТСТВИЕ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ
Н. Н. АСЕЕВУ
Дорогой Николай Николаевич!
Ко дню пятидесятилетия вашего рожде-
ния мы шлем вам горячий дружеский
привет и желаем еще долгие и долгие го-
ды работать на благо советской литера-
туры, оставаясь «по-асеевски» молодым и
жизнерадостным.
ПРЕЗИДИУМ СОЮЗА СОВЕТСКИХ
ПИСАТЕЛЕЙ
«БУРАН»
В Ташкента несколько дней шла с ис-
ключительным успехом первая узбекская
опера «Буран». Тема оперы — восстание
узбекского народа в 1916 году против
царских колонизаторов и отечественных
баев. Текст оперы написан драчатургом-
ордеионосцем К. Пшеном. Музыка — ком-
позиторов Ашрафи и Василенко.
Опера «Бурая» — замечательное дока-
зательство творческого роота театра и ак-
теров. Узбекский оперный театр создан из
музыкального театра. Выросли националь-
ные оперные кадры. В этом отношении
ярким примером служит артистический
путь народной артистки СССР и УзССР
Халимы Насыровой, недавно принятой в
кандидаты ВКП(б).
Она прошла большую театральную шко-
лу, обучалась вокальному мастерству под
руководством профессоров Московской кон-
серватории. В опере «Буран» Халима На-
сырова прекрасно спела свою партию.
Па спектаклях присутствовали руково-
дители партии и правительства Узбекиста-
на, гости из Москвы и других городов Со-
юза — народный артист СССР орденоносец
Р. М. Глиэр. композитор Л. В. Степанов,
режиссер ГАБТ СССР В. Л. Нардов, на-
родный артист Казахской ССР, автор ка-
захской оперы «Ер-Таргын», орденоносец
Е. Г. Брусиловский и другие гости, при-
ехавшие в Ташкент, чтобы специально
познакомиться с постановкой оперы «Бу-
ран».
Указом Президиума Верховного Совета
Узбекской ССР об’явлена благодарность
всему коллективу театра. Звания народных
артистов УзССР присвоены тт.: Василенко,
Ашрафи, Юнгвальд-Хилькевичу и Кариму
Закирову. Драматургу т. Пшену присвоено
звание заслуженного деятеля искусств.
ДОМ ОТДЫХА ПИСАТЕЛЕЙ
В ЦХАЛТУБО
Совнарком СССР разрешил Литератур-
ному фонду СССР постройку в Цхалтубо
Дома отдыха советских писателей. На ку-
рорт для выбора участка выехала комис-
сия.
Дом отдыха будет построен с расчетом
на 50—60 человек. Уже в этом году на
строительство дома отпущено 450 тыс.
рублей.
Цхалтубо—единственный в мире баль-
неологический курорт, насчитывающий
свыше ста радиоактивных минеральных
источников.
УСПЕХ МОЛОДОГО ТЕАТРА
НОВОСИБИРСК. (От наш корр.), В Бар-
науле проведен смотр городских театров
края. Первое место в смотре занял ойрот-
ский национальный театр, показавший
пьесу ойротского драматурга Павла Ку-
чияк—*Чейнеш>. Это первая оригинальная
пьеса на ойротском языке, поставленная
молодым театром. До сих пор театр ста-
вил пьесы, переведенные с русского язы-
ка. Автор пьесы получил премию краевых
организаций.
Сейчас этот театр, выставленный кандич
датой на Всесоюзную селыжохозяйств н-
ную выставку, готовится к поездке в Мо-:
скву.
Мы приветствуем вас, верного друга
Советского Союза, писателя, глубоко веря-
щего в творческую силу и окончательную
победу пролетариата.
«Вперед, непрестанно вперед!» —
лозунг вашей жизни. Этот лозунг дорог
и близок нам.
Братски жмем вашу руку и крепко ве-
рим, что и в дальнейшей борьбе мы будем
чувствовать ваше плечо рядом со своим).
Желаем вам много лет здравствовать!
От имени союза советских писателей
приглашаем вас посетить нашу страну,
чтобы все мы, ваши соратники и читате-
ли, могли лично приветствовать вас.
ПРЕЗИДИУМ СОЮЗА СОВЕТСКИХ
ПИСАТЕЛЕЙ
Ленгстон ХЬЮЗ
Мы хотим
настоящей Америки
Речь на третьем с’езде американских писателей
Сообщение ТАСС.
Дважды я имел честь и удовольствие
представлять Лигу американских писате-
лей на конгрессах за границей, в Пари-
же и в Испании. В Европе я говорил пре-
жде всего как американец и как писа-
тель, и уже во вторую очередь — как
негр. Здесь, в Ныо-Йорке, на третьем
с’езде американских писателей будет пра-
вильно, мне кажется, в интересах демо-
кратии изменить этот порядок. Я буду
говорить в первую очередь как негр и
писатель, и уже во вторую — как аме-
риканец, потому что негры — этэ аме-
риканцы второй очереди, второго сорта.
Все проблемы, знакомые евреям сегодня
в гитлеровской Германии, знакомы нам,
неграм, здесь, в демократической Амери-
ке, — с одной разницей: здесь мы можем
открыто говорить о наших проблемах, пи-
сать о них, протестовать и пытаться улуч-
шить наше положение. Евреи в Германии
лишены всяких возможностей. Демократия
позволяет нам надеяться и предпринять
некоторые действия для осуществления
наших надежд. Именно потому, что мы
живем в демократической стране, я могу
стоять здесь и говорить с вами о наших
общих проблемах, о проблеме демократии.
Вот наши проблемы: прежде всего кни-
ги негритянских писателей рассматрива-
ются редакторами и издателями как экзо-
тика. Негритянский материал отно-
сится к той же рубрике, что и китай-
ский, или материал об островах Бали, или
материал о Восточной Индии. Редактор
журнала скажет вам: «Мы можем печа-
тать не больше такого-то количества не-
гритянских рассказов в год» (и это «та-
кое-то количество» будет очень малень-
ким). Издатели скажут вам: «Мы уже вы-
пускаем этой осенью одну негритянскую
книгу».
Для негритянских писателей рынок,
стало быть, твердо ограничен, если они
пишут о самих себе. И чем вернее мы
описываем нашу жизнь, тем ограниченнее
становится наш рынок. Те повести о нег-
рах, которые расходятся лучше всего, на-
писаны ли они неграми или белыми, по-
вести, входящие в список боевиков и по-
лучающие главные премии, эти повести
почти всегда лишь слегка касаются дей-
ствительных фактов негритянской жизни;
они рисуют наши мрачные гетто в боль-
ших городах как счастливые места, наши
плантации на далеком юге — как идил-
лические пасторали. В этих книгах нет
голода, нет изоляции, нет линчевания, нет
страхов, нет угроз и насилий. Экзотиче-
ское — это причудливое и счастливое,
патетическое, быть может, мелодрамати-
ческое, но никак не трагическое. На нас
смотрят, как на экзотику. Когда мы пере-
стаем быть экзотическими, нас переста-
ют покупать.
Я, разумеется, знаю, что очень немно-
гие писатели, какой бы они ни были ра-
сы или нации, могут жить на доходы от
их творческой работы. Для этого вы дол-
жны быть очень удачливы и очень зна-
мениты. Но многие американские писате-
ли, если они не негры, могут кормиться
работой в областях, более или менее свя-
занных с литературой. Они могут быть
профессиональными писателями, жить на
доходы от своих литературных репутаций
и благодаря этому иметь досуг для лич-
ной творческой работы. Хороши или пло-
хи их книги, они могут работать в ре-
дакциях, в издательствах, в рекламных
конторах, в радио, в кино. Писателю же
негру подобная работа фактически никог-
да не предоставляется, будь он знаменит,
как покойный Джеймс Уэлдон Джонсоп,
или такой блестящий мастер, как здрав-
ствующий Ричард Райт. Негритянскому
писателю может достаться случайная пре-
мия или стипендия, но не литературная
работа. Редакции и конторы журналов,
газет, издательств наглухо закрыты для
нас в Америке, как если бы мы были
чистокровными неарийцами в Берлине.
Само собою понятно, что негритянские
писатели не продают права на инсцени-
ровку своих произведений для кино. Ни
одна киностудия в Америке, за все время
существования кино, не осмелилась сде-
лать хотя бы одну картину на драмати-
ческом материале из негритянской жиз-
ни. Ни одна студия! Ни одной картины!
На экране мы слуги, клоуны, шуты. Для
потехи. Смешно и очень глупо. Этого ро-
да материал, используемый киностудия-
ми, очень редко пишется неграми.
Я начал с проблемы источников суще-
ствования, потому что это основная про-
блема. Большинство недоедающих писате-
лей умирает молодыми или перестает быть
писателями, потому что вынуждено зани-
маться другим ремеслом.
Обратимся к лекциям, являющимся ис-
точником доходов для многих белых писа-
телей. Главные лекционные бюро не вы-
пускают негритянских ораторов. Тысячи
женских клубов и трибун никогда не слы-
шали — и не услышат — негритянского
оратора. Поскольку в таких клубах бесе-
ды часто происходят за чаем, момент со-
циального равенства играет большую роль.
Во многих штатах Американской респуб-
лики закон воспрещает белым и неграм
вместе пить чай в публичных местах.
Если негритянскому писателю случает-
ся выехать в лекционное турне, он ис-
пытывает все затруднения, которые тер-
пит в этой стране всякий «цветной» пу-
тешественник, в особенности на юге —
вагоны Джим-Кроу и изолированные залы
ожидания. Если негритянский писатель-
лектор едет в автомобиле, он не найдет
места ни в одном туристском лагере, и
в очень немногих ресторанах ему подадут
обед. Его не пустят в гостиницу. На этой
неделе газеты сообщали, что отель «Лин-
кольн» в Спрингфилде отказался предо-
ставить комнату Мариан Андерсон, при-
ехавшей петь в премьере «Молодой мистер
Линкольн».
Десять дней назад мой друг, довольно
известный негритянский писатель, третья
книга которого только что вышла из пе-
чати, был приглашен на беседу е его
творчестве в помещение большого женско-
го клуба. Когда писатель прибыл на ме-
сто в назначенный час, он не мог попасть
в помещение, так как швейцар отказался
пропустить его. Он был вынужден пойти
в ближайшую аптеку и позвонить по те-
лефону пригласившим его дамам о том,
что он лишен возможности попасть в но-
мещепие.
Когда такие вещи описываются в книге
или рассказе, они неэкзотичны, неприят-
ны. В них нет забавного южного юмора
и они плохо расходятся. Один из старых
и наиболее культурных американских
журналов, отклонив как-то мой рассказ
(на что он имел полное право по со-
ображениям литературного порядка), при-
слал мне вместе с ним маленькое письмо.
Редактор писал: «Мы полагаем, что наши
читатели все еще ищут в чтении преж-
де всего удовольствия».
Итак, подытоживаю: рынок негритян-
ских писателей очень ограничен. Работы
в качестве профессионального писателя,
сотрудника редакции, рецензента изда-
тельств и так далее почти нет. Всюду в
Америке негры лишены возможности при-
лично путешествовать, лишены доступа
в отели и рестораны, вежливого обраще-
ния со стороны швейцаров, лифтеров, слу-
жащих публичных помещений.
Таковы некоторые из наших проблем.
Что можете вы, писатели, сделать, чтобы
помочь нам? Что можете сделать вы, на-
ши читатели, чтобы разрешить их? Мои
проблемы — ваши проблемы. Нет. я не-
прав. Это касается не меня и не вас.
Это касается нас. Все мы американцы.
Мы хотим воплотить американскую меч-
ту, создать лучшую и более демократиче-
скую Америку. Я не могу сделать это
без вас. Вы не можете сделать это, за-
быв обо мне. Можем ли мы в таком слу-
чав маршировать вместе?
Но, может быть, слово маршировать —
неподходящее слово, напоминающее солдат
и армию? Не можем ли мы соединить на-
ши головы и вместе думать, а не только
мечтать о будущей Америке? И потом соз-
дать ее нашими руками? Создать землю,
на которой даже негритянский писатель
сможет прожить, если он хороший писа-
тель. И на которой, будучи негром, он
не будет американцем второго сорта?
Мы не желаем никаких второсортных
американцев. Мы не желаем слабой и не-
совершенной демократии. Мы не желаем
нищеты, голода, предрассудков, страха,
мы не желаем, чтобы от них страдала
какая-либо часть нашего населения. Мы
желаем, чтобы Америка действительно бы-
ла Америкой для каждого! Давайте же
сделаем ее такой!
Луи АРАГОН
Развеем тучи
Из речи, произнесенной 13 мая 1939 г. в парижском
Доме химии на конференции в защиту мира,
демократии и человеческой личности
Несколько дней назад один журналист,
с которым я редко схожусь во взглядах,
изливая свою скорбь по поводу нынешне-
го состояния Европы, подчиненной грубой
силе, взывал к диктатуре разума. И оп
предлагал Западу от своего имени трех
диктаторов: Данте, Гете и Вольтера.
Понятно, это весьма спорная формула
и ее легко можно опровергнуть, но мне
понятпы чувства, которыми она продик-
тована. К несчастью, мы очень далеки
от этой утопии, и судьба трех названных
писателей показывает нам, какое рассто-
яние отделяет пас от господства разума.
Как известно, вследствие германо-италь-
янского культурного соглашения на ро-
дине Данте отныне запрещено издание
«Божественной комедии», и она из’ята из
библиотек.
Что касается Гете, то его именем не-
достойно злоупотребляет еще доктор Геб-
бельс для своей пропаганды. Человек, при-
ветствовавший победу французов у Вальми
как зарю нового человечества, не мало
был бы изумлен тем, что на его родине
отныне избегают говорить обо всем том,
что составляет самое существенное в его
идеях.
Что до Вольтера, то французская прес-
са прошла почему-то мимо известий о нем,
дошедших к нам на-днях из Испании; ве-
роятно для того, чтобы обеспечить спокой-
ствие генерала Франко, дефилирующего во
главе своих итало-германских войск, в
Мадриде недавно сожгли произведения
Вольтера, а заодно и Руссо, Дидро и Карла
Маркса.
Я пришел сюда не затем, чтобы требо-
вать немедленного и пока нереального
установления господства разума. Я хочу,
выполняя мой долг писателя и интелли-
гента, еще и еще раз обратить ваше вни-
мание на очень серьезную болезнь, кото-
рой поражена наша эпоха и которая уни-
жает великов человеческое достоинство.
Болезнь эта именуется фашизмом. Ее
последствия в 1939 году так очевидны,
так кровавы и так ужасны, что па чудо-
вище. их породившее, уже пало всеобщее
осуждение.
Во все времена тираны и преступники
прикрывали громкими словами нетерпи-
мый характер их деяний. Фашизм ничего
не изобретал: он всего лишь воспользовал-
ся старыми приемами, применив их по-
новому. В апологии грубой силы, которой
была посвящена недавняя речь Муссоли-
ни, заявившего, что вечный мир был бы
бичом для человечества, — пет ничего
нового.
После Лейпцигского процесса фашист-
ское чудовище извлекло уроки из своего
поражения и очень заметно шагнуло впе-
ред в своих методах. Сегодня фашисты
прежде всего казнили бы Димитрова, а
потом стали бы доказывать его виновность
с помощью любых трюков. Такой метод
они применили к Чехо-Словакии и к Алба-
нии и пытаются применить к Польше.
Фашизм сделал обман своим искусством,
искусством, которое он экспортирует и ко-
торое пособники фашизма в демократиче-
ских странах культивируют по его при-
меру.
Известно, что слова иногда способны
менять свое значение. Лингвисты отмеча-
ют перемещение смысла некоторых слов;
так, например, итальянское слово «Босса»,
что значит щека, во французском стало
«bouche» (рот); или расширение смысла,
как в слове Франция, которым раньше
обозначали лишь часть Галлии, и т. д.
Но никогда лингвисты не предполагали,
что слово может перестать обозначать одну
вещь, для того чтобы обозначать ее про-
тивоположность. Здесь уже не лингвисти-
ческий феномен, а ложь. Ложь всегда су-
ществовала, но фашизм систематизировал
ее таким образом, что стоит на этом оста-
новиться и поискать средств к тому, что-
бы ограничить ее действие.
Конечно, наивно было бы подробно оста-
навливаться на одном из обычных ходов
фашизма, который заключается в том,
чтобы громогласно заявлять о гарантии
неприкосновенности границ какого-нибудь
государства, чтобы затем вторгнуться в
это государство. Это злоупотребление сло-
вами просто показывает, какие меры надо
применять к тому, чтобы восстановить
международное право и уважение к «клоч-
кам бумаги». Но я хочу здесь остано-
виться па извращении слов в повседнев-
ной жизни, которое, я повторяю, находит
приверженцев за пределами Третьей импе-
рии и герцогства семейства Чиапо,
Так, если фашисты засылают’ в ино-
странное государство своих агентов-прово-
каторов, то они начинают говорить о «не-
слыханных страданиях» немцев в Судетах
или итальянцев в Тунисе, страданиях, о
которых ничего не было слышно до сих
пор. Если эти агенты фашизма убивают,
нарушают общественный порядок, то за-
конные репрессии против их покушений
и заговоров будут именоваться «актами
агрессии» против Германии или Италии.
Если глава государства заявляет о своей
готовности защищать свои границы, те са-
мые границы, которые признаны и гаран-
тированы фашистским государством, это
называется «провокацией».
Если, угрожая оружием, фашизм вме-
шивается во внутренние дела соседней
страны, это называется «восстановить пра-
во угнетенного меньшинства». Если он
вторгается на территорию народа, это на-
зывается «отвечать на призыв этого на-
рода». Точно так же «освобождением на-
рода» называют его аннексию.
Чтобы замаскировать характер классо-
вой войны фашизма, скрыть, что она ве-
дет к эксплоатации порабощенных людей
и уничтожению тех, кто оказывает сопро-
тивление, создают вымышленного врага,
нечто вроде удобного идеологического ма-
некена: иудо-марксизи. Так иудо-марксис-
тями становятся Иден, Чемберлен, папа
римский, Рузвельт и кто угодно.
Наибольшее негодование всех честных
людей вызывает обращение фашистов со
словом «национальный» или «национа-
листский». Нужно ли доказывать подлость
фашизма, который не перестает твердить
о национальном единстве и требует, чтобы
из французской нации были разом исклю-
чены элементы, исторически составлявшие
эту нацию, как евреи, которые умирали
за Францию в 1914—1918 гг., или на-
роды, населяющие Францию, которые вы-
ражают свою Ненависть к расизму и отож-
дествляют дело Франции с делом свободы.
Нужно ли доказывать подлость фашизма,
говорящего о национальном единении, из
которого он исключает рабочий класс, и
предающего анафеме замечательные идеи,
вышедшие из французского народа и со-
ставляющие его величие, идеи, которым
теперь исполняется 150 лет.
Кажется, самая коварная ложь фашиз-
ма заключалась в том факте, что он на-
цепил в Испании маску «национализма»
на войска мавров, итальянцев и герман-
цев. В самом немецком названии фашиз-
ма — национал-социализм — содержится
лсжь: во-первых, он выдает себя за соци-
ализм и, во-вторых, хочет создать иллю-
зию национального движения. Фашисты
забывают, что если в Германии, например,
установлен контроль над курсом валюты,
то лишь для того, чтобы лучше обеспе-
чить владычество класса тех, кто бросает
под топор лучших сынов народа, кто из-
гоняет из Германии и преследует великих
ученых, писателей, художников этой бла-
городной и несчастной страны.
Социализм, в подлинном смысле слова—
самое великое, самое гуманное, чего может
добиться человек. Социализм — враг гру-
бой силы, защитник человеческого досто-
инства, справедливый создатель подлинной
свободы. Это абсолютная противополож-
ность фашизму. Фашизм — это самая
грубая форма классового владычества, это
культ войны, убийца детей и женщин,
душитель свободы тех, кто трудится.
И позвольте мне напомнить, что всех
нас об’едпняет любовь к миру, а для того,
чтобы сохранить мир, если мы верим ве-
ликому голосу Лепина, чьи ученики се-
годня являются лучшими борцами за мир
во всем мире, мы должны рассеять тучи,
которые предвещают начало войны.
Эти тучи, поверьте мне, сильно сгу-
щены с помощью слов, и в минувшем го-
ду мы могли видеть, как слова служили
делу поджигателей войны. Будем же вни-
мательны к словам, будем следить за тем,
чтобы слова всегда оставались верными
слугами действительности, а не способ-
ствовали ее маскировке.
Начиная с 15-го мая ряд иностранных
газет, основываясь на неверных сообще-
ниях штаба Квантунской армии, дают све-
дения о столкновениях между частями
Монгольской Народной Республики и япо-
но-манчжурскими войсками. Японские га-
зеты лживо утверждают, что эти столкно-
вения вызваны нарушением монгольскими
войсками манчжурской границы. В то же
время японские газеты хвастливо кричат
о «больших» потерях, понесенных войска-
ми и авиацией Монгольской Народной Рес-
публики.
На основании данных, полученных из
штаба монгольско-советских войск в МНР,
ТАСС имеет возможность сообщить прове-
ренные данные о событиях на мошюльско-
маичжурской границе.
В действительности на границе с Манч-
журией в районе озера Буир Нур произо-
шли следующие события.
11-го мая монгольские пограничные за-
ставы, расположенные в районе Номой Кан
Бурд Обо (юго-восточнее оз. Буир Нур и
16—20 клм. восточнее р. Халхин Гол)
подверглись неожиданному нападению со
стороны япопо-манчжурских войск и вы-
нуждены^ были отойти на запад от границы
к реке Халхин Гол. Начиная с 12-го мая
в течение 10 дней в этом районе почти
ежедневно происходили пограничные столк-
новения, в результате которых были уби-
тые и раненые с обеих сторон. 22-го мая
усилившиеся японо-манчжурские войска,
попытавшиеся атаковать наши части и
углубиться на территорию МНР, с значи-
тельными потерями были отброшены за
границу. 28-го- и 29-го мая японо-манч-
журские войска, получив свежие, значи-
тельные подкрепления японскими войсками,
прибывшими из Хайлара с танками, бро-
немашинами, артиллерией и с большим ко-
личеством авиации, вновь вторглись на
территорию Монгольской Народной Респу-
блики. Подошедшими войсками Монголь-
ской Народной Республики налетчики были
разбиты и рассеяны. Оставив на поле боя
много убитых, раненых и брошенного воо-
ружения, манчжуро-японские войска от-
ступили на свою территорию.
В этом бою манчжуро-японские войсиш
потеряли более четырехсот убитыми.
Монгольская Народно-Революционная ар-
Фриц ЭРПЕНБЕК
Мартин Андерсен-Нексе
К 70-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
Богда Мартин Андерсен-Нексе входит в
комнату, становится теплее, светлее, уют-
ней. В этом — сегодня уже семидесяти-
летием старце — столько сердечности, си-
лы, мягкого юмора, что, кажется, они воз-
можны только у человека, который многе
страдал, много боролся и изо всех жиз-
ненных передряг вышел победителем.
Широкий гневный лоб всегда готового к
борьбе писателя и лукавые веселые мор-
щинки у добрых глаз умудренного жизнью
мужа, морщинки, улавливающие и удер-
живающие в своей паутине искристый
смех, — и то и другое типично для
Андерсена-Нексе, человека и писателя.
Воистину Андерсен-Нексе человек за-
мечательно цельный. Он стал таким не
только теперь, к семидесяти годам; уже
в своем первом значительном произведе-
нии, широко раскрывшем перед ним две-
ри мировой литературы, — в «Пелле-
завоевателе» ярко выражены основные
черты его характера. Непоколебимая рево-
люционная воля к правде, жизнерадост-
ность, подлинная любовь к человеку, реа-
лизм и гуманизм — вот что дает нам
право называть Андерсена-Нсксе образцом
художника и человека.
Известно, как высоко оценивал Ленин
роман «Пелле-завоеватель», с какой ге-
ниальной прозорливостью и с каким тон-
ким литературным чутьем Владимир Ильич
выделил именно этот роман и именно это-
го автора из общей массы все более и
более уклонявшейся в то время вправо за-
падноевропейской, так называемой «рабо-
чей литературы».
Много заблуждений и ошибок допустила
эта «рабочая литература», прежде чем
она окончательно вернулась к реализму.
Но Андерсен-Нексе никогда не увлекался
ее обманчивыми идеями. Таким же мо-
нолитным и последовательным, каким мы
мия потеряла в этих боях 40 убитых И
70 человек раненых.
В числе захваченных документов трех
разгромленных японских штабов, из кото-
рых один — штаб отряда подполковника
Адзума, имеется подлинный приказ команд
дира 23-й японской дивизии генерала-
лейтенанта Камацубара из Хайлара от
21-го мая. В этом приказе генерал Кама-
цубара, между прочим, об’являет своим
частям, что — «Дивизия одна своими ча-
стями должна уничтожить войска Внеш-
ней Монголии в районе Халхин Гол».
Наряду с столкновениями наземных
войск имели место также столкновения
авиации. 28-го мая группа японских ист-
ребителей и бомбардировщиков, нарушив
границу, неожиданно напала на два поле-
вых аэродрома монгольской армии. Застиг-
нутые врасплох монгольско-советские
истребители поднялись в воздух с некото-
рым опозданием, что дало противнику пре-
имущество. В этом бою монгольско-совет-
ская авиация потеряла 9 самолетов, а
японцы — 3 самолета. В конечном счете
японские самолеты вынуждены были по-
спешно отступить на свои базы. 22-го
июня произошло новое нападение японо-
манчжурской авиации в количестве 120
самолетов. Монгольско-советская авиация
вступила в бой в составе 95 самолетов.
В этом бою было сбито 31 японо-манчжур-
ский самолет и 12 монгольско-советских
самолетов. 24-го июня японо-манчжурская
авиация вновь предприняла нападение
уже в количестве 60 самолетов. Монголь-
ско-советская авиапия приняла бой тоже
в количестве 60 самолетов и сбила 25
японо-манчжурских самолетов. В этом бою
монгольско-советская авиация потеряла
лишь 2 самолета.
25-го июня не отмечено никаких ин-
цидентов на границе МНР и Мапчжоу-Го.
Советско-монгольские войска занимают
все пункты на границе с Манчжурией
восточнее реки Халхин Гол. За весь период
столкновений советско-монголыжие войска
ни разу не нарушали установленной гра-
ницы, если не считать отдельных случа-
ев, когда советско-монгольская авиация,
преследуя японо-манчжурскую авиацию,
оказывалась вынужденной залетать на тер-
риторию Манчжурии.
знаем Андерсена-Нексе, человека и ре-
волюционера, является и его литературное
творчество. От «Пелле-завоевателя» через
«Стине — дитя человеческое», «Борн-
хольмские рассказы» и т. д. до его не-
давно написанных воспоминаний проле-
гает почти прямая дорога. Он устоял пе-
ред опасным и мощным в свое время на*
туралнстическим потоком, не дал увлечь
себя на путь серого, соглашательского
антиреалистического бытописательства.
Еще меньше поддавался он соблазну ла-
кировки, приукрашивания безобидным
юмором печальных и уродливых сторон
жизни угнетенных и эксплоатируемых,-
жизни, которую он знал как ни один дру-
гой писатель по собственному опыту.
Не случайно поэтому книги Андерсена-
Нексе пользовались глубоким уважением и
любовью трудящихся — прежде всего бла-
годаря их подлинному и глубокому реа-
лизму, а следовательно, и народности. На’
это необходимо указать со всею определен-
ностью именно сейчас всякого рода «кри-
тикам» и перестраховщикам, утверждаю-
щим, что ранние произведения Андерсена-
Нексе «устарели» или «потеряли актуаль-
ность». Как будто подлинно реалистическое
произведение может устареть!
Старость оставила совершенно нетрону-
тыми не только книги, но и самого поэта.
Об этом свидетельствуют его воспомина-
ния «Под открытым небом», являющиеся
великолепным именинным подарком, пре-
поднесенным 70-летним юбиляром нам, его
благодарным почитателям. Убедительное
доказательство тому и непоколебимая, му-
жественная дружба Андерсена-Нексе со
страной молодости и светлого будущего!
Трудящиеся Советского Союза отвечают
на дружбу великого писателя чувством
благодарности, уважения и любви.
Комбриг Ф. ЧЕРНЫШЕВ
ВОЗВЕДЕНИЕ МИЛИТАРИСТОВ
В ГУМАНИСТЫ
В журнале «Интернациональная литера-
тура» (№№ 11 и 12 за 1938 г.) напе-
чатан роман Арнольда Цвейга «Возведение
на престол короля». Это четвертая книга
эпопеи «Большая война белых людей».
Арнольд Цвейг известен советским чи-
тателям и прогрессивным кругам общест-
венности за рубежом как писатель антифа-
шистский. В двадцатую годовщину Ок-
тябрьской революции А. Цвейг назвал се-
бя «боевым соратником Советского Союза».
Уже это одно обязывает советских читате-
лей и критиков, а тем более редакцию
журнала «Интернациональная литература»
помочь своими указаниями А. Цвейгу,
тем более, что он принадлежит к разряду
тех художников, которые «не шутят иде-
ями».
В каждом существующем сейчас мире—
фашистском — агрессивном, либо в мире
так называемых демократических стран
или стран, уже ставших жертвой агрес-
сии, и, наконец, в мире новом, социали-
стическом — в СССР — одно явление
сменяет другое. Поэтому нужно обладать
не только талантом художника, но уметь
также мобилизовать этот талант, своевре-
менно реагировать на общественные явле-
ния и четко- определять свои исторические
персонажи.
Это особенно важно в настоящее время
— время схватки «доброй силы» всего
прогрессивного человечества со «алой си-
лой» — фашизмом. С этой стороны, как
нам кажется, только что вышедшая чет-
вертая книга эпопеи «Большая война бе-
лых людей» имеет ряд недостатков. А по-
мещенная в том же номере журнала «Ин-
тернациональная литература» статья Е. Ф.
Книпович вряд ли вполне удовлетворит
читателей, чересчур она апологетична.
Подробно разбирая творчество А. Цвей-
га, Е. Ф. Книпович обнаруживает глубо-
кие знания деталей произведения, но об-
щими своими рассуждениями затемняет
правильное понимание романа и не дает
ответа на вопросы, которые интересуют
читателя.
Е. Ф. Книпович утверждает, что Цвейг
рассказывает о превращении ряда персо-
нажей романа в борцов за гуманизм. При
чем борцов за гуманизм, неразрывно свя-
занный с революцией, пианизм, вызре-
вающий в недрах народа, который уже
«не хочет старого». Но именно последнее,
т. е. гуманизм, вызревающий в недрах
народа, в «Возведении на престол короля»
А. Цвейгу, мы полагаем, показать не уда-
лось.
Вряд ли можно и нужно рассматривать
показанных в книге гуманистов из среды
немецкой буржуазии, как представителей
народа. Тем более этого нельзя сделать в
отношении Винфрида, представителя юн-
керской Германии, восторгающегося не
только своим дядей, генералом фон Лихо-
вым, но и теми явлениями военного- прус-
сачества, которые еще оставались нетро-
нутыми в немецкой армии даже к концу
мировой бойни. Он восхищается дисципли-
ной прусской армии, тем, что «бывший
фельдфебель и теперь немногим больше
фельдфебеля, но несет большую ответ-
ственность—прекрасно раскусил орешек».
Так показывает автор отношение своего
героя к известной всему миру своей же-
стокостью и бесчеловечностью прусско-
юнкерской муштре. Более того, когда
«Винфрид пересаживается», то-есть от-
крыто переходит в лагерь противников
войны и деспотического режима кайзеров-
ской Германии, он все же считает нуж-
ным бросить генералу Клаусу:
«Помните ли вы серых солдат на де-
ревянном мосту? Равнение палево, не в
ногу марш» и далее: «Я перейду в лагерь
ине подобных людей, которые ходят пеш-
ком».
Оказывается, причина этому: «...По-
скольку вы меня уже бросили туда, где
клопы и вши, я, повидимому, останусь с
ними».
Пересадка Винфрида в лагерь борцов
против войны и прусского милитаризма
вызвана, таким образом, не сознательным
пересмотром взглядов на милитаризм, а
местью за личную обиду. Эту обиду на-
нес ему милитаризм в лице генерала Клау-
са, посадившего его в лагерь Малята.
Несомненно, А. Цвейгу удалось пока-
зать во всей неприглядной наготе ужасы
лагерей в Малята и многие махинации
Обер-Ост’а (командование Восточным
фронтом).
В лагерь Обер-Ост’а были заключены
люди независимо от их общественного по-
ложения и национальности, — все, кто
на свободе мог хоть в малейшей степени
подорвать военно-политическую машину
германского милитаризма. Рабочие, кресть-
яне, представители интеллигенции и бур-
жуазии, националисты Литвы и Польши,
военнопленные русские солдаты и офице-
ры содержались в Малята вместе с воль-
нодумствующими солдатами и офицерами
кайзеровского войска. Среди них на неко-
торое время оказался и преклонявшийся
перед генералом Клаусом, по уже поколе-
бавшийся в своих патриотических чувст-
вах Винфрид.
Ужасы концентрационных лагерей и
борьба среди правящей фашистской клики
характерны и для современной гитлеров-
ской Германии. Гестапо так же, как и
Обер-Ост, бросает в лагери десятки тысяч
честных людей, выразивших хоть малей-
шее недовольство гитлеровским режимом.
Показывая ужасы концлагерей,
А. Цвейг высказывает убеждение, что
именно замуштроваяпому немецкому вой-
ску, а не рабочему классу, принадлежит
решающая роль в грядущей революции.
Это неверно. Известно, что предательство
II Интернационала, благодаря которому
«Базельская резолюция была положена
под сукно, а рабочим был дан новый
лозунг — истреблять друг друта во
славу капиталистического отечества»
(Сталин), на время задержало революцион-
ное выступление рабочего класса в Гер-
мании. Все же революция там началась от
искры, брошенной Великим Октябрем в
России, и ведущая роль в ней принадле-
жала рабочему классу. Она в капиталисти-
ческих странах принадлежит ему и сей-
час. Среди солдатской массы армии рабо-
чий класс также был и является веду
щим, но у А. Цвейга эта роль рабочего
класса не обрисована социально и исто-
рически полно. А. Цвейг в «Возведении
на престол короля», к сожалению, не по-
казал представителей рабочего класса как
руководителей революции.
Идеализированы такие матерые пред-
ставители германского милитаризма, как
генералы фон Лихов и Клаус. Первый по-
казан гуманным рыцарем, который, по-
творствуя заступничеству своего племян-
ника Винфрида за русского военнопленно-
го, даже не боится вступить в оппозицию
всему режиму, установленному верховным
командованием во главе с всесильным
Шиффепцаном (Людендорфом).
Автор пытается облагородить образ
фон Лихова якобы свойственными ему
идеями национальных войн. Фон-Лихов (за
этим псевдонимом скрывается генерал
Эйхгорн) командует оккупационными
немецкими войсками на Украине. Деятель-
ность этого генерала, как и его войск,
очень памятна украинскому, русскому и
белорусскому народам. Достаточно было
бы автору ознакомиться с ежегодно печа-
таемыми в советских газетах материала-
ми о немецкой оккупации на Украине, что-
бы убедиться в том, что каратель и веша-
тель фон Лихов-Эйхгорн никогда не мог
быть и не был гуманистом. Он был и
остался видным представителем прусско-
го милитаризма, который в 1918 году на
территории Украины показал, что «ав-
стрийские лайковые перчатки, — куда
они годятся перед прусским кулаком». На-
силие, расстрелы, грабежи сопутствовали
вторжению немецких оккупантов на со-
ветскую землю.
В этом именно разрезе и надо было по-
казать фон Лихова-Эйхгорпа.
Странно, что Винфрид, которого
А. Цвейг делает в конце книги револю-
ционером, до конца остается влюбленным
в этого матерого милитариста. Это указы-
вает на отсутствие цельности и искрен-
ности в «пересадке» Винфрида. Показа-
тельно в этом смысле и его отношение к
генералу Клаусу. Винфрид долгое время
восхищается фигурой этого юнкера и его
планом похода на Москву и Ленинград.
Для Клауса он даже делается своего рода
шпионом, подслушивающим разговор Ско-
ропадского с предателем, русским генера-
лом, очевидно Юденичем. Опасаясь круше-
ния плана Клауса, рассчитанного на ре-
шение войны за счет России, Винфрид
предостерегает его о возможном преда-
тельстве и немцев этим русским генера-
лом. Даже открыто заявляя Клаусу л
своем переходе к людям, «которые ходят
пешком», Винфрид сожалеет, что во время
революции «в своем отчаянии матери не
уловят разницы между вами и ПГиффен*
паном и вся ваша жизнь (жизнь Клауса.
— Ф. Ч.), все ваше большое искусство
пойдут прахом». Как видим, сожаление
Винфрида относится не только к Клаусу,'
но и ко всему «военному искусству» на-
сильнической йеменкой армии.
Так цельность образа Винфрида раст-
ворилась. Переход в лагерь революции
этого переполненного пруссаческими пред-
рассудками человека представляется нал
неубедительным.
Что же касается образов генералов фоя
Лихова и Клауса, то стоит учесть опыт
русской революции и вспомнить прямые
высказывания Левина: «беспощадное ис-
требление гражданских и военных началь-
ников есть наш долг во время восстания».
Как известно, по вине «революционе-
ров» типа Винфрида это ленинское ука*
запие не было осуществлено во время ре-
волюции в Германии в 1918 году, а так-
же и в последующих восстаниях.
Гинденбург, Людендорф и прочая прус-
ско-юнкерская камарилья остались у вла-
сти. Они продолжали эксплоатироват’ь'
истощенный войной немецкий народ. Они
были и остались активными борцами за
войну-ревапш, войну против отечества со-
циализма— СССР. Они были и остались
в кадрах фашизма. В образах фон Лихов*
и Клауса не раскрыто подлинное лицо
прусской военщины.
Хотелось бы, чтобы в следующих рабо*
тах большого художника А. Цвейга идей-
ное содержание было четче и целеустрем-
ленней. И, несомненно, писатель зтог»
добьется.
Литературная газета
2	-*	№ 35
КОРОТКИЕ РЕЦЕНЗИИ
«НАД ДОНОМ-РЕКОЙ»
Заслуживает внимания творчество поэ-
та-песенника Анатолия Софронова. Песня
«Как у дуба старого», положенная на му-
зыку композитором С. Кацем, стала попу-
лярной.
Книга «Над Доном-рекой», вышедшая
з Ростовском областном книгоиздательстве,
дает общее представление о работе Софро-
нова и позволяет говорить о его возможно-
стях.
Наиболее интересен песенный раздел
книги. Софронов чутко прислушивается к
народной поэзии донских станиц, старает-
ся приблизить свои песни к казачьему
фольклору. Стилизация была бы вполне
уместна здесь, если бы Софронов не зло-
употреблял ею и не заполнял строки
штампами, взятыми из народных песен.
Автор явно злоупотребляет «зорьками»,
«полюшками» и прочими далеко не обя-
зательными и много раз встречавшимися
в песнях словами.
Софронов, к сожалению, узко понимает
оборонную направленность казачьей пес-
ни. Стандартные строчки, ставшие уже
достоянием пародистов, портят многие
удачные стихи Софронова.
Поэту необходимо разнообразить свою
тематику. Во всех стихах Софронова слиш-
ком часто повторяются темы расставания
и встречиГ.
Хороши лирические песни «Вышел ме-
сяц» и «Свадебная».
Второй^ раздел книги, посвященный по-
граничной теме, гораздо слабее первого.
Софронов не сумел сказать ничего нового
«СТАРИК ХОТТАБЫЧ»
Веселая фантастика для детей — жанр,
: Ж которому юные читатели относятся с
 восхищением, а писатели — с холодным
равнодушием. Поэтому у нас мало про-
i изведений подобного рода, а те немногие,
: которые появились за последнее время,
пользуются большим успехом у детей.
К числу таких произведений припадле-
, жит веселая фантастическая повесть Л.
) Лапша «Старик Хоттабыч», опубликован-
; ная в трех книжках журнала «Пио-
' нер» *.
Старый джин Гассан Абдурахман ибн
Хотгаб, ослушавшийся своего повелителя
Сулеймана ибн Дауда, был заключен в
j бутылку, которую по истечении столетий
нашел на дне Москва-реки пионер Волька.
Освобожденный джин признает своим вла-
дыкой юного избавителя, сопровождает его
всюду и в угоду ему творит всевозможные
чудеса, весьма старомодные и доставляю-
щие множество затруднений Вольке.
I Сюжетный прием, избранный Л. Лаги-
?1ым, — пародийное использование моти-
! вов «Тысячи и одной ночи» — не нов;
, однако в пределах установившейся ли-
; тературпой традиции автор сумел найти
множество свежих и по-настоящему забав-
ных ситуаций, повесть написана легко,
увлекательно и с хорошим чувством юмора.
«Деятельность» Абдурахмана ибн Хот-
таба или «старика Хоттабыча», как окре-
стили его ребята, протекает на фоне со-
• вотской действительности, и в этом —
| главный источник смешных недоразуме-
ний, к которым большей частью приводят
• все чудеса, творимые джином.
Так, желая облегчить Вольке экзамен
по географии, старик Хоттабыч прячется
; за дверью класса и вкладывает в уста
 своего юного друга ответы, соответствую-
i щие уровню географических познаний ге-
. роев «Тысячи и одной ночи».
— Что такое горизонт? — спросил
Вольку учитель.
«— Горизонтом, о высокочтимый мой
учитель, — начал он и тут же облился
холодным потом, — я осмелюсь назвать,
 с твоего позволения, ту грань, где хру-
; стальпый купол небес соприкасается с
краем земли».
Так же неуместны и забавны прочие
«услуги» джина: он заставляет Вольку
; высокомерно и властно разговаривать с
I • 1 «Пионер», №№ 10—12 за 1938 г.
о границе и ее защитниках. Рассказ о по-
имке диверсанта напоминает десятки по-
добных рассказов. Пограничные песни ли-
шены оригинальности. В одном из стихо-
творений автор говорит:
Ты услышь эту песню простую
И от сотен других отличи.
К сожалению, некоторые песни Софро-
нова нельзя отличить от других, много
раз уже слышанных песен.
В конце книги помещено несколько ли-
рических стихотворений о море и о юге.
Они показывают наблюдательность автора,
радуют несколькими удачными строками,
но не больше. Погоня за «красивостью»
помешала поэту передавать свои чувства
и переживания.
Наибольшей удачи достиг Анатолий Соф-
ронов в песне. Видимо, таково свойство
его таланта. Но и в области песни Соф-
ронов сделал лишь первые шаги. Углуб-
ленно изучая казачий фольклор, поэт не-
сомненно найдет для себя много полезно-
го, расширит и тематику и ритмическое
движение песен.
Ростовское областное издательство лю-
бовно оформило книгу молодого поэта. Но
редактор ее, тов. Бусыгин, недостаточно
строго и внимательно отредактировал кни-
гу Софронова. Легко можно было бы убрать
многие повторения и «проходные» стихи,
дать автору переработать неудачные стро-
ки. Но, прежде всего, строже к своим сти-
хам должен был отнестись сам автор.
Евг. ДОЛМАТОВСКИЙ
постовым милиционером; чтобы повести
Вольку в кино, куда не допускают детей
моложе 16 лет, он покрывает его лицо
окладистой бородой, а затем, забыв секрет
«расколдовывания», оставляет его с ней
и т. д. В то же время Хоттабыч боится
автобусов, троллейбусов, грузовиков, трам-
ваев, самолетов, прожекторов, экскавато-
ров, пишущих машинок, телефонов, пате-
фонов, радиорупоров, пылесосов, электри-
ческих выключателей, примусов, дири-
жаблей и резиновых игрушек «уйди-уй-
ди...» И, конечно, он подавлен чудесами
метро, по сравнению с которыми его соб-
ственные чудеса кажутся совершеннейши-
ми пустяками.
Даже когда Хоттабыч демонстрирует
свои «высшие достижения», например ко-
вер-самолет, которым он управляет, вы-
щипывая волоски из собственной бороды,
ему не удается избежать конфуза: пото-
лок у ковра-самолета очень низок, ско-
рость мала, и он плохо ведет себя в слож-
ной метеорологической обстановке. Описы-
вая полет на ковре-самолете, Л. Лагик
удачно применяет авиационные и аэроди-
намические термины, что делает эту па-
родию еще более забавной.
Очень остроумна глава о цирковом пред-
ставлении, где Хоттабыч, оттерев на зад-
ний план фокусника, развертывает перед
изумленными зрителями весь ассортимент
своих чудес. Но и здесь он терпит фиаско:
об’евшись «эскимо», он заболевает в мо-
мент своего торжества...
Добродушный юмор, ироническое отно-
шение к Хоттабычу, ощутимое на протя-
жении всей повести, позволяют автору
смешивать фантастику с реальностью без
опасения, что нехитрые чудеса старого ма-
га будут приняты всерьез. К сожалению,
Л. Лагин иногда отступает от этого пра-
вила и заставляет Хоттабыча свершать
весьма полезные дела, — например сни-
мать с мели пароход, передвигать дома и
т. д. Повесть написана неровно, есть гла-
вы менее удачные. Пионер Волька мало-
выразителен, восточный колорит речи Хот-
табыча не везде выдержан, наконец Л. Ла-
гин не нашел остроумного решения — что
же, в конце концов, делать с Хоттабы-
чем.
Несмотря на эти недостатки, повесть
читается с интересом.
А. КОЗ АЧИНСК ИЙ
К. 'ОСИПОВ
Жанр художественной
биографии
В нашей стране существует огромный
интерес к истории. Да и не только история
сама по себе интересует советского чита-
теля: писатели, музыканты, художники,
общественные деятели, ученые, полковод-
цы — все те, кто так или иначе вложил
свой вклад в сокровищницу культуры, вы-
зывают живейший интерес к своей жизни
и деятельности. Весь золотой фонд чело-
вечества, все замечательные личности,
когда бы и где бы они пи жили, инте-
ресуют нашего читателя.
Как жили эти люди? Какие препятст-
вия вставали па их пути? Как сумели они
пронести через них свое дарование и мно-
го ли из него расплескали? И, наконец,
что создали они, в чем их величие и зна-
чение?
Все эти вопросы закономерно встают пе-
ред читателем, и ответ на них он хочет
получить из биографии.
Таким образом, к биографии пред’явля-
ются строгие и ответственные требования:
опа должна быть в полном смысле слова
жизнеописанием, дошжна представить об-
раз человека со всеми его индивидуальны-
ми особенностями, и вместе с тем она
должна содержать краткую характеристику
тех общественных сил, под влияние кото-
рых попадал данный человек.
Здесь таятся две опасности биографи-
ческого жаттра: если <не будет второго ус-
ловия, то книга окажется легковесной и
ненаучной, и читатель не поверит ее вы-
водам; если же этот момент будет непро-
порционально раздут, *го за деревьями не
будет видно леса, иначе говоря, за собы-
тиями не видно будет человека.
Еще заметнее проявляется эта двойст-
венность в вопросах стиля: если нужно
создать биографию, которую с увлечением
прочтут читатели самых разнообразных
кругов, то, казалось бы, надо избрать осо-
бо увлекательную манеру изложения; од-
нако манера—беллетристическая — часто
не может вместить сухи» рассуждения и
описания, без которых обойтись все же
нельзя.
Вопрос о том, каким донжен быть био-
графический жанр, представляется тем бо-
лее актуальным, что за последние годы
этот жанр занял очень видное место в
советской литературе. У нас издается в
течение ряда лет специальная серия книг:
«Жизнь замечательных людней», а кроме
•того, то и дело появляются отдельные
произведения, являющиеся чем-то средним
между историческим романом и биографи-
ей (о Щорсе, о Стендале, о .Паганини, о
Федотове, Левитане и т. п.).
Вся эта обильная литература разнится
между собой и по качеству {выполнения
и по методике изложения.
Одной из лучших биографий {можно, мне
кажется, признать работу Е. г1арле «На-
полеон», Характер изложения, рельефность
образов, чеканность формулировок, легкость
и плавность языка — словом, высокие до-
стоинства стиля наряду с блестящим зна-
нием предмета делают эту книгу несом-
ненно художественной биографией. А,
между тем, Тарле не прибегает ни к ка-
кому беллетризированию. Пи слов# вымыс-
ла нет в его книге, как нет вставных
описаний, лирических или патетических
отступлений, диалогов, монологов и дру-
гих атрибутов беллетристической формы
изложения.
Вот другие биографии— К. Паустовский
«Левитан» и «Кипренский» и В. Шклов-
ский «Капитан Федотов». Эти три книги
являются, пожалуй, лучшими в своем жан-
ре, потому мы и остановились на них.
Конечно, уже по своему об’ему они не мо-
гут претендовать на всестороннее освеще-
ние темы, но основная черта их, метод,
по которому они построены, вполне выяв-
лены. Это — стремление к сюжетности,
стремление всячески беллетризировать* про-
изведение. В этом смысле цель авторов
надо считать достигнутой. Книжки Пау-
стовского исполнены со свойственным1 ему
лиризмом, в «Капитане Федотове» успеш-
но передан мрачный колорит эпохи.
Но приходится констатировать: лирей,
которым посвящены эти книги, мы' не
познаем в точном, историческом смысле
этого слова. Мы знакомимся с ними, как
знакомятся на-ходу, вынося то или дру-
гое, хотя бы яркое, но общее впечатление
и вскоре забывая о случайном знакомом,
именно в силу неконкретности этого впе-
чатления. В этих книгах нет связного
изображения эпохи (нельзя же считать
таковым сообщение, что Левитану не
давали права жительства в Москве или
что кадетов секли десятками); нет систе-
матического описания жизни героев, да-
ны, в сущности, только фрагменты ее;
нет, наконец, более или менее подробно-
го описания их творений. Повторяю, мо-
жет быть, авторы и не преследовали всех
этих целей. В таком случае их книги —
очень удачные беллетристические произ-
ведения, но не биографии. В таком слу-
чае упрек надо обратить не к данным
книгам (в смысле выполнения), а к жан-
ру. к определенному методу писания био-
графий.
Вспомним Вазари. Его жизнеописания
не увядают оттого, что они сцементиро-
ваны плотной массой деталей, насыщаю-
щих характеристики, делающих их ося-
заемыми. Каждую работу того или дру-
гого художника Вазари описывает так,
что мы как бы видим ее перед собой.
Конечно, в настоящее время манера Ва-
зари нас уже не удовлетворяет, по мно-
гое в ней заслуживает серьезного внима-
ния.
Коснемся еще одного произведения но-
вейшей биографической литературы —
книги С. Голубова о Бестужеве-Марлин-
ском. Мы находим здесь обилие подробно-
стей, систематичность изложепия, по на-
ряду с этим то же стремление к сюжет-
ности, искусственное «олитературивание»
всех и всяких событий и фактов, с ко-
торыми автор считает необходимым по-
знакомить читателя. Вот, например, как
изображает автор болезнь героя: «Страш-
ные пароксизмы лихорадки, во время ко-
торых он ясно слышал, как шевелился в
его кишках вывезенный из форта «Сла-
ва» чудовищный солитер, перетащили (?)
его из тюрьмы на квартиру к братьям и
едва не уложили в гроб» (стр. 343). Нуж-
но сообщить, что Бестужев вышел на
улицу. Автор пишет: «По мостовой в гро-
хочущих каретах скакали генералы. Офи-
церы звякали палашами по граниту ши-
роких тротуаров, заглядывая под шляпки
встречных дам» (стр. 41). Нельзя возра-
жать против оживления текста, но здесь
уж количество переходит в качество;
исторического романа все же пе получает-
ся (как видно из архитектоники книги,
автор и не стремился к этому), но полу-
чается бледное подобие его.
Книга С. Голубова заслуживает, в об-
щем, несомненно положительной оценки,
однако манера изложения, избранная ав-
тором, вызывает большие сомнения.
Не характерно ли, что Пушкин не под-
дался соблазну написать «Историю Пуга-
чевского бунта» в форме исторического
романа или повести. Он выдержал это
сочинение в топе исторического исследо-
вания, а все богатство образов и сцен,
запечатлевшихся в его творческом вооб-
ражении, отразил через несколько лет в
«Капитанской дочке». Пе всякий мате-
риал следует беллетризировать, лишь
определенные эпизоды органически укла-
дываются в беллетристическую форму.
Нам кажется, что художественно напи-
санная биография — самостоятельный
литературный жанр. Он столь же право-
мерен, как, скажем, жанр исторического
романа, но отличается от него тем, что
требует большей систематичности и об-
стоятельности в описании деятельности
героя, более точного анализа социальной
обстановки и большего соответствия исто-
рическим фактам; с другой стороны, к не-
му должны пред’являться меньшие требо-
вания в смысле сюжетности и заниматель-
ности, поскольку этот жанр допускает
вымысел лишь в виде исключения и толь-
ко для оживления деталей.
Но если так, то в чем же художествен-
ность этого жанра? Ответим на этот раз
чужими словами.
В статье «Несколько слов по поводу
книги «Война и мир» Л. Н. Толстой пи-
сал: «Для историка, в смысле содействия,
оказанного лицом какой-нибудь одной це-
ли, есть герои; для художника, в смысле
соответственности этого липа всем сто-
ронам жизни, не может и не должно быть
героев, а должны быть люди.
Историк обязан иногда, пригибая исти-
ну, подводить все действия исторического
лица под одну идею, которую он вложил
в это лицо. Художник, напротив, в са-
мой одипочности этой идеи винит несо-
образность со своей задачей и старается
только попять и показать не известного
деятеля, а человека».
Для нас пе очень убедительно мнение
Толстого о неизбежной пристрастности ис-
торика. (С другой стороны, сам Толстой-
художник нередко «подводил все действия
под одну идею», которую хотел внушить
читателю). Пе в этом сейчас дело. Для
нас важно и ценно высказывание велико-
го мастера исторических портретов: когда
делаешь такой портрет, то надо не просто
описать действия данного лица, анализи-
ровать совокупность побудительных об-
стоятельств и т. д. Нужно «понять и
показать человека», то есть дать психоло-
гический рисунок личности, выпукло изо-
бразить его характер, его нравственный
Облик,
Здесь требуется совершенное художе-
ственное чутье, умение рисовать своеоб-
разный, индивидуальный облик человека.
Тут закономерен и некоторый вымысел,
вернее, домысел автора.
Следующее, что роднит этот жанр с
художественной прозой,—это стиль, форма
изложения. Художественная биография
должна в какой-то мере давать колорит
времени и давать его с соблюдением худо-
жественного чутья и вкуса. Автор ее не
имеет права в век, в который он хочет
перенести читателя, перебираться «с тя-
желым запасом домашних привычек, пред-
рассудков и дневных впечатлений»
(Пушкин). Необходимо стремиться к увле-
кательности изложения, стремиться, что-
бы книга взволновала читателя, а не яви-
лась бы для него только суммой сведений.
Художественная биография уступает
роману в отношении фабульпости, сюжет-
ной композиции, но она имеет перед ним
преимущество в отношении достоверно-
сти. В то время как правдивость романа
основана на убедительности вымысла,
правдивость биографии, как и правди-
вость мемуаров, зиждется на точных фак-
тах. В основе художественной биографии
должна лежать как бы стенограмма под-
линной жизни, в то время как романиче-
ское повествование далеко от протоколь-
ной точности излагаемых фактов.
Итак, биография может и должна по
многим основаниям представлять собой
художественное произведение, сохраняя,
однако, свою специфику, не сливаясь с
историческим романом или повестью.
Разумеется, нельзя установить какие-
пибудь совершенно незыблемые условия
биографического жанра (как, впрочем,
нельзя этого сделать и в других областях
художественной литературы). Тут прежде
всего играет важную роль об’ект пове-
ствования: биографию Канта нельзя напи-
сать так, как биографию Пизарро. И все
же ясное представление о том, какие об-
щие требования вытекают из самой при-
роды дела, необходимо иметь для того,
чтобы наши биографии не создавали пута-
ницы в голове читателей.
Пушкин однажды заметил по поводу
известного выражения Вольтера о том,
что все жанры хороши, кроме скучного:
«Хорошо было сказать это в первый раз;
но как можно важно повторять столь ве-
ликую истину? Впрочем, некто заметил,
что и Вольтер не сказал: одинаково хо-
роши».
Это замечание очень уместно вспом-
нить в применении к жанрам, существую-
щим в области биографии.
Не все они одинаково хороши; и нуж-
но отыскать лучший из них.
МИРОН 'ЛЕВИН
ИЗ Д. ДЭВИДСОНА
Стакан вина!
Мне б жить да жить.
Других желаний нет.
До сотни лет
Готов я жить
На лучшей из планет.
Но старость —
Чорт ее дери! —
С котомкой и клюкой
Стучится —
Чорт ее дери! —
Костлявою рукой.
Могильщик думает — «ну-ну!
И твой пришел черед!»
Но я до сотни дотяну
Скажу вам наперед.
До сотни лет
Готов я жить
На лучшей из планет.
Стакан вина!
Мне б жить да жить. —
Других желаний нет!
Но час пробьет,
И я умру.
Поплачьте надо мной.
И со слезами, поутру,
Заройте в шар земной.
Что б солнце, —
Чорт его дери! —
Светило круглый год.
Чтоб утром — свет,
Чтоб ночью — тьма,
а в шесть часов —
восход.
До сотни лет
Готов я жить
На лучшей из планет.
Стакан вина!
Мне б жить да жить. —
Других желаний — нет.
ДИАФИЛЬМ О ПУШКИНЕ
Когда смотришь диафильм И. Л. Фейн-
берга «В музее Пушкина», сначала ка-
жется, что это просто снятый на кино-
пленку для проекционного фонаря подбор
диапозитивов, знакомящий зрителя с ма-
териалами Пушкинского музея. Но чем
дольше смотришь, тем яснее становится,
что И. Л. Фейнберг сделал нечто гораздо
более значительное и интересное.
В смене многочисленных и самых раз-
нообразных кадро®—портретов, пейзажей,
памятников, надписей, рисунков Пушкина,
карикатур, рукописей поэта и т. д. и т. д.
создается определенный ритм, превращаю-
щий диафильм в художественный очерк.
На экране встает сжатый иллюстриро-
ванный рассказ о жизни Пушкина.
Многие знакомые вещи здесь выглядят
неожиданно по-новому. Таково, например,
замечательное изображение фальконетов-
ского «Медного всадника», снятое в непри-
вычном ракурсе и в своей необыкновен-
ной динамичности прекрасно отвечающее
образам пушкинской поэмы. Таково изо-
бражение Александровской колонны перед
Зимним дворцом, служащее художествен-
ным комментарием тут же приведенным
словам Пушкина о своем «нерукотворном
памятнике».
«Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа». _
Таковы, наконец, рисунки Пушкина, не-
обычайно острые и выразительные, хотя
и набросанные рукой не-профес стонала
художника. На экране они необыкновенно
выигрывают. Подбор их в диафильме И. Л.
Фейнберга сделан прекрасно.
Диафильм, несмотря на то, что каждый
из его кадров в отдельности неподвижен,
воспринимается как движение. Это движе-
ние достигнуто тщательно созданным че-
редованием изображений, переходом от ри-
сунка к надписи, сменой рисунков и т. д.
Такой метод построения диафильма созда-
ет из него новый жанр, требующий руки
художника или даже режиссера. В этом
новость и значительность диафильма
И. Л. Фейнберга.
Учитывая дешевизну производства, пор-
тативность и легкость проникновения диа-
фильмов в самые отдаленные утлы нашей
страны, надо пожелать, чтобы историко-
литературные диафильмы создавались и
распространялись возможно шире.
С. БОНДИ.
т.
«Помню, раз вечером сидел я в универ-
[ ситетском парке на горе Домберге. Была
! весна, солнце садилось, в лиловатой мтле
краснели внизу черепичатые крыши го-
= родских домов, из чащи кустов тянуло
j ласковой прохладой. Я думал мрачную
5 думу о жизни. И вдруг, — вдруг непонят-
> ная волна захлестнула душу совершенно
j необычною по силе радостью. Мускулы
5 напрягались и играли, грудь глубоко ды-
। шала. Как хорошо! Как жизнь интересна
и прекрасна! И какая чушь все то, о чем
Я только что думал! В первый раз тогда
j встало перед сознанием ощущение чудо-
1 вищиой зависимости нашей «свободной
|души» от самых для нее обидных причин
— не только общественного, но даже уз-
ко-физиологического порядка».
Эти строки взяты из воспоминаний В. В.
^Вересаева о его студенческих годах в
i Дерите. Они чрезвычайно характерны для
1 его мироощущения, для его творчества,
для всего его духовного облика.
j В перечне условий, в Которых этот об-
лик складывался, с полной наглядностью
выступают моменты и «общественного» и
«узко-физиологического» порядка. Мы не
Можем здесь входить в их подробный
’анализ, — это задача специальной моно-
графии. Отметим лишь, что биография Ве-
ресаева, по сравнению с биографиями рус-
I ских писателей дореволюционной поры, на-
! редкость счастлива. Здоровая физическая
природа; прекрасная, честная, культурная,
j трудовая и многочисленная семья; пра-
вильный физический режим в юности;
многостороннее, серьезное образование;
I близкое знакомство с естественными нау-
ками; революционно-общественный под’ем
в пору серьезного приступа к литератур-
ному творчеству, —- вот краткая схема
этой биографии. И в полном соответствии
с нею находится то насквозь оптимисти-
ческое мироощущение, которое отличает
Вересаева среди русских писателей его
! эпохи, мироощущение, острый всплеск ко-
\ торого посреди мрачных дум о жизни по-
. jpac его на заре молодости.
ГА. ДЕРМАН
В. В. ВЕРЕСАЕВ
Оно — ключ ко всему творчеству Вере-
саева. «В чем жизнь? В чем ее смысл? В
чем цель?» — задает себе Вересаев ряд
вопросов в книге «Живая жизнь». Ответ
только один: в самой жизни. Жизнь сама
по себе представляет высочайшую цен-
ность, полную таинственной глубины. Вся-
кое проявление живого существа может
быть полно жизни, и тогда оно будет
прекрасно, светло и самоценно; а нет жиз-
ни, — и то же явление становится тем-
ным, мертвым, и, как могильные черви,
в нем начинают копошиться вопросы: за-
чем? для чего? какой смысл? Мы живем
не для того, чтобы творить добро, как жи-
вем не для того, чтобы бороться, любить,
есть или спать. И мы творим добро, бо-
ремся, едим, любим, потому что живем. И
поскольку мы в этом живем, поскольку
это есть проявление жизни, постольку не
может быть и самого вопроса «зачем?».
Чтобы в литературе, где в течение 70—
80 лет вопрос о смысле жизни едва ли не
доминировал над всеми другими, провоз-
гласить незаконность самого вопроса, тре-
бовалось, конечно, совершенно незауряд-
ное чувство духовной независимости. Но
совершенно несомненно, что питалось
оно у Вересаева его огромным ощущением
ценности самого процесса жизни. Оно так
велико в нем, что включает в себя явле-
ния, прочно ассоциирующиеся в нашем
сознании с отрицанием жизни, как, напри-
мер, старость. «Все мы растем, — пишет
он в одном месте, — в презрении к ста-
рости и ужасе перед нею. Но если бы я
тогда (в юности. — А. Д.) знал, — а кто
это в молодости знает? — если бы я тог-
да знал, какою нестрашною, какою радо-
стною и благодатною может быть эта
грозная старость! Мне шестьдесят лет. Как
бы я, семнадцатилетний, удивился, если
бы увидел себя теперешнего, шестидесяти,
летнего: что такое?» И не думает огляды-
ваться с тоскою назад, не льет слез о
«невозвратной юности», а приветственно
простирает руки навстречу «холодному
призраку» и говорит: «Какая неожидан-
ная радость!»
Но и это не все. Не только старости,
по Вересаеву, не противоречит жизни, —
сама смерть ей не противоречит! Эта
мысль высказывается у него неоднократ-
но то от лица автора, то от лица его ге-
роев. В тонком, интересном рассказе «Де-
душка» указанная мысль даже составляет
главное содержание произведения. Здесь
нарисован некий Андрей Павлович, ста--
рый революционер, физически-тяжко, но в
то же время просветленно и жизнераН
достпо умирающий. Навестившей его в ча-
сы жестоких страданий девушке он чита-
ет то место из гетевского «Прометея», где’,
в беседе с Пандорой Прометей определяет
смерть как момент наиболее полного ох-
вата мира в своем ощущении. «Но если
бы мы это всегда понимали,—замечает при
этом Андрей Павлович, — что за чудес-
ная была бы наша жизнь! Живешь, ра-
дуешься на солнце, на землю, на душу
человеческую, а внутри: погоди, душа, это
не все. Ко всему этому будет тебе еще —
смерть. Огромнейшее, яркое подытожива-
ние жизни, молния, вдруг все назади
озарившая, — «все что когда-либо излива-
ло па тебя радости и боли». Самое малое
станет великим и милым, вдруг поймешь,
как значительна и глубока была жизнь, и
спросишь себя в удивлении: как же я
этого раньше не замечал? И как же я
раньше не знал, какая радость в том, что
передо мною открывается?»
2.
Отсюда, от этого универсального жизне-
любия и жизнеутверждения, включающего
старость в состав жизненных благ и
смерть — в состав жизни, расходятся, как
радиусы от центра, все творческие линии
В. В. Вересаева.
Характерно в этом смысле самое их
разно-и многообразие. Вересаев прежде
всего беллетрист: но такая его не-беллет-
ристическая книга, как «Записки врача»,
никак не менее, а скорее более значи-
тельна, чем его беллетристика; но его фи-
лософско-критическое исследование «Жи-
вая жиэнь», совершенно оригинальное по
форме, смелое по мысли, подкупающее
исключительно доверчивой авторской ис-
кренностью, богатое по привлеченному ма-
териалу, исследование это — одна из
прекраснейших книг в нашей критической
литературе, до сих пор еще недостаточно
оцененная. А далее — замечательные ме-
муары; переводы, в числе которых такой,
«подвиг», как перевод всей «Илиады»; на-
конец совершенно оригинальная до за-
мыслу книга «Пушкин в жизни».
Подобного рода разносторонность может
быть обусловлена диаметрально-противо-
положными причинами. Порою она отра-
жает чисто дилетантское безразличие ав-
тора. У Вересаева она вытекает из ощу-
щения богатства жизни, захватывающей
его внимание то одной, то другой своей
стороной. Вот он принимается за пере-
вод эллинских лириков Архилоха и Сафо.
(Какая на первый взгляд тихая гавань для
[гурманского эстетства, для наджизнен-
ного успокоения. Но прочтите две стра-
ннички предисловия Вересаева к его пере-
родам, — как насыщены они трепетом,
щакое живое волнение наполняет душу
•автора. Отметив с чувством глубокого
удовлетворения многовековую живучесть
поэзии Архилоха и Сафо, переводчик при-
бавляет: «И тем обиднее скудость поэти-
’ веско го наследства, доставшегося нам от
них, тем возмутительнее небрежность, с
.какою позднейшее эллинство растеряло
драгоценнейшие сокровища, бывшие в его
руках. Ничтожный Анакреон и его подра-
жатели были этому эллинству более по
плечу, чем великие Архилох и Сафо. И
наш печальный удел — только вчитывать-
ся в дошедшие коротенькие отрывки, ста-
раться почуять сквозь них погибшую ве-
ликую красоту и горько спрашивать: не-
уяйали же навсегда и бесповоротно ис-
чезали для нас эти невозместимые сокро-
вища эллинского гения? К счастью, по-
следние находки в оксирихских папирусах
и огромное количество папирусов, еще не
обследованных, дают нам право надеяться,
что .хоть некоторая часть погибших сокро-
вищ; все-таки будет еще вырвана из недр
поглотившего их времени».
Реакция автора на судьбу произведе-
ний Архилоха и Сафо, это негодование
его против поздних эллинов, позволивших
себе (Предпочесть ничтожного Анакреона
любимцам Вересаева Архилоху и Сафо,
это горькое чувстве» обиды об утратах а
эта надежда, что не все еще, может быть,
погибло, самая, наконец, лексика, посред-
ством которой Вересаев выражает свои
эмоции, ее наивная горячность, — все это,
как небо от земли, далеко от привычного
литературного антуража переводной антич-
ной поэзии. И причина этого ясна: из того
же предисловия явствует, что для Вере-
саева поэзия Архилоха и Сафо есть нечто,
прямо и непосредственно идущее навстре-
чу его жизнелюбию.
За Вересаевым издавна укрепилась’ ре-
путация, так сказать, улавливателя обще-
ственного настроения. Этот тип писателей
хорошо известен в литературе, но и он,
в свою очередь предстает перед читателем
в двух диалектически-противоположных
разновидностях. Одни «ловят момент» с
холодной расчетливостью, поставляя чи-
тателю сезонный литературный товар.
Другие живут передовыми интересами сво-
его народа, кипят его волнениями, зара-
жаются его настроениями, и то, что они
в связи с этими процессами пишут, — со-
вершенно естественная эманация их твор-
ческой души.
Вересаев — резко выраженный предста-
витель этого второго типа писателей. Его
ранняя беллетристика — рассказы и по-
вести «Без дороги», «Поветрие», «Два
конца», «На повороте» и ряд других —
это взволнованная летопись’ переломного
момента русской жизни 9О-х годов, когда
треснул лед реакции и началось бурное
половодье, летопись необычайной искрен-
ности, в которой даже самая наивность’
литературных приемов, вроде параллелиз-
ма поведения природы с душевным со-
стоянием героев или точного воспроизведе-
ния бесконечных опоров отцов и детей по
поводу различных теоретических разногла-
сий. — словно .лишь усиливает впечатле-
ние этой авторской искренности. И чита-
тель чувствует, что взволнованный тон
названных произведений не наигран, а
рожден кровной заинтересованностью пи-
сателя в тех самых событиях, коллизиях
и настроениях, которые он изображает.
Он чутко улавливает общественные мо-
менты при самом их зарождении не по-
тому, что пристально, но спокойно следит
за их появлением, а потому, что находит-
ся в числе тех первых, в ком они зарож-
даются.
Да и самая эта общепризнанная «вере-
саевская» Искренность1, если Внимательно
к ней присмотреться, оказывается прямым
следствием его жизнеощущения. Она ко-
ренится в его насквозь оптимистическом
доверии к жизни, в его непоколебимом
убеждении, что ничто темное, злое, от-
вратительное не в силах обесценить’
жизнь. И поэтому он не страшится откры-
то говорить о самом страшном, низком и
ужасном, о том, о чем говорить не приня-
то. Он без смущения разбирается в тем-
ных страницах биографии самых дорогих
ему людей, например Пушкина. Он не
останавливается перед очень рискованны-
ми авторазоблачениями, иногда даже впа-
дая при этом в натурализм с его изли-
шествами, позади которого ясно чувст-
вуется мнительность автора, его боязнь
недоговорить из страха перед «условностя-
ми». Ведь знаменитые «Записки врача»
Вересаева — книга огромного доверия к
жизни, в частности доверия к науке, ко-
торой самые беспощадные разоблачения
не страшны, потому что несокрушим ее
корень’.
Та же прямая нить1 к жизнелюбию Ве-
ресаева протягивается от самой тематики
его литературных трудов. Мы уже отме-
чали, чем обусловлено было в его худо-
жественном творчестве обилие революци-
онно-общественных мотивов. Революция —
это сама жизнь, а потому она и заполня-
ет страницы книг Вересаева. В повести
«На повороте» это отождествление револю-
ции и самой сущности жизни выступает с
полной определенностью. Представитель'
рвущейся в революцию молодежи воскли-
цает здесь под аккомпанемент происходя-
щей грозы: «Позор всем слабым и ма-
лодушным! Позор тем, кто перед лицом
грозы отрицает идущую грозу!.. Идет она,
идет! Видите вы ее теперь, — вы, робкие,
сомневающиеся?... Пришла жизнь, пришла
борьба и простор! Слава буре!»... Тот же
герой в другом месте формулирует: «Раз-
ные бывают исторические эпохи. Бывают
времена, когда дела улиток и муравьев не
могут быть оправданы ничем. Что поде-
лаешь? Так складывается жизнь": либо
Окончание
см. 4 стр.
Литературная газета
№ 35	— з
'Константин ПАУСТОЙСКЙЙ
ПОУЧИТЕЛЬНАЯ
ИСТОРИЯ
Ёвг. ГЛУЙД5ЕР/
ЛЕО КИАЧЕЛИ
Недавно вышла новая книга Гехта. На-
зывается она «Поучительная история».
В этой книге с особой ясностью выступа-
ет характерная черта Гехта — писателя
и человека, — его мужество, открытый
взгляд в лпцо.
Мы много говорим о литературе, до-
стойной нашего времени. Но за этими
расплывчатыми словами пока еще нет
точного содержания. Нужно наконец до-
говориться раз навсегда, что подлинная
литература — это прежде всего литера-
тура честная.
В литературе еще много неправды. Еще
суетятся на страницах книг хорохорящи-
еся глуповатые люди, которых авторы
пытаются выдать за советских героев и
«соль» нашей земли. Еще много захле-
бывающегося восторга перед зрелищем
«кладовщика такого-то», пьющего чай в
кругу благополучной семьи, много заучен-
ных пошловатых истин. Слишком часто
люди прячут глаза и поддакивают там,
где надо негодовать.
Книга Гехта идет вразцез этому при-
способленческому и трусливому «направ-
лению» в литературе. В этом прежде все-
го ее значительность и сила.
Создание нового социалистического об-
щества и нового человека не разыгры-
вается, как по нотам. Есть много опас-
ностей и извне и внутри страны. Одна из
величайших опасностей внутри страны—
это равнодушный и злой обыватель. Не
надо закрывать глаза на то, что он су-
ществует. Он пытается опошлить все ве-
личайшие достижения и идеи революции.
Он обладает способностью диффузии, про-
сачивания во все поры государственного
и общественного организма.
Самый опасный обыватель тот, кото-
рый искренно считает себя советским че-
ловеком и вместе с тем по самой своей
внутренней сути резко враждебен, чужд
всему строю социалистического общества
и опасен для его существования. Он под-
меняет коллективность стадностью, мысль
— заученным лозунгом, веселье — тупым
зубоскальством, принципиальность — уп-
рямством и тупостью. Он должен быть ра-
зоблачен, чтобы человек нового общества
и развивался в свежем, в прозрачном воз-
духе земли, очищенной от низменных
чувств и обывательской грязи.
Гехт в своей книге разоблачает обы-
вателя, а тем самым и помогает уничто-
жить его.
Гехт рассказывает поучительную и тра-
гическую историю о том, как честного и
восторженного юношу Моисея Гублера —
рабочего на крупном строительстве —
враги об’явили «вредителем» и как ото-
звался на это равнодушный обыватель и
трус. Отозвался одинаково подло, незави-
симо от того, какие посты он занимал на
строительстве. Гублера обходили, как за-
чумленного, никто не хотел разобраться в
обвинениях, выдвинутых против Гублера.
Самое наличие этих обвинений, хотя бы и
насквозь лживых, является для труса до-
статочным поводом, чтобы заклеймить и
предать безупречного человека, создать
вокруг него широкое кольцо пустоты.
Растерявшийся Гублер сдался почти без
боя. Но самый строй советского общества,
самая его структура оказались таковы,
что справедливость не могла быть нару-
шена безнаказанно. Гублера спасли, вер-
нули любимой работе, любимой стране.
Сущность всего случившегося с про-
стотой и ясностью выражена в словах
Гублера:
«Это стыдно, и вы можете меня ру-
гать, но у нас немало людей, для которых
пословица «Моя хата с краю» — не
просто паршивая пословица, а закон. Я
вижу мозги Никулихина (секретаря парт-
организации), как сквозь рентген. Он ду-
мал так: «Если Гублер и в самом деле
окажется подозрительным и враждебным
человеком, я пострадаю и меня все осу-
дят». А почему он не подумал так: «А
если он окажется честным и невинно по-
страдавшим, я пострадаю и меня все осу-
c. Гехт. «Поучительная история». Дет-
издат. 1939 г.
д.ят»? Нет, так он не подумал. А почему?
А потому, что в этой области его мало
воспитывали... И вот скоро настанет вре-
s мя, когда недобрый обязан будет стать
добрым и несовершенный обязан будет
стать совершенным. Я предвижу в буду-
щем большой процесс таких недобрых,
трусливых и равнодушных людей».
В книге Гехта много находок. Прекрас-
на первая часть — детство Гублера, его
двух товарищей, детство, прожитое в
местечке Литине, в первые годы револю-
ции, когда «весь мир пошел ходором». С
большой силой, неторопливо и крепко
дана картина умирания еврейского ме-
стечка, где уже все — последнее: послед-
ний извозчик, и последним синагогальный
служка, и последние старики!, хвастающи-
еся друг перед другом успехами своих
детей.
Книга полна живых людей — провин-
циальных девушек, мальчишек, ремеслен-
ников, рабочих, строителей, инженеров, но
лучше всех, со сдержанной выразитель-
ностью дан образ матери Моисея — Ханы
Гублер, — независимой, гордой своей
верой в сына, спокойной старухи.
Обычно ппсатели любят своих героев,
Хану Гублер Гехт уважает. Это чувствует-
ся в каждой строчке, написанной о ней.
Язык книги очень прост, сжат, из не-
го убрано все лишнее. В нем нет ни од-
ного украшения. Но порой эта простота
языка производит впечатление сухости.
Кажется, что Гехт слишком сурово отно-
сится к лирической стороне своей писа-
тельской натуры, боится выдать свое вол-
нение. Некоторую сухость языку придает
и употребление слов, взятых из «казен-
ного словаря» — приблизился, прожива-
ет, произнес, изложил (вместо рассказал).
Можно поздравить нашу литературу с
появлением новой хорошей книги, а Гехта
— с литературной удачей. Гехт не отсту-
пил перед острой и значительной темой.
Гехт рассказал нам поучительную ис-
торию. Но пе менее поучительной являет-
ся и другая история — жизнь самого
Гехта.
Я прошу Гехта извинить меня за то,
что я пишу об этом. Но биография писа-
теля — не только его личное дело.
Мы уважаем Хемингуэя за то, что он
живет так, как должен жить' писатель.
Хемингуэй — «человек свободной жиз-
ни». Он бродит по миру, он дружит с
людьми разнообразных профессий, он на-
ходит радость там, где ее никто не ищет,
и горе там, где как будто ему не может
быть места. Он находится в Испании в
трудные для нее минуты, охотится в Аф-
рике, ловит форель в горных реках. Он
солдат, спортсмен, писатель и исследова-
тель, гневный трибун и насмешливый
друг.
Мы уважаем Хемингуэя недаром. Толь-
ко так, только в непрерывном соприкос-
новении с сердцевиной жизни, а не с ее
поверхностью, только в жизненном ритме
очень высокой частоты рождаются силь-
ные приемы мастерства и создается боль-
шая литература.
Жизпыо Гехта руководит чувство моло-
дости. Гехт ненасытен. Он непрерывно
странствует по Советскому Союзу. Почти
нет таких углов нашей страны, где бы
он не побывал и где бы его нельзя было
неожиданно встретить. Это свойство —
одно из великолепных свойств писателя.
Пятнадцать лет назад мы жили вместе
с Гехтом в пустой и глухой даче в Пуш-
кино. Гехт ночевал на чердаке, — па
комнату не было денег. На ночь на чер-
дак загоняли хозяйских коз. Они сжевы-
вали носки, рубахи и рукописи Гехта
(Гехт писал на подоконнике, стола не
было). Было время молодости, веселья,
неистощимых рассказов, заманчивых пла-
нов, непримиримости, споров.
У многих из нас это время прошло, у
многих молодость меркнет спокойно и
почти незаметно, но Гехт пронес ее через
всю жизнь. И сегодня, как и пятнадцать
лет назад, он так же может писать на
подоконнике и с жадностью вглядываться
в людей, в любое жизненное явление. В i
этом — залог его писательского роста. I
В Центральном доме работников искусств (Москве) открылся 10-дневный спет
сказителей. На снимке: профессор-фольклорист Ю. М. Соколов (в центре) перед
открытием слета беседует со сказителями орденоносцами М. С. Крюковой
(Архангельская область) и Ф. А. Конаш новым (Карельская АССР).
Фотохроника ТАСС.
Александр ПЕТЕФИ
Пять стихотворений
1.
ДВОРЯНИН
Его привязывают к лавке,
Спина до плеч заголена.
Он вор, грабитель, — слов достойных
Не сыщешь, что за сатана.
А он артачится, и — в голос:
Плетями? За какой провин?
Не прикасаться к благородным!
Я дворянин! Я дворянин!
Слыхали, как он льет помои
На вас, отцы его отца?
Да ведь за это высечь мало!
На виселицу молодца!
2.
МОЯ ЛЮБОВЬ
Моя любовь не соловьиный скит,
Где с пеньем пробуждаются от сиа,
Пока земля наполовину спит
От поцелуев солнечных красна.
Моя любовь не тихий пруд лесной,
Где плещут отраженья лебедей,
И выгибая шеи пред луной,
Проходят вплавь, раскланиваясь с ней.
Моя любовь не сладость старшинства
В укромном доме средь густых ракит,
Где безмятежность, дому голова,
По-матерински радость-дочь растит.
Моя любовь дремучий темный лес
Где проходимцем ревность залегла
И безнадежность, как головорез,
С кинжалом караулит у ствола.
3.
КАБАКИ НЕ РЕДКОСТЬ
Кабаки не редкость здесь в стране,
Но из множества известных мне
Свет того не видел искони,
Что под вывескою: «Заверни».
Раскачнувшись, чтобы сделать шаг,
Как гуляка падает кабак
Точно сползший на ухо картуз,
С’ехал на бок потолочный брус,
4.
СКИНЬ, ПАСТУХ,
ОВЧИНУ
Скинь, пастух, овчину, леший!
Воробьев пугать повешу.
Видишь, налегке без шубы
Как реке-резвушке любо!
Разлилась и всею грудью
Жмется к мельничной запруде,
Потому что в эту белость
Сверху небо загляделось.
Где синичек пересуды?
Соловьи взялись откуда?
Где да что, — мне горя мало, —
Пели б в роще, как бывало.
Первый лист как пух бесперый,
На орехе у забора
Будут крылья, — от желанной
Улететь не смей с поляны.
Эй, куда, куда, знакомка?
К лавочнику за тесемкой?
Вон, берм их, даровые
Ленты — версты луговые.
5.
В КОНЦЕ ГОДА
Старый год, итак, уходишь?
Порожнем уходишь? Стой!
Под землею — мрак могильный,
Надо бы туда светильню.
Песнь мою возьми с собой.
Вновь, испытанная лира,
Службу я тебе задам.
Ты со мной с воры ребячьей.
Что же нам сказать в придачу
К прежде сказанным словам?
Если славилась ты звуком,
Оправдайся вред молвой,
Заслужи былое мненье
И торжественность мгновенья
Звука важностью удвой.
Ну, а вдруг последний вечер
Это на твоем веку?
Может быть, потрогав струны,
В угол я тебя засуну
И назад не извлеку?
Я в вояки, записался
И на поприще большом
Распрощусь с тобой покуда
И стихов писать не буду,
Или только палашом.
Ну так разбушуйся, лира!
Выйди вся из берегов.
Пусть струна с струною сцепит
Крик, и смех и плач и лепет
Спутай жизнь и смерти зов.
Будь как буря, пред которой
Дубы с корнем — кувырком
Или легким, как расческа,
За полоскою полоску
Бороздящим ветерком.
Будь как зеркало, и в лицах
Жизнь мою восстанови,
С первым возрастом начальным
На глубоком дне зеркальном
И бездонностью любви.
Душу вывороти, лира,
Вспомни солнца мотовство,
И обеими руками
Сей слабеющее пламя
В час захода своего.
До последних замираний
Звуков сдерживай раскат,
И в горах времен, пожалуй,
Твой аккорд как гул обвала,
Буд)Ицностй повторят.
’ Перевел БОРИС ПАСТЕРНАК.
Лоо Киачели всегда реалистам,
писал только о том, что хорошо знает,
много внимания уделял лепке характеров
и тщательно разрабатывал сюжетную сто-
рону своих произведений. Так вел он свое
литературное хозяйство рапьше, так ве-
дет его и нынче. И тем не менее с
Л. Киачели произошел редкий в творче-
ских биографиях случай: прочитав его но-
вую вещь «Гвади Бигва», начинаешь
думать, что изданные им доселе романы
и новеллы были лишь подмалевками, ко-
торые понадобились писателю, чтобы най-
ти себя и заговорить полным голосом.
Киачели прежних лет почти не улы-
бался. У большинства его произведений
трагические концовки. Писатель в них
обычно противопоставлял враждебную сти-
хию человеку, чтобы показать, как борет-
ся человек, как, борясь, верит в победу
и как гибнет, до последней минуты сохра-
няя свою веру. Киачели не пессимист.
Пессимистом ему помешали быть и собст-
венная натура и эпоха. Начало его дея-
тельности совпало с революцией 1905 го-
да. «Злой туман» реакции уже всколых-
нул налетевшие с севера ветры. Герои Ки-
ачели гибнут совсем иначе, чем погиба-
ли герои А. Казбека или И. Пиношвили.
Большинство его борцов вырезано из то-
го же благородного самшита, что и борцы
его романтических предшественников. Они
не гнутся, не ломаются, — они сгорают,
ненавидящие и непримиримые. Казбек меч-
тал о новых временах, Ниношвили их
предвидел, а Киачели уже видит эти но-
вые времена. Киачели продолжает веко-
вую традицию грузинской литературы —
преклонение перед отвагой, перед стой-
костью, перед чистотой помыслов.
Отважны и чисты отец и сын Голуа в
первом его романе «Тариэл Голуа»
(1915 г.); таково же большинство рево-
люционеров в романе «Кровь» (1927 г.);
таковы же рядовые сваны, мегрельцы, име-
ретины большинства его новелл. Киачели
прошлых лет унаследовал от романтиков
вкус к приподнятым страстям, к очищен-
ным от примесей и уклонений душевным
движениям. Он даже своим отрицательным
героям не отказывал в проблесках благо-
родства и человечности. Он ставил их в
такие условия, что они, хотя бы в смерт-
ный час, осознавали мерзость своих дел.
И бандит Гадалендиа в «Голуа», и на-
сильно выданная замуж за начальника
тюрьмы Вардо в «Крови», и стареющая
княжна в превосходном рассказе «Майа»
(1927 г.) сами творят над собою суд и
торопятся к небытию, потому что жить
так им уже невмоготу.
И вот после наивно-героического «Та-
риэла Голуа», после смутных и уклончи-
вых страниц «Крови», после угрюмо-тра-
гических «Майи» и «Крейсера Шмидт»
(1933 г.) — прозрачные, пронизанные
юмором и жизнерадостностью образы
«Гвади Бигва». Враждебной стихии, гу-
бящей героя и его близких, нет и в по-
мине. Люди связаны нерушимою связью
друг с другом и помогают друг другу под-
няться на высшую ступень знания и об-
щественного труда. Враг может совершить
любые злодеяния, но он и сам знает, что
ему не уйти от кары.
На долю Киачели выпало редкое
счастье: герой его последнего романа, не-
устойчивый, умный, ироничный, мечта-
тельный лентяй Гвади Бигва, не останет-
ся на страницах названной его именем
книги, а пойдет гулять по свету, — до
того удался его создателю этот живой
сплав тонко подмеченных черт пятидесяти-
летнего крестьянина, еще отравленного
ядами прошлого, но лидом обращенного к
тому, что несет ему нынешний день, день
дружной, свободной работы во имя бу-
дущего.
Лет десять тому назад мы присутство-
вали при таком же рождении новой чело-
веческой разновидности в грузинской ли-
тературе: талантливый драматург П. Ка-
кабадзе, автор «Кваркваре Тутабери»,
«Бахтриони», «Колхозной свадьбы», из-
влек из сокровищниц народной поэзии ска-
зочного Нацаркекия и, нарядив его в фор-
му меньшевистского комиссара, выпустил
на сцену — прославлять лень, ложь,
грубую чувственность, бесплодную мечта-
тельность, любовь к даровщинке и очко-
втирательству.
Гвади Бигва — несомненный родствен-
ник Нацаркекия, хотя здесь не может
быть речи о подражании или заимствова-
нии. Но он уже не бесплодная чортова
кукла, не фантом, переброшенный через
века в современность, чтобы помочь са-
тирику отлить в возможно совершенную
форму свои наблюдения над действитель-
ностью. Гвади Бигва — человек с жи-
вою совестью, с чувством долга, который
он воспринимает именно как, долг, а не
как принуждение, с чудесной нежностью
к своим пяти сынам, с артистической по-
требностью петь в трудные минуты жиз-
ни.
Читая повесть о Гвади, мы поневоле
прощаем ему все ошибки, как прощают
их Гера, требовательный бригадир Зосимэ,
великолепная’ Мариам. Почему прощаем?
Арчил Пория, сын бывшего владельца ле-
сопилки, по недоразумению оставленный ।
зазедывать этою же колхозной лесопил-
кой, на протяжении всей повести иску-
шает Гвади то обещанием всякого, рода
подачек, то напоминанием о прежней свя- ,
зи Гвади со стариком Пория, то запуги-
ваниями. Гвади живет двойной жизнью, j
Он чист с детьми, чист, когда стыдится \
своей праздности и никчемности перед из- ;
бравшими его в комиссию по соревнова-
нию колхозниками. Но вплоть до этого из- !
бранил, которое и заставило его порвать ?
с прошлым, как Гера правильно рассчи-
тал, Гвади отлынивает от работы, бала-
гурство предпочитает общественным обя-
занностям, мечты о счастливой жизни—- ;
борьбе за счастливую жизнь. Мы прощаем j
ему эти пороки не только потому, что он !
стремится преодолеть их, и не потому, :
что он убил своего искусителя Арчила По- |
рия в ту минуту, когда тот поджигает ле- ;
сопилку, чтобы отомстить сместившим его !
колхозникам. Мы ясно чувствуем, что по- ?
роки Гвади — тяжкое наследие минувшей j
эпохи, с ее безнадежным, подневольным (
трудом на самоуслаждающихся Пория. Он ,
поддается искушениям подлого Арчила, но j
любит он не подлое, не низменное. Его |
сын Бардгуния — «такой же предводи- (
тель среди подростков, как Гера среди
взрослых колхоза», Гвади радуется его уму
и его юной принципиальности. Он, как
юноша, влюблен в Мариам и завоевывает
ее, а ведь Мариам — лучшая из стахано-
вок, строгая общественница. Он превос-
ходно разбирается в кулацких повадках I
неукротимого Гоча и зло высмеивает его !
пред всем колхозом.
Гвади Бигва, его дети, их обиход, ве-
ковая копоть крестьянского «джаргвали»,
заветный сундук с давно ненадеванной
праздничной чохой и дедовским кинжалом,
попойка в духане и ряд других сцен вы-
писаны так тщательно и тонко, что поне-
воле пред’являешь повышенные требова-
ния к фону и к второстепенным персо- >
нажам. Писатель работает порою в мане- ;
ре фламандских художников, влюблен- (
ных в каждую деталь окружающего их у
быта. «Натюрморт» и «жанр» у Киаче-!
ли органически связаны с сюжетным раз- j
витием повести, они — не самоцель, хо- ’
тя автор не жалеет для них ни полотна, ,
ни красок.
Как уже было сказано, вся повесть :
пропитана мягким, здоровым юмором. И
гут Киачели внес в грузинскую литера- ;
туру кое-какие новые черты. Провансаль- j
ца, неаполитанца и грузина, при всех их {
различиях, роднит вкус к игре — к той ?
своеобразной, темпераментной игре, кото- i
рой подлинная эмоция восполняется, укра- s
пвется, а порою даже разрешается.
Эта игра, очаровывающая всякого, кто ;
хоть сколько-нибудь почувствовал Грузию, j
Прованс, Неаполь, да и другие южные i
страны Европы, ускользала почему-то от >
пера грузинских писателей и гораздо яр-
че передана в живописи, особенно в
портретной. Киачели передал ее и в диа- ’
логе и в ремарках. Гоча не только него-’
дует — он каждым движением тела вы-'
ражает свое негодование. Арчил Пория, {
будучи негодным барчуком, наслаждается |
даже в самые тяжкие минуты ролью негод- ?
ного барчука. Гвади Бигва, живущий сра-1
зу в двух планах, с увлечением сменяет'
личины подлинно переживаемых или под- ?
дельных чувств. Мысль его играет одно-!
временно в нескольких регистрах, перехо-'
ды ее, артистическая «слоистость» его на- ?
туры — сложнейшая задача для писате- ?
ля. И Киачели блестяще справился с нею. j
В. В. Вересаев
Начало
см. 3 стр.
безбоязненность полная, либо — банкрот,
и иди на-смарку». В цензурных условиях
того времени слова «безбоязненность пол-
ная» означали участие в первых рядах
революционного движения. И таким обра-
зом здесь та же самая антитеза: либо ре-
волюция, т. е. жизнь, либо—«иди на-смар-
ку», т. е. разложение, смерть.
Тот же отпечаток яркого, всепоглощаю-
щего жизнелюбия обнаруживаем мы не в
одной лишь беллетристике Вересаева. О
книге его «Живая жизнь» мы уже упоми-
нали. Это настоящий гимн жизни. Три
фигуры людей и два античных бога со-
ставляют здесь предмет исследований ав-
тора. И внутреннее отношение Вересаева
к ним располагается в точном соответст-
вии со степенью воплощения в них жиз-
ненной силы. С трогательным, самозаб-
венным восторгом говорит он здесь об
Аполлоне, совершеннейшем воплощении
силы жизни в искусстве и в античной
религии. С настоящей влюбленностью и
восхищением — о Льве Толстом, вели-
чайшем изобразителе полнокровной, здоро-
вой жизни, величайшем протестанте про-
тив всяческого ее пригнетения. То с сим-
патией, то с раздражением — о Ництпе,
писателе, несомненный аполлопизм кото-
рого декадентски, однако, извращен и по-
прусски огрублен. С ужасом и отчужде-
нием — о трагическом отрицателе жизни
боге Дионисе и о его величайшем пред-
ставителе в современном искусстве — До-
стоевском. И как характерно завершается
эта замечательная книга. «Ня фронтоне
аполлонова храма в Дельфах было на-
чертано: ТЫ ЕСИ. Смысл загадочной этой
надписи был непонятен уже самим элли-
нам... Полною глубокого и волнующего
смысла представляется нам эта надпись,
Литературная газета
4	—	№ 35
вырезанная на храме бога жизни и сча-
стья. В ней как будто вылились' сокро-
веннейшие чаяния человека, заветнейшая
его вера. Тяжки были ему муки суще-
ствования, пропадала вера в жизнь, вели-
чайшим счастьем начинало казаться не-
бытие; с подбитыми крыльями душа бес-
сильно погружалась в угрюмый туман
отчаяния. По и сквозь мрачный туман лу-
чезарным, ободряющим призывом свети-
лись человеку вещие слова. Они говорили
ему, что есть жизнь, есть радость и сила,
что жизнь и счастье на земле — не ложь,
не обманчивый призрак. Эти светлые сло-
ва, — зажжем их на пашем знамени, и
да светят они пам в наших исканиях и
борьбе, никогда не тускнея».
Чрезвычайно характерно и закономер-
но, что 70-летний Вересаев взялся за пе-
ревод «Илиады». Этот выбор обусловлен не
одним лишь литературным вкусом. Нет,
здесь тот же аполлонизм, то же тяготе-
ние к тому, что с наибольшей полнотой
и выразительностью говорит о жизненной
силе, потому что едва ли во всемирной
литературе есть что-либо, могущее срав-
ниться в этом отношении с «Илиадой». И
если Вересаев с такой любовью говорит
об Архилохе и Сафо, если, как мы это
видели, они для него менее всего — об‘-
екты эстетского гурманства, то причина
тому ясна: «Ни в одном их стихе, —
с удовлетворением замечает Вересаев, —
нет «литературы». Их поэзия — ржание
боевого коня, песня соловья, живое, ес-
тественное отражение свободно проявля-
ющегося духа. Эмерсон говорит о Монта-
не: «Разрежьте его слова, и из них поте-
чет кровь; это живые создания, полные
крови и нервов». Еще с большим правом
то ясе самое можно сказать об Архилохе
и Сафо».
Как не случайно, наконец, то, что
Пушкину отдал Вересаев годтя напряжен-
ного труда; как пи разноречивы могут
быть суждения о великом поэте, одно со-
вершенно вне спора: и на страницах его
творений и в его повседневном быту
жизнь бурлила с такой неудержимой си-
лой, с какою, быть может, не проявля-
лась ни в какой другой писательской и
человеческой биографии. А жизнь — это
и есть вересаевский кумир. Чрезвычай-
но интересно проследить, к чему приво-
дил Вересаева в конкретных условиях до-
противоречия, И эстетский уход от урод-
ливой действительности; и бесплодное
«жаление мужика»; и аскетический отказ
от своего права на радости и наслажде-
ния жизни во имя «справедливого» по-
равнения с убогим Лизаром на уровне
всеобщей смиренной нищеты. Вересаев
реагирует на это чувством оскорбления
за жизнь, чувством возмущения за чело-
века, а это и есть путь активности и
борьбы.
3
Мы видим таким образом, что мироощу-
щением Вересаева органически обусловле-
но в его творчестве решительно все; и
его тематика, и жанры, и отношение к от-
дельным персонажам, и общий тон этого
творчества. На всем этом мы без труда
обнаруживаем отпечаток подлинного куль-
та жизни, И нельзя не признать, что
этот единый компас, руководивший Вере-
саевым на путях его творчества, в об-
щем оказался надежным инструментом.
/Само собою разумеется, что у писателя,
ю такою отзывчивостью, искренностью, сме-
лостью и прямотой, с таким редким мно-
гообразием откликавшегося на самые ост-
рые вопросы жизни, в течение свыше по-
лувека работы не могло не быть тех или
иных ошибок. Но совершенно несомненно,
что не они характерны для писательской
судьбы Вересаева. Для него характерно
то, что все творчество его заряжено ка-
кой-то радиоактивностью, что, как ни раз-
лично бывало отношение читателя к тому
или иному литературному выступлению
Вересаева, холодное, обидное читательское
равнодушие никогда не было его уделом.
Что касается его художественных произ-
ведений, то сейчас уже общепризнано,
какую значительную роль сыграли они в
переломную эпоху русской жизни 90-х и
900-х годов. Едва ли можно указать дру-
гого писателя, который с такой полнотой
и правдивостью, как Вересаев, отразил
появление на арене жизни молодых рус-
ских марксистов, их борьбу с народни-
ками, вытеснение последних с революци-
онно-общественных позиций, срастание
интеллигентской борьбы с рабочим движе-
нием и т. д, И в том процессе оформле-
ния революционно-общественного самосо-
знания русской интеллигенций, который
бурно протекал в эту эпоху, произведе-
ния Вересаева явились весьма немало-
революционной русской действительности
его культ полнокровной, светлой и гармо-
ничной жизни. Пропасть, отделявшая иде-
ал такой жпзни от тогдашней действи-
тельности, видна была многим, можно
сказать — всем. Но воспринималось это
противоречие по-разному. Вересаев его
воспринимал как некое оскорбление са-
мых основ жизни.
Есть у него ранний рассказ «Лизар».
на него еще Чехов обратил весьма сочув-
ственное внимание. Здесь дана фигура
жалкого, обнищавшего крестьянина, не ви-
дящего иного выхода из обступившей на-
род гнетущей нужды, как в прекращении
деторождения. «Бессмертная сила народу
набилась, а сунуться некуда, — жалует-
ся Лизар, — концов-выходов нету. А ка-
ждый на то пе смотрит, старается со сво-t
ей бабой... Э-эх1 Не глядели бы мои гла-i
за, что делается!.. Уж наказываешь сы-i
нам своим: будьте, ребятушки, посмирнее,?
— сами видите, дело наше маленькое, пу-
стячное. И понимают, а глядишь, — то
одна сноха неладивши породит, то дру-
гая». И вот вместе с этим российским
мальтузианцем автор выезжает из дерев-
ни за околицу. «Пахло зацветающей j
рожью. В прозрачно-сумрачном воздухе, ’
колыхаясь и обгоняя друг друга, неслись*
вдали белые пушинки ив и осин, — не-
слись, неслись без конца, словно желая-
заполнить своими семенами весь мир...
Отовсюду плыла такая масса звуков, что,1
казалось, им было тесно в воздухе. В
лесу гулко, перебивая друг друга, зали-
вались соловьи, вверху лощины задум-
чиво трещал коростель, кругом, во влаль-
ной осоке, обрывисто и загадочно сте-
нали жабы, квакали лягушки, из-под зем-
ли бойко неслось слабое и мелодическое
«туррррррр»... Все жило вольно и без
удержу, с непоколебимым сознанием за-
конности и правоты своего существова-
ния. Хороша жизнь! Жить, жить, —
жить широкой, полной жизнью, не боять-
ся ее, не ломать и не отрицать себя; —
в этом была великая тайна, которую гак
радостно и властно раскрывала природа...
И среди этого таинства неудержимо рву-
щейся вширь жизни — он, сжавпыийся
в себе с упорными думами о собственном
сокращении!.. Царь жизни».
Русская литература знает различные
пути реагирования на подобного _ рода
важным фактором: не будучи событиями
в искусстве, они тем не менее при са-
мом появлении своем становились предме-
том страстных дискуссий, имена их героев
делались нарицательными наименования-
ми общественных типов, они вызывали
широкое обсуждение в прессе и т. д.
Но такова была судьба не одной лишь
беллетристики Вересаева. Современному
читателю трудно даже представить себе
ту бурю в прессе и в обществе, которая
поднялась вокруг «Записок врача», и при-
том не в меньшей мере за границей, чем
в России. Сотни и тысячи лекций, рефе-
ратов, докладов, посвященных этой кни-
ге; сочувственные манифестации и враж-
дебные демонстрации ее автору; огромная
критическая и полемическая литература;
целая туча подражаний в виде авторазо-
блачительных книг чуть что не обо всех
существующих профессиях и т. д. и т. д.
И сейчас уже ясно, какой очистительной
грозой пронеслась эта небольшая книга
по затхлому духу косности, господство-
вавшему в культурном этаже капитали-
стического общества, каким по существу
революционным актом было появление
«Записок врача», несмотря на всю их спе-
цифичность, совершенно далекую револю-
ционной тематике в узком значении сло-
ва.
В том же смысле очень показательна
для творчества Вересаева судьба его кни-
ги «Пушкин в жизни». Напомним, что
это — книга, сделанная от начала до конпа
ножницами и клеем: в ней нет ни одной
авторской строки. Напомним далее, что
Вересаеву было сделано в критической
литературе множество упреков и по пово-
ду самого принципа составления этой
книги. И тем не менее характерная судь-
ба вересаевских книг не обошла и «Пуш-
кина в жизни»: она сразу привлекла к
себе широкое внимание читателей, вызва-
ла большую литературу и породила гро-
мадное потомство всякого рода подража-
ний в виде «Тургенев в жизни», «Толстой
в жизни», «Чехов в жизни» я т. д. и т. д.
Дело доходило до настоящих курьезов,
как, например, с выступлением П. Е. Ще-
голева, очень резко критиковавшего за-
мысел Вересаева в предисловии к своей
книге «Лермонтов в жизни», составленной
совершенно но типу критикуемого «Пуш-
кин в жизни».
И теперь уже ясно, что при всех своих.
недостатках названная книга сыграла в !
целом весьма положительную роль: она
приблизила Пушкина к десяткам и сотням
тысяч читателей не-специалистов, она по-
высила общий интерес к нему, к его эпо-
хе, ввела массового читателя в самую
атмосферу «пушкинского». Бесспорно, что
солидная «капля меду» Вересаева есть в
том громадном, массовом, поразительном
интересе к Пушкину, который проявился*
в дни юбилейных торжеств. А это зна-(
чит, что Вересаев, как и всегда это с ним
было, попал своим трудом в самую точ-
ку какой-то существенной, живой и на-
зревшей общественной потребности. ;
Но тут необходимо снова подчеркнуть,
что это удается Вересаеву не потому, что
он следит «со стороны» за «спросом» чи-
тателя, а потому, что он сам живет ин-
тересами развивающейся жизни, сам плы-
вет в ее потоке, а не отсиживается на.
берегу. Эту черту в его творчестве не-
обходимо усвоить себе о полной ясностью.:
Вересаевские книги — это не дидактиче-
ские наставления человека, обладающего
отмычками ко всем существующим проб-;
лемам. Нет, это пестрая кинолента, на ко-;
торой запечатлелась работа мысли и чув-
ства живого, широко образованного чело-
века, бившегося над разрешением суще-
ственнейших проблем его эпохи, стремив-
шегося познать во всевозможных проявле-.
ниях тот громадный процесс, к котором
му он относится с жадным интересом,
самозабвенной любовью и название кото-!
рому — «жизнь». На этой киноленте от-,
ряжены и удачи и промахи, но нет ня |
единого вершка тусклого равнодушия и5
снисходительного поучительства. Быть мо-.
жет, здесь немало об’ективных ошибок,-
но не может быть суб’ективной лжи, по-
тому что все это делалось, так сказать,
«для себя», все это компас для плаванья I
самого автора по житейскому морю, и ста-:
ло быть, все это до конца искренно. Сво-
ими книгами Вересаев как бы обращается \
к читателю:
Вот тот путь, которым я шел, вот кам
кие вопросы предо мною вставали, во!
как я бился над их разрешением, во!
как я при этом радовался и страдал.
Нет необходимости доказывать, какуй
ценность для читателя составляет подоб-
ного рода человеческий документ*
РАЗГОВОР ДРАМАТУРГОВ
Ю. ФИЛОНОВИЧ
С РЕЖИССЕРАМИ
Народный поэт Карачая
В тйув&стк© дня всесоюзной конференции своих задач, задачей, которая еще нико-
рвжиссеров стоял доклад представителя гда не стояла перед мировой драматурги-
союза советских писателей на тему: театр ей, она справляется еще слабо, а подчас
и драматургия. К сожалению, президиум и неудовлетворительно;
ССП докладчика не выделил. И тема эта — в последний год наша драматургия
осталась менее всего освещенной на кон- подверглась суровой критике с больших
фереппии.	принципиальных позиций. Редко, когда
Все же с трибуны конференции в по- наша драматургическая общественность
следние дни ее работы выступили три пи- расходится с критикой в том, что критика
сателя-драматурга — А. Толстой, К. Тре- недостаточно высоко оценила качества
нев и Н. Вирта.	того или иного произведения, но она ча-
Первым взял слово А, Н, Толстой, сто расходится с критикой в том, что она
Драматургическое искусство, как и вся- слишком высоко его оцепила:
кое искусство у нас в социалистическом
обществе, —- это дело интеллигенции, пе-
редовых и самых передовых ее слоев. На-
ше искусство, если сказать образно, это те
серебряные трубы, которые поют впере-
ди народа, идущего в наступление. «Вся-
кая сосна своему бору шумит», — гла-
сит пословица. Трубы поют о том, что в
сердце каждого, поют о самом лучшем и
высоком, поют, равняя шаг. Серебряные
трубы зовут на высокие дела.
Искусстве прежде всего народно. Стало
быть, создатели и пенители искусства —
народ, т. е. мы все. Стало быть, когда
решается художественная судьба драма-
тургического произведения, приговор ему
выносит весь народ. Афиняне так и дела-
ли, судя Софокла и Аристофана. Высшей
наградой античной драматургии был лав-
ровый венок, присуждаемый народом.
— Я хочу спросить Комитет по
делам искусств. Главрепертком и наших
театральных критиков, — продолжает
А. Толстой, — в какой мере они учиты-
вают суд народа, суд советской интелли-
генции над произведениями драматургии и
театра?..
Народ — судья искусству. И задача
критики — быть выразителем высших
художественных требований народа. Ума-
ляет критика такая роль? Отнюдь пет.
Мы говорим о тех рогатках, которые
разные недотепы и недодумы, моральные
сухари, всякие успокоившиеся на лаврах,
всякие перестраховщики и трусы ставят
перед драматургом, мешают ему дышать
всей грудью, расправить мускулы своего
таланта, мешают ему петь, идя впереди
неисчислимых миллионов.
Мы много говорим об этих рогатках. Но
на сегодня это лишь призрачные рогатки.
Их нет, потому что драматург не хочет,
чтобы они были. Если он их не отшвыр-
нул, народ потребует этого.,. В Советском
Союзе любят смелых. Народ не прощает
уныния, страха, колебания, нерешитель-
ности. Художников создавало бесстрашие,
упорство, дерзость и величие поставлен-
ных задач. Нет, не будем говорить о ро-
гатках, это значит сваливать вину с себя
на посторонние условия.
Народ и партия, ведущая народ к ком-
мунизму, — продолжает А. Толстой, —
требуют от искусства наивысшего напря-
жения, растущего напряжения.
— советской общественностью был
своевременно и сурово осужден формализм
в искусстве. Но примечательно то, что со-
ветская драматургия оказалась в этом
грешна менее, чем другие виды искусства.
«Случайность» ли это?
Нет, не «случайность». Ибо если, как
правильно говорил тов. Вышинский в сво-
ей речи на конференции, «формализм —
это изощренность, иногда блеск формы при
убогой и сомнительной идеологии», то на-
ша молодая советская драматургия менее
всего может быть обвинена в идейной бед-
ности;
— болезнь молодости и болезнь роста
советской драматургии в том, что форма
отстает часто от содержания. Нечто ана-
логичное было в нашей литературе в до-
пушкинский период, пока не явился гени-
альный мастер, принесший нашей литера-
туре вечную гармонию содержания и фор-
мы. Да, все это было некогда, но что же
нам теперь делать?
Тов. Вышинский ответил на этот вопрос
кратко: «Надо непрерывно учиться». Но
как идет эта наша учеба? Я бы сказал
так: поведение — отличное, прилежание
удовлетворительное, успехи — слабые,
просто сказать — неудовлетворительные;
— основной грех нашей драматургии—
грех ученический: отсутствие оригиналь-
ности, отсюда — грубый и робкий шаб-
лон. Вместо живых людей — профессий
и должности, вместо живой жизни с ее
кажущимися случайностями и неожидан-
ностями — сухая схема, где все заранее
не только предусмотрено автором, но и
сразу разгадано зрителем и где нет ничего
неожиданного;
— робость и творческая инертность
наших драматургов — плохой помощник
в решении поставленной перед нами про-
блемы — изобразить нового социалистиче-
ского человека. Новый человек, прежде
всего, герой духа, смело и до дерзости не-
устрашимо устанавливающий новые го-
ризонты па всех участках советской жиз-
ни. Но ведь наша драматургия тоже
участок советской жизни, и если она ли-
шена этой смелости постановки и глуби-
ны в решениях наших проблем, то она не-
пременно окажется отсталым участком
нашей жизни.
Робость и творческая застенчивость за-
Касбот Кочкаров
В нескольких десятках километров на
юго-запад от Микоян-Шахара, среди высо-
ких, труднопроходимых гор расположен
аул Красный Карачай. По глубокому
ущелью реки Аксаут над самым краем
крутых обрывов ведет к нему дорога —
тропа. Суровые скалистые громады, гу*
сто покрытые сплошным сосновым лесом,
вплотную подступили к аулу, закрыли его
от равнинных ветров и туманов.
Здесь живет стопятилетний народный
поэт Касбот Багыр-улу Кочкаров.
В ауле Красный Карачай любой школь-
ник укажет вам дом, где живет Касбот,
и расскажет историю этого замечательно-
го старика.
Радушно принимает он гостей. Касбот
— невысокий, худощавый, чуть сгорбив-
шийся старик с небольшой белой, как
снег, бородой. Ходит он, опираясь на длин-
ную палку.
Поэт живо расспрашивает прибывших
обо всем, что происходит за пределами его
аула. Затем он сам, усевшись на своем
низком удойном стуле, начинает расска-
зывать. За прожитые сто с лишним лет
Касбот очень многое видел па свете. Па
его глазах прошла целая эпоха истории
карачаевского народа. Касбот хорошо пом-
нит прошлое — тяжелый гнет баев и
мулл, кровавые напиопальные раздоры.
Самое известное произведение его —
лирическая песня «Хорасан». С этой пес-
ней у Касбота связано печальное воспо-
минание из далекой юности. Работая у бая
Коркмазова, он горячо полюбил его дочь,
красавицу Хорасан. Девушка тоже полю-
била его. Молодые люди мечтали поже-
ниться. По отцу Хорасан нужно было
уплатить большой калым. А что мог дать
баю витий батрак!
Грустный уходил Касбот по вечерам в
горы. Если у тебя горе — или плачь
или пой, — такова старая карачаевская
пословица. И Касбот пел о своей возлюб-
ленной, о недосягаемом счастье.
Эта песня стала передаваться из уст
в уста, обошла весь Карачай, бродячие
певцы принесли ее в Балкарию. Многие
поют ее и сейчас.
Долгие годы слагал Касбот печальные
песни, проклиная свою горькую судьбу.
Состарился Касбот, мечтая о сказочном
царстве свободы и справедливости.
Но вот прогремел на весь мир Ок-
тябрь. Свет новой жизни дошел до самых
глухих аулов, затерянных среди непро-
ходимых гор и ущелий.
Касбот счастлив, что дожил до наших
дней.
— Я слорпю начал жить снова. Теперь
я пою другие песни.
Кона в ауле праздновали 21-ю годов-
щину Октябрьской революции, на кол-
хозном собрании Касбот взял слово от име-
ни стариков. Вышел вперед, поднял вверх
смуглое лицо, изборожденное глубокими
морщинами, и запел:
Он радость нам в сердца вселил,
Он бедняков об’едпнил,
Любить свой труд их научил,
Страну сберег от вражьих сил.
Я счастья Сталину желаю!
Он бесприютным сакли дал,
Он безземельным землю дал,
Он детям нашим школы дал.
Закон чудесный нам создал.
Я счастья Сталину желаю!1
Так вместо речи Касбот спел свою пес-
ню о Сталине.
*
Касботу, прожившему на свете более
века, особенно дорога новая жизнь. Он
увидел, наконец, счастье и богатство свое-
го народа, на его глазах каждый день
сбывается то, о чем он раньше едва ос-
меливался мечтать. Поэтому так велика
любовь старика к этим новым дням, к
своей счастливой родине.
Касбот одинаково сильно переживает и
радости и печали своей страны. Узнав о
трагической смерти великого летчика ста-
линской эпохи Валерия Чкалова, он сло-
жил о нем песню. Скорбь о погибшем ге-
рое вылилась в простых взволнованных
словах:
Когда этот черный хапар2 прилетел,
Я плакал и верить ему не хотел.~
Но красные флаги со скорбной каймой,
Склонившись, шептали, что умер герои.
Много в стране храбрецов молодых.
Поднимутся э небо на крыльях
стальных,
И каждый орлом на врага полетит,
Отважен и зорок, как Чкалов-
джигит3.
До глубокой старости сохранил Касбот
бодрость и юношескую жизнерадостность.
Удивительная память у этого столет-
него старика! Он знает множество старин-
ных сказок и преданий, прекрасно помнит
1 Перевод мой.—Ю. Ф.
8 Хапар—весть.
3 Перевод мой. Ю. Ф.	I
  
Чего же нам нехватает на сегодняшний
день? Наше художественное мышление
движется часто по оголенным схемам. Изо-
бразитель отстает от мыслителя. Наша об-
щественная жизнь так насыщена идеями,
ставляют многих из наших драматургов
прятаться либо за надежные и безопасные
шаблоны, либо, еще безопаснее, уходить
в историю. Не отсюда ли у нас такое
изобилие исторических драм?
что они часто ослепляют художника, и
он, как человек, глядящий на солнце, не
видит красок. Это касается и драматурга,
и режиссера, которые отстают в чувствен-
ном восприятии нашей жизни, столь на-
сыщенной идеями.
Вот тут, мне кажется, весь секрет
нашей работы над самим собой, в овладе-
нии этим секретом и лежат основания для
дивного и невиданного взлета искусства
социалистического общества.
Затем выступил К. Тренев. Если попы-
таться изложить в тезисах разговор К. Тре-
нева с режиссерами, то он сведется к сле-
дующим положениям:
— Драма — труднейший вид литера-
туры, труднейший и могущественнейший
потому, что у нее есть могучий рупор —
театр;
— правильно, что в борьбе нового мира
со старым самое могущественное из средств
искусства, наряду с кино, это театр, но
отсюда и все трудности молодой советской
драматургии. И нет ничего удивительного
и печального в том, что с труднейшей из
Горький неоднократно подчеркивал и
говорил, что самое главное в драматур-
гии — язык. К сожалению, наша совет-
ская драматургия пока что может приме-
нить к себе пословицу: «Язык мой —
враг мой». Нужно начать настоящую
борьбу за образность и чистоту языка в
драматургии. Нашей драматургии нехва-
тает поэзии.
Далее К. Тренев говорит о том, что на-
стоящая конференция должна послужить
началом более крепкого творческого со-
дружества драматурга и режиссера.
Речь Н. Вирта была очень коротка. Он
говорил о том, что и режиссер и драма-
тург одинаково заинтересованы в том;,
чтобы пьеса была хорошей, чтобы хоро-
шими спектаклями воспитывать эстетиче-
ские вкусы народа, давать ему богатей-
ший познавательный материал. Н. Вирта
полемизирует с теми театральными деяте-
лями, которые ссылаются на то, что их
«заставляют» ставить плохие пьесы.
i 1 -! . i в. к.
'Д. МООР
ЗАСЛУЖЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ ИСКУССТВ
свои песни, сложенные несколько десят-
ков лет назад.
Подолгу слушает молодежь сказания о
жестоких князьях и смелых абреках, о
карачаевских народных героях Джандаре,
Бараке. Каяамате... Хорошо рассказывает
старый Багыр-улу! Он ведь сам знал Еа-
намата и был свидетелем гибели этого зна-
менитого абрека, отважного защитника
бедноты.
Из старых песен есть у Касбота одна
самая любимая — «Айджаяк»4. Это боль-
шая лирическая поэма, основным содер-
жанием ее служит история неудачной люб-
ви бедного джпгита к прекрасной вдове
Айджаяк.
Айджаяк, под узорпым платком-—
Белоснежная шея твоя.
Нету краше во всей Теберде
Кос волнистых твоих, Айджаяк.
Я живу одиноким. Вдали
Стоит грустная сакля моя.
.В песнях льются любовь, и печаль,
И тоска о тебе. Айджаяк,
Дайте к небу добраться мне! Я
Разметал бы небесный шатер.
Дайте крылья орла—унесу
Айджаяк в лучезарный простор5.
«Айджаяк» до сих пор поют юноши и
девушки колхозных аулов.
*
В феврале этого года в Микоян-Шаха-
ре проходила областная олимпиада само-
деятельного искусства. Из колхозных
аулов с’ехались лучшие танцоры, певцы,
музыканты, порты. Приехал и Касбот. С
огромным успехом прошло его выступле-
ние. Он спел «Песню о Сталине» и
«Жджаяк». Поэт получил много подарков.
Облисполком утвердил ему пожизненную
•пенсию. Наконец, ему было предложено ос-
таться жить в Микоян-Шахаре. Старик
был очень взволнован и растроган оказан-
ным ему вниманием, сердечно благодарил
за все, но поселиться в городе отказал-
ся.
— Я восхищаюсь красавцем Микоян-
Шахаром, — сказал он, — у карачаевцев
есть замечательный новый советский го-
род. Но я больше всего на свете люблю
родные горы. В горах я родился, вырос,
там я и умру.
Так и вернулся Касбот в свой аул, и
живет там он попрежнему, слагая новые
песни.
4 Айджаяк — лунполпкая.
3 Перевод мой. — Ю. Ф.
I Первая узбекская опера «Буран» в постановке Узбекского орденоносного музыкального театра (Ташкент). На снимке: сце-
: на из II действия.	Фотохроника ТАСС
А. БРУ ШТЕЙН
ХОРОШИЙ
почин
За последнее время наши издательств!
приступили, наконец, к выпуску пьес и
для детского театра. Этот почин встретит
горячую поддержку как со стороны детских
театров и драматургов, так и со стороны
всей огромной сети детской теа-самодея-
телыгости, испытывающей острый драма-
тургическпй голод.	!
Выпушенная издательством «Искусство»’
небольшая кпчжечка с двумя пьесами
Александра Крона: «Винтовка № 492116»’
и «Паше оружие» совпадает с 10-лет-
ним «юбилеем» первой из этих пьес. Ha-
п. санная в 1929 г.. «Винтовка» обошла
сцены большинства наших тюзов, была
переведена на языки многих народов Сонн
за.	I
Несмотря на свое военное заглавие,-
«Винтовка» не представляется пьесой обо*
ропной в обычном смысле этого слова. НА
сцене не происходит никаких боевых эпи-
зодов. винтовке в пьесе не приходится
стрелять по наступающему врагу. Но вме-
сте с тем пьеса имеет подлинное оборон-
ное звучание. Ценность «Винтовки» в том,
что она учит зрителя понимать и любить
замечательных людей нашей Красной Ар-
мии. Не стреляя в прямом смысл®, «Вин-
товка» сокрушительно бьет по анархии,
развинченности, аколлективности — по
этим смертельным врагам нашей жизни, с
которыми надо вести беспощадную борьбу,
в особенности в деле воспитания подра-
стающих людей.
Действие пьесы разыгрывается в разгар
ведущейся в стране борьбы с детской
беспризорностью. Командир полка Благих
получает однажды сюрприз: полйтунрав-
ление округа направляет к нему в полк 4
беспризорных правонарушителей, «по слу-
хам, неисправимых», с гем, чтобы «эти
неисправимые ребята перестали быть не-
исправимыми». Этот неожиданный подарок
приводит в великое смущение как самого
Благих, так и командира Эйно, в роту ко-
торого направлены эти непрошенные гости.
И вот Эйно и командир отделения Егор
Косов оказываются в навязанной им роли
педагогов. Перед ними четверо ребят в
возрасте от 12 до 17 лет—Ирод, Рязань,
Паташон и Ахмет, — распушенных, раз-
вращенных бродяжничеством и соприкос-
новением с преступным миром. Злобные,-
надрывпо-отчаяьяые и вместе с тем оби-
женные и несчастные дети, они ершат-
ся. хотя внутренне тоскуют по человече-
скому теплу, без которого так трудно, поч-
ти немыслимо маленькому человеку вы-
расти человеком.
Задолго до появления кинокартины
«Путевка в жизнь» и замечательной «Пе-
дагогической поэмы» А. С. Макаренко
Крон показал столкновение анархии и
сознательной дисциплины в конфликте
между беспризорниками и командирами
Красной Армии, счастливо избежав при
этом казенного бодряческого оптимизма;
столь свойственного многим пьесам о «пе-
рековках» и «переплавках».
Пьеса рисует эпизод из недавнего прош-
лого. Многое успело за это время пере-
мениться в нашей жизни, но. несмотря на
это, «Винтовка» остается актуальной и со-
временной пьесой. Правда, мы изжили яз-
ву беспризорности, но показанный в пьесе
конфликт звучит и сегодня, когда у нас
еще живо «эпигонское» охвостье беспри-
зорности — безнадзорность. Правда, се-
годня комполка Благих носит новое звание
полковника, а комроты Эйно — лейтенан-
та. Но образы эти не стали оттого вче-
рашними. Это —сегодняшние люди, носи-
тели высокой человечности нашей Крас-
ной Армии. Это вместе с тем те завтраш-
ние люди, которые будут защищать от
врагов социалистическую родину.
В пьесе «Наше оружие» действуют те
же герои — спустя 8 лет. Но теперь
Ирод — лейтенант Красной Армии Ива-
нов Алексей Герасимович, Паташон — ар-
тист красноармейского ансамбля Рабисов
Михаил Михайлович, Рязань — повар
ПРАВДА ХУДОЖНИКА
Естественности и условности, правда и
тенденциозность, гипербола и чувство ме-
ры в искусстве—все эти проблемы самым
тесным образом связаны между собой/
Казалось бы, вопрос о борьбе с нату-
рализмом в искусстве, поднятый в
статьях «Литературной газеты», не имеет
прямого отношения к проблеме тенден-
циозности, сатирического изображения
жизни и к некоторым другим вопросам
художественного творчества. Тем не менее,
• касаясь этих тем, мне кажется, что я го-
ворю именно о реалистическом и натура-
листическом искусстве
Иные—я бы их назвал натуралистами от
теории, от эстетики — могли бы поста-
вить передо мной такой вопрос. Если
действительно задача художника-реалиста
— верно, правдиво отражать и обобщать
действительность, то какое право на
существование имеете вы, «карикатури-
сты»?! Ведь вы преднамеренно искажае-
те любую натуру в кривом зеркале свое-
го сатирического представления о мира.
Значит, раньше всего потрудитесь дока-
зать свое право на существование. С дру-
гой стороны, если натурализм есть не что
иное, как точное копирование действи-
тельности, то вы, художники-сатирики,
гиперболизирующие, деформирующие со-
знательно сйою натуру, никогда ие може-
те впасть в ересь натурализма...
Разберемся в этих двух крайних точ-
ках зрения...
Салтыков-Щедрин, конечно, был вели-
ким мастером гиперболы. Он изображал
жизнь и характер русских людей его вре-
мени не только лобовыми приемами, а с
десятков самых разнообразных и неожи-
данных точек зрения. Он подходил к сво-
им персонажам как исследователь-физио-
Лог, как великий знаток человеческих ха-
рактеров и как бытописатель медленно те-
кущей жизни российского Пошехонья. В
гиперболе — броской, резкой, на грани
гротеска, а порою и химеры, — гораздо
больше абсолютного чувства меры, чем у
любого писателя-чистоплюя, соблюдающе-
го правила внешних приличий и литера-
турных норм. Салтыков-Щедрин, а до
него Гоголь, Рабле, Шекспир, Сервантес,
Свифт, доказали свое право да гиперболу
во имя высшей художественной и истори-
ческой правды жизни.
Написать карикатуру—это вовсе не зна-
чит исказить натуру. Оклеветать, обезобра-
зить натуру может ведь всякий, мало-
мальски опытный ремесленник. Но это ни-
чего общего с искусством не будет иметь.
Нужно так пользоваться приемом гипер-
болы, так осмеивать достойное осмеяния,
чтобы самое существо его не подверглось
деформации.
Поэтому карикатура на человека, в ко-
торой трудно узнать изображенного че-
ловека, не является произведением искус-
ства. Карикатура должна показать свою
натуру с такой неожиданной «гиперболи-
зированной» точки зрения, с которой
обычно она не воспринимается. Это бу-
дет не искажением натуры, а ее обоб-
щением с определенной, об’ективно абсо-
лютно оправданной точки зрения.
Значит, тенденциозность и есть неот’ем-
лемое право сатирика в литературе, жи-
вописи, музыке? Нет, между тенденцией
и тенденциозностью, как говорится, ди-
станция огромного размера. Портреты
Серова — Николая II, великих князей,
купца Морозова — не карикатуры. С точ-
ки зрения академической это блестящие
образцы портретного жанра в живописи.
Ни один из изображенных на серовских
полотнах представителей российской зна-
ти не мог бы придраться к художнику
и обвинить его в непочтительном к себе
отношении. Но нам всем видна та тон-
кая и беспощадная издевка, почти непри-
крытая социальная тенденция, с которой
Серов живописал своих светских заказ-
чиков. Я думаю, что -веров не ставил пе-
ред собою преднамеренной задачи как-
нибудь умалить достоинство портрети-
руемых им лиц. Но его видение мира,
его жизнеощущение, его историческое
представление о российской жизни тех
дней было настолько проникнуто осужда-
ющей реакционную Россию идеей, что
она для нас совершенно очевидна и в его
портретах. В манере Серова-портре-
тиста есть гипербола, но это не тенден-
циозность, ибо Серов никогда сознатель-
но не клеветал, не искажал изображаемую
им человеческую природу.
Приведу другой пример. Один из самых
замечательных русских портретов, создан-
ных за все время существования в Рос-
сии профессиональной живописи,—это не-
сомненно «Савва Мамонтов» Врубеля. По
силе разоблачения своей натуры Врубель
здесь поистине достиг каких-то пределов.
И вместе с тем врубелевскпй Мамонтов не
карикатура. Изображенное на портрете
лицо может быть даже значительней, чем
оно было у живого Мамонтова. Но в то
же время оно и ничтожно и мелко. Чер-
ная гамма портрета, строгий колорит и
четкая композиция его говорят о стра-
стном отношении Врубеля к своей теме,
которую он разрешил, как крупнейший
художник, свидетельствующий перед бу-
дущими поколениями о своей эпохе и об
окружающих его людях.
Крупный русский художник-педагог Чи-
стяков, воспитавший плеяду самых заме-
чательных живописцев России середины и
конца прошлого столетия, был сам на-
родность слабым живописцем. У пего не-
хватало поэтического воображения. Если
перед его глазами не было натуры, он
ничего не мог писать па полотне. Пре-
красный педагог, Чистяков был близорук
как живописец, он был чрезмерно рацио-
налистичен.
На полотне каждая живописная компо-
зиция уже условна по самой своей худо-
жественной природе. Но настоящий ху-
дожник «покоряет» полотно, и оно исче-
зает, перестает существовать под крас-
ками и линиями, нанесенными его рукою.
Бескрылый же ремесленник насилует по-
лотно, покорить он его не в состоянии,
и мертвая поверхность холста не ожив-
ляется живой мыслью творца. Мысль мо-
жет быть выражена не только в сюжете
произведения искусства, но и в его ком-
позиции. Выбирая точку зрения, распола-
гая вещи и людей, населяющих изобра-
жаемый мир, т. е строя композицию кар-
тины, художник выражает свое отношение
к миру, к социальным явлениям, к исто-
рическим событиям. Проиллюстрирую эту
мысль несколькими словами о своей ра-
боте — плакате «Помоги!» Я этот плакат
писал в 1921 году под впечатлением пер-
вых вестей о голоде в Поволжье. Сперва
я изобразил фигуру в своем плакате на
фоне обстановки, которую я наблюдал в
голодающих деревнях. Руки крестьянина
были сначала протянуты вперед, затем
я его изобразил сидящим. Назвал я пла-
кат «Помогите голодающим!»; затем —
просто «Помогите!» Продолжая работу над
плакатами, я убрал весь лишний антураж.
Фигуру голодающего я поставил на ноги,
придал ей необходимую стремительность
походки, она как бы движется прямо на
зрителя, в упор. II тогда я понял, что
плакат надо назвать возможно более ла-
конично — «Помоги!»
Подобное же ощущение было у меня,
когда я сидел в зрительном зале Худо-
жественного театра на спектакле «Реви-
зор», поставленном К. С. Станиславским.
Москвин — городничий на минуту как
бы перестал играть роль на сцене, дви-
нулся в упор к рампе, прямо на зритель-
ный зал, в театре был включен полный
свет, и Москвин, как бы снимая актер-
скую маску с лица, вопрошал зрителей:
«Над кем смеетесь?»
Ощущение высшей художественной прав-
ды диктует подобные преувеличения,
оправдывает их и многократно увеличи-
вает силу их воздействия в искусстве.
Химеры Гойя, сцепы пирушек и эпи-
зоды крестьяпскпх войн Брёгеля — на-
сквозь гиперболичны. Поверхностный
взгляд мог бы уловить в полотнах этих
двух величайших художников элементы
тенденциозности. Брёгель как бы сильно
поднимает над привычным бытовым уров-
нем натуральную и живописную природу
изображаемых людей. Когда он живопи-
сует баталию из времен крестьянских
войн, то его крестьяне тяжелы, неуклю-
жи, косолапы, а дворяне — изящны,
тонки, ловки, но уже с первого взгляда
становится очевидным, что крестьяне по-
бьют дворян. Здесь нет грубого искаже-
ния действительности. Наоборот, здесь
высшая об’ективная правда о жизни, лю-
дях и их социальной природе.
Я утверждаю, что даже живописуя
натюрморт, художник так же проникнут
объективной тенденцией, идеей, как и во
время работы над большой исторической
или жанровой композицией. Можно изоб-
разить ветку цветущей яблони, и зрителю
станет попятным, что это цветет яблопя
в советском колхозном саду, и можно то
же яблоневое цветение изобразить так,
что сразу станет очевидным, что перед
намп сколок какого-нибудь дворянского
гнезда, воспетого Тургеневым. В неболь-
шом пейзаже можно дать представление
О вишневом саде чеховском, а не каком-
либо другом. Вначале художник взволно-
ван образным видением мира, затем вы-
кристаллизовывается его мысль, идея, он
мобилизует все свои знания о предмете
и целиком отдается своей теме,—так д
только так рождаются законченный образ,
готовое художественное произведение.
Можно по-всякому расценивать обще-
ственные взгляды Тургенева. Но в соци-
альной тенденциозности его никто не ста-
нет подозревать. Можно ли, однако, в то
же время назвать более типичных, более
характерных для своей эпохи и среды
русских людей, чем Базаров, Рудин, Ин-
саров? А ведь описаны эти люди в мане-
ре самой «чистой» художественной <об’-
ективности», без пристрастия и чрезмер-
ной детализации.
В книге Горького о Толстом нет ни
одного слова вымысла. По теоретическим
положениям многих наших критиков это
должно было быть натуралистическим про-
изведением искусства, ибо ничего, кроме
точного изображения действительности, в
ней нет. На самом деле воспоминания о
(Толстом — одна, пз самых замечательных
книг, написанных Горьким, насквозь по-
этичная, антинатуралпстическая.
«Клятва партизан» и «Колхозный празд-
ник» Сергея Герасимова — картины ве
тенденциозные, по образное видение мира
художником выражено в них с предель-
ной ясностью и убедительностью. И цве-
товая гамма обеих картин, и их компо-
зиция, и построение перспективы в ппх
настолько реалистичны, что кажутся как
бы эпическим повествованием о наших
днях и о днях минувших. Внешне спо-
койный, размышляющий над формой, цве-
том, линией и гармонией композиции, ху-
дожник дал выход своему страстному и
глубоко взволнованному отношению к те-
ме. «Молчи, художник, и твори!» Мы про-
тив этого завета Вольфганга Гете спорить
не будем. II мы думаем, что художник—
не ритор и не должен отличаться много-
словием. Он должен убеждать своим уме-
нием создавать образы, будить мысли
и чувства, а не талантом краснобая и
способностью выдумывать тезисы и фор-
мулировать их. Но мы также убеждены
в том, что художник должен всегда ис-
кать. Найдет каждый художник в меру
своих сил и таланта, но только при том
условии, если он всегда и непрестанно
будет продолжать свои поиски высшей об-
разной правды о мире.
Серегин Петр Кузьмич, Ахмет — студент
Бегимов Муртазы. С’ехавшись на Даль-
нем Востоке для дружеского свидания с
Эйно, Благих и Косовым, они попадают в
сложную, интересно запутанную боевую
ситуацию, в которой своим поведением
каждый по-своему как бы рапортует о
том, чем сделала их школа Красной Ар-
мии.
Пьесой «Паше оружие» Крон похвально
воскрешает забытую, особенно любимую
детьми отличную традицию литературных
«продолжений». Зритель, принявший эту
пьесу так же горячо, как он до сих пор
продолжает принимать «Винтовку», с не-
терпением ждет третьей — заключитель-
ной — части трилогии о замечательных
людях нашей Красной Армии.
НОВЫЙ КАТАЛОГ
ТРЕТЬЯКОВСКОЙ ГАЛЛЕРЕИ
В ближайшее время издательство Госу-
дарственной Третьяковской галлереи при-
ступит ц печатанию 1-го тома каталога от-
делов живописи и скульптуры галлереи.
Это будет первый каталог, выпущенный
Третьяковской галлереей после Октябрь-
ской революции. Принципы его составле-
ния отличаются от принципов составления
каталогов, издававшихся за время между
1893 годом (год издания первого каталога
П. М. Третьяковым) и 1917 годом. Ката-
лог, выпускаемый ныне, обнимает все
произведения живописи и скульптуры как
экспонированные в залах, так и храня-
щиеся в запасах Третьяковской галлереи.
Перечень художественных произведений
пе будет составлен в порядке их экспо-
зиции по залам, а по алфавиту фамилий
художников и скульпторов. Произведения
каждого мастера перечисляются в хроноло-
гическом порядке по времени их создания.
О каждом художнике или скульпторе бу-
дут помещены краткие биографические
сведения, содержащие основные даты его
биографии.
В каталоге будет 125 одноцветных ре-
продукций наиболее популярных произве-
дений живописи и скульптуры, хранящих-
ся в галлерее.
Литературная газета
№ 35	—	1
В оборонной I
комиссии ССП
Осенью текущего года намечен созыв
всесоюзного совещания оборонных писа-
телей.
В* течение июля члены оборонной ко-
миссии выедут в республики для прове-
дения местных совещаний оборонных ко-
миссий.
Вс. Вишневский и К. Левин выезжают
в Киев, А. Исбах и С. Вашенцев — в
Тбилиси, Ереван, Батуми. Б, Лавренев
проведет совещание в Ленинграде, Г. Фиш
и Л. Аргутинская — в Белоруссии.
Несколько дней назад группа писателей
Ьыехала в лагери по договоренности с га-
зетой «Красная звезда».
Решением президиума ССП будет про-
ведена военная переподготовка группы пи-
сателей на специальпо лагерном сборе.
Оборонная комиссия принимает активное
участие в этом мероприятии.
К 20-летию Военно-политической акаде-
мии им. Лепина и годовщине Красной
'Армии оборонной комиссией будет выпу-
щено два больших сборника художествен-
ных очерков о военных комиссарах. К
этой работе уже приступили писатели
Вс. Вишневский, К. Левин, Л. Никулин,
Р. Азарх, Б. Ромашов, Г. Фиш, Л. Рубин-
штейн, А. Исбах, С. Вашенцев, В. Лу-
говской, В. Финк, А. Фурманова.
Основная задача сборников — дать ху-
дожественный, правдивый образ комисса-
ра Красной Армии и Военно-Морского
Флота.
На последнем заседании оборонной ко-
миссии доизбраны члены бюро оборонной
комиссии. В настоящее время в бюро вхо-
дят: Вс. Вишневский (председатель), С.
Вашенцев, А. Исбах, Б. Горбатов, М. Эдель
(отв. секретарь).
НОВЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
МОРДОВСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
САРАНСК. (От наш корр.). В нынешнем
году Мордовское государственное изда-
тельство уже выпустило 13 художествен-
ных книг, общим тиражом более 40 тысяч
экземпляров, что значительно превышает
прошлогодний тираж художественной ли-
тературы.
Больше половины изданных книг со-
ставляют новые призведения мордовских
писателей. На мордовском-эрзя языке и в
переводе на русском языке впервые изда-
ны отдельной книгой «Народные сказы»
сказительницы-орденоносца Феклы Иг-
натьевны Беззубовой, Книга быстро наш-
ла своего читателя: весь тираж — 6 ты-
сяч экземпляров—разошелся в три дня.
В этом году осуществлено, наконец,
издание первого тома произведений мок-
шанского писателя Михаила Безбородова
(умер в 1935 г.). Безбородов оставил бо-
гатое литературное наследство. В своих
поэтических произведениях он призывал
крестьян итти к новой жизни по пути,
указанному партией Ленина—Сталина-
Острие его стихов направлено против вра-
гов народа, буржуазных националистов. О
большой теплотой поэт рассказывает де-
тям в стихотворной «сказке, которая бы-
ла былью» устами старика о прошлой
проклятой жизни мордвы и о том, как
счастливо живется ей сейчас в содру-
жестве братских народов.
С большим сборником стихотворений
Ьыступил эрзянский поэт Александр Мар-
тынов. Около половины сборника Марты-
нова занимают переводы из произведений
поэтов братских республик.
В сборнике «Первый цвет» опубликовал
свои лирические стихи молодой эрзян-
ский поэт И. Пропчатов. С первым сбор-
ником выступил также поэт Е. Пятай, не-
давно ушедший на службу в Красную
Армию.
Из прозаических произведений следует
отметить рассказы Алексея Карасева,
об’единенные в книгу «Чудный сад», и
рассказы молодого писателя Родькина на
мокшанском языке. Ha-днях выходит из
печати книга рассказов А. Чекашкина.
Большим событием в мордовской лите-
ратуре будет издание повести «Ловгинов
Яхим> талантливого эрзянского писателя
В. Коломасова, первая часть которой бы-
ла опубликована в литературно-художест-
венном альманахе «Сятко» («Искра»), Сей-
час эта повесть автором закончена и под-
готовлена к изданию отдельной книгой.
Кроме новых призведений мордовских
писателей в Мордовии издан и подготав-
ливается к печати ряд переводов из
произведений русских писателей. На эр-
зянский язык переведены «Поднятая це-
лина» М. Шолохова, «Морозна» А. Фадее-
ва, «Мать» М. Горького, «Как закалялась
сталь» Н. Островского.
ВЛ. ЖАРОВСКИЙ
НАРОДНЫЕ СКАЗИТЕЛИ В МОСКВЕ
С берегов Белого моря, из колхозов Бе-
лоруссии, Мордовии, Татарии и Карелии,
из приволжских, древнерусских городов
и сел приехали в столицу на первый свой
слет народные сказители и певцы.
Вечером 20 июня, в день открытия
слета, в Центральном доме работников
искусств встретились старые друзья—хра-
нители и творцы былин, новин и старин,
Вековых преданий старой Руси, передава-
емых из рода в род, из века в век, ав-
торы новых произведений о счастливой
советской жизни.
Встретились две ткачихи. Мария Федо-
рова из Вьппнего-Волочка и Анисья Мо-
розова из Калинина. Тов. Морозовой около
70 лет.
На кофте Марфы Крюковой—орден Тру-
дового Красного знамени. Он обвит крас-
ным шелком
К Крюковой подходит орденоносный ста-
рик с окладистой седой бородой. Это
80-летний колхозник Федор Андреевич Ко-
нашков из старинного рода северных ска-
зителей.
— Что ж ты, Марфа Семеновна, не рас-
сказала мне давеча про свою поездку в
Киев-град? — укоризненно говорит он.
— Да поздно' было. Устала с дороги. Не
обессудь, Федор Андреевич, будет еще
время.
— Устала?—удивился старик. — Какая
же может усталость про такое дело ска-
зывать? Рассказывай по порядку.
Из Мордовии приехал слепой сказитель
Лапин. Высокого человека в черных очках
бережно ведет поводырь-карлик. Из Тата-
рии приехал певец старинных татарских
преданий Мусин, из Белоруссии — старик
колхозник еврейский поэт А. Фридман.
Кладовшипа одного из архангельских
колхозов Ангелина Суховерхова, автор
сказания «Быль о колхозной жизни», эа-
Литературная газета
6	№ 35
КАК МЫ ОТДЫХАЕМ
Ha-днях мы подымем флаг и уйдем «снарковать». Так
называл это хлопотное и упоительное занятие Джек Лон-
дон, очень точно (поверьте мне!) описавший в «Путешест-
вии на Снарке» все радости и терзания писателя, став-
шего... судовладельцем-любителем.
Сейчас нет для меня лучшего места отдыха и зарядки,
чем место за штурвалом у переднего левого стекла на
моем речном «пакетботе».
«Яхта»,—роскошно называют его те, кто раз поплавал
на нем, забыв свои отговоры и недоумения... На самом
деле это — катер, т. н. крейсер-лимузин 8 метров в
длину, постройки Таганрогского судостроительного завода.
Восьмицилиндровый мотор «форд» развивает скорость
24—27 клм. в час. Катер строили по моим эскизам, и все
в мем соответствует его предназначению. Медными буква-
ми наложено на носу и корме название судна. «Шва-м-
брания» — так, в память старой мальчишеской мечты,
нарекли мы наш корабль. Гербы этой волшебной страны
прибиты у носа и на корме. В прошлом году мы совер-
шили первые пробные плавания и покатали моих друзей
из школ и пионердомов. В эту навигацию намечено пред-
принять несколько дальних рейсов по Москва-реке, по
каналу Москва — Волга, по Московскому морю, а если
позволит время, уйдем «снарковать» на Волгу.
«Швамбрания» стоит в причальных бонах нового вели-
колепного водного стадиона «Динамо» на Химкинском во-
дохранилище. Катер снабжен набором сигнальных цветных
флагов, спасательными кругами, сиреной, рупором, отлич-
ным холловским якорем, автомобильным компасом и про-
чими чертовски приятными вещами, о которых и говюрить-
то одно удовольствие! В библиотечке «Швамбрании» имеется
уже своя «лоция» — путеводитель по каналу, который
я в прошлом году составил для издательства «Водный
транспорт». Неточность жестоко наказывается, и из-за од-
ной своей описки я уже сидел полтора часа на мели...
Но все-таки приятно плавать с собственной лоцией, а
еще приятней, когда солидный теплоход загудит и от-
махнет тебе при встрече, как вполне достойному судну,
или матрос на башне шлюза крикнет; «Эй, на «Шварбан-
дим»! Чаль за кольца!»
А над тобой бьются на мачте флаги расцветки, и
ярится медь на палубе, и лак отливает красным на
солнце, и гром ветра в ушах, и вода Чвади горой... Ну,
что может быть лучше этого?
ЛЕВ КАССИЛЬ
Пустынный лесной край. Стук веток о тесовую крышу
маленького бревенчатого дома. Этот стук будит меня по
ночам. Я зажигаю свечу и читаю Стендаля или Вальтер
Скотта — что-нибудь очень далекое от этих мест, читаю
и слушаю, как поет за печкой сверчок и на колокольне
медленно отбивают часы. Четыре удара. Пора вставать.
Я выхожу с фонарем в старый обветренный сад, обли-
ваюсь ледяной водой из колодца, — такую воду зовут
здесь «суровой». Звезды шевелятся в листве, их блеск
делается все напряженнее, ослепительнее, — наступает
перелом ночи, скоро рассвет. В эту глухую пору ночи, как
говорят старики, растут во сне дети.
В темноте я иду к берегу. Вода чуть плещется около
лодки. Я гружу в лодку палатку, рюкзак с продуктами,
котелок, топор, фонарь, рыболовные снасти и, почему-то
стараясь не шуметь, отплываю в ночь, держу на низкий
огонь Сириуса, — мой предрассветный маяк.
Утром я разбиваю палатку на берегу заглохшей глубо-
кой реки под черными столетними ивами. Я живу в па-
латке долго, много дней, живу лицом к лицу с туманами,
ночами, созвездьями, ветрами, со всем этим торжествен-
ным и безлюдным краем, со всей этой горькой и одино-
кой осенью.	.
Все дай напролет я ловлю рыбу. Вокруг до горизонта
тлеют под солнцем золотые терпкие заросли. А ночью,
несмотря на усталость, очень трудно уснуть. Я знаю, что
каждая такая ночь никогда не повторится в жизни. Я
сижу у костра, на нем трещит и дымится можжевельник,
далеко за мелколесьем, за краем земли подвывают волки,
вскрикивают во сне беспокойные птицы, бьет спросонок
рыба. Ночь лежит над землей на тысячи километров, и
всем существом ощущаешь ее величавое течение, ее хо-
лодные дали, угрюмость и молчание.
Иногда ночью начинает шептаться в листьях и позвани-
вать по воде робкий дождь. Он шумит осторожно, боится
разбудить. Он постукивает по полотнищам палатки, зати-
хает. прислушивается — сплю ли я — и потом снова на-
чинает шуршать по высокой траве и бормотать сквозь
сон. Дикий и тонкий запах дождя и мокрых прибрежных
песков проникает в палатку, и под шопот дождя очень
свежо думать, вспоминать и ощущать жизнь, как нетороп-
ливое счастье.
КОНСТАНТИН ПАУСТОВСКИЙ
Кто изо дня в День живет великим
чувством природы, тот знает ее всеоб’-
емлющую силу.
Ружье, охота — это все пустяки. Му-
зыка природы и музыка слов, которая
сливается с шумом ветра, воды, — вот
что навсегда покоряет человека.
Можно часами сидеть у ручья и слу-
шать его, можно днями и неделя-
ми ходить вокруг и около старого
дерева, высматривав, когда же в этом
неподвижном как будто создании приро-
ды появится новое и неповторимое яв-
ление жизни.
Оно появляется обязательно, надо
только уметь видеть.
Где-то в глубине меня живут две си-
лы: что-то мне хочется как художнику
и что-то мне надо сделать. Жизнь моя
разделяется на две половины. До ЗОлет
я делал, что надо, а затем стал делать
то, что хочется, получил право жить,
как хочется.
И я сейчас один из самых счастли-
вых граждан, существующих на свете.
Свое счастье я могу сравнить только со
счастьем Грига, который забирался ку-
да-то в горы, встречал там маленькую
девочку и сочинял для нее свои пре-
красные симфонии.
А так как живу я теперь как хочет-
ся, и то, что мне хочется, чудесно сов-
пало с тем, что надо нашей стране от
такого человека, как я, то я и работаю
и отдыхаю нераздельно.
И часто бывает так: где другим труд,
мне — отдых, а где другим отдых,
мне — труд.
Можно сказать и тйК: я всегда рабо-
таю и никакого отдыха у меня не бы-
вает.
Можно и так: я всегда отдыхаю и
никогда не работаю. Потому что и ра-
бота и отдых для меня лично входят в
одно понятие — счастья.
МИХАИЛ ПРИШВИН
Вообще говоря, отдыхать я не умею. Бели меня на ми-
нутку оставить в покое, я сейчас же принимаюсь за ра-
боту. Работаю и дома, и на даче, и в санаториях. Это,
пожалуй, единственное, что меня Интересует, так как ни
в винах, ни в табаках, ни в кактусах, ни в книжных из-
даниях я ровным счетом ничего не понимаю. Если обсто-
ятельства складываются так, что неделю-другую работать
невозможно, я сразу же начинаю болеть. Отдых, как за.
мена производственной атмосферы «потребительской»
что ли — совершенно не для меня. Мой отдых — это
резкое изменение характера образов, контрастность поэ-
тических красок: после «Улялаевщины» — «Записки поэ-
та», после «Паю-Пао» — «Умка — Белый медведь», после
Болотникова — Ленин.
Есть и другой, еще более увлекательный способ отды-
ха: экспедиция. В 1932—33 гг. я отдыхал по этому спо-
собу около года: после путешествия на Камчатку тут же
включился в арктический поход на «Челюскине».
Прилагаемый при сем снимок изображает вступление
первого отряда челюскинцев на ледяное побережье от-
крытого ими о. Уединения. Лучшего отдыха для поэта,
чем открывать новые земли, по совести скажу, не знаю.
ИЛЬЯ СЕЛЬВИНСКИЙ
ботливо оправляя складки пестрого сара-
фана, рассказывает фольклористам о своем
новом траурном сказе про Серова и Оси-
пенко.
Самый молодой из сказителей — 27-лет-
ний украинский учитель-поэт Л. Бондарь,
автор сказок и песен о Шевченко, о кре-
постном крестьянстве, — беседует со ста-
рухой Барышниковой — знаменитой воро-
нежской «Куприянихой».
От имени Дома народного творчества
им. Крупской слет открывает тов. А. Ма-
реева. Проф. Ю. Соколов в своем докладе
подчеркивает огромное влияние устного
народного творчества на русскую литера-
туру, говорит о великой дружбе писателей
и сказителей, вместе работающих над со-
зданием великого советского эпоса.
От журнала «Народное творчество»
сказителей приветствовал т. Пикулев.
С приветственными речами выступили
также: т. Сидельников — фольклорный от.
дел Литературного музея, т. Кривоносов—
фольклорный отдел кабинета изучения
музыкального творчества народов СССР,
т.’ Корабельников — Институт мировой
литературы им. Горького, от имени союза
писателей и Института фольклора Акаде-
мии наук УССР сказителей приветствовал
профессор 10. Соколов.
Первый депь слета закончился высту-
плениями сказителей, которых тепло и
дружно встретила аудитория.
21 июня сказители побывали в Музее
революции, в Большом театре слушали
оперу «Сказка о царе Сантане».
22-го должна была состояться встре-
ча московских писателей с народными
певцами. К этой встрече долго, с волне-
нием готовились сказители.
В клубе писателей гостей встречал
проф, 10. Соколов. Он открыл официаль-
ную часть вечера теплым приветственным
СЛОВОМ.
Поэт Л. Пеньковский рассказал сказите-
лям о своей работе над восточным фоль-
клором, о том, в какую замечательную
эпоху величайших литературных откры-
тий живем мы сейчас. А. Ромм поделился
своими впечатлениями о башкирском на-
родном творчестве.
Проф. М. Рыбникова говорила о едине-
нии в нашей стране народа, литературы,
искусства.
От имени сказителей деятелей советской
литературы приветствовала Анна Куприя-
нова Барышникова.
Трогательно и сильно звучат слова
одной из старейших сказительниц страны,
когда, она передает привет писателям Мо-
сквы, желая им «всего самого хорошего
от своих воронежских писателей и пев-
цов, от своего воронежского комсомола».
Марфа Крюкова читает свой новый сказ-
нотягну «О трех морях», воспоминания об
«очень чудных городах кавказских», об
облаках на горах, напоминающих богаты-
рей советских, о домике в Гори и школе
имени Сталина.
Цроф. Н. Ойслендер прочел свои пере-
воды стихов белорусского ' колхозника
А. Фридмана «Моя жизнь теперь хоро-
ша».
С глубоким вниманием слушал зал
остроумную, чудесную сказку «О Ерше
Ершовиче», знаменитую сказку Федора Ко-
нашкова. Он рассказал ее мастерски, до-
бродушным своим говорком старого, мно-
гознающего человека.
Мордовская сказительница Ф. Беззубова
спела былину, посвященную XVIII пар-
тийному с’езду. Карельский сказочник Ту-
роев хорошо рассказал сказку о солдате.
Колхозница М. Волчек прочла свои бело-
русские стихи. Спел старинные татарские
сказания т. Мусин.
В конце вечера А. Морозова прочла
свой новый сказ «Как расхасанили саму-
раев на озере Хасан».
* * *
Рано еще подводить итоги слета, кото-
рый закончится лишь к 30 июня. Но кое
о чем надо говорить сейчас. Первый слет-
семинар народных сказителей организован
и подготовлен плохо.
Дом народного творчества им. Крупской,
созвавший слет с ведома Комитета по де-
лам искусств, не справился с порученным
ему крупнейшим политическим делом, не
сумев даже в первые дни слета обеспе-
чить гостей всем необходимым. Программа
семинара, рассчитанная на повышение
культурно-политического уровня сказите-
лей, в своей «общеполитической» части
словно списана с программы обычного по-
литкружка. Для прослушивания элемен-
тарных лекций по политграмоте совсем не
нужно было вызывать сказителей в Мо-
скву.
Интереснейшие встречи сказителей с
близкими и дорогими им людьми — лет-
чиками, героями и писателями — были
сорваны.
Комитет по делам искусств и Дом на-
родного творчества им. Крупской не име-
ли достаточного опыта работы с народ-
ными певцами. Они должны были при-
влечь союз советских писателей к самой
энергичной работе по подготовке слета.
Союз писателей узнал о слете лишь за
несколько дней до его открытия. Но и
это не служит оправданием союзу и клу-
бу писателей.
На вечер в клуб писателей не были
даже приглашены известнейшие писатели
и поэты страны. Секции союза (кроме
фольклорной) не заинтересовались работой
слета. А кому, как, например, не секции
поэтов, было вести творческую работу ТО
своими собратьями по литературе!
Слет будет работать еще четыре дня.
Некоторые ошибки пе поздно исправить.
Организаторы слета должны в эти дни
устроить встречи народных певцов с Ге-
роями Советского Союза, с командирами
Красной Армии, с людьми, о которых
складывают былины и песни. Московские
поэты должны достойно принять в сто-
лице сказителей, которым многим обяза-
на советская поэзия.
М. ЖЕЛЕЗНОВА
Б, ЕМЕЛЬЯНОВ
ШЕСТЬ ЛЕГ СО ДИН СМЕРТИ
ПАЙРАУ СУЛЕЙМАНИ
СТАЛИНАБАД. (От наш. корр.)- Испол-
нилось шесть лет со дня смерти талант-
ливого таджикского поэта Пайрау Сулей-
мани. Он умер совсем еще молодым, на
34-м году жизни, в пору расцвета своих
творческих сил. Это был поэт большой
культуры, своеобразный и талантливый
лирик. Небольшое поэтическое наследие,
оставленное им, входит в число лучших
образцов советской поэзии Таджикистана.
Стихи и песни Пайрау, умные, глубокие
по содержанию, замечательные и ориги-
нальные по форме, пользуются заслужен-
ной популярностью среди советской моло-
дежи Таджикистана.
Круг тематики Пайрау свидетельствует
о большом разнообразии интересов поэта.
Он писал о первой сталинской пятилетке
и о любви, об узниках капитала и о кол-
хозной весне, о раскрепощении женщин
Советского Востока и о китайской револю-
ции, и везде он умел находить новые,
свежие слова для выражения чувств и
мыслей, любви- и ненависти советского
человека.	’ •
Все республиканские газеты отмечают
память талантливого поэта таджикского
народа. В этом поду в издании Таджик-
госиздата выходит сборник избранных
произведений Пайрау Сулеймани.
ПО СОВЕТСКОЙ
СТРАНЕ
БЕЛОРУССИЯ
Писатели 3. Бядуля, А. Якимович и
М. Климкович закончили перевод первой
части армянского эпоса «Давид Сасун-
ский». Из 10.000 строк эпоса уже переве-
дено на белорусский язык 1800 строк
(«Советская Белоруссия»).
КАРЕЛИЯ
Карельский Госиздат выпустил 16 дет-
ских сказок на карельском языке. В бли-
жайшие месяцы выходят еще 34 детских
книжки. Среди них «Сказки бабушки
Арины», «Сказки» Андерсена, «Мальчик
из Уржума» Васильевой, «Военная тайна»
Гайдара. («Комсомолец Карелии»).
КОМИ
В связи со столетием со дня рождения
основоположника художественной литера-
туры Коми И. Куратова (1839—1875) под-
готовляется издание трудов поэта. В ию-
ле из печати выйдут сборники его сти-
хотворений И научных трудов по вопро-
сам языка. Для чествования памяти поэ-
та в Сыктывкаре создана юбилейная ко-
миссия. («За новый Север»).
УКРАИНА
В большом зале Полтавского педагоги-
ческого института состоялось торжествен-
ное собрание памяти классика украинской
литературы Панаса Мирного. Собрание про-
ведено в связи с 90-летием со дня рож-
дения писателя. В институте открыта вы-
ставка, где собраны его рукописи. («Со-
ветская Украина»).
УЗБЕКИСТАН
Бессмертная поэма узбекского поэта
Алишера Навои переводится сейчас на
украинский, грузинский и азербайджан-
ский языки. На украинский язык поэму
переводит М. Бажан, на грузинский —
А. Машашвили, на азербайджанский —
Ордубады. В Азербайджане издается сбор-
ник стихотворений А. Навои. («Правда
Востока»),
«Кавказ
в русской
поэзии»
У подножья Эльбруса, в горном селении
Тегенекли (Баксанское ущелье) четвертый
год выходит альпинистская газета «Шко-
ла мужества»— орган туристско-экскурси-
онного управления ВЦСПС. По своему
формату «Школа мужества», очевидно,
одна из самых крошечных газет в мире.
Ее разворот меньше полулиста «Литера-
турной газеты».
Газета периодически выпускает так на-
зываемые «Литературные приложения», в
которых помещаются произведения рус-
ской и мировой литературы, посвященные
альпинизму, горной природе, быту гор-
ских народов и т. д. В «Литературных
приложениях» уже были напечатаны от-
рывки из «Тартарена из Тараскона» Аль-
фонса Додэ, «Простаки за границей» Мар-
ка Твэна.
В последнем своем приложении газета
дала читателю интересную стихотворную
подборку, составленную А. Евгеньевым,
«Кавказ в русской поэзии». В подборке
представлены лучшие образцы русской
классической и советской литературы о
Кавказе от Державина (из «Оды гр. Зу-
бову») до Веры Инбер (из «Путевого днев-
ника»). Печатаются кавказские стихи Пуш-
кина, Лермонтова. Жуковского, Полонско-
го, Маяковского, Пастернака, Тихонова.
Приложение оформлено кавказскими ри-
сунками Лермонтова.
НОВЫЕ КНИГИ
Государственное издательство «Художе-
ственная литера,тура» в ближайшие дни
выпускает ряд новых книг:
Ольга Форш — «Радищев». Иллюстрации
Н. Э. Раддова.
Исторический роман о Радищеве изве-
стен советскому читателю по первым двум
частям, изданным отдельными книгами —
«Якобинский з аква о» («Советский писа-
тель», 1936) и «Казанская помещица»
(«Советский писатель», 1936). В новом из-
дании, кроме этих первых частей, поме-
шена третья и заключительная часть —
«Пагубная книга».
Б. Лапин, Л, Славин, 3. Хацревин. —
«Лето в Монголии».
Книга составлена из рассказов и очер-
ков о Монгольской Народной Республике
и о так называемой Внутренней Монго-
лии, борющейся за свое освобождение от
японских захватчиков. В книгу частично
вошли рассказы из сборника Лапина и
Хацревина «Дальневосточные рассказы» и
изданная ранее сказка «Похождения храб-
рого Монгола».
Габриэль Шевалье — «Святой Холм».
Перевод с французского А. П. Зельдович.
Роман о жизни и бытр детей—воспитан
ников религиозного учебного заведения ка-
толической школы. Книга раскрывает
фальшь и лицемерие, на которых зиждет-
ся вся система религиозного воспитания.
Книга, рекламированная во Франции из-
дателями как «самая смешная книга се-
зона», интересна для советского читателя
прежде всего своей резкой антирелигиоз-
ной направленностью.
В МИРЕ КНИГ
КНИГИ ИЗ МУРОМА
О замечательных книжных богатствах
нашей страны свидетельствует небольшая
выставка, открывшаяся на-днях в Гослит-
музее.
Об’единяет выставленное здесь собрание
книг только то обстоятельство, что все они
прибыли в Гослитмузей из Мурома, в му-
зее которого до сих пор хранились. Но
это не мешает быть этим книгам подлин-
ными уникумами. Среди них замеча-
тельные экспонаты Всероссийской выстав-
ки редкой книги 1914 года, книги с ми-
ровой репутацией, зарегистрированные и
высоко котирующиеся в международных
справочниках.
Вот, например, пятитомное издание бок-
качиевского «Декамерона», оцененное
французским справочником Коэна в 5.200
франков. Это книги из первого тиража
лондонского издания «Декамерона» 1757
года, с иллюстрациями Гравело, Буше,
Эйзена и других художников, гравирован-
ными лучшими французскими граверами
того времени.
У книг этих столь же превратная судь-
ба, как и долог путь, приведший их под
своды Муромского музея. Судя по гербо-
вому тиснению, выполненному мастером
Деромом на переплете из красного маро-
кена, эти книги некогда являлись принад-
лежностью библиотеки графа Кобенцеля.
В 1914 году это издание «Декамерона»
являлось «гвоздем» Всероссийской выстав-
ки редкой книги.
В недалеком соседстве с этим «знатным
иностранцем»—русский литературный уни-
кум. Это — «Ундина» В. А. Жуковского,
санкт-петербургского издания 1837 г. Но
дело не в возрасте этой книги. На этом
экземпляре В. А. Жуковский дописал про-
лог к «Ундине». Автограф поэта помещен
па форзаце книги, перед шмуцтитулом.
Нельзя не восхищаться имеющимся на *
выставке экземпляром «Дон Кихота Ла-
манчского» Сервантеса. Это книги старин-
ного мадридского четырехтомного издания
1780 года, с иллюстрациями Жозефа дель
Кастилло. Переплет — более позднего про-
исхождения, начала XIX века, из зеленого
марокена с тиснением. Эти книги по спра-
ведливости считаются шедевром типограф-
ского искусства. Поразительно гармоничны
шрифты и прозрачно-ясен, праздничен их
общий рисунок.
Остановимся еще около одной книги,
которая занимает известное место в ми-
ровой антирелигиозной литературе. Это
четырехтомный труд Коллея де Планси.
за который автор был отлучен от като-
лической церкви.
Перед нами второе издание этой книги,
выпущенное Монжи в 1825 — 26 г. в Па-
риже. Это наиболее редкое и ценное изда-
ние труда Коллен де Планси, сохранив-
шее его резкий антиклерикальный харак-
тер. В последнем томе, среди литографи-
рованных приложений, два факсимиле до-
говора с Люцифером.
После выхода в свет второго издания
Коллен де Планси раскаялся и, чтобы за-
служить прощение, данное ему церковью,
устранил из последующих изданий все на-
падки против нее.
С. ИППОЛИТОВ
ПЕРЕПИСКА А. БЛОКА
В ближайшем времени выходит из не
чати том «Летописи» Гослитмузея, посвя-
щенный переписке А. Блока с А. Белым.
В этом томе помещены 200 писем А. Бе
лого и ответы на них А. Блока, храня-
щиеся в Ленинской библиотеке.
Ценнейшим дополнением к этой пере-
писке является приобретенный на-днях
Гослитмузеем у Л. Д. Блок личный ар-
хив поэта. В архиве — около 2000 писем,
охватывающих огромный период, начиная
с 90-х годов прошлого века до последних
дней жизни Блока.
Многочисленные письма В. Брюсова,
Ф. Сологуба, Вяч. Иванова, Г. Чулкова, С.
Соловьева, 3. Гиппиус, Д. Мережковского,
А. Ремизова представляют ценнейший
источник для истории символизма.
Переписка В. Брюсова начинается с
1904 года, с восторженного отзыва о сбор-
нике «Стихи о прекрасной даме».
«Я высоко ценю вас как поэта. —
писал тогда В. Брюсов, — читаю ее (кни-
гу) с тем редким чувством, какое испыты-
ваешь, читая настоящие стихи».
Кстати, как видно из письма Г. Чулко-
ва, наблюдавшего за выпуском «Стихов о
прекрасной даме», даже эти стихи пока-
зались опасными царской цензуре. Она
устранила из сборника следующие три сти-
хотворения: «Мой любимый, мой князь»,
«Я—меч заостренный» и «Был вечер,
яростно багровый».
Среди переписки А. Блока находится,
между прочим, следующая записка Сер-
гея Есенина: «Я поэт, приехал из дерев-
ни, прошу меня принять».
На этой записке следующая заметка
Блока: «Крестьянин Рязанской губернии,
19 лет, стихи свежие, чистые, голосистые,
многословный язык, приходил ко мне
9 марта 1915 года».
В архиве А. Блока много писем теат-
ральных деятелей и художников, свя-
занных с постановками блоковских пьес,
—письма Комиссаржевской, Станиславско-
го, Немировича-Данченко, Сомова, Лансе-
ре, А. Бенуа, Добужинского.
Большой принципиальный интерес
представляет неопубликованное письмо
К. С. Станиславского от 3 декабря 1908 г.,
в котором он, после длительной работы
над пьесой, вынужден все же отказаться
от постановки первой пьесы Блока «Пес-
ня судьбы».
— Отдельные картины, — указывает Ста-
ниславский, — увлекательны, но я не
смог полюбить ни действующих лиц, ни
самой пьесы. Пьеса не дает ощущения
единства, цельности темы.
«Я понял, — заявляет Станиславский,—
что мое увлечение относится к таланту
автора, а не к его произведению».
Редакционная! коллегия: В. ВИШНЕВ-
СКИЙ, А. КУЛАГИН (отв. редактор),
В. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ, М. ЛИФШИЦ,
Е. ПЕТРОВ. Н. ПОГОДИН, А. ФАДЕЕВ.
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН
ИЗД-ВА
«СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ»
Кузнецкий моет, 18.
Тел. К 4-42-89.
ПОКУПАЕТ художественную литературу
в старых и НОВЫХ изданиях •— всех
РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ и ПЕРЕВОДНУЮ
ИНОСТРАННУЮ.
Для осмотра домашних библиотек
высылаются товароведы.
РЕДАКЦИЯ: Москва, Последний перч д. 26, ten. К. 4-46-19 и К 4-34-60. ИЗДАТЕЛЬ: издательство «Советский писатель», Москва, Б. Гнездниковский, 10.
"Х*1
Уполп. Главлита Б — 4447.
Типография газеты «Индустрия», Москва, Цветной бульвар, 30.