тя*

т
^т$

т
шт.*

І6 '

з: «<$,
ш. «
п. JC 9
№ „

■■ИНПНМ

S3 "93 ­ /' Л

Л'раверѲно Ш5о

АЛЬМАНАХИ
'зоа/телбсутвои

БОРИСЬ ЗАИЦЕВЪ. ДАЛЬШИ КРАЙ. ПЬЕРЪ МИЛЛЬ.
ЛЮБОВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНІЕ АМАНДЫ МАНЖЕНЪ.
НИХ. БЯЛИКЪ. НОЙ И МАРИНКА. ■ ■ ■ ■

КНИГА

20

Изд­во «ШИПОВНИКЪ» fiSSBft.
Собраніе сочиненій Кнута Гамсуна.
Томъ I. Духовная жизнь современной Америки .........
»
II. Голодъ. Романъ ....................
»
III. Мистеріи. Романъ...................
»
IV. Новь. Романъ .....................
»
V. Панъ. Романъ.
—
Сьеста. Разсказы ...................
>
VI. Драмы ........................
» VII. Викторія. Романъ.—Въ сказочной странѣ .......
» VIII. Редакторъ Люнге. Романъ ...............
»
IX. Поросль ............. • .........
»
X. Царица Тамара. Подъ полумѣсяцемъ .........
XI. Мечтатель. Повѣсть—Воинствующая жизнь.......
»
» XII. Подъ осенними звѣздами. Романъ............

Ц.
»
»
»

1
1
1
1

р.
»
»
»

—
—
25
25

к.
>
»
»

»
»
»
»
»
»
»
>

1
1
1
1
1
1
1
1

»
»
>
»
»
»
»
»

25
25
40
25
—
25
25
25

»
»
»
»
»
»
»
»

Полное собраніе сочиненій Гюи де Мопассана, въ 30 томахъ.
Томъ
I. Пышка и другіе разсказы .............. Ц. 1 р.
»
II. Домъ Телье и другіе разсказы ............ » 1 »
»
III. Исторія одной жизни. Романъ ............ » 1 »
IV. Нашъ милый другъ. Романъ ............. » 1 »
»
»
V. Сильна, какъ смерть. Романъ ............ » 1 »
»
VI. Сказки Бекаса и другіе разсказы .......... » 1 »
»
VII. Мадемуазель Фифи и другіе разсказы ........ » 1 »
»
VIII. Сестры Рондоли и другіе разсказы .......... » 1 »
»
IX. Маленькая Рокъ и другіе разсказы .......... » 1 »
X. Напрасная красота и другіе разсказы ........ » 1 »
»
»
XI. Избранникъ г­жи Гюиссонъ и другіе разсказы ....»!»
»
XII. Преступленіе отца Боннифація и другіе разсказы. . . » 1 »
»
XIII. Иветта и другіе разсказы .............. » 1 »
»
XIV. Господинъ Паранъ и другіе разсказы ......... » 1 »
»
XV. Миссъ Гарріетъ и другіе разсказы .......... » 1 »
>
XVI. Монтъ Оріоль. Романъ ................ » 1 »
» XVII. Пьеръ и Жанъ. Романъ ............... » 1 »
» XVIII. Съ лѣвой руки. Разсказы .............. » 1 »
»
XIX. Наше сердце. Романъ ................. » 1 »
»
XX. Лунный свѣтъ и другіе разсказы ........... » 1 »
»
XXI. Хорля и другіе разсказы ............... » 1 »
XXII. На водѣ ...................... » 1 »
»
» XXIII. Бродячая жизнь и другіе разсказы ......... » 1 »
» XXIV. Туанъ и другіе разсказы .............. » 1 >
» XXV. Подъ южнымъ солнцемъ ............... » 1 »
» XXVI. Театръ и стихи ................... » 1 »
» XXVII. Дѣдъ Милонъ и другіе разсказы ........... » 1 »
» XXVIII. Коробейникъ и другіе разсказы ............ » 1 »
» XXIX. Воскресные дни буржуа. Неоконченныя произведенія. , » 1 »
» XXX. Жизнь и творчество Гюи де Мопассана. Статьи Мені­
аля, Невэ и Ѳедора Сологуба ............ » 1 »
Цѣна за все собраніе сочиненій въ 18 переплетахъ 40 руб.

—
—
25
50
25
—
—
—
—
—
—
—
—
25
25
50
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—

к.
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»

25 »

ЛИТЕРАТУРНО­
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ

АЛЬМАНАХ
ИЗДАТЕЛЬСТВА

шиповникъ

^о°' .

*ек>"

Книга 20.
С.­ПЕТЕРБУРГЪ.
1913.

Тип. Т­ВА „Нашъ В­ькъ".
<=> <=> С.­Петербургъ, <=> <=>
Малая Подьяч., с. д. 12.

КНИГА ДВАДЦАТАЯ.

Содержаніе:
БОРИСЬ ЗАЙЦЕВЪ. Дальній
первая.

край.

Романъ. Часть

ПЬЕРЪ МИЛЛЬ. Любовное приключеніе Аманды
Манженъ. Пер. съ рукописи Н. Минскаго.
X. Н. БЯЛИКЪ. Ной и Маринка. Разсказъ. Пер. съ
еврейскаго подъ ред. автора.

БОР. ЗАЙЦЕВЪ

ДАЛЬНІЙ КРАЙ
Р О М А Н Ъ.

Вѣрѣ Алексѣевнѣ Зайцевой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Идите и вы въ виногралникъ мой.

Матѳ. SO, 7.

I

— Вотъ, Полина, позволь тебѣ представить: это Сте­
ианъ, мой товарищъ — сказалъ Петя.
Степанъ поклонился, крѣпко пожалъ ей руку. Полина
привѣтливо взглянула на него.
— Очень пріятно.
Потомъ она обратилась къ Петѣ.
— Ну какъ я рада, какъ рада, что ты зашелъ, нако­
нецъ, Петруня! Я ужъ думала, ты забылъ насъ.
Полина, черноволосая учительница, старинная пріятель­
ница Пети, мечтала втайнѣ о сценѣ, и ей нравилось, что
слова «ну какъ я рада, какъ рада» выходили немного по­
хожими на театръ.
Ея сестра, Клавдія, худенькая дѣвушка съ острымъ ли­
цомъ и слегка косящими глазами, лежала на кушеткѣ въ
платкѣ. Когда вошли, она вскочила какъ бы испуганная,
быстро поправила волосы, и въ глазахъ ея, умныхъ и го­
рячихъ, сохранился отблескъ тайныхъ мыслей.
— Какой ты большой сталъ, Петруня; я тебя два года
не видала. Въ штатскомъ, усики... — Полина захохотала,
встряхнула своими прекрасными черными волосами.— Какъ
ты измѣнился, если бы зналъ!
— Петя, вы вѣдь экзамены держите?— спросила Клавдія,
поеживаясь.
11

Разговоръ перешелъ на экзамены— Петя со Степаномъ
держали въ высшія спеціальныя заведенія. Петя сталъ жа­
ловаться, охать, Полина шумно возражала, жестикулиро­
вала и среди дебатовъ незамѣтно, но ловко устроила кофе,
достала откуда­то котлеты и даже полбутылки мадеры.
— Неужели и вы такъ же мрачно смотрите на будущее,
какъ Петруня?—спрашивала она у Степана, вынимая изъ само­
вара сваренныя яйца.—Но, вѣдь, это невозможно, вы такъ
молоды, и такія мысли. Нѣтъ, этого нельзя допустить.
Клавдія засмѣялась.
— Допускай, не допускай, они по­своему будутъ чувство­
вать—глаза ея блестѣли насмѣшливо:—чудная ты у меня
сестра, одно слово— артистка.
Полина взглянула на нее испуганно.
— При нихъ можно. Петя свой, а Степанъ Николаевичъ
не выдастъ?
Степанъ кивнулъ утвердительно.
— Нѣтъ, серьезно,—продолжала Полина: — мнѣ не по
душѣ пессимизмъ современной молодежи.
— Не знаю, — сказалъ Степанъ, вздохнувъ:—я этого пес­
симизма не чувствую. По­моему, просто, жить страшно ин­
тересно, и мнѣ какъ разъ—онъ опять слегка улыбнулся—
жить очень, очень хочется.
Петя засмѣялся.
— Имѣй въ виду, Полиночка, что Степанъ у насъ страш­
ный революціонерище.
Полина обернулась на дверь: въ ихъ квартирѣ, при го­
родскомъ училищѣ, такіе разговоры были не особенно удобны.
— Ничего особеннаго,— сказалъ Степанъ.—Еще что Богъ
дастъ, все въ будущемъ.
Клавдія опять куталась въ платокъ, будто у нея былъ
жаръ. Волосы ея были въ безпорядкѣ, глазъ лукаво бле­
стѣлъ.
— Онъ революціонеръ, а моя сестра артистка—и на­
шимъ, и вашимъ. Сегодня съ вами говоритъ, а завтра въ
карету къ Іоанну Кронштадтскому бросится.
12

Полина обидѣлась.
— Ну ужъ ты всегда скажешь, Клавдія!
Клавдія захохотала и прижалась къ ней.
— Не сердись, моя радость, я тебя очень люблю и
просто вру на тебя. Миленькая, дай кофейку.
Клавдія подошла къ Степану.
— Такъ, по­вашему, интересно—жить?
— Конечно,—отвѣтилъ онъ. — Очень.
— Ну, такъ выпьемъ, коли интересно.
И Клавдія налила всѣмъ мадеры.
Разговоръ сталъ живѣй. Клавдія увела Степана къ
себѣ, и по ихъ голосамъ чувствовалось, что они не ску­
чаютъ.
— Степанъ человѣкъ энергическій,—сказалъ Петя Поли­
нѣ.—Я его знаю съ дѣтства.
— Онъ твой товарищъ по гимназіи?
— Да, даже и до гимназіи. Мы росли вмѣстѣ, въ де­
ревнѣ.
Около одиннадцати Степанъ собрался уходить. Клавдія
молчала, поеживаясь; казалось, температура ея поднялась.
Петѣ же не хотѣлось трогаться; онъ попросилъ Полину,
чтобы позволила остаться еще.
— Ну послушай, ну это будетъ очаровательно,— сказала
Полина: —я заварю свѣжаго кофе, Клавдію мы уложимъ, а
ты сиди у меня, сколько вздумаешь.
И она пошла переодѣться. Вышла въ капотѣ, небога­
томъ, но приличномъ, и имѣла нѣсколько таинственный
видъ; отъ нея пахло духами, и ей казалось, что она зна­
менитая актриса, принимающая у себя послѣ спектакля.
Потому ей и хотѣлось уложить Клавдію. Клавдія улыбнулась
не безъ пониманія, попрощалась съ Петей.
Когда вскипѣлъ кофе, Полина зашептала Петѣ о ихъ
жизни.
— Петруня, я серьезно мечтаю о сценѣ. Эта жизнь
меня не удовлетворяетъ. Эта сѣрая обстановка, отсутствіе
блеска, цвѣтовъ...
13

И Полина, боясь повысить голосъ, чтобы не разбудить
Клавдію, волнуясь и вставая, разсказывала, какъ она лю­
битъ искусство, какъ ее ободрилъ Аполлонскій.
Петя сидѣлъ въ креслѣ, пилъ кофе, и ему казалось
все въ этой комнатѣ такимъ роднымъ, удобнымъ, что,
правда, такъ вотъ слушая Полину, подавая реплики, онъ
могъ бы сидѣть долго, сколько угодно. Когда представля­
лось, что придется тащиться черезъ весь Петербургъ, воз­
вращаться въ свой пустынный номеръ, его охватывала
тоска.
— Клавдія все посмѣивается надо мной, но ты меня
поймешь, я чувствую. Я Клавдію очень люблю, но она боль­
шая фантазерка, это еще мама говорила. Она только и
мечтаетъ о революции. И она такая нервная, странная, я
прямо за нее боюсь. Ты знаешь, вѣдь у насъ тетка была
психически­ненормальна. И съ Клавдіей иногда сладу нѣтъ.
Теперь, напримѣръ, я, съ одной стороны, очень рада, что
ты привелъ товарища, но и боюсь: это еще сильнѣй мо­
жетъ ее свернуть, разъ онъ такой лѣвый.
Петя успокоилъ ее, сколько могъ, и сталъ прощаться.
Пожимая ему руку, Полина сказала:
— Ахъ нѣтъ, все­таки я не понимаю этого увлеченія
политикой. То ли дѣло артисты, сцена!
Она вздохнула и подняла кверху глаза.
Петя улыбнулся, вышелъ. По темной лѣстницѣ онъ
спустился внизъ, миновалъ дворикъ и медленно зашагалъ
по переулку, въ районѣ Лиговки. Онъ жилъ у Николаев­
скаго моста. Предстоялъ длинный, унылый переѣздъ по чу­
жому городу. Петя былъ въ Петербургѣ всего съ недѣ­
лю, но успѣлъ уже возненавидѣть его. Хорошо, что тутъ
Полина, Клавдія, иначе во всемъ огромномъ городѣ не бы­
ло бы родной души.
Онъ шелъ медленно и думалъ о томъ, что послѣзавтра
опять экзамены, и предстоитъ еще недѣля борьбы. На
этихъ экзаменахъ надо отвѣчать лучше всѣхъ, чтобы быть
принятымъ. Почему­то такъ надо. Почему­то онъ кончилъ
14

гимназію, прошлое лѣто усиленно готовился и теперь со­
перничаетъ въ знаніяхъ съ сотнями такихъ же, какъ онъ.
Если же разобрать, то ничего этого ему не нужно. Инже­
неромъ ему быть не хочется, и навѣрно онъ будетъ пло­
химъ инженеромъ. Что, вообще, ему надо? Петя задумался.
Онъ находился у порога взрослой жизни, сознательной,
но не зналъ, какова его линія. Степанъ, напримѣръ,
стоитъ твердо. «У него есть идеалы» подумалъ почти
вслухъ Петя, и ему стало завидно. А какіе идеалы у него,
Пети? Неужели онъ такъ ничтоженъ, ни на что не годенъ.
что у него нѣтъ идеаловъ?
Съ горечью Петя видѣлъ, что того высшаго, что какъ
бы приподымало жизнь Степана, у него нѣтъ. Если спро­
сить, каково его назначеніе, какова цѣль, онъ отвѣтить не
сумѣетъ, а сердце подсказываетъ что­то мрачное.
Въ такомъ настроеніи возвращался онъ на Васильевскій
островъ.
На Николаевскомъ мосту глухо вылъ вѣтеръ. Нева клу­
билась во тьмѣ, фонари уходили золотыми цѣпями вдаль,
въ туманный мракъ. Сердце Пети сжалось: ему почудилось,
что онъ навсегда одинъ въ этой пустынѣ, и безъ цѣли и
смысла ему надлежитъ блуждать по ней. Но тутъ онъ вспом­
нилъ объ Ольгѣ Александровнѣ—ея далекій, милый образъ
свѣтлымъ видѣніемъ проплылъ предъ нимъ. «Любовь», по­
думалъ онъ, входя къ себѣ по лѣстницѣ. «Любовь?» Сердце
его забилось.
II.
Экзамены тянулись съ недѣлю, и эта недѣля была очень
утомительна для обоихъ, особенно для Пети: отъ волненій
онъ успѣлъ похудѣть и пожелтѣть. Казалось, все идетъ
хорошо. Вывѣсили списокъ принятыхъ; Петина фамилія была
въ немъ, Степанъ не попалъ: не хватило полубалла.
Хотя Петя притворялся равнодушнымъ, ему занятно
было надѣть форму— это нѣсколько развлекало: онъ ка­
15

зался себѣ похожимъ на мичмана. Неудача же Степана
очень изумила и огорчила его. Онъ считалъ, что Степанъ
гораздо способнѣе его и болѣе, чѣмъ онъ, достоинъ носить
форму.
Когда онъ спросилъ его, что же онъ намѣренъ Дѣлать,
Степанъ отвѣтилъ:
— Какъ­нибудь устроимся.
Изъ Петербурга онъ рѣшилъ, во всякомъ случаѣ, не
уѣзжать. Черезъ знакомыхъ земляковъ нашелъ урокъ и за
двадцать рублей долженъ былъ мѣрять ногами Петербургъ;
это дало ему возможность жить почти самостоятельно.
Утромъ онъ читалъ, днемъ просвѣщалъ мальчика, обѣ­
далъ въ дешевой столовой, а вечерами бывалъ у знакомыхъ,
на вечернихъ курсахъ, лекціяхъ.
Какъ всегда, Петя завидовалъ его жизненности.
— Тебѣ скучно бываетъ?— спрашивалъ онъ.
— Нѣтъ, не бываетъ.—Степанъ курилъ, и по взгляду
его небольшихъ, темныхъ глазъ было видно, что это правда:
гдѣ же скучать, когда еще не рѣшенъ споръ народниковъ
съ марксистами, не прочитанъ Ибсенъ, Ницше.
Петю же остро мучило одиночество. Росъ онъ съ дѣт­
ства въ любви, среди заботъ о немъ, всегда съ женщинами.
Теперь этихъ милыхъ, своихъ женщинъ не было; были
лишь тѣ, которыхъ онъ видѣлъ издали,—онѣ только сму­
щали его. Самый воздухъ, какимъ дышалъ раньше, былъ
иной.
Утромъ Петя шелъ въ институтъ, вяло слушалъ лекціи.
Завтракалъ въ институтской столовой, иногда заходилъ въ
музей—единственное, что ему нравилось.
Бродили столѣтніе сторожа, было тихо, безпредѣльно
покойно. Потрескивалъ паркетъ, вѣяло тепломъ изъ отду­
шинъ. Бѣлые шкафы съ золотыми разводами, за стеклами
минералы, окаменѣлости; посреди залъ скелеты мамонтовъ,
плезіозавровъ. Петя разглядывалъ бериллы, топазы, амети­
сты, кварцъ съ прослойками золота—драгоценные, застыв­
шіе соки земли.
16

Садился и подолгу сидѣлъ молча. Пройдетъ случайный
посетитель, проплетется старикъ солдатъ, и задремлетъ.
Это все.
А потомъ надо въ чертежныя, вымѣрять циркулемъ, вы­
водить линіи, раскрашивать разные разрѣзы и профили.
Впереди— обѣдъ, и вечеръ въ унылой комнатѣ съ красной
мебелью, съ видомъ на Неву; чай съ булкой среди неживого,
чужого.
Студенты ему мало нравились. Ихъ было нѣсколько под­
раздѣленій: студенты­политики, затѣмъ хлыщи, зубрилы и
огромная масса никакихъ.
Первые собирали деньги —таинственно, иногда глубоко­
мысленно; устраивали сходки, говорили «студенчество», «пуб­
лика». Путейскій институтъ называли «Путейкой», техно­
логически «Технологія». Вторые пріѣзжали на рысакахъ—
это были дѣти богатыхъ инженеровъ; они носили рейтузы,
высочайшіе воротнички, проборы; почти всѣ заказывали
чертежи и проекты.
А зубрилы сторожили каждый чихъ профессора, видъ
имѣли безпокойный и знали наизусть расписанія. Передъ
начальствомъ трепетали. Большинство же, никакіе, напол­
няли собой аудиторіи, какъ водой: нельзя было понять, есть
они, или ихъ нѣтъ. Эти брали количествомъ, серединой,
посредственностью.
Позже другихъ познакомился Петя съ сосѣдомъ по чер­
тежной, студентомъ Алешей. Это произошло потому, что
оба бывали тамъ нечасто.
Разъ, когда Петя открылъ свой столъ, къ сосѣднему
подошелъ круглолицый юноша, голубоглазый, въ голубень­
кой рубашкѣ подъ тужуркой. Онъ тоже отворилъ столъ,
вынулъ линейки, готовальню и съ недоумѣніемъ взгля­
нулъ на чистый листъ ватманской бумаги, натянутой на
доску.
Петя замѣтилъ это и улыбнулся. Улыбнулся и сосѣдъ.
— Здравствуйте,—сказалъ онъ, протягивая руку.—Вотъ
исторія.—оказывается черезъ двѣ недѣли надо подавать, а
2

17

я и не начиналъ. А у васъ? Ну, тоже не много. И все это
надо раскрашивать?
Онъ имѣлъ такой видъ, будто въ первый разъ попалъ
сюда и не знаетъ, что тутъ дѣлается.
Черезъ полчаса они разговаривали какъ давно знако­
мые. И дѣйствительно, въ Алешѣ было что­то такое про­
стое, ясное, какъ голубизна глазъ. Страннымъ казалось,
зачѣмъ онъ здѣсь.
Петя спросилъ его объ этомъ.
— Въ сущности,—сказалъ онъ: —такъ, случайно. Отецъ
былъ инженеромъ, ну, я имѣю право сюда безъ конкурса.
Кончилъ реальное, надо куда­нибудь. У меня матери нѣтъ;
тетка да сестра Лизка, въ Москвѣ. Ну, тетка говоритъ:
поѣзжай въ Питеръ, можетъ и выйдетъ изъ тебя что. А, ей
Богу, я и самъ не знаю, что такое изъ меня можетъ выйти?
Петя сказалъ, что и онъ про себя не знаетъ и тоже
попалъ случайно.
— Да ну? А я думалъ, вы изъ заправскихъ. Я васъ на
лекціяхъ видѣлъ два раза: такой спокойный, аккуратный,—
ну, думаю, министеръ.
Они захохотали. Съ этого началось знакомство, скоро
перешедшее въ очень добрыя отношенія. Алеша такъ же
ненавидѣлъ Петербургъ, ученье, и ему нравились почти тѣ­
же люди, что и Петѣ. Но унылости Петиной онъ не пони­
малъ и не одобрялъ ее.
— Чего вы?—говорилъ онъ, когда Петя впадалъ въ ме­
ланхолію и приходилъ мрачный. — Совершенно напрасно.
Живемъ и живемъ. Выгонятъ отсюда за лѣнь,— уѣдемъ въ
Москву.
— Куда же вы дѣнетесь, если выгонятъ? Что­нибудь
надо же дѣлать?
— Мало ли что. Поступлю въ Живопись и Ваяніе,—мо­
жетъ, я художникомъ буду. Развѣ это извѣстно?
Петя вѣрилъ ему. Онъ не удивился бы, если­бъ Алеша
вдругь ушелъ странствовать по свѣту, или занялся чѣмъ­
нибудь удивительнымъ.
18

— Ко мнѣ Лизка скоро пріѣдетъ, изъ Москвы, это
штучка... мнѣ пять очковъ впередъ дастъ.
Удивляло Петю и то, какъ просто говоритъ Алеша о
любви, женщинахъ—о томъ, что для Пети было мучитель­
нымъ и темнымъ. Тутъ же выходило такъ, что ничего
нѣтъ стыднаго и тяжелаго въ этомъ дѣлѣ, напротивъ, —все
ясно.
Между тѣмъ, время шло. Наступила осень—въ аудито­
ріяхъ стали зажигать свѣтъ чуть не въ двѣнадцать. Про­
сыпаясь утромъ, Петя видѣлъ вмѣсто Невы мутную полосу,
шелъ въ туманѣ въ институтъ, возвращался оттуда въ ту­
манѣ и тьмѣ.
Въ этой же тьмѣ ѣздилъ вечерами въ монотонной конкѣ
къ Клавдіи и Полинѣ. Иногда заставалъ тамъ Степана, но
тотъ больше сидѣлъ съ Клавдіей.
— Ну, Петруня, —говорила иногда Полина,—ты учишься?
Ты будешь инженеромъ, я—актрисой; ты будешь подносить
мнѣ букеты розъ.
Она ходила взадъ и впередъ по своей небольшой ком­
натѣ, глаза ея горѣли, и ей, правда, казалось, что неда­
лекъ тотъ день, когда она выйдетъ въ свѣтъ великой
актрисой.
— Будешь знаменитостью, — говорила Клавдія, лукаво
кося на нее глазомъ, — присылай мнѣ контрамарки. Или
устрой на выхода.
Полина волновалась, доказывала, что Клавдія напрасно
ее шпигуетъ, —и скоро являлся горячій кофе, простые, ти­
хіе разговоры, за которыми Петя отдыхалъ, забывалъ оди­
нокую жизнь, почти всегдашнюю тоску.
Въ началѣ ноября они съ Алешей сдавали репетиціи.
Петя съ грѣхомъ пополамъ прошелъ, Алешѣ предложили
прійти еще. Степанъ же къ этому времени совсѣмъ забылъ
неудачу и былъ скорѣе доволенъ, чѣмъ недоволенъ петер­
бургской жизнью.

2*

19

III.
«Пишу вамъ въ институтъ наудачу,— не знаю даже,
попали ли туда. Мы еще не трогались, переѣдемъ въ де­
кабрѣ. Заходите, буду очень рада». Слѣдовалъ адресъ.
Петя слегка покраснѣлъ.
— Пріятное письмо?—спросилъ Алеша, сидѣвшій рядомъ.
(Петя вертѣлъ въ рукахъ конвертъ).
— Да,—сказалъ Петя тихо.— Письмо... отъ одной зна­
комой.
— Вижу.
Черезъ минуту онъ сказалъ:
— Хорошая?
Петя не зналъ, что отвѣтить.
— Я люблю красивыхъ,— продолжалъ Алеша задумчиво.—
Очень люблю красивыхъ женщинъ.
Профессоръ написалъ въ это время формулу дифе­
ренціала суммы; студентъ Ивановъ, записывавшій передъ
ними, раздраженно обернулся.
— Нельзя ли потише?
Алеша слегка свистнулъ и зѣвнулъ.
Когда лекція кончилась, онъ сказалъ Петѣ:
— На­дняхъ Лизавета пріѣзжаетъ, — надо бы васъ по­
знакомить. Да она не надолго, вотъ дѣло­то какое. Я
вамъ скажу тогда.
И Алеша простился, накинулъ лёгонькую шинельку и,
самъ круглый, легкій, зашагалъ по этой набережной.
Петя же думалъ объ Ольгѣ Александровнѣ—не могъ не
думать. Все это время, занятое тяжкими и скучными дѣ­
лами, она была отъ него дальше, а теперь вдругъ прибли­
зилась, —точно освѣтила жизнь. Онъ, положимъ, зналъ ее
мало. Но уже обаянье ея испытывалъ. Если­бъ спросили,
любитъ ли ее, пожалуй, не отвѣтилъ бы, но смутился­бъ.
И теперь, зная, что черезъ нѣсколько дней она пріѣ­
детъ, Петя прощалъ кое­что Петербургу: по этимъ ули­
цамъ будетъ ходить она. Письмо пролежало въ инсти­
20

тутѣ—вдругъ она уже здѣсь, встрѣтится на томъ пере­
кресткѣ?
Эти дни Петя бродилъ одинъ по городу—значитъ, былъ
не въ себѣ. Алеша замѣтилъ это и поставилъ ему на видъ.
— Да, и вотъ еще что: прошу васъ—сегодня ко мнѣ,
на файфъ­о­клокъ.
— Это еще что?
— Да ужъ приходите. Будетъ и Степанъ Николаичъ.
У насъ общіе знакомые оказались.
— Почему же это файфъ­о­клокъ? Вы англичаниномъ
стали, что ли?
— А ужъ такъ я торжественно называю. И еще скажу
вамъ— Лизавета пріѣхала. Явилась­то третьяго дня, нынче
уѣзжаетъ. Но вы ее увидите. Ну, ждемъ.
Петя обѣщалъ. Ему опять стало весело, что вотъ онъ
увидитъ какую­то Лизавету, о которой Алеша напѣвалъ
ему столько времени.
«Можетъ, сватать меня вздумалъ? Онъ чудакъ». Петя
про себя засмѣялся, но ему не было непріятно, что его
можно сватать.
Онъ надѣлъ свѣжую тужурку и отправился.
Алеша жилъ недалеко, тутъ же на Васильевскомъ. Его
найти было нетрудно, — въ глубинѣ большого двора странное
зданіе, съ огромными окнами. Здѣсь, въ холодѣ, но въ свѣту
жили художники. Алеша временно "занималъ студію уѣхав­
шаго пріятеля, ученика Академіи.
Когда вошелъ Петя, файфъ­о­клокъ уже начался. Сте­
панъ сидѣлъ на окнѣ со стаканомъ чая; поодаль подъ
огромнымъ картономъ, изображавшимъ Пьерро; —два сту­
дента; Алеша, безъ формы, въ свѣтло­голубенькой рубашкѣ,
старался подварить чай, а высокая рыжеватая дѣвушка,
остролицая, напоминавшая лисичку, вырывала у него чай­
никъ.
— Дай сюда! ­кричала она и покраснѣла отъ раздра­
женія: —ты страшно глупъ, безумно!
И она стала доказывать, что нельзя подварить, надо
2і

разогрѣть самоваръ вновь. Она такъ была увлечена, что
не замѣтила Петю.
— Погоди,— сказалъ Алеша: — знакомься, пожалуйста.
Это Лизавета, сестра моя, а это Петръ Ильичъ.
Лизавета протянула руку и сказала, какъ бы ища со­
чувствія:
— Нельзя на холодномъ самоварѣ, это идіотство!
Глаза ея блестѣли; нѣжный румянецъ дышалъ теплотой,
отливалъ золотомъ чуть замѣтнаго пушка.
— Чего вы такъ волнуетесь?— спросилъ съ окна Сте­
панъ и улыбнулся.
Алеша захохоталъ, тряхнулъ слегка кудрявыми волосами:
— Ужъ такая она, вся какъ на пружинахъ.
— Ладно,—сказала Лизавета: — какая есть, такая и буду.
Споръ, прерванный Петей и Лизаветой, возобновился.
Разсуждали о томъ, какими путями должна итти революція.
—■ Я думаю,—говорилъ Степанъ, — что разъ мы считаемъ
себя революціонерами, то не должны отступать ни передъ
чѣмъ. Кто же говорить, что терроръ пріятенъ. Но если
жизнь такъ идетъ, что онъ становится необходимъ, то надо...
быть достаточно мужественными. Больше ничего.
— Терроръ не достигаетъ цѣли,— отвѣтилъ рыженькій
студентъ, соціалъ­демократъ. — Безъ воспитанія массъ вы
ничего не добьетесь. А массы воспитываются капитализмомъ.
Степанъ сталъ возражать. Алеша насвистывалъ. Лиза
вета сѣла покойно, раздраженность сошла съ ея лица, и
теперь только Петя замѣтилъ, что она очень похожа на
брата: у нея такіе же веселые и открытые глаза. Степанъ,
какъ видно, нѣсколько подавлялъ ее, хотя во всѣхъ ея дви­
женіяхъ, улыбкѣ—была своя правда, которую, быть можетъ,
она не умѣла даже высказать.
— Ну,—сказалъ Алеша,—революція, да безъ бомбъ, —это,
по­моему, глупо. Какой тамъ капитализмъ! Жди его.
— Разумѣется, надо бомбы! —подхватила Лизавета.
Рыженькій студентъ взглянулъ на нихъ съ такимъ ви­
домъ, что ему трудно спорить съ дѣтьми, не читавшими
■22

Маркса. Не отвѣчая имъ, онъ опять обратился къ Сте­
пану.
Петя молчалъ. Ему казалось, что отчасти правы и тѣ,
и другіе; но чтобы говорить такъ, надо за что­то бороться
на самомъ дѣлѣ, а не только разговаривать. О себѣ же онъ
зналъ, что не можетъ бороться уже потому, что ему неиз­
вѣстно и болѣе существенное: для чего живетъ самъ­то онъ?
Онъ подошелъ къ окну, взглянулъ сквозь огромныя
стекла на небо, на крестъ Исаакія, и привычная тоска охва­
тила его. Одинъ, одинъ, попрежнему, и никому не нуженъ.
Неужели судьба его—праздное коптительство неба, вдали
отъ большого и настоящаго, что есть, все­же, въ жизни?
— А по­моему, —сказала неожиданно Лизавета:—одно
только нужно—любить. У кого есть любовь, тому хорошо,
солнце. Петербургъ вашъ проклятый,—въ немъ солнца нѣтъ.
А на остальное мнѣ наплевать. Есть солнце, я живу, а
нѣтъ—умру, все равно, что вы ни говорите тутъ. Это без­
различно,— безъ любви я умру, во мнѣ самой солнце должно
быть.
Она встала шумно, мягко, какъ все, что дѣлала, и по­
дошла къ Петѣ. Отъ нея пахло тепломъ и чуть духами.
Прическа немного на бокъ, и непремѣнно отстегнуть ка­
кой­нибудь крючекъ на лифѣ.
— Тоску на васъ нагнали?
Она показала на спорившихъ и сказала, зѣвнувъ, въ
полголоса:
— Мнѣ въ Москву сегодня ѣхать, поѣздъ ужъ скоро.
И смѣясь, блестя веселыми глазами, она стала потихоньку
болтать съ Петей о Москвѣ, о томъ, какіе у нея тамъ от­
личные друзья, часто повторяя: «безумно интересно», «чудно»,
или ругательства. Петя нѣсколько недоумѣвалъ. Но она
ему нравилась.
— Такъ,—сказала она, наконецъ:—болтаю, болтаю, а
пора и ѣхать.
Она велѣла послать за извозчикомъ. Алеша поцѣловалъ
ее на прощанье.
23

— Милый,—сказала она Петѣ:—проводите меня на вок­
залъ, мнѣ одной скучно.
Черезъ нѣсколько минутъ Петя тащилъ Лизаветинъ че­
моданъ по лѣстницѣ; чемоданъ былъ запертъ небрежно,
изъ щели выглядывало что­то красное.
— А, — сказала Лизавета:—дура я. Это мой капотъ.
Петя улыбнулся и подумалъ, что такой капотъ, вѣрно,
идетъ ей.
На извозчикѣ Лизавета продолжала болтать. Она знала
его по письмамъ брата. Кажется, онъ ничего себѣ.
— А Степанъ вамъ понравился?—спросилъ Петя.—Это
мой пріятель, товарищъ по школѣ.
Лизавета подумала.
— Немножко боюсь его,—отвѣтила она.
Потомъ еще помолчала.
— Онъ умный.
Петя улыбнулся.
— Да вы, пожалуйста, не улыбайтесь. Конечно, умный!
Лизавета готова была разсердиться: зачѣмъ противо­
рѣчатъ.
Но сейчасъ же разсмѣялась, прибавила:
— Онъ мнѣ ни чуточки не нравится. Въ немъ нѣтъ ходы.
— Это что такое?
— Такъ, нѣтъ ходы. Это значить: поди сюда. Такое
наше выраженіе, московское.
У вокзала Лизавета ловко спрыгнула, дрыгнувъ ногами.
Къ поѣзду едва поспѣли.
Когда вагонъ уже тронулся, Петя прошелъ съ нимъ ря­
домъ нѣсколько шаговъ.
— Заходите, когда въ Москвѣ будете!—крикнула Лиза­
вета весело изъ окна. Потомъ она захохотала, блеснула
глазами.
— Въ васъ есть ходы!
Петя покраснѣлъ, замахалъ ей фуражкой. Онъ былъ
слегка взволнованъ, выпилъ на вокзалѣ кофе и пошелъ
пѣшкомъ по Невскому.
24

Выглянуло на закатѣ солнце, унылое, таинственное.
Невскій розовѣлъ въ туманѣ. Петя вспомнилъ шумную, .
теплую Лизавету. Почему­то представилось, что онъ встрѣ­
тится еще съ ней. Потомъ мысли его перешли на Ольгу
Александровну, и сердце пріостановилось, какъ всегда. Гдѣ
она сейчасъ? Казалось, ея духъ, тонкій и нѣжный, уже
вѣялъ надъ этимъ городомъ, въ закатномъ сіяніи.
И мысли о томъ, что ему суждено и какое теченіе
приметъ его жизнь, занимали его все время, пока онъ
шелъ.
IV.
Хотя лично противъ Степана Полина ничего не имѣла,
скорѣй даже онъ нравился ей, все­же она была недовольна,
что онъ сталъ ходить къ нимъ чаще. Она не могла не ви­
дѣть, что многое тутъ относилось къ Клавдіи. Полина
боялась, что Степанъ завлечетъ ее въ самую бездну рево­
люціи.
— Клавдія такая нервная, ­ говорила она,—а теперь,
Петруня, представь, она стала еще рѣзче. Въ школѣ рабо­
таетъ мало, все уходитъ. Нѣтъ, я ужасно за нее боюсь.
И говорить съ ней невозможно.
Полина ходила взадъ впередъ по комнатѣ, и ей каза­
лось, что та сторона, гдѣ сидѣлъ въ креслѣ Петя, —это
первый рядъ.
— Ужасно, ужасно!
Петя говорилъ, что Клавдія не такой ужъ ребенокъ, но
и самъ чувствовалъ, что въ извѣстной мѣрѣ Полина права.
Въ это время случилось, что въ университетѣ назна­
чили защиту диссертаціи на модную тему: о марксизмѣ.
Степанъ съ Клавдіей много говорили объ 5той диссертаціи.
Петя въ такихъ дѣлахъ понималъ мало, но почему­то и ему
захотѣлось пойти.
И вотъ во вторникъ, около двѣнадцати, Петя, обдерги­
ваясь и немного смущаясь, входилъ въ высокіе коридоры
университета, въ направленіи назначенной аудиторіи.
25

Толклись студенты, курсистки въ блузкахъ, и по вре­
менамъ входили и садились въ средніе ряды молодые люди
въ штатскомъ, съ записными книжками. «Вѣрно оппоненты»,
думалъ Петя, съ нѣкоторымъ благоговѣніемъ принимая за
ученаго—репортера мелкой газетки. Клавдія со Степаномъ
были уже тутъ.
— Изъ Москвы наѣхали народники,—говорилъ кто­то
рядомъ.—Будетъ игра!
— Онъ имъ пропишетъ,—отвѣтилъ угрюмый студентъ
въ косовороткѣ.
Въ первыхъ рядахъ, среди дамъ, посѣщающихъ премье­
ры, громкіе процессы и диссертаціи, виднѣлось нѣсколько
бородачей. Казалось, волосы росли у нихъ изъ глазъ. Боль­
шинство было въ провинціальныхъ сюртукахъ, у нѣкоторыхъ
изъ­подъ брюкъ рыжѣли голенища сапогъ. Это и были
народники.
Наконецъ, стало тѣсно; стуцентовъ отдѣлили на галер­
ку, и изъ дверей, въ другомъ концѣ залы, «вышелъ факуль­
тетъ»—подобно присутствію окружнаго суда: собраніе сѣ­
дыхъ, полуглухихъ, подслѣповатыхъ людей.
Съ ними явился и магистрантъ— человѣкъ ловкій и бой­
кій, во фракѣ. Онъ изложилъ свои тезисы: фабрика вытѣ­
сняетъ кустаря, это хорошо: кустарь пережитокъ, какъ и
община — и далѣе въ этомъ родѣ.
Скоро загремѣли въ отвѣтъ народники. Потрясая боро­
дами, они клялись, что кустарь не вымираетъ, община не
разрушается, а несетъ залогъ дальнѣйшей жизни. Что въ
Италіи процвѣтаетъ мелкое хозяйство. «Бемъ­Баверкъ, ав­
стрійская школа, психологическая теорія цѣнности». Маги­
странтъ крысился и отстрѣливался: «Мелкобуржуазный ха­
рактеру реакціонное крестьянство, ростъ пролетаріата...»
(Въ этомъ мѣстѣ студенты захлопали. «Факультетъ» сму­
тился и просилъ не мѣшать).
Черезъ два часа Петя почувствовалъ, что въ головѣ его
мутно. Несомнѣнно, эти люди много работали, много знали
и сейчасъ волновались искренно, отстаивая свои мысли; но
26

ему не было это близко; прислушиваясь къ ихъ книжнымъ
выраженіямъ, Петя лишь сильнѣй ощущалъ, что правда—
та, безъ которой человѣкъ не можетъ жить, —не у нихъ,
и не у Бемъ­Баверковъ.
Въ перерывѣ онъ вышелъ въ самый конецъ коридора.
Въ старинное окно, съ полукругомъ вверху, была видна
Нева, Исакій и Зимній Дворецъ. Шелъ снѣгъ было тихо,
и бѣлый покровъ на Невѣ казался такимъ истиннымъ, не­
рушимо­чистымъ.
Петя вздохнулъ. Хорошо бы проѣхаться въ деревню, на
санкахъ, вдохнуть запахъ лѣса подъ инеемъ!
Онъ обернулся —и увидѣлъ тонкую, худощавую даму, съ
красной розой въ корсажѣ, подъ руку съ немолодымъ су­
дейскимъ.
Петя вспыхнулъ. Ольга Александровна замѣтила его и
улыбнулась.
— А­а,—сказала она ласково, подавая руку въ узень­
кой бѣлой перчаткѣ,—и вы! Я не знала, что вы этимъ ин­
тересуетесь.
— Я... собственно такъ, со знакомыми,— пробормоталъ
Петя, точно былъ въ чемъ виноватъ.
— Вы что же, марксистъ?—спросилъ Александръ Касья­
нычъ, глядя на него острыми, очень сближенными глазами.
Его стриженая бородка, скептическій взоръ и определен­
ность выраженій смущали Петю. Александръ Касьянычъ былъ
сѣдоватъ, занималъ порядочный постъ въ Сенатѣ—его толь­
ко что назначили,— на лицѣ его былъ уже петербургскій,
сѣрый налетъ.
— Нѣтъ,—повторилъ Петя, —я случайно, съ знакомыми.
И то, что онъ глупо твердитъ одну фразу, какъ всегда
нескладно, еще болѣе сконфузило и раздражило его. «Ка­
кого чорта», подумалъ онъ: «что, я ему отчетъ давать дол­
женъ?»
Ольга Александровна замѣтила это, чуть сощурилась, и
въ ея черныхъ глазахъ блеснуло что­то веселое, поощри­
тельное. «Я за тебя», какъ­будто говорила она, «не бойся».
27

— Да и ты, папа, пока еще не въ партіи.—Она засмѣя­
лась и дернула его за рукавъ.—Подумаешь, какой соціалъ­
демократъ!
— А зачѣмъ я тутъ, —этого понять нельзя. Выше по­
ниманія, долженъ сознаться.
Онъ обернулся къ Петѣ.
— Вотъ что значитъ быть отцомъ­съ. Когда вамъ стук­
нетъ пятьдесятъ, васъ, вѣроятно, тоже поведутъ слушать
чепуху, какъ меня. Впрочемъ,—прибавилъ онъ,—разъ это
сдѣлала Оленька, значитъ, такъ надо. Покоряюсь. Да, вамъ,
конечно, интересно тутъ. А мнѣ нисколько, да я и занятъ.
Поручаю вамъ Оленьку, оставляю свое мѣсто—изволите
видѣть,—во второмъ ряду, затѣмъ жду обѣдать.
Быстро поклонившись, Александръ Касьянычъ сухимъ,
легкимъ шагомъ, застегнувшись на есѢ пуговицы и принявъ
обычный оттѣнокъ кодекса Юстиніана—вышелъ.
Кончался и перерывъ. Публика спѣшила въ залъ. Ольга
Александровна, чуть шурша платьемъ, узкая и тоже легкая,
прошла къ своему мѣсту. Петя сѣлъ рядомъ. Толстая дама
въ шелкахъ, сосѣдка, съ удивленіемъ взглянула на него.
Но Петя ни на что не обращалъ вниманія, и теперь ему
было уже все равно, что думаютъ о немъ, что говоритъ
магистрантъ, что ему возражаютъ: рядомъ онъ чувствовалъ
шелестъ матеріи, знакомый, слабый и милый запахъ духовъ.
Иногда она спрашивала о какомъ­нибудь пустякѣ, близко
наклоняясь: ему все казалось важнымъ и замѣчательнымъ.
Если своимъ отвѣтомъ онъ вызывалъ улыбку, или смѣхъ,
морщившій верхнюю часть носа, онъ краснѣлъ и внутренно
ликовалъ. Теперь уже не казались длинными рѣчи народ­
никовъ, отвѣты магистранта: ничего, пусть они стараются,
и шумятъ хоть до вечера.
Въ серединѣ одной изъ заключительныхъ рѣчей Ольга
Александровна нагнулась къ нему.
— Получили письмо?—спросила она шопотомъ.
Петя кивнулъ, и въ глазахъ его что­то задрожало.
— Я очень рада, что встрѣтила васъ тутъ,—прибавила
28

она также шопотомъ:—здѣсь все какіе­то чужіе люди.—
Она сощурила глаза и поморщилась.— Нѣтъ своихъ.
Петя смотрѣлъ на нее, молчалъ, но его видъ ясно гово­
рилъ, радъ ли онъ, что ее встрѣтилъ.
Ольга Александровна улыбнулась, повернула голову въ
сторону спорившихъ и приняла видъ, будто слушаетъ ихъ.
Такъ прошло около часу. Этотъ часъ слился для Пети въ
одно сладостно­туманное ощущеніе ея присутствія, бѣлизны
снѣга за огромными окнами, какой­то внутренней, нѣжной
тишины, обѣщающей счастье. Когда въ грохотѣ апплоди­
сментовъ, двигаемыхъ стульевъ всѣ поднялись, онъ вздох­
нулъ, будто частица чего­то ушла уже невозвратно.
При выходѣ они встрѣтились со Степаномъ.
— Мы остаемся, —сказалъ онъ. — Готовятъ овацію.
Темные глаза Степана, вся его крѣпкая, тяжеловатая
фигура выражала возбужденіе. Видимо, его что­то задѣло
въ диспутѣ.
Но Петя уже не слушалъ. Онъ искалъ глазами Ольгу
Александровну, которая одѣвалась отдѣльно, и думалъ
только объ одномъ —какъ бы толпа не оттерла его.
Туманно­фіолетово было на улицѣ, куполъ Исакія зо­
лотѣлъ, и по берегу Невы зажглись блѣдные фонари, когда
Петя съ Ольгой Александровной катили по набережной. За
Дворцовымъ мостомъ снѣгъ синѣлъ по­вечернему; у крѣпо­
сти густѣла мгла.
V.
Петѣ казалось, что лучше бы не пріѣзжать, а все ле­
тѣть такъ, дальше и дальше, въ синеватой мглѣ вечера,
придерживая рукой Ольгу Александровну. Но на Кронверк­
скомъ, противъ сада, конь остановился; они вышли, и ма­
шина подняла ихъ въ пятый этажъ.
Въ окнахъ сумеречной гостиной глянулъ видъ на Выборг­
скую, съ зажигающимися огоньками. Ниже, надъ деревьями
въ инеѣ, кружили галки. Закатъ угасъ.
— Ну,—сказала Ольга Александровна,—вотъ вы и у
2:1

насъ, Петя, — простите, что я такъ васъ называю: я вѣдь
старше, да и васъ только­что испекли въ студенты.
Улыбаясь, она снимала съ блѣдныхъ рукъ перчатки,
отколола шляпу.
— Видите, какая даль. Это я выбирала квартиру.
Она подошла къ окну и заглядѣлась. Что­то задумчивое
проступило въ ея черныхъ глазахъ.
— Когда смотришь вдаль,—прибавила она,—все ка­
жется лучше. Жизнь чище, просторнѣе... такъ.—Она раз­
вела руками, и это былъ неясный жестъ, но Петя понялъ,
что онъ выражалъ.
— Если­бы папа слышалъ, онъ посмѣялся бы, сказалъ
бы, что это все пустяки и фантазерство. А, между тѣмъ,
это такъ. Человѣку всегда хочется чего­то невозможная...
и прекраснаго. Можетъ быть, въ этомъ и вообще сущность
жизни.
Она вздохнула.
— А папа... очень terre a terre. Хотя его надо ближе
знать, чтобы понять правильно.
— Сегодняшніе споры тоже terre a terre, —сказалъ Петя
робко.—Однако, вы же пошли и даже Александра Касья­
ныча взяли.
Ольга Александровна засмѣялась, слегка покраснѣла.
— Вотъ и поймалъ меня студентикъ Петя. Правда, за­
чѣмъ я сегодня была? Такъ, просто мнѣ очень хотѣлось...
хотѣлось и хотѣлось пойти. Развѣ это плохо? Можетъ, у
меня предчувствіе было?
Она продолжала смѣяться, глаза ея весело блестѣли.
Потомъ она подошла къ двери въ столовую.
— Мы тутъ болтаемъ, а у насъ гости, и чуть что не
подали на столъ. Идемъ!
Петя двинулся за ней въ столовую, гдѣ около вина стоялъ
Александръ Касьянычъ съ двумя незнакомыми Петѣ людьми.
— Наконецъ­то,—сказалъ онъ:—мы ужъ рѣшили отку­
поривать. Дочь моя, — прибавилъ онъ, обращаясь къ то­
щему блондину въ сѣромъ жилетѣ:—увлекается науками.
30

Тотъ повелъ слегка носомъ.
— Я Ольгу Александровну имѣю удовольствіе знать, и не
одинъ день. Да, науками. Вплоть до господъ соціалистовъ?
Александръ Касьянычъ сѣлъ и налилъ ему рюмку ма­
деры.
— Хорошо еще, что молодой человѣкъ выручилъ, а то
представьте—я, на диспутѣ­съ!
Александръ Касьянычъ засмѣялся своимъ ироническимъ
смѣхомъ. Тонкія губы его слегка ходили.
Нервнаго блондина звали Нолькенъ: онъ былъ компози­
торомъ. Чокнувшись съ Ольгой Александровной, онъ бѣгло
и, какъ Петѣ показалось, пренебрежительно взглянулъ на
него.
— За здоровье господина магистранта, за жидковъ, за
соціалистовъ.
Другой гость, съ лицомъ нововременца и съ перстнями,
протянулъ свой стаканъ. Ольга Александровна молча ѣла
супъ со спаржей. Электричество блестѣло въ рюмкахъ, въ
хрусталѣ, супъ отливалъ золотистымъ, но плохо шелъ въ
Петино горло. Какъ часто съ нимъ бывало, онъ вдругъ
почувствовалъ приливъ крайней раздражительности, хотя
ни социалисты, ни евреи его не интересовали. Вѣрно, въ
глазахъ его нѣчто отразилось: Ольга Александровна под­
няла на него спокойный взоръ, будто говорившій: «сдер­
жанность».
Разговоръ быстро перешелъ нъ. политику, Финляндію,
окраины; Нолькенъ горячился, настаивалъ на крутыхъ мѣ­
рахъ. Его непрестанно подзуживало что ­ то. Александръ
Касьянычъ оживился, но ни въ чемъ не соглашался съ го­
стями. Трудно было понять, какого онъ самъ направленія,
но онъ нападалъ на всѣхъ и всѣхъ высмѣивалъ: и мини­
стровъ, и правыхъ, и лѣвыхъ. Казалось, его извилистому
мозгу доставлялъ удовольствіе самый споръ, процессъ уни­
женія мнѣній, считающихся общепризнанными.
— Это все пустяки, пустяки­съ, всѣ эти національныя
направленія, политика кулака. Это глупости, я вамъ доложу,
31

на этомъ далеко не уѣдешь. Культура есть культура,
какъ же мы ее насадимъ, если сами мы мужланы, дикари?
Но если бы при немъ заговорили о голодѣ, обязанно­
стяхъ правительства передъ народомъ, онъ такъ же посви­
стѣлъ бы и обругалъ бы газетчиковъ, раздувающихъ пустяки.
Петѣ казалось, глядя на него, что онъ какого­то абстракт­
наго, юстиніановскаго направленія.
О студентахъ, изъ­за Пети, говорили съ осторожностью,
но чувствовалась нелюбовь къ этимъ людямъ, особенно у
нововременца. Между прочимъ, онъ сообщилъ, что скоро
въ высшихъ заведеніяхъ начнутся безпорядки.
— Вотъ и глупости­съ, — сказалъ Александръ Касья­
нычъ, —и ерунда, присущая русскимъ. Намъ грамотѣ еще
учиться, но ужъ мы да,— мы меньше чѣмъ на республикѣ
не помиримся. Что же, молодой человѣкъ, и вы будете
пѣсни распѣвать, съ флажками разгуливать?
Петя не думалъ объ этомъ и вообще былъ не воин­
ственнаго нрава, но почему­то отвѣтилъ, смущаясь и вол­
нуясь, что, если нужно будетъ— пойдетъ.
Александръ Касьянычъ скользнулъ по немъ взглядомъ
и принялся издѣваться надъ министромъ народнаго просвѣ­
щенія и уставомъ 84 года.
— Ну, и вы, конечно, будете за отмѣну устава­съ, но
вы знаете, собственно, въ чемъ онъ состоялъ?— спросилъ
онъ вдругъ Петю.
Петя отвѣтилъ злобно: «знаю». Объ уставѣ онъ имѣлъ
смутнѣйшее представленіе, и ему очень мало было до него
дѣла.
Всѣ засмѣялись. Ольга Александровна сказала:
— Все политика,—какъ скучно. Оскаръ Карлычъ, разска­
жите лучше о музыкѣ. Что теперь новаго? Я очень отстала.
Нолькенъ отвѣтилъ, что пусть бы лучше ходила въ
симфоническіе, чѣмъ на диспуты. Онъ опять возбудился,
но теперь по­другому; видимо, эти вопросы въ серьезъ
задѣвали его. Съ жаромъ сталъ онъ нападать на Дебюсси,
съ такимъ же жаромъ превозносилъ Скрябина.
32

— Музыки, кромѣ Россіи, нигдѣ нѣтъ, это фактъ. Тутъ
на Марксѣ не уѣдешь.
Обѣдъ кончился; Ольга Александровна предложила ему
сыграть. Александръ Касьянычъ извинился— на слѣдующей
недѣлѣ онъ долженъ выступать, сейчасъ надо работать.
Нововременецъ уѣхалъ. Нолькенъ сѣлъ къ роялю.
Петя съ Ольгой Александровной слушали изъ ея ком­
наты. Петя сидѣлъ у окна, она напротивъ, въ креслѣ.
Огня не зажигали. Въ огромныя окна сіялъ мѣсяцъ, встав­
или очень далеко, за дворцами, за краями земли. Свѣтъ
его былъ тусклъ, облаченъ, онъ одѣвалъ комнату перла­
мутромъ, клалъ мягкіе кресты рамъ на коверъ, и въ его
туманѣ руки Ольги Александровны, лежавшія на столикѣ,
казались блѣднѣе и тоньше. Да и вся она представилась
Петѣ еще новой, не совсѣмъ такой, какъ раньше. Она
смотрѣла на мѣсяцъ—вѣрно, и его любила, какъ даль, какъ
недостижимое. Въ ея глазахъ была печаль, — какъ бы от­
блескъ той, блѣдной, лунной печали.
А сейчасъ и мѣсяцъ, и дворцы, Нева, деревья парка,
осребренныя свѣтомъ,—все было инымъ. И туманныя про­
странства подъ луной, и сама луна— ближе, понятнѣй; Ольга
Александровна, блескъ ея глазъ и бѣлизна рукъ—ближе къ
ея сестрѣ­лунѣ.
Когда Нолькенъ кончилъ и вышелъ, онъ былъ тоже
иной. Казалось страннымъ, что онъ только что обѣдалъ,
говорилъ о Финляндіи, евреяхъ.
— Да вы слушали?—спросилъ онъ Ольгу Александровну
почти рѣзко.—Это Рахманинова, сороковая прелюдія, это
вамъ не что­нибудь.
Онъ подозрительно взглянулъ на Петю, въ губахъ его
что­то дернулось. Онъ показался Петѣ слабымъ и хилымъ,
разстроеннымъ ребенкомъ. Ему стало даже жаль его.
— Не сердитесь, Оскаръ Карлычъ,—сказала Ольга Алек­
сандровна. —Я хорошо слушала. Своей игрой вы доставили
мнѣ большую радость.
Онъ взялъ ея руку, нагнулся, поцѣловалъ.
3

33

— Я знаю, что вы и господинъ студентъ ненавидѣли
меня сегодня за обѣдомъ, но что подѣлать. Что думаю,
то думаю.
Ольга Александровна не возражала. Она сказала только
такъ:
— Зато вами овладѣваетъ иногда демонъ искусства.
Вамъ многое простится за это.
Когда онъ ушелъ, Ольга Александровна сказала Петѣ:
— Это странный человѣкъ. Да вообще, много удиви­
тельнаго въ жизни, не разберешь.
Возвращался домой Петя въ приподнятомъ, возбужден­
номъ настроеніи. Весь этотъ день былъ особенный. Когда
онъ думалъ объ Ольгѣ Александровнѣ, въ немъ пробужда­
лось все самое ясное, чистое. Да, конечно, онъ любитъ ее
возвышенной, нѣжной любовью. Онъ радъ былъ бы дока­
зать ей свою преданность, быть можетъ — отдать за нее
жизнь, томиться по ней, любоваться ею. Но къ этимъ мыс­
лямъ неизмѣнно примѣшивалась печаль. Что же дальше?
Онъ не зналъ, и не хотѣлось ему объ этомъ думать.
Странно было бы, если­бъ она принадлежала ему. Мысль
о томъ, что любовь эта можетъ принять какія­нибудь жиз­
ненныя формы, была чужда, почти враждебна.
И въ неземномъ блескѣ ея, Петя съ горечью видѣлъ
другую свою сторону—мучительно­земную. Онъ зналъ, что
онъ рабъ своихъ страстей, но онѣ шли мимо его любви.
Это дѣлало его чувство къ Ольгѣ Александровнѣ еще
тоньше, легче—и печальнѣе.
VI.
Возвращаясь по вечерамъ домой, въ крохотную ком­
натку въ Ротахъ, Степанъ нерѣдко ложился на кровать и
подолгу думалъ.
Внизу, во дворѣ, стучали по листамъ и котламъ мѣд­
ники. Этотъ шумъ не мѣшалъ Степану, напротивъ,—какъ бы
31

отдѣлялъ его отъ остального міра и давалъ мыслямъ
просторъ.
Степанъ курилъ, переворачивался на жесткой постели
и вторично переживалъ то новое, что нахлынуло на него
въ этомъ городѣ.
Уже въ послѣднихъ классахъ гимназіи, рядомъ съ бар­
ченкомъ Петей онъ казался крѣпкимъ юношей, полнымъ
силъ. Уже тогда онъ мечталъ о чемъ­то большомъ и серь­
езномъ, что ему предстоитъ сдѣлать. Здѣсь это чувство
росло. Онъ видѣлъ много людей, большей частью принад­
лежавшихъ къ революціоннымъ кружкамъ, и сознаніе, что
именно тутъ можетъ онъ проявить себя, укрѣплялось въ
немъ.
По происхожденію плебей, Степанъ съ раннихъ лѣтъ
чувствовалъ, что богатые, сытые—не его лагеря. Съ дѣт­
ства онъ видѣлъ, сколькихъ униженій они избѣгаютъ, какъ
легче двигаться имъ по пути жизни; сколь суровѣй жребій
его класса.
И ему казалось, что самое достойное, самое нужное
для него — это отдать свои силы имъ — угнетаемымъ и
слабымъ. Онъ не зналъ еще хорошенько, какъ и что
именно сдѣлаетъ, но сознаніе, что онъ можетъ поставить
для этого на карту все, даже жизнь, окрыляло его и поды­
мало въ собственныхъ глазахъ.
Лежа въ своей конурѣ, на пятомъ этажѣ петербург­
ская дома съ вонючими лѣстницами, онъ мечталъ о томъ,
какъ счастливъ долженъ быть человѣкъ, отдающій свою
жизнь за другихъ. Онъ вставалъ, принимался ходить взадъ
впередъ, изъ угла въ уголъ, улыбаясь и напѣвая про себя.
Ему становилось жарко, онъ подходилъ къ окну и подолгу
смотрѣлъ во дворъ. «Да, да», думалъ онъ, глядя на дѣтей,
возившихся около дворницкой, на подмастерья, пробѣгав­
шаго въ лавченку безъ фуражки: «да, вотъ они, тѣ, къ
кому мы пойдемъ. Это наши».
Потомъ онъ нѣсколько уставалъ, успокаивался и садился
къ столу. Мысли его понемногу принимали иное теченіе.
3*

35

Онъ вспоминалъ Клавдію, съ которой встрѣчался теперь
чаще, и это все больше волновало и смущало его. Клавдія,
какъ и онъ, была не изъ баловней; какъ на него—это
наложило на нее свой отпечатокъ. Степану нравилось, что
все, что она говорила, было ея, никому не принадлежащее;
все надумала она сама,—вѣрно, иногда и въ безсонныя ночи.
Но его стѣснялъ тотъ всегдашній внутренній жаръ, какой
онъ въ ней чувствовалъ. Степану казалось, что она чего­то
ждетъ. Самъ онъ заражался ея волненіемъ и чувствовалъ
тогда, что и онъ мужчина, съ нервами, темпераментомъ.
Онъ зналъ въ себѣ бѣса чувственности и нѣсколько боялся
его.
И потому въ отношеніи Клавдіи у него было чувство,
будто онъ нѣсколько передъ ней виноватъ. Это оттѣнялось
еще тѣмъ впечатлѣніемъ, какое произвела на него, тогда
у Алеши, Лизавета. «Милая», говорилъ онъ про нее и
улыбался. Эта улыбка его была легкая и чистая. Но Лизавета
мелькнула и, какъ тѣнь, скрылась. «Встрѣчу ли ее?» думалъ
онъ. И хотя зналъ, что если­бъ и встрѣтилъ, ничего бы
изъ этого не вышло, все­же ему пріятно было представлять
себѣ это.
Въ такомъ состояніи застали его событія послѣдняго
времени —студенческія волненія.
Нововременецъ былъ правъ: начинались безпорядки.
Вспыхнули они въ одномъ спеціальномъ институтѣ и
быстро разрослись. Какъ всегда, поводы явились сами собой.
Въ одиночной тюрьмѣ повѣсился студентъ — товарищи
устроили по немъ панихиду. Вмѣшалась полиція, студентовъ
разогнали. Среди нихъ оказались пострадавшіе.
Это взволновало, и студенты прекратили занятія. Въ
обществѣ тоже было возбужденіе: обвиняли власть и прави­
тельство въ жестокости. Поднялся тонъ газетъ. Партіи
воспользовались этимъ — появились воззванія; населеніе
Петербурга призывалось къ демонстраціи.
Степанъ къ этому времени уже работалъ въ очень
крайней партіи. Разумѣется, онъ сильно встрялъ въ это
36

дѣло. Ему казалось, что когда тысячныя толпы соберутся
на Невскомъ, выкинуть знамена съ революционными требо­
ваніями, это будетъ грандіозно. Неясно представлялъ онъ
себѣ, что произойдетъ дальше; но одно то, что студенты,
рабочіе «заявятъ свою волю» —что ­ нибудь да значитъ.
Дальше... а можетъ, дальше­то и будетъ настоящее. Здѣсь
его голова нагрѣвалась, онъ видѣлъ борьбу, баррикады, герой­
ство. Со сладкимъ трепетомъ предвкушалъ онъ смерть.
Въ партіи онъ агитировалъ, чтобы итти съ оружіемъ.
Рвеніе его одобряли, но умѣряли рѣшимость. Такихъ, какъ
Степанъ, новичковъ и азартныхъ, было не мало. Нельзя
было давать имъ особеннаго хода.
Постановили такъ: мирная демонстрація, съ цѣлью по­
казать правительству «революціонный пролетаріатъ». Степанъ
былъ неудовлетворенъ, Клавдія тоже. Зато назначили день,
и бѣдная Полина побѣлѣла, узнавъ объ этомъ. Наканунѣ
вечеромъ Клавдія зашла къ Степану.
Въ комнатѣ было сумеречно; косой лучъ солнца проби­ .
вался сквозь дверную щель, и въ немъ плыли пылинки.
Внизу стучали по котламъ.
Степанъ вскочилъ съ постели при ея появленіи, но она
приказала лежать.
— Вы устали,­ ­сказала Клавдія: —не вставайте. Я сяду
здѣсь. Она усѣлась на краю постели и стала разсказывать.
Въ полумглѣ она казалась особенно угловатой и худой.
Волнуясь, сбиваясь, Клавдія говорила о сопротивленіи, о
томъ, что завтра— она слышала—будутъ войска.
— Это врядъ ли, —сказалъ Степанъ.
— А по­моему—будутъ.
Клавдія помолчала немного.
— Можетъ быть, попадемъ подъ пули.
Степанъ отвѣтилъ:
— Что же, разъ рѣшили итти...
Клавдія вдругъ взяла его за руку и пожала.
— Только не отходите отъ меня,—прошептала она
слегка глухимъ голосомъ.
37

Отъ прикосновенія ея руки какое­то изнеможеніе про­
шло по немъ: онѣ­мѣли ноги; онъ почувствовалъ, что блѣд­
нѣетъ.
— Я много думала о завтрашнемъднѣ,— шептала Клавдія. —
Я не боюсь, если смерть. Я хотѣла бы только съ вами.
Она припала къ нему.
— Съ вами... не боюсь.
Степанъ закрылъ глаза. Ему казалось, что стоитъ ему
пошевельнуться, раскрыть объятія, и онъ уже потеряетъ
власть надъ собой. Далекимъ, не своимъ голосомъ онъ про­
шепталъ:
— Разумѣется, будемъ вмѣстѣ.
Когда она ушла, Степанъ испытывалъ странное чувство.
Онъ пересталъ думать о томъ, что будетъ завтра, объ ору­
жіи, тактикѣ, смерти. Онъ ясно понялъ, что его собствен­
ная жизнь, нежданно для него, сворачиваетъ въ сторону,—
менѣе всего предвидимую. Былъ­ли онъ этому радъ? Онъ
не могъ сказать. Все впереди представлялось туманнымъ,
удивительнымъ.
Степанъ вздохнулъ и сталъ зажигать лампу.
VII.
Проснувшись утромъ, онъ вспомнилъ, что вчера что­то
произошло. Въ сущности, что же? Клавдія даже не поцѣ­
ловала его. Но онъ вставалъ, одѣвался съ особеннымъ чув­
ствомъ. Не было въ немъ радости раздѣленной любви, но,
все­же, въ глубинѣ души Степану было пріятно, что онъ
нравится хорошей, интеллигентной дѣвушкѣ. Это испытывалъ
онъ въ первый разъ. Вторая мысль его —сегодня демонстра­
ция. И снова: они будутъ вмѣстѣ. Своей крѣпкой грудью
онъ сумѣетъ прикрыть ее. Но въ немъ закипало и горячее,
глухое волненіе. Безъ нея въ этомъ дѣлѣ онъ чувствовалъ
бы себя свободнѣе.
Онъ вышелъ изъ дому въ одиннадцать. На улицахъ было
не совсѣмъ обычно. Туманно­блестяще солнце, тепло, весна;
38

кое­гдѣ флаги по случаю праздника. Толпа оживленнѣй и
чѣмъ ближе къ Невскому—гуще. На углу Морской Степанъ
купилъ красную гвоздику, вдѣлъ въ петлицу. Широкополая
шляпа, синій воротникъ рубашки изъ­подъ пальто и этотъ
цвѣточекъ ясно указываютъ, кто онъ. Это было пріятно,
радостно возбуждало. «Они узнаютъ», думалъ онъ: «уз­
наютъ».
И желаніе борьбы, столкновенія съ кѣмъ­то неизвѣ­
стнымъ, но заранѣе ненавидимьшъ, росло.
Съ Клавдіей должны были встрѣтиться у Мойки. Дѣй­
ствительно, подъ рестораномъ Альберта замѣтилъ онъ ша­
почку Клавдіи; ея сѣрые, слегка косящіе глаза быстро на­
шли его. Ему сразу понравилась вся ея аккуратная фигурка,
даже нѣсколько исподлобья взоръ, сверкнувшій умомъ, ра­
достью. Щеки ея заалѣли, когда она пожала ему руку. Сте­
панъ вспомнилъ вчерашнее. Опять что­то мучительное и
сладостное прошло по немъ.
— Полину пришлось надуть, —сказала она.—Дала слово,
что къ подругѣ ушла.
Она засмѣялась.
— Не хотѣла даже пускать.
Тротуары были полны. Сновали студенты, молодые люди
въ синихъ рубашкахъ, какъ Степанъ, и барышни, барышни.
Это войско, отъ семнадцати до двадцати пяти лѣтъ, воору­
женное тросточками, зонтами, собиралось дать сраженіе
государству. Государство не дремало: взадъ впередъ по
Невскому, позвякивая саблями, проѣзжали жандармы. Во
дворахъ были спрятаны казаки; отряды городовыхъ, соот­
вѣтственно воодушевленныхъ, укрывались за Соборомъ.
Солнце заливало все весеннимъ, милымъ блескомъ; во­
робьи ухитрялись скакать по мостовой, въ небѣ плылъ лег­
кій паръ.
Медленно двигаясь—толпа становилась гуще—достигли
Клавдія со Степаномъ Конюшенныхъ; здѣсь ихъ оттѣснили
съ тротуара на улицу. Возбужденіе росло. Говорили, что
у многихъ оружіе, что со Шлиссельбургскаго тракта идутъ
39

рабочіе— все, что говорится въ такихъ случаяхъ. Замирало
движеніе экипажей; середина улицы пустѣла—что­то жуткое
было въ этой пустотѣ со шпалерами людей по бокамъ.
Жандармы скрылись.
Наконецъ, въ двѣнадцать, выстрѣлила пушка. Обыкно­
венно, по ней провѣряютъ часы, но нынче въ сотняхъ гру­
дей она отозвалась толчкомъ. Изъ самыхъ густыхъ рядовъ,
противъ Собора, выбѣжали группы, черезъ минуту зловѣ­
щая середина была занята молодежью; надъ ней взвились
флаги, раздалось пѣніе.
Вмѣстѣ съ другими Степанъ съ Клавдіей выбѣжали на
середину.
Какъ другіе, шагая, пѣли пѣснь съ нескладными словами.
Но какъ всѣмъ эта пѣснь, это удивительное шаганіе и эти
флаги туманили душу! Въ толпѣ, идущей во имя чего­то,
есть странный, большой восторгъ. Онъ сплавляетъ въ одно
этихъ разныхъ людей и оружію, пулямъ противоставляетъ
цѣльный душевный организмъ.
Степанъ шелъ съ Клавдіей рядомъ, пѣлъ и, видя слезы,
блиставшія въ ея глазахъ, чувствовалъ дрожь и въ своемъ
горлѣ; казалось, сейчасъ звукъ сорвется. Сердце его свѣ­
тлѣло, дѣлалось легче, вольнѣй. Казалось, для этого можно
жить. Казалось, глядя въ синеву неба, что въ общемъ горя­
чемъ потокѣ можно итти на смерть и самую смерть встрѣ­
тить радостно.
Вдругъ впереди что­то произошло: толпа замедлила
ходъ. Задніе напирали.
Потомъ послышался крикъ, и прежде, чѣмъ Степанъ
успѣлъ опомниться, что­то грузное ударило спереди и сбоку.
Степанъ разглядѣлъ лошадей, сабли, серебряной тучей
взлетѣвшія надъ головами—все тонуло въ глухихъ стонахъ,
въ крикахъ падавшихъ.
Минуту толпа держалась, отбиваясь; потомъ все смѣ­
шалось, началась паника. Степанъ рванулся было впередъ ;
гладкій караковый конь втиснулся между нимъ и Клавдіей,
и Степанъ нырнулъ за его крупомъ налѣво, стараясь под­
40

хватить Клавдію. Его сбила съ ногъ вторая лошадь, но, какъ
лунатикъ, не помня ни о чемъ, онъ на четверенькахъ
скользнулъ къ тому мѣсту, гдѣ она стояла. Вокругъ было
уже что­то невообразимое. Изъ людей, лошадей образова­
лась каша; озвѣрѣвшіе люди на лошадяхъ крошили людей
на землѣ, барышни кричали, студенты съ разбитыми ли­
цами падали въ грязь. Степану казалось, что его силы
выросли; два раза ударили его уже по головѣ, но онъ,
крича, задыхаясь, все рвался впередъ и въ сторону, гдѣ,
по его мнѣнію, была Клавдія.
Онъ выскочилъ, наконецъ, къ Собору.
Тутъ у колоннъ было тише, и толпились студенты. Сте­
панъ узналъ кое­кого изъ знакомыхъ; съ перекошенными
губами стоялъ его товарищъ по партіи, отирая со щеки
кровь. Кругомъ закричали, что надо выкидывать флаги:
будто бы идутъ рабочіе.
Степанъ схватилъ первый попавшійся и, высоко махая
имъ надъ головой, бросился черезъ площадь. Мало что онъ
понималъ, ему казалось, что Клавдія затоптана, но это
удержалось лишь на мгновеніе, а главное чувство было та­
кое, что вотъ бѣжать съ этимъ флагомъ есть высшее
счастье и радость— бѣжать на опасность, страданія, можетъ
быть—смерть: такъ и надо. И когда рядомъ и вокругъ
онъ услышалъ топотъ молодыхъ ногъ, бѣгущихъ въ одномъ
съ нимъ порывѣ, то понялъ, что всѣ они, столь ничтожно
вооруженные, столь легко побѣдимые, — въ сущности, непо­
бѣдимы, какъ непобѣдима молодость, жизнь, правда. Снова
они столкнулись; снова ихъ били, и въ какомъ­то опьяне­
ніи вскакивалъ Степанъ, когда его валили съ ногъ, ста­
раясь подхватить свой флагъ — отбиваясь, упрямо подымалъ
его. Казалось, что пока флаги держатся, все хорошо. Онъ
не зналъ, что, въ сущности, бой конченъ.
Армія барышень и юношей была разсѣяна. По закоул­
камъ добивали попавшихся­— впятеромъ на одного и безъ
риску—да горсть отчаянныхъ, въ родѣ Степана, сопроти­
влялась еще.
41

Послѣднимъ, что онъ помнилъ, было впечатлѣніе древка,
съ котораго казакъ хотѣлъ сорвать флагъ; Степанъ рва­
нулъ его изо всѣхъ силъ —у казака остался флагъ, а древ­
комъ Степанъ ударилъ его въ грудь, какъ копьемъ. Казакъ
покачнулся, но въ это время самого Степана рѣзко хлоп­
нули чѣмъ­то сзади, по головѣ. Изъ глазъ его брызнули
искры; онъ хотѣлъ обернуться, но казакъ, лошадь, Соборъ —
все поплыло налѣво. Степанъ упалъ.
Клавдію же въ это время, почти безъ чувствъ, съ рас­
кроеннымъ вискомъ, везъ въ закрытомъ извозчикѣ сту­
дентъ. Кровь капала на обшлагъ студентова пальто, а онъ
все не могъ догадаться заткнуть рану; самъ онъ едва си­
дѣлъ, корчась отъ страшной боли въ колѣнѣ.
Было около часу. Погода окончательно разгулялась, —
предстоялъ тихій, розовый мартовскій вечеръ.
VIII.
Жизнь Пети шла неровно —скачками, очень мучитель­
ными.
Противоположныя чувства владѣли имъ. То ему каза­
лось, что онъ чистѣйшій паладинъ своей любви; то на­
летали страсти, и тогда свѣтлое видѣніе тонуло въ винѣ,
развратѣ.
Какъ всегда бываетъ, мысль о ненужности жизни явля­
лась съ особенной рѣзкостью. А потомъ просыпалось само­
любіе: становилось ужаснымъ сознавать, что онъ, Петя,
котораго всѣ считаютъ чистымъ и тихимъ человѣкомъ,
подверженъ злу, какъ любое ничтожество. Стыдно было
за свою любовь, за молодость, за все лучшее, что должно
было въ немъ быть. Въ такія минуты Петя впадалъ въ
черную меланхолію; ее усугублялъ страхъ передъ болѣз­
нями—жестокими послѣдствіями распущенности.
Тогда его начинало угнетать новое: то, что онъ трусъ.
Онъ не столько страдаетъ въ высшемъ смыслѣ, сколько
просто боится, а значитъ — онъ дрянь, негодный человѣкъ,
42

которому и жить не слѣдуетъ. Въ одинъ изъ приступовъ
такой тоски, послѣ бурно проведенной ночи, Петя чуть
было не привелъ въ исполненіе своего плана; онъ дошелъ
уже до оружейнаго магазина, но войти купить револьверъ
у него не хватило силъ. Впрочемъ, это былъ единственный
разъ, что онъ не упрекнулъ себя въ малодушіи.
Съ началомъ безпорядковъ вопросъ о мужествѣ сталъ
передъ нимъ снова.
Задолго до волненій, въ Петиномъ институтѣ была
сходка, по частному дѣлу. Петя почему­то выступалъ, горя­
чился и нескладно говорилъ противъ забастовки. Забастовка
прошла, а Петина репутація понизилась; кругъ знакомства
въ институтѣ сузился, только Алеша, который былъ противъ
него въ общихъ дѣлахъ,— лично не измѣнился. Онъ такъ же
былъ веселъ и беззаботенъ. Стоялъ всегда за крайнее и
дѣлалъ это съ такой безшабашностыо, будто просто бало­
вался. Оттого у студентовъ серьезныхъ, «честнаго» образа
мыслей, онъ не пользовался почетомъ.
— Бастовать всегда надо, —говорилъ онъ Петѣ.—При
всѣхъ случаяхъ жизни.
Петя горячился.
— А по­моему, это безсмысленно. Ну, побастуемъ, а
завтра насъ раздавятъ, какъ мальчишекъ, какъ дураковъ.
Кому отъ этого польза?
— Никакой пользы и не нужно.
Петя не понималъ и раздражался. Ему казалось, что
не хотятъ вникнуть въ его мысль и про себя считаютъ
его эгоистомъ, неблагороднымъ человѣкомъ. Будто онъ
боится забастовки! Это его злило. Просто онъ видитъ
ея безсмысленность, потому что онъ умнѣй другихъ.
Насчетъ Алеши давно ясно, что онъ шалый. Многіе же
неискренни: однимъ пріятно выглядѣть героями, другимъ —
избѣгнуть провала на экзаменахъ. Идейныхъ мало, это
несомнѣнно.
Такъ прошло двѣ недѣли. Наступилъ Великій постъ.
Положеніе осталось неяснымъ— бастовать ли дальше,
4а

или нѣтъ, не знали, Возникло теченіе—начать занятія,
если начальство отмѣнитъ репетиціи и сдѣлаетъ льготу въ
проектахъ. За это высказались многіе.
Петя былъ возмущенъ. Выходило, что бунтовали не зря:
за благородство норовили взять проценты.
Крайніе тоже были противъ, какъ и Алеша, и на сходкѣ,
обсуждавшей это, получился курьезъ: съ нервозностью и
азартомъ Петя примкнулъ къ крайнимъ лѣвымъ. Отчего
такъ вышло, онъ и самъ хорошо не зналъ,—вѣрно, отъ
негодованія; и, по удивительному быту молодежи, вчерашній
противникъ былъ выбранъ въ «совѣтъ пятидесяти». Ни съ
того, ни съ сего Петя вступилъ въ организацію, адресъ
его записали—вмѣстѣ съ другими онъ долженъ былъ про­
извести плебисцитъ, опросить свой десятокъ на дому: въ
институтъ ходили мало, и мнѣніе сходки «не выражало еще
воли студенчества».
Такъ сдѣлался онъ политикомъ, и выходилъ изъ инсти­
тута съ новымъ чувствомъ: теперь тамъ, по закоулкамъ
этого туманнаго Петербурга, разсѣяны его единомышлен­
ники, и тамъ же сидятъ враги. Враги будутъ выслѣживать, —
онъ долженъ тоже кой отъ кого прятаться. Сознаніе риска
взвинчивало его. Теперь выходило, что и онъ на что­то
нуженъ; къ его скромному облику студента­Пети нѣчто
прибавилось: конспираторъ, обладатель десятка адресовъ,
какъ бы субалтернъ­офицеръ революціи.
Теперь легче видѣть и Ольгу Александровну. Онъ да­
вно у нея не былъ, и, урвавъ время отъ своихъ новыхъ,
азартно­ребяческихъ занятій, Петя навѣстилъ ее.
Увидѣвъ его, Ольга Александровна вздохнула.
— Что вы такой худющій, Петя?—спросила она уча­
стливо.
Петя не могъ скрыть и разсказалъ о своихъ студен­
ческихъ дѣлахъ. Она улыбнулась, но съ безпокойствомъ
сказала:
—• Смотрите, чтобы васъ не поддѣли. Знаете, цапнутъ, —
и на цугундеръ.
44

Она глядѣла на него нѣжно, какъ на ребенка, —точно
хотѣла приласкать, погладить.
Петя потупился. Онъ почувствовалъ эту ласку настоя­
щей, прелестной женщины — руки его похолодѣли. Вмѣсто
того, чтобы стать на колѣни и поцѣловать край ея платья,
онъ сказалъ, стараясь имѣть мужественный видъ:
— Ничего, что подѣлать. Ну, вышлютъ. Не меня одного,
такое время.
Разсказалъ онъ ей и о демонстраціи. Къ его удивле­
нію и смущенію,—она непремѣнно рѣшила итти.
Онъ зналъ, что Ольга Александровна сочувствуетъ дви­
женію, но видѣть ее, человѣка все­же иного круга, въ
толпѣ студентовъ и курсистокъ представлялось страннымъ.
Онъ безпокоился. Ему, по теперешнему его положенію, надо
было быть, но итти не хотѣлось. Отправляться же
съ Ольгой Александровной —полная нелѣпость. Но она
взволновалась, разстроилась, и пришлось уступить.
Эта демонстрація была для него испытаніемъ. Онъ не
могъ отъ себя скрыть, что просто боится. Его, Петю, а
еще хуже, Ольгу Александровну, изобьетъ какой­нибудь
пьяный казакъ. Мысль объ этомъ была тяжела. Онъ не
чувствовалъ себя способнымъ драться, воевать. Значитъ,
надо быть жертвой.
Одно его радовало —возможность пострадать за нее.
О, тутъ онъ не сомнѣвался, навѣрно зналъ, что подста­
вить себя радостно. Онъ даже мрачно мечталъ о томъ,
что смерть за нее будетъ искупленіемъ его измѣнъ. «Такъ
и надо, такъ мнѣ и надо», твердилъ онъ, расхаживая
по комнатѣ, наканунѣ. Онъ представлялъ уже себя уби­
тымъ, но это благородная смерть. Мысль о ней сладостно
залѣчивала прошлое. «Ну ладно, ну на что я годенъ, ну и
пусть убьютъ, пусть».
Но когда вдвоемъ, подъ руку, замѣшались они въ толпу,
и толпа вынесла ихъ на улицу —глухая тревога овладѣла
имъ. Это все такъ: и солнце свѣтитъ, и прекрасна Ольга
Александровна, и смерть,—но драка...
45

Ольга Александровна держалась за него смущенно, но
была возбуждена, румянецъ игралъ на щекахъ, глаза бле­
стѣли.
Когда раздалось пѣніе, они присоединились; съ пѣснью
стало веселѣй.
Но вотъ крики, смятеніе; въ двадцати шагахъ предъ
собой Петя увидѣлъ высокаго пристава—въ слѣдующее
мгновеніе бухнулъ выстрѣлъ. «Стрѣляютъ», закричали кру­
гомъ. Ольга Александровна вскрикнула, — и, увлекаемые
толпой, бросились они куда­то вбокъ, къ Гостиному
двору.
Петя подхватилъ Ольгу Александровну, и теперь сразу
стало ясно: какъ можно скорѣе бѣжать. Кажется, всѣ ду­
мали такъ. Сзади летѣли казаки, слышался визгъ. Петя
помнилъ, какъ, волоча едва живую Ольгу Александровну,
попробовалъ втиснуть ее въ лавочку, но она была уже
полна—некуда ступить. Побѣжали дальше.
Обернувшись, онъ увидѣлъ пристава,—вѣрно, того, что
стрѣлялъ. Онъ размахивалъ револьверомъ и бѣжалъ за
ними шагахъ въ двадцати. Слѣдующій моментъ былъ та­
ковъ: наперерѣзъ ему выскочилъ Алеша и далъ подножку.
Приставъ грохнулся, а Алеша дважды хлопнулъ его палкой
по затылку.
Потомъ опять все смѣшалось. Ольга Александровна
трепетала сбоку, на рукѣ, и надо было бѣжать дальше.
Чей­то голосъ кричалъ: «Назадъ, товарищи, стройся». Кто­то
удерживалъ, но толпа бѣжала. Не было силъ остановить ее.
Вдругъ сбоку, въ пересѣкающемъ переулкѣ, Петя уви­
дѣлъ городовыхъ, во весь махъ бѣжавшихъ на нихъ съ
саблями наголо. «Успѣемъ или нѣтъ?» Петя изо всѣхъ силъ
рванулъ Ольгу Александровну. «Скорѣе», крикнулъ онъ
ей: «бѣжать, скорѣй!».
Какъ далеки были въ эту минуту романтическія мысли
■о смерти! Вотъ­вотъ свирѣпые люди, бѣгущіе на нихъ, на­
летятъ, оскорбятъ, изобыотъ эту Ольгу Александровну,
мизинца которой не стоятъ всѣ вмѣстѣ.
46

А что сдѣлаетъ онъ? Приметъ за нее ударъ? И потомъ
будетъ видѣть, какъ ее истязаютъ?
Но они проскочили все­же. Что творилось сзади, понять
было нельзя—всюду вой, смятеніе, хаосъ. Нѣсколько разъ
мелькала фигура Алеши. Онъ былъ горячъ, ловокъ, веселъ.
На все это, видимо, онъ смотрѣлъ, какъ на игру. Партія, въ
которой онъ игралъ, была побѣждена, но только потому, ду­
малъ онъ, что немногіе относились къ дѣлу какъ слѣдуетъ.
Это его нѣсколько огорчало. Самъ онъ былъ, къ удив­
ленію, совершенно цѣлъ, только потерялъ фуражку. Кудре­
ватые волосы его трепало вѣтромъ, и глаза были полны
того свѣта, какой посылало солнце въ этотъ день. Къ
счастью, Алеша не попалъ въ центральную, особенно
жестокую свалку у Собора, гдѣ были Клавдія со Сте­
паномъ.
Петя едва довезъ къ себѣ Ольгу Александровну. Она
плакала и дрожала мелкой дрожью. Петя тоже былъ взвол­
нованъ, возмущенъ жестокостями, видѣнными сегодня, и
раздраженъ на себя.
Онъ съ обидой чувствовалъ, что онъ просто мальчикъ,
нервный и ничтожный, неспособный ни на что: даже на по­
рядочное сопротивленіе. То, что ему пришлось бѣжать, му­
чило его. Онъ сдерживался, давалъ воды Ольгѣ Алексан­
дровнѣ, но если бы была его воля, и не остатки самолюбія,
онъ рыдалъ бы громко, на всю квартиру.
Съ этого дня Петя пересталъ считать себя годнымъ на
какую­либо политику.
IX.
Его, однако, кой­гдѣ сочли за врага: черезъ два дня
явились съ обыскомъ. Видимо, списокъ десятскихъ попалъ
въ вѣрныя руки.
Обыскъ былъ непріятенъ, какъ всегда, но въ общемъ
показался пустякомъ. Петѣ не хотѣлось лишь, чтобы его
арестовали.
Этого не случилось, ибо ничего не нашли.
17

Приставу было скучно, сыщикъ вяло рылся въ письмахъ;
чувствовали, что неинтересно.
— А все­таки,—сказалъ приставъ, разглаживая бакены:—
столицу вамъ придется покинуть.
Пока Петя писалъ заявленіе о высылкѣ къ дѣдушкѣ,
приставъ философствовалъ.
— Эхъ, господа! Только себѣ безпокойство, и намъ.
Онъ зѣвнулъ.
— Шляйся тутъ по ночамъ. Я бы самъ инженеромъ
сдѣлался, ей­Богу. Дѣло богатое. А вы бунтуете.
Когда они ушли, шелъ четвертый часъ; обѣщалъ быть
тихій апрѣльскій день. «Спать все равно не буду», поду­
малъ Петя. И, надѣвъ фуражку, вышелъ.
Утро, правда, было теплое. Онъ шелъ по набережной,
навстрѣчу солнцу, медленно подымавшемуся въ облачкахъ.
Надъ Невой легкій паръ, но уже свѣтлый, весенній. Двор­
цовый мостъ разведенъ; проходятъ баржи, суда, и хочется
знать, откуда они пришли. Въ утренній часъ міръ кажется
такимъ просторнымъ и роднымъ.
Въ биржевомъ скверѣ Петя сѣлъ; его радовало солнце
съ блѣдно ­ золотистымъ свѣтомъ, вода, даже дворцы нра­
вились. У моста пыхтѣла землечерпательная машина, съ
непогасшимъ еще фонаремъ.
Петя взглянулъ въ сторону крѣпости, и сердце его
сладко заныло. Спитъ ли она сейчасъ? Или проснулась,
изъ окна смотритъ на дальнее сіяніе востока, вспоминаетъ
о немъ? Петѣ пришло въ голову, что его высылаютъ. И
тотчасъ онъ понялъ, что не можетъ быть, чтобы лѣтомъ
они не встрѣтились. Какъ это произойдетъ, онъ не зналъ;
но навѣрно такъ будетъ.
Оставить Петербургъ ему было даже пріятно — Богъ съ
нимъ, съ этимъ городомъ. Конечно, хорошъ сейчасъ раз­
свѣтъ, но въ деревнѣ онъ лучше. И въ деревнѣ лучше ему
жить, чище, честнѣй. А дальше? Петя вздохнулъ. Зачѣмъ
думать? Судьбы не угадаешь, все равно. Хорошо, что на
сердцѣ стало легче, точно съ него сошло нѣчто. Онъ не
48

зналъ, что именно, но ему казалось, что отнынѣ онъ будетъ
жить достойнѣе.
Около десяти онъ пилъ кофе въ плавучемъ ресторан­
чикѣ на Невѣ. Публики было мало. Вода поплескивала подъ
плотомъ, въ садикѣ на дворцовой набережной играли дѣти.
День сіялъ мило­туманно, перламутрово. Петя вспомнилъ
Ялту, гдѣ такъ же пилъ кофе на водѣ, подъ плескъ волнъ.
Затѣмъ, мысли его перешли на моря, югъ, путешествія: то,
о чемъ онъ мечталъ иногда. Теперь въ этихъ воображае­
мыхъ странствіяхъ съ нимъ всегда была дорогая тѣнь.
Петя подперъ голову рукой, задумался. Когда онъ за­
крывалъ глаза, мечтать было легче. Ему представилось, что
хорошо было бы, если­бъ она сейчасъ явилась, и они сѣли
бы въ волшебный корабль, уплыли бы въ Италію, Венецію,
въ полусказочные края, о которыхъ онъ имѣлъ легендар­
ное представленіе... и уже любилъ ихъ.
— Можетъ быть, или не можетъ? Нѣтъ, это было бы
чудомъ. Онъ вздохнулъ, вспомнилъ, что чудесъ не бываетъ,
и раскрылъ глаза.
Въ лѣтней шляпѣ, сиреневой вуали и свѣтломъ костюмѣ
Ольга Александровна стояла на набережной. Она засмѣя­
лась, кивнула и быстрымъ шагомъ сбѣжала внизъ.
Петя покраснѣлъ. Ольга Александровна весело жала
ему руку.
— Вы сидѣли, закрывъ глаза. —Она улыбалась и слегка
хлопала его перчаткой по плечу.—О чемъ вы думали?
Петя глядѣлъ на нее умоляюще. Въ его глазахъ она все
прочла, и сама порозовѣла.
— Вы имѣли очень славный, но курьезный видъ!
Немного оправившись, Петя разсказалъ о сегодняшней
ночи, объ обыскѣ.
Ольга Александровна стала серьезнѣй.
— Я, вѣдь, говорила. Эхъ вы!
Но въ ея глазахъ онъ прочелъ гордость за него. Точно
это подымало его въ ея мнѣніи.
— Да, — прибавилъ Петя:—и меня высылаютъ.
4

49

Это ей явно не понравилось. Тѣнь прошла по ея лицу.
Она задумалась.
— Знаете что, — сказала она просто, но неувѣренно: —
а если вы поѣдете къ намъ, ну, отбывать свою опалу—въ
деревню?
— Я... что­жъ говорить... я съ наслажденіемъ. Но я
уже подписалъ заявленіе къ дѣдушкѣ.
— Глупости! — Ольга Александрова вспыхнула. — Какія
глупости! Отецъ позвонитъ, и вамъ разрѣшатъ къ намъ.
Петя вдругъ засмѣялся, почти захохоталъ.
— Вы думаете, это можно? Серьезно?
Слишкомъ велико было искушеніе бросить Петербургъ.
— А удобно будетъ вашему отцу?
Ольга Александровна встала.
— Вотъ что: все дѣло въ васъ. Хотите ѣхать, ѣдемте.
И чтобъ не распространяться, пойдемъ къ намъ завтра­
кать. Все и выяснимъ.
Петю смущало то, что онъ мало знаетъ Александра
Касьяныча, тотъ иронически относится къ студентамъ, и
пр. Но его убѣждалъ тонъ Ольги Александровны; да и ѣхать
очень хотѣлось.
Все­же онъ не безъ волненія подымался по знакомому
лифту. Ольга Александровна посмѣивалась и блестѣла гла­
зами.
— Вы такой бываете на экзаменахъ?
Петя опять покраснѣлъ. Ему хотѣлось бы, чтобъ она
считала его мужественнымъ.
Къ удивленію, Александръ Касьянычъ отнесся къ дѣлу
благопріятно. Онъ засмѣялся своимъ змѣинымъ смѣхомъ
и спросилъ:
— Васъ высылаютъ? Васъ?
Петя сказалъ, что да, высылаютъ.
— Такъ­съ. Я же всегда говорилъ, что они ослы. Что?
Александръ Касьянычъ обвелъ взоромъприсутствующихъ,
будто ждалъ возраженій.
— Нужно дѣломъ заниматься, они бы на Западъ гля­
50

дѣли, а то, да, — высылать несовершеннолѣтнихъ. Pardon, мо­
лодой человѣкъ, не обижайтесь, но я не могу васъ считать
какимъ­либо дѣятелемъ, тѣмъ болѣе политическимъ. Вы—
ученикъ. И все тутъ.
Александръ Касьянычъ былъ очень доволенъ. Онъ на­
скочилъ на пріятную тему и весь завтракъ безъ умолку
съ кѣмъ­то спорилъ. Въ Россіи нѣтъ ни культуры, ни истин­
наго чиновничества, ни консерватизма въ англійскомъ смыслѣ.
Одни импульсы. Настроенія, порывы— и все безплодно. Надо
учиться у Запада.
— Вотъ и вы,— онъ обратился къ Петѣ: —вы молоды,
скромны, изъ васъ можетъ выйти полезный работникъ, но
не здѣсь, васъ здѣсь заставятъ ходить съ флагами и по­
томъ будутъ высылать, да,— вамъ надо въ Германію. Въ хо­
рошую школу, въ Гейдельбергъ.
— Я думаю бросить спеціальное образованіе,—сказалъ
Петя.— Мнѣ хочется въ университетъ, на юридическій.
— Ха,­ха, на юридическій! Вамъ кажется, что это легко?
Разумѣется, можно ничего не дѣлать.
Петя смущенно отвѣтилъ:
— Меня интересуютъ общеобразовательные предметы.
Александръ Касьянычъ допилъ бордо и всталъ.
— На общеобразовательныхъ далеко не уѣдете­съ. Хо­
тите быть юристомъ —работать надо. Работать, работать!
Онъ ­вдругъ разсердился.
— Я сейчасъ въ Сенатъ, долженъ докладывать дѣло. Я
товарищъ оберъ­прокурора, работаю, какъ лошадь. А го­
спода сенаторы слушаютъ... Вотъ такъ у насъ все.
Онъ быстро попрощался и въ передней мелькнулъ уже
въ мундирѣ.
— Насчетъ дальнѣйшаго не извольте безпокоиться, вы
нашъ гость, да. Я не считаю васъ политическимъ дѣяте­
лемъ.
Когда онъ ушелъ, Ольга Александровна засмѣялась.
— Васъ отецъ смущаетъ. Къ нему надо привыкнуть.
Потомъ она прибавила:
4*

51

— Въ деревнѣ онъ будетъ наѣздами.
Они пили кофе, разговаривали. Петѣ казалось теперь,
что онъ непремѣнно долженъ сдѣлаться юристомъ, хотя
мысль объ этомъ впервые пришла за завтракомъ, и откуда
она взялась, онъ затруднялся бы сказать. Это все равно,—
онъ одно зналъ, что сейчасъ счастливъ, что, болтая такъ
съ Ольгой Александровной, можетъ просидѣть сколько
угодно, и такъ это и нужно, какъ почему­то надо, чтобы
онъ попалъ въ университетъ.
Ольга Александровна предложила ѣхать кататься. Онъ
былъ доволенъ. Пока она переодѣвалась, устраивала шляпу,
онъ вышелъ на балконъ. Было видно далекое небо, легкія,
весеннія облачка. Даль широка и волшебна — въ ней можно
утонуть. Милая весна, новая жизнь, любовь!
Въ такомъ настроеніи спускался онъ внизъ по лѣстницѣ,
поддерживая Ольгу Александровну, подсаживая ее въ эки­
пажъ.
Черезъ четверть часа они были уже на островахъ.
Въ паркахъ еще пустынно—это неурочное время. Дрем­
лютъ озера, блѣдно­зеленѣетъ листва. Въ аллеяхъ влажный
песокъ; шуршатъ шины коляски, въ пряжкахъ сбруи бле­
ститъ солнце. Волнистая сѣтка тѣни бѣжитъ по лошади,
кучеру, сѣдокамъ. И блѣдная вуаль Ольги Александровны,
тонкій профиль, нѣжный ароматъ духовъ, тишина, перла­
мутръ солнца, дальнее море—все это весна. Можетъ быть,
это сонъ, туманно­прекрасное видѣніе эта Ольга Алек­
сандровна, ея свѣтлыя руки?
Они стояли на Стрѣлкѣ и видѣли финскіе берега. Ры­
бачьи лодки бродили по взморью, и все это было не ме­
нѣе призрачно и не менѣе хорошо.
Очарованіе исчезло лишь когда они вернулись въ городъ.
— Вы довольны?—спросила Ольга Александровна.—
Вамъ понравился нынѣшній день?
Глаза ея блестѣли влажно, ласково.
— Чудный день, —отвѣтилъ Петя, какъ сквозь сонъ.—
Чудный!
52

Прощаясь, она говорила, чтобы онъ не забывалъ: те­
перь онъ плѣнникъ.
— На островѣ святыя Елены, какъ выражались раньше.
Онъ хотѣлъ сказать: «Святыя Ольги», но только по­
жалъ руку и поклонился.
Было условлено, что Ольга Александровна тронется въ
деревню раньше и извѣститъ, когда ему можно ѣхать.
X.

Отъ демонстраціи у Степана осталось странное впе­
чатлѣніе: его не очень удручало то, что ему разбили го­
лову, онъ не отказывался отъ чувствъ, съ которыми шелъ
на площадь, но все таки ожидалъ другого— до настоящей
революціи, съ рабочими и баррикадами, было далеко.
Подошла весна, уроки его кончились. Жить въ Петер­
бурге было нелегко, и къ городу этому Степанъ сильно
охладѣлъ. Въ газетахъ онъ много читалъ о голодѣ, пора­
зившемъ Самарскую губернію—мысль поѣхать на этотъ
голодъ пришла ему внезапно и прочно засѣла въ головѣ.
Клавдія этому сочувствовала. Снесшись съ кѣмъ слѣ­
дуетъ, получивъ разрѣшеніе, они тронулись, не долго думая.
Ъзда въ душныхъ вагонахъ, въ третьемъ классѣ, мало
кого радуетъ. Но когда въ Нижнемъ сѣли на пароходъ,
умылись, вышли пить чай въ рубку второго класса, адрев­
ній городъ медленно отошелъ назадъ, въ голубоватый май­
скій туманъ, оба почувствовали, какъ хороша Волга, Рос­
сія. Клавдія блаженно вздохнула. Теперь она съ глазу на
глазъ съ человѣкомъ, котораго любитъ; они ѣдутъ на
настоящее, пусть опасное и тяжелое дѣло, и никто не
будетъ мѣшать ихъ любви. Клавдіи казалось, что жизнь
ея только начинается. То, что было до сихъ поръ ­ лишь
приготовленіе, смутное предчувствіе.
Степанъ тоже былъ доволенъ. Онъ зналъ, что дѣло это
не Богъ знаетъ какъ крупно, но оно соотвѣтствовало его
душевному настроенію. Хотѣлось поближе увидѣть народъ,
стать къ нему въ непосредственныя отношенія.
53

— Степанъ Николаевичу—сказала Клавдія, и ея слегка
косящіе глаза заблестѣли:—хорошо, что мы поѣхали.
— Да, —отзѣтилъ Степанъ:—конечно. Боюсь только, что
вамъ трудно будетъ на работѣ.
— Я крѣпкая.
Клавдія, хотя некрупнаго сложенія, выглядѣла, правда,
довольно прочно. Въ ней была какая­то суховатость, нерв­
ная сила.
Степанъ не хотѣлъ думать сейчасъ о своихъ отноше­
ніяхъ къ ней, хотя ея близость волновала его. Онъ пони­
малъ, что теперь все идетъ уже само собой; что будетъ,
то будетъ, все равно.
И, забывая о цѣли поѣздки, о голодныхъ, онъ вдыхалъ
широкій рѣчной воздухъ, блескъ воды подъ солнцемъ, бла­
говѣстъ большого монастыря, свѣтъ Клавдиныхъ глазъ.
На пароходѣ было мало народу; почти все время сидѣли
они вмѣстѣ, бродили по палубѣ и не могли налюбоваться
широтою, ясностью вида.
Чѣмъ дальше спускался пароходъ, —тѣмъ плавнѣй, воль­
нѣй развертывалась Волга.
Это чудесная рѣка. Здоровое племя живетъ по ней. На
Волгѣ, въ ея блескѣ и раздольномъ вѣтрѣ, ярче горитъ ку­
мачъ на рубахахъ; говоръ полнѣй и круглѣй; радостнѣй
сила — крючники подымаютъ по десяти пудовъ, и хоть над­
рываются иногда— все­же они молодцы и зубоскалы. Ка­
жется, здѣсь независимѣй и красивѣй женщина. Какъ­ни­
какъ, это родина Разина.
Обо всемъ этомъ думалъ Степанъ, стоя съ Клавдіей у
борта. День шелъ незамѣтно. Проплывали баржи, плоты,
кой­гдѣ тянули судно бичевой. Въ одномъ мѣстѣ лѣса съ
двухъ сторонъ подошли къ рѣкѣ —и вспоминалось дѣтство,
когда у Майнъ­Рида читали о Миссисипи.
Стояли у пристаней. Смѣнялись другъ за другомъ слав­
ные нагорные городки, всѣ въ садахъ, церквахъ.
Къ вечеру сильнѣй сталъ рѣчной запахъ, на плотахъ
засвѣтились огни: это калужцы, рязанцы, плывя, какъ сотни
54

лѣтъ назадъ ихъ предки, варили картошку въ таганкахъ,
пѣли старинныя пѣсни. Слышенъ былъ ихъ говоръ, а плоты
ползли медленно и безъ устали. Степанъпредставлялъсебѣ,
какъ наступитъ ночь, въ рѣкѣ отразятся звѣзды, и калужцы
будутъ ихъ видѣть, по очереди налегая на шесты.
Ему казалось, что и самъ онъ могъ бы такъ же гнать
плоты, жить на водѣ, варить кашу. Чѣмъ онъ лучше ихъ?
Онъ улыбнулся на свои мысли. Въ Петербургѣ это назвали
бы сентиментальностью. Тамъ твердо вѣрили въ силу про­
грамму комитетовъ и фракцій. «Да, конечно», думалъ и
Степанъ: «я не уйду къ нимъ, въ ихъ бытъ. Мы должны
вести ихъ къ себѣ, къ нашей культурѣ». Онъ неясно пред­
ставлялъ себѣ, какъ это должно произойти, но когда на­
чиналъ объ этомъ думать, сердце его загоралось нена­
вистью, онъ склонялся къ крайнимъ мѣрамъ.
Среди этихъ размышленій время шло. Послѣ заката въ
воздухѣ долго стоялъ розоватый отсвѣтъ; розовѣла и вода
въ сторону запада, а въ противоположную обратилась въ
серебро. Двѣ хрустальныхъ борозды тянулись за парохо­
домъ, берега разошлись и стали сливаться въ неопредѣлен­
ную смутность. На носу зажгли зеленый фонарь.
Послѣ ужина Клавдія со Степаномъ сидѣли на носу,
подъ руку. Не хотѣлось спать. Туманное волненіе овладѣло
ими. Разбрелись пассажиры, наступила ночь; голубая Вега
сіяла ярче дѣвственнымъ свѣтомъ. Все вокругъ была ти­
шина, великое владычество природы. На сонныхъ приста­
няхъ съ берега щелкалъ соловей; вода журчала мягко, без­
конечно, иногда вѣтеркомъ доносило ароматъ лѣса. Сте­
панъ чувствовалъ, что его спутница такъ близко, что сей­
часъ они станутъ ужъ однимъ; что запахъ ея волосъ и
молодого тѣла, трепетавшаго рядомъ, уже вошли въ него,
и она потеряла границу между собой и имъ. «Любовь?»
мелькнуло въ его головѣ, и онъ не могъ ничего себѣ ска­
зать, мысли его путались, все смѣшалось, утонуло въ
первомъ же поцѣлуѣ, и Степану все стало казаться по­
иному.
55

Они спустились въ каюту, и отворили окно. Въ двухъ
шагахъ отъ воды, при сіяніи звѣздъ они отдались любви
бурно, съ простотой природы, весны. Чувство, что оба они
иные, болѣе волшебные, чѣмъ обычно, охватило Степана
съ необыкновенной силой. Они не замѣтили Симбирска, Жи­
гулей и заснули поздно.
Первымъ проснулся Степанъ и растворилъ окно. Было
уже довольно жарко, но съ рѣки пахнуло свѣжестью; бле­
снула крыломъ чайка, вдали за синими водами выступала
Самара, раскинувшись по берегу. Значитъ, осталось часа
четыре.
Степанъ дышалъ утреннимъ воздухомъ, смотрѣлъ на
Клавдію, спавшую очень крѣпко, свернувшись, выставивъ
худенькое плечо,— и смѣшанное чувство ласковой жалости
къ ней, мужской гордости и сознанія силъ овладѣло имъ.
Вотъ что значитъ обладать женщиной! Онъ теперь зналъ
это, ощущалъ отвѣтственность, взятую на себя, и показался
себѣ крѣпче, значительнѣй.
— А?—вздрогнула Клавдія.—Что? Ты тутъ?
Замѣтивъ его, увидѣвъ свои голыя руки, она смутилась
и обрадовалась, стыдливой радостью молодой жены.
— Самара,— сказалъ Степанъ.— Одѣвайся, я пойду за­
кажу чаю.
И мягко поцѣловавъ ее въ лобъ, Степанъ вышелъ, легко
неся свое крупное тѣло. Рубка показалась ему чище, свѣт­
лѣй, очаровательнѣй блескъ солнца по водѣ. Когда на при­
стани крючники взбрасывали на спину кули, ему представи­
лось, что и самъ онъ легко подыметъ эту тяжесть, весело
пробѣжитъ по мосткамъ.
Клавдія вышла тоже расцвѣтшая и слегка конфузясь.
Вся она такъ горѣла счастьемъ, что выдавала себя. Они
пили чай со свѣжимъ масломъ, тихо смѣялись, а пароходъ
бѣжалъ уже дальше. Время шло незамѣтно. Казалось, такъ
можно плыть очень далеко, и все будетъ хорошо, никогда
не надоѣдятъ берега, раздвигающіеся каждый часъ по­но­
вому, ширь воды, вѣтеръ.
56

Но къ четыремъ показалась пристань, гдѣ надо было
слѣзать. Степанъ пошелъ въ каюту укладываться. Клавдія
осталась одна, подошла къ самому носу парохода и нѣ­
сколько минутъ стояла молча.
Вѣтеръ туго обдувалъ ея лёгонькое платье, она ни о
чемъ не думала и глядѣла впередъ, глубоко дышала, точно
прощаясь съ этимъ яснымъ, дорогимъ днемъ ея жизни. У
ней было смутное желаніе—замереть такъ, остановиться,
ничего больше не знать и не видѣть —все равно, лучшаго
не узнаешь.
Но снизу вышелъ Степанъ, въ пальто и шляпѣ; пароходъ
убавлялъ ходу.
— Кофточка твоя здѣсь, ­ сказалъ Степанъ подходя.
И помогъ ей одѣться.
На пристани ихъ ждалъ студентъ, въ косовороткѣ съ
палкой.
— А,—сказалъ онъ, —въ Дербушевку? Отлично, это я
и есть, будемъ знакомы: Матюшинъ. Давно ждемъ. Пора.
Работы чортова прорва. Да и цынга.
Онъ весело засмѣялся, будто былъ радъ, что въ Дербу­
шевкѣ цынга, голодъ и ждутъ тифа. Весь онъ былъ съ Ко­
зихи, старомосковскій студентъ.
— Я на таратайкѣ за вами пріѣхалъ,—говорилъ онъ.—
На три часа вырвался. А то вамъ трудно было бы. Теперь
лошадей не найдете, нипочемъ.
Матюшинъ взгромоздился на козлы, обернулъ назадъ
добродушное лицо, заросшее волосами, и спросилъ:
— Ну, усѣлись? Поѣхали?
И онъ дернулъ клячъ. Клячи пошли сначала трухомъ,
потомъ, въ гору, откровенно шагомъ.
Отъ Матюшина попахивало водкой. Глаза его блестѣли
предательски.
— Съ мѣсяцъ здѣсь ужъ,—говорилъ онъ.—Я, собственно,
медикъ, третьяго курса. Многое видалъ, но житье у насъ
не сладкое, имѣйте въ виду. Газету всего разъ читалъ.
Пива ни­ни. Сегодня васъ выѣхалъ встрѣчать, —первый разъ
57

на людей смотрю. Вотъ какъ. А то все цынгачи. Да, и го­
лодные.
Степанъ мало слушалъ его. Клавдія прижалась къ нему
тѣснѣе, и они поняли, что теперь началось что­то иное, быть
можетъ, очень важное, но непохожее на ихъ весеннюю ночь.
Дорога шла въ гору, по берегу Волги. Съ каждымъ по­
воротомъ рѣка раскрывалась шире, свѣтлѣе, покойнѣе.
Она сіяла могуче, какъ великій путь славы. Глядя на нее,
Степанъ вспомнилъ Толстого, старыхъ былинныхъ богаты­
рей. —Вотъ они откуда!
Матюшинъ продолжалъ разговаривать.
— Это Чемезово,—объяснилъ онъ, показывая кнутомъ
на деревушку. — Это Протасово. А вотъ и мы, Дербушенція.
Солнце было близко къ закату; тонкій, золотистый ту­
манъ висѣлъ надъ далями Волги; потянулъ вѣтерокъ, когда
въѣзжали въ Дербушевку. Въ Чемезовѣ блестѣлъ въ лу­
чахъ золотой крестъ.
Степанъ и Клавдія пожали другъ другу руки.
XI.
Матюшинъ оказался правъ: жизнь въ Дербушенціи была
нелегкой. Но ни Степанъ, ни Клавдія не смущались этимъ
и работали рьяно.
Жили они, какъ и Матюшинъ, въ баракѣ, гдѣ была сто­
ловая. Спали на сѣнѣ, вставали съ солнцемъ. Степанъ умы­
вался изъ чайника, подвѣшеннаго на веревочкѣ, и будилъ
Клавдію. Она вскакивала горячо, съ ясной улыбкой; точно
предстоялъ день радостей, а не тяжелой работы. И, наскоро
хлебнувъ чаю, они погружались въ свои хлопоты.
Въ тѣ годы не одна Клавдія со Степаномъ работали
такъ: много молодежи уѣзжало въ глухіе углы, мѣняло из­
вѣстныя удобства на суровую жизнь; они тащили съ собой
книжки, брошюры, раздавая ихъ подъ рукой,— все это дѣ­
лалось для высшихъ цѣлей. А кому знать слѣдовало—знали,
для чего они ѣдутъ, и слѣдили. Къ добровольцамъ у на­
чальства отношенія установились недобрыя.
58

То же было и здѣсь. Наѣзжали становые, урядники, и
въ ихъ взглядахъ чувствовалось, что это не зря,—если что
не такъ, они приложатъ руку.
Но ни Матюшинъ, ни Степанъ, ни Клавдія пропагандой
не занимались. Имъ просто некогда было.
Съ утра обходили самыя тяжелыя семьи, кто не могъ
являться за получкой. Это было наиболѣе трудное. Очень
приходилось пересиливать себя Клавдіи при видѣ распух­
шихъ сифилитиковъ, цынготныхъ, которыми кишѣла деревня.
Особенно пугала ее страшная слѣпая старуха съ выка­
ченными глазами, за которой ходилъ дѣдъ Константинъ;
онъ былъ глухъ, голоденъ и часто плакалъ. Видимо, онъ
хорошо относился къ женѣ, и Клавдія, входя къ нимъ, не
могла отдѣлаться отъ мысли, что и они когда­то были мо­
лоды, возможно—любили другъ друга, а теперь обратились
въ жалкую рухлядь.
Можетъ быть, это было такъ, можетъ быть — нѣтъ, но,
во всякомъ случаѣ, сейчасъ въ деревнѣ жизнь шла ста­
риннымъ, вѣками заведеннымъ порядкомъ; и здоровые ско­
рѣе радовались смерти больныхъ, чѣмъ огорчались. Такъ
же выходили на полевыя работы, по воскресеньямъ выпи­
вали, и случалось, что къ раздачѣ хлѣба являлись богатые
мужики изъ сосѣднихъ селъ, кулаки, лавочники.
Это приводило Степана въ ярость. Разъ онъ чуть не
спустилъ со ступенекъ барака чемезовскаго старосту, при­
шедшаго за сѣменами, которыя онъ продавалъ потомъ втри­
дорога.
Матюшинъ успокаивалъ Степана.
— Товарищъ,—говорилъ онъ:—не горячитесь. Жулики
есть всюду. Меня они мало огорчаютъ. Ну, сволочь и сво­
лочь. Вообще, вы очень на все серьезно смотрите. А ни­
какихъ такихъ возвышенностей нѣтъ. По вашему, мы тутъ
изъ­за идеи, а по­моему—такъ, чортъ знаетъ зачѣмъ.
— Да вы­то какъ сюда попали?
— Просто, случай вышелъ. Дай, думаю, поѣду.
И Матюшинъ философствовалъ о томъ, что ничего осо­
59

беннаго нѣтъ, и не нужно,—надо жить самымъ простымъ,
зауряднымъ образомъ, а идеи выдуманы отъ нечего дѣлать.
Сначала Степанъ спорилъ и даже злился, а пртомъ при­
выкъ. Матюшинъ проповѣдывалъ развеселую жизнь и без­
принципность, а работалъ чуть не больше всѣхъ, просто
такъ, чтобы занять время, что ли, и ничего не боялся.
— Тифъ,— говорилъ онъ, —такътифъ. Холера, цынга, все
что угодно, здравствуйте, пожалуйста. Вы думаете, я водку
пить перестану, если холера пожалуютъ? Ахъ, пардонъ, я
отъ своихъ удобствъ не откажусь!
И Матюшинъ находилъ съ крестьянами лучшій тонъ,
чѣмъ Степанъ; его считали не такимъ «гордымъ». Лучше
ладилъ онъ съ докторомъ, ихъ прямымъ начальствомъ, прі­
ѣзжавшимъ съ ближняго пункта. Степана сердила медли­
тельность доктора. Матюшинъ же начиналъ веселиться, за­
ставлялъ его разсказывать сложныя исторіи, гдѣ докторъ
увязалъ, какъ въ болотѣ, и тогда внезапной диверсіей вы­
клянчивалъ медикаментовъ.бинтовъ и прочаго, сверхъ нормы.
— Видите ли — говорилъ докторъ:—я, конечно... да... съ
удовольствіемъ доставилъ­бы вамъ всякаго провіанта... То­есть
нѣтъ, виноватъ: я хотѣлъ сказать провіантъ, какъ бы вы­
разиться... медицинскій, а не хлѣбъ и сѣмена, что отъ меня
не зависитъ. И видите ли, я далъ бы еще, но у меня са­
мого, такъ сказать, мало, хотя я и увѣренъ, что у васъ
работа идетъ хорошо.
Маленькіе глаза на полномъ лицѣ доктора выражали на­
пряженіе мысли.
— Дубина какая­то, мямля! —говорилъ потомъ Степанъ,
съ раздраженіемъ.
— Рѣчь сказать нелегко, глубокоуважаемый. Попро­
буйте­ка!
— Полъ уѣзда вымретъ, пока соберется! — бормоталъ
Степанъ злобно.—Я­бъ его... метлой отсюда.
— А вымрутъ, значитъ, —такъ надо. Кто это знаетъ, —
можетъ еще мы съ вами раньше помремъ. Холера­то дви­
гается. Да и тифъ, это ужъ ждите.
60

Степанъ не могъ не согласиться. Дѣйствительно, съ ни­
зовьевъ шли тревожныя вѣсти: разрасталась холера, кой­
гдѣ начали бить докторовъ. Казалось, Божья кара посе­
тила этотъ край, такой привольный и прекрасный отъ при­
роды.
Иногда вечеромъ, передъ сномъ, Степанъ выходилъ въ
поле, за послѣднія избы, и глядѣлъ на Волгу. Она туманно
блестѣла въ полутьмѣ, отражая звѣзды. За ней тянулись
степи, уводившія въ Азію: до сихъ поръ тамъ бродятъ та­
буны полудикихъ лошадей. И просторъ неба, и Волга, и
поля, степи,—все было грандіозно въ эти ночи. «Великое
царство», думалъ Степанъ; и его охватывало жуткое, ог­
ромное чувство— будто онъ смотритъ въ глаза сонному бо­
гатырю.
Возвращаясь домой, онъ съ горькой усмѣшкой думалъ,
что какъ разъ его и разорвали бы первымъ, случись хо­
лерный бунтъ. «Что же съ этимъ подѣлать», сказалъ онъ
себѣ, и, оглянувшись на улицу съ деревянными избами, вет­
лами, ригами на задворкахъ, Степанъ вдругъ почувствовалъ,
что, все равно, это его кровное, родное, и если бы въ тем­
нотѣ своей эти люди и убили его, онъ не измѣнилъ бы
имъ. Къ горлу его подступили слезы. Онъ махнулъ рукой
и вошелъ въ баракъ.
Спалъ онъ безпробудно.
Съ днемъ приходили заботы, работа, безпокойства. Какъ
ни старались бороться съ цынгой, она росла. Труднѣе ста­
новилось и кормить; пожертвованія сократились, число го­
лодныхъ увеличилось. До новаго хлѣба было еще далеко.
И Степанъ не удивился, когда Матюшинъ сказалъ од­
нажды:
— Тифъ. Тификусъ максимусъ. Поздравляю.
На другой день тифъ появился еще въ трехъ дворахъ,
а черезъ недѣлю треть Дербушевки была охвачена болѣзнью.
Пріѣхалъ докторъ и въ длинной безсвязной рѣчи объяс­
нить, что, какъ ни ужасенъ голодный тифъ, все­же у него,
доктора, больница лишь на десять кроватей, и онѣ всѣ за­
61

няты. Слѣдовательно, хотя онъ и понимаетъ, что тифоз­
ныхъ надо изолировать, и нельзя ограничиться амбулаторіей,
однако, и т. п.
Матюшинъ со Степаномъ выслушали спокойно. Матю­
шинъ даже не шутилъ. Когда докторъ уѣхалъ, онъ ска­
залъ Степану:
— Очень просто. Помощи, батенька, не будетъ.
Понималъ это и Степанъ, понимала Клавдія. Они жили
и работали ровно, попрежнему, но каждый сознавалъ, какъ
серьезно положеніе.
— Скажи, — спросилъ разъ Степанъ Клавдію: — тебѣ
страшно? Мнѣ временами кажется, что я напрасно завезъ
тебя сюда.
Клавдія пожала ему руку крѣпко и отвѣтила:
— Нѣтъ.
Въ ея острыхъ, слегка косящихъ глазахъ онъ прочелъ,
что это правда:
Самъ Степанъ не боялся тоже. Но у него было горькое
чувство, что сколько онъ тутъ ни работалъ, боролся, все
идетъ прахомъ; смерть и несчастье торжествуютъ. «Отчего
у меня нѣтъ власти», думалъ онъ: «отчего я не могу по­
вернуть жизнь туда, куда хочу?» Но чѣмъ онъ больше ду­
малъ въ этомъ направленіи, тѣмъ сильнѣй разгарались его
якобинскія желанія. Все въ немъ говорило, что одна власть—
дурная и преступная, должна быть свергнута и замѣнена
другой, исходящей отъ народа. Онъ зналъ, что этого можно
достигнуть лишь насиліемъ, но это не смущало его. «Дѣй­
ствовать иначе>­­, говорилъ онъ себѣ: «значитъ, умыть руки.
Быть можетъ, скоро уже иудетъ поздно».
Разъ утромъ Матюшинъ сказалъ ему:
— Не подавайте мнѣ руки.
Глаза Матюшина были мутны; онъ продержался до
полудня, къ обѣду слегъ.
— Вотъ что­съ,— сказалъ онъ, слабѣющимъ языкомъ:—
дайте мнѣ карандашъ, бумажку, — надо кой­что напи­
62

сать... да... а вы все­таки подальше отъ меня. Можетъ,
вывернетесь.
Онъ написалъ два письма. Кончивъ второе, вдругъ
заплакалъ. Замѣтивъ, что Степанъ видитъ это, онъ раз­
дражился и отвернулся къ стѣнѣ.
— Идите же, я вамъ говорю.
Къ вечеру, въ полубреду, онъ мурлыкалъ старинную ла­
тинскую пѣсенку:
Mihi est propositum
In taberna mori.
Vinum sit oppositum
Morientis ori.

Потомъ немного пришелъ въ себя и сказалъ:
— Да, товарищъ, письма­то, письма! Такъ. Вотъ и
смерть пришла. Двадцать шесть лѣтъ. Стало­быть, Москвы
не увижу.
Онъ проговорилъ это сдержанно, потомъ приподнялся и
сталъ выводить что­то на бумажкѣ. «Богемія... за биль­
ярдъ шесть, Ефимову три, въ пивной Алексѣю десять...»
Матюшинъ записывалъ долги.
Степанъ смотрѣлъ на него, и ему казалось, что этотъ
малознакомый ему человѣкъ, такъ странно умирающій, —
какъ и самъ онъ, какъ всѣ тѣ, болѣющіе, голодающіе,
живущіе, любящіе и гибнущіе, —это тоже онъ, все одинъ
онъ, человѣкъ. Въ головѣ его слегка шумѣло. Она ста­
новилась тяжелѣй, а въ сердцѣ росло чувство жгучей
любви, братской любви ко всему міру, отъ Волги до
Клавдіи.
Матюшинъ умеръ черезъ нѣсколько дней. Степанъ же
слегъ вечеромъ того дня, когда ему пришли эти мысли. По
мѣрѣ хода болѣзни, міръ все дальше, туманнѣе уходилъ
отъ него, сливаясь въ одно пятно; по вечерамъ все обра­
щалось въ лицо Клавдіи, въ рѣзкій свѣтъ свѣчи. Иногда
проносились видѣнія, то грозныя, то сладостныя, но ихъ
нельзя было остановить. Потомъ все пропало.
63

XII.
Ольга Александровна встрѣтила Петю весело. Она уже
недѣлю жила одна и искренно обрадовалась ему. Первыя
минуты Петя стѣснялся: все­таки чужое мѣсто—на другой
день, онъ зналъ, пріѣзжаетъ Александръ Касьянычъ. Но
это скоро прошло. Петя понялъ, какъ дорого для него —быть
въ этомъ домѣ,
Ольга Александровна наигрывала на старомъ, корельской
березы, роялѣ, по стекламъ бѣжали дождевыя капли. Петя
сидѣлъ и слушалъ.
Въ столовой позвякивали посудой, накрывая къ обѣду.
Петя находился въ мечтательномъ настроеніи. Ему нрави
лось, что они будутъ вдвоемъ сидѣть за столомъ, въ
пустомъ домѣ, ѣсть простыя деревенскія блюда, а въ саду
засинѣютъ сумерки. Что они будутъ дѣлать вечеромъ? Ему
хотѣлось бы читать ей вслухъ длинный, чистый романъ въ
старомодномъ духѣ.
Но вышло не такъ. Къ концу обѣда погода разъясни­
лась, на западѣ легла узкая золотая полоска: знакъ ти­
шины и добраго настроенія въ природѣ.
Они отправились гулять. Было еще мокро, но такъ тепло
и тихо, какъ бываетъ милымъ майскимъ вечеромъ. Летали
жуки, слабо гудя. Кусты полны влаги, того легкаго серебра,
что осыпается крупными каплями на проходящаго. Ольга
Александровна дышала глубоко и вольно.
— Все­таки, —говорила она: —лучшее, что создалъ Богъ,
это природа. Знаете, я такъ дѣлю людей: кто природы не
любитъ, не понимаетъ, тотъ для меня ничто. У него пу­
стое сердце.
Петѣ казалось это вѣрнымъ. И тысячу разъ было вѣрно
сейчасъ, когда за лѣсомъ зажглась звѣзда, тонкій мѣсяцъ
проступилъ надъ крышей.
— Я много разъ замѣчала: идешь вечеромъ въ городѣ,
напримѣръ, въ Москвѣ: сутолка, шумъ. И вдругъ поды­
мешь голову, надъ Тверскимъ бульваромъ увидишь звѣзду...
64

какъ это чудно. Отчего онѣ никогда не надоѣдаютъ? И что
въ нихъ есть такое таинственное, восхищающее?
Они спускались легкимъ склономъ по фруктовому саду.
Потомъ вышли черезъ калитку въ березовую рощу, еще
круче сбѣгавшую внизъ. Сквозь бѣлые стволы блестѣло озеро.
— Пройдемте такъ, — сказала Ольга Александровна: —
тропинкой по шоссе.
Березы были тридцатилѣтнія, ровныя, свѣжія. Онѣ только
что распустились; воздухъ насыщенъ ихъ запахомъ, обая­
тельнымъ весеннимъ туманомъ.
— Отецъ не позволяетъ трогать лѣса, это его конекъ.
У насъ пятьсотъ десятинъ, изъ нихъ четыреста лѣсу, но
не срублено ни одного дерева. У него даже теорія есть на
этотъ счетъ, онъ вамъ все разскажетъ.
Лѣсу, дѣйствительно, было много. Петя не бывалъ раньше
въ этой губерніи —изъ среднерусскихъ, но тяготѣвшихъ
уже къ Западу, къ Днѣпру. Здѣсь было иначе, чѣмъ въ
родныхъ тульско­калужскихъ краяхъ. Гуще суглинокъ, влаж­
нѣй, главное — больше лѣсу. И лѣсъ основательнѣй; онъ
тянется на много верстъ, много въ немъ хвои и, вѣрно,
достаточно звѣрья.
Когда вышли къ плотинѣ, по которой проходило шоссе,
небо вызвѣздило; облака разошлись, сладко пахло весной;
въ пруду слабо гасъ закатъ, едва тлѣя. И на той сторонѣ,
и съ боковъ, впереди—все лѣсъ.
Сѣли на кучи сложеннаго камня, молча.
— Вотъ, — сказала Ольга Александровна:—вы видите
наше Миленино, гдѣ я родилась, росла, выходила замужъ и
скоро начну старѣть. Все я тутъ знаю, каждый кустикъ.
И, говоря по правдѣ...
Она замолчала и взяла его за руку.
— Говорить, или нѣтъ?
Слабый ознобъ прошелъ по немъ отъ прикосновенія
нѣжной руки, отъ словъ, будто долго искавшихъ выхода.
— Отчего же нѣтъ?—прошепталъ отъ. — Развѣ вы не
знаете, какъ я къ вамъ отношусь?
5

65

— Да, скажу. Я вотъ что вамъ скажу, Петя,—что ни­
когда я не была счастлива, нигдѣ.
Она замолчала, нѣсколько времени была недвижна.
— Замужество мое было ужаснымъ... Ахъ, сплошная,
холодная гадость. Во многомъ я сама виновата, —да, вѣдь,
я была дѣвчонкой. Главное, — прибавила она: — я его не
любила, главное. А, между тѣмъ... человѣкъ, вѣдь, хочетъ
любви. Жизнь коротка, скоро сѣдые волосы, и никогда...
Фу, я начинаю завираться. Однимъ словомъ, счастье раз­
дѣленной любви все­же единственное счастье женщины.
Петя смотрѣлъ на нее влажными глазами и думалъ,
что его, незамѣтнаго студента, она не полюбитъ никогда.
Онъ вздохнулъ, закурилъ папиросу. Въ свѣтѣ огонька ея
глаза показались ему темнѣй, печальнѣй; они были устрем­
лены на него.
Погасъ свѣтъ, снова вокругъ была весенняя тишина.
Слабо поквакивали лягушки; гудѣла выпь; вода бѣжала на
мельничномъ колесѣ. Тихо хоркая, протянулъ запоздалый
вальдшнепъ. Въ поднебесьѣ трубилъ бекасъ.
— Пора,—сказала Ольга Александровна: — пора намъ
домой.
Они встали. Вдали, изъ­за лѣса, послышались коло­
кольчики.
— Вѣрно, папа. Хотѣлъ завтра пріѣхать, но, значитъ,
заторопился.
Они медленно шли по шоссе въ гору, къусадьбѣ. Сзади
нагонялъ ихъ экипажъ. Еще не видно его было, а ужъ
слышался скокъ пристяжныхъ, голоса.
— Вотъ и папа...—говорила Ольга Александровна. —­Что
онъ, тоже, за человѣкъ? Всю жизнь гнулъ спину за своими
законами,—а самъ надъ всѣмъ этимъ смѣется. Ну, сена­
торомъ его назначатъ, а онъ говоритъ, что Сенатъ есть
глупость четвертой степени. Онъ, собственно, любитъ только
сады. Да меня, кажется.
• Въ это время тройка настигла ихъ.
66

— Стопъ,—закричала Ольга Александровна. — Смерть
или кошелекъ!
Лошади остановились. Изъ экипажа вылѣзли двѣ фигуры.
— Все шутки,— сказалъ Александръ Касьянычъ. Шутки,
смѣхъ мало пугаютъ философа.
Ольга Александровна обняла его.
— Ну, здравствуй. Кого еще привезъ съ собой?
— А это, чтобы не было скучно. Царя звуковъ.
— Если позволите, Нолькенъ,—отвѣтилъ другой голосъ.
Ольга Александровна смѣялась, а Александръ Касьянычъ
здоровался съ Петей.
— Отлично сдѣлали, что пріѣхали. Радъ видѣть.
Шли пѣшкомъ, экипажъ ѣхалъ рядомъ. На поворотѣ,
откуда засвѣтился домъ, попали въ лужу. Александръ Касья­
нычъ выругалъ непорядки и отсутствіе культуры въ Рос­
сіи, а Ольга Александровна слегка припала къ Петѣ. Чтобы
поддержать ее, онъ ее полуобнялъ, и вмѣстѣ съ весной,
звѣздами, распускающимися листьями вдохнулъ запахъ теп­
лыхъ волосъ. Она слегка вздрогнула.
Былъ уже накрыть ужинъ. Пріѣзжіе умылись, вычисти­
лись, черезъ полчаса сѣли за столъ на балконѣ.
— Я здѣсь по приглашенію Александра Касьяныча,—
сказалъ Нолькенъ.— Пробуду три дня. Постараюсь не очень
опротивѣть. Если же надоѣмъ, то прямо говорите.
Нолькенъ улыбался, но его худое, нѣсколько обезьянье
лицо было печально. Какъ­будто и глаза туманились бо­
лѣзненно. Пальцы слегка вздрагивали. Петя замѣтилъ, что
иногда рука его дѣлала непроизвольное движеніе, тянулась
не туда, куда надо.
— Конечно, должны здѣсь пожить: деревня все излѣчи­
ваетъ, замѣтьте себѣ это,—говорилъ Александръ Касья­
нычъ. — Артистъ долженъ отдыхать у земли, иначе онъ
истреплется въ лоскъ. Вотъ, извольте видѣть, это не на­
шихъ рукъ дѣло, а чьихъ­то тамъ получше. — Онъ указалъ
на лѣсъ и небо.—Мы умѣемъ только истреблять, портить,
а тутъ создавали. Такъ дай намъ Богъ по крайности сберечь.
5*

67

— Мы тоже создаемъ,—сказалъ Нолькенъ.— Лицо его
стало покойнѣй и какъ бы яснѣй. —За минуты радости,
которую даетъ творчество, художникъ забываетъ свою
жизнь— онъ немного покраснѣлъ, и руки его задрожали:—
подлую свою жизнь, и ему кажется, что и онъ на что­то
нуженъ, чортъ возьми...
Онъ налилъ себѣ стаканъ рислинга и выпилъ.
— Предметъ роскоши! Художники—украшеніе гостиной!
Вздоръ! Искусства­бъ не было— ничего­бъ не было. Жизнь
была бы свинячья. Это все демократишки, жидишки выдумали.
И Нолькенъ, взволновавшись на собственныя слова, сталъ
горячиться, спорить съ воображаемыми противниками. Але­
ксандръ Касьянычъ подливалъ масла въ огонь.
Ужинъ кончился. Петя съ Ольгой Александровной сошли
съ террасы, сѣли на скамейкѣ. Съ балкона долетали го­
лоса спорящихъ. а здѣсь было тихо, сыровато и пахло
распускающимся жасминомъ. Въ зенитѣ сіяла голубая Вега,
а надъ горизонтомъ мерцали плеяды, таинственныя группы
небесныхъ дѣвъ.
— О чемъ они спорятъ, о чемъ шумятъ?— говорила
Ольга Александровна.— Этотъ вечеръ, звѣзды, спящія птицы,
коростель, роса, май... вотъ, мнѣ кажется, гдѣ правда. Ум­
нѣй этого, все равно, не выдумаешь.
Вѣроятно, она была права. Голоса людей, полные то
сарказма, то раздраженія, ироніи, казались ненужными въ
великой мистеріи природы. Да ихъ и не слушалъ никто. Въ
такія ночи можно слышать иные звуки, всегда ровные ?и
возвышенные; передъ ними людская запальчивость слишкомъ
ужъ ничтожна.
Около двѣнадцати Александръ Касьянычъ сталъ гнать
Нолькена.
— Пора, пора на отдыхъ, и вина меньше пить. Вамъ
свѣжій воздухъ нуженъ, и молоко­съ.
Ольга Александровна распрощалась тоже. Петѣ же не
хотѣлось спать. Онъ остался. Александръ Касьянычъ до­
пилъ пиво и спустился въ садъ.
68

— Вотъ такъ и надо, —говорилъ онъ, садясь съ нимъ
рядомъ: —ближе къ природѣ. Всегда будьте ближе къ при­
родѣ, молодой человѣкъ. Города бойтесь. Самая страшная
вещь—городъ. Смотрите, чтобы васъ не свернулъ.
Онъ нагнулся къ нему и сказалъ:
— Напримѣръ, Нолькенъ. Между нами,—онъ погибшій
человѣкъ. Вчистую, да. А даровитый.
Петя почувствовалъ въ сердцѣ тяжесть.
— Какъ же такъ, —спросилъ онъ тихо.— Почему?
— Боленъ­съ, боленъ. Знаете, такая болѣзнь, съ мо­
лоду...— Александръ Касьянычъ для торжественности всталъ
и слегка хлопнулъ Петю по плечу:
— Прогрессивный параличъ. Скоро съ ума сойдетъ.
Оттого онъ такой раздражительный. Мнѣ его жаль, онъ
неглупъ.
Потомъ, подумавъ, онъ сказалъ суховато, точно дѣло
касалось совсѣмъ посторонняго:
— Табетики часто бываютъ ретроградами. Наука учла
это. Человѣконенавистничество въ связи съ разрушеніемъ
нервныхъ тканей. Вотъ она гдѣ природа.
И онъ круто повернулся, пожалъ Петѣ руку.
— Такъ­то молодой человѣкъ: умѣренность, воздержан­
ная жизнь.
Онъ быстро ушелъ.
' Петя подымался въ мезонинъ со смутнымъ чувствомъ.
Онъ медленно раздѣлся, стараясь не шумѣть: въ комнатѣ
рядомъ спала Ольга Александровна. Онъ заснулъ не сразу.
То, что Нолькенъ человѣкъ приговоренный, очень поразило
его —хотя онъ и мало его зналъ. Онъ вспомнилъ о себѣ,
о тяжелой и мутной зимѣ—ему стало непріятно. Было,
можетъ быть, время, когда и этотъ раздраженный Ноль­
кенъ считался скромнымъ юношей, а потомъ палъ въ тем­
ноту страстей, теперь же ему выхода нѣтъ. И Петѣ тяжело
было объ этомъ думать.
Но онъ ощущалъ и иное: ночной благоуханный воздухъ,
втекавшій въ окно, дальній соловей, Ольга Александровна,
69

спавшая за перегородкой—все это въ жизни было другой
партіей, вѣчно прекрасной и вѣчно враждебной первой. И
когда Петя чувствовалъ, что, несмотря на власть надъ
собой темныхъ силъ, онъ причастенъ все же и этимъ, серд­
це его утихало, останавливалось въ истомѣ.
Плотскія мысли не возникали у него по отношенію къ
Ольгѣ Александровнѣ. Ему хотѣлось быть стражемъ ея
чистаго сна и отъ ея лучезарной женственности взять
и себѣ часть.
Ночь шла быстро, въ два начало свѣтать. Полный ту­
манныхъ, сладкихъ волненій, онъ заснулъ.
XIII.
По утрамъ Ольга Александровна, въ бѣлой кофточкѣ,
легкая и душистая, сходила внизъ къ чаю. Заслышавъ ея
шаги, Петя улыбался и одѣвался торопливѣй.
Ему хорошо было здѣсь. Что­то чистое и свѣтлое
вошло въ его жизнь, и ему казалось, что чудесно было бы
всегда жить рядомъ съ этой Ольгой Александровной, любо­
ваться ею, мечтать о чемъ­то несбывающемся.
На всей деревенской жизни лежалъ отпечатокъ мая.
Измѣнился даже Александръ Касьянычъ. Онъ снялъ свою
форму, меньше язвилъ, часами бродилъ въ новомъ саду,
въ какой­то допотопной курткѣ. Ему нравились яблони.
Онъ обрѣзалъ сухіе сучья, наблюдалъ, чтобы достаточно
было навозу у корней, и, когда садъ зацвѣлъ, еще пове­
селѣлъ.
— Сады — это главное, — говорилъ онъ Петѣ: — сады и
лѣса. Вы думаете,—да навѣрно и ваши революціонеры тоже,—
что лѣсъ это что­то пустое. Нѣтъ­съ я вамъ скажу: лѣсъ
основа жизни. Безъ лѣса нѣтъ природы, а природа—колы­
бель человѣка. Я не позволю,—Александръ Касьянычъ на­
чалъ ужъ сердиться, точно съ нимъ спорили: — не позволю
вырубить ни дерева­съ, ни пня изъ своихъ лѣсовъ. Иного
хозяйства я не понимаю. Да.
70

Даже Нолькена онъ вовлекалъ въ свои идеи. Нолькенъ
бродилъ за нимъ вяло, засунувъ руки въ карманы бѣлыхъ
брюкъ, который привезъ, полагая, что ѣдетъ въ chateau.
Обутъ онъ былъ въ желтые башмаки, съ утра долго зѣ­
валъ и оживлялся только когда появлялась Ольга Але­
ксандровна.
— Я раздражаю васъ своими бѣлыми штанами, — гово­
рилъ онъ, и ротъ у него кривился.— Правда? Скажите прав­
ду? И вообще у меня видъ хлыща, неподходящаго къ де­
ревнѣ?
Ольга Александровна смѣялась и совѣтовала ему за­
няться садоводствомъ.
■— Да, чтобъ я поздоровѣлъ, вернулся въ лоно рюсти­
ческой жизни... Знаемъ, старо.
Ольга Александровна вздыхала, не отвѣчала ничего. Ей
было, къ тому же, не до него.
Помолодѣвшая, острая и живая, она была какъ­будто
напоена нервной силой. Сражалась съ Петей въ крокетъ,
бѣгала, качалась на качеляхъ, иногда безпричинно хохо­
тала и играла въ четыре руки съ Нолькеномъ бравурные
вальсы. Петя всегда былъ рядомъ. Если позволяла погода,
шли гулять. Нолькенъ въ такихъ случаяхъ хмурился и
оставался дома.
Одна такая прогулка очень запомнилась Петѣ.
Только что прошелъ дождь. Бродили облака, но за ними
уже синѣло. Петя несъ макинтошъ Ольги Александровны, а
она шла впереди, глубоко вдавливая въ землю маленькую ногу.
Свернули по шоссе налѣво, зашли въ березовый лѣсъ.
Березки распустились, сквозь нихъ мелькали клочья синяго
неба; иногда летѣли брызги съ вѣтвей; пахло сыростью,
нѣжной весной.
— Здѣсь естьфіалки,я знаю,—говорила Ольга Александ­
ровна. — Надо направо, а потомъ прямо.
Они углубились въ лѣсъ. Все тутъ было родное, милое.
Фіалокъ росло много, действительно, но нельзя было ска­
зать, что лучше: глушь ли, тишина этого мѣста, тонкіе
71

стволы осинъ, лютики, бѣлка, скользнувшая у опушки боль­
шого лѣса, куда они подошли —или сама Ольга Александ­
ровна и фіалки, сладко благоухавшія.
— Вамъне кажется,—сказалъ онъ неровнымъ голосомъ,—
! что сейчасъ мы одни, никого, никого, кромѣ насъ, нѣтъ, —
ни жизни, ни городовъ, ни людей.
Она подняла вверхъ глаза. Несомнѣнно, чувствовала
она себя особенно.
— Я понимаю это облако, и синеву,—продолжала она.
Потомъ она улыбнулась немного растерянно и блаженно:—
что это у меня голова кружится? Фу, какъ странно... не
понимаю что­то...
Она стояла въ своемъ макинтошѣ, прислонившись къ
березѣ, изъ­подъ капюшона выбились мокрыя пряди во­
лосъ. Отъ нея пахло хинной водой; въ рукѣ благоухали
цвѣты. Петя стоялъ рядомъ, и какое­то сладкое онѣмѣніе
овладѣло имъ. Онъ чувствовалъ: то, что сейчасъ есть, уже
не повторится, ихъ души какъ бы сливаются, одинаково
бьются сердца. Они молчали. Шло время, капли трепетали
на осинкахъ и падали, повисая на локонѣ Ольги Александ­
ровны. Она слабо вздыхала и, казалось,—сейчасъ разра­
зится буйной радостью, или слезами. Наконецъ, видимо
превозмогла себя, рѣзко двинулась и глухимъ голосомъ,
стараясь казаться веселой, сказала:
— Мы съ вами чуть не обратились въ столпниковъ. Ну
идемъ.
Ея смѣхъ вышелъ дѣланнымъ, невеселымъ; она быстро
пошла по направленію къ дому. Петя слѣдовалъ за ней, и
оба молчали, у обоихъ было ощущеніе, что они глубоко,
непоправимо виноваты другъ передъ другомъ.
Съ этого дня отношенія ихъ измѣнились. Ольга Алексан­
дровна была привѣтлива, но сдержанна, и новая складка—
грусти и нѣкотораго недовольства появилась въ ней. Петя
самъ чувствовалъ, приблизительно, тоже. Неразъ теперь, сидя
одинъ на балконѣ, поздно вечеромъ, онъ думалъ объ этомъ.
Обликъ Ольги Александровны сталъ для него еще ми­
72

лѣе, но туманнѣй, недоступнѣе. Какъ­будто онъ уже по­
дошелъ къ ней сколь могъ близко, но пути ихъ не слились,
стали медленно расходиться.
Онъ съ грустью пришелъ къ этому и съ грустью по­
чувствовалъ, что такъ­же смотритъ и она. Теперь во взглядѣ
ея темныхъ глазъ всегда было одно: прощаніе, напутствіе.
Она не бѣгала уже, не играла въ крокетъ, больше лежала
съ книгой въ гамакѣ.
Александръ Касьянычъ замѣтилъ это и сказалъ Петѣ:
— Плохо дамъ развлекаете­съ. И Оскаръ Карлычъ тоже.
Это непорядки.
Но отъ Нолькена вообще мало чего можно было ждать.
Проживъ въ деревнѣ недѣлю, онъ сталъ тихъ, боязливъ.
Не надѣвалъ уже бѣлыхъ штановъ, покорно ходилъ за
Александромъ Касьянычемъ по саду; съ Петей былъ вѣжливъ,
а съ Ольгой Александровной разговаривалъ мало, только
смотрѣлъ на нее съ обожаніемъ.
— Бѣдный Нолькенъ,—сказала разъ она, вися въ гамакѣ,
среди бѣлыхъ березъ.— Онъ совсѣмъ придавленный, несча­
стный.
— По­моему,—отвѣтилъ Петя: — онъ васъ любитъ. И,
конечно, вы правы—онъ очень, очень жалкій.
Ольга Александровна улыбнулась.
— Такъ, по­вашему,—меня любитъ?
Усмѣшка ея приняла горькую складку.
— Любитъ, не любитъ,—мнѣ безразлично, Петя.—Она
привстала, облокотилась и вздохнула. —Да, конечно, онъ меня
любитъ. Но это ничего не значитъ, ничего не значитъ...
Она довольно долго сидѣла такъ, молча, недвижно, по­
томъ свернулась, легла въ гамакъ лицомъ внизъ и заплакала.
Петя растерялся, придвинулся къ ней, хотѣлъ что­то ска
зать, но бормоталъ лишь ея имя. Не подымая головы, она
зашептала: «идите... не надо». Потомъ немного успокоилась,
мокрыми, блестящими глазами взглянула на него.
— Я знаю,—сказала она тихо: — все знаю. Вамъ надо
уѣзжать, Петя, конечно, да... Простите, что говорю такъ..,
73

право, надо такъ сдѣлать... для меня, что ли. А то мнѣ...
очень тяжело.
Она взяла его за руку.
— Хорошо? Да вамъ и учиться надо, работать. А здѣсь
вы ничего не дѣлаете.
Петя хотѣлъ сказать, какое счастье быть съ ней рядомъ,
какъ она прекрасна—но почему­то не сказалъ.
Въ тотъ же вечеръ онъ понялъ, что пора ему, въ са­
момъ дѣлѣ, удалиться.
Александръ Касьянычъ былъудивленъ—онъразсчитывалъ,
что Петя пробудетъ еще съ мѣсяцъ — и неодобрилъ его на­
мѣренія.
— Отсутствіе твердаго плана, я чувствую, чувствую­ съ.
Славянская черта. Сегодня мнѣ кажется одно, завтра другое,
и все такъ... отъ Господа Бога. Оттого у насъ и культуры
нѣтъ, изволите ли видѣть. Культура есть планомѣрность.
Весь ужинъ Александръ Касьянычъ философствовалъ.
Петя и Ольга Александровна молчали. Нолькенъ выпилъ вина,
сталъ горячиться.
— Культура, по­вашему? Планомѣрность? А по моему—
чепуха. Важны религія и искусство, а не планомѣрность.
Ваши суды, желѣзныя дороги, соціализмъ—чушь.
Нолькенъ вдругъ схватилъ тарелку и хлопнулъ о земь.
Она разлетѣлась вдребезги.
— Такова и современная культура, — сказалъ онъ спо­
койно, съ задумчивостью глядя на осколки.
Ольга Александровна чуть поблѣднѣла. Александръ Касья­
нычъ взглянулъ серьезно, и сразу сталъ молчаливѣй. Что­
то сжимало сердце Пети. «Неужели начинается?» подумалъ
онъ—и, вѣрно, эта мысль мелькнула у всѣхъ. А Нолькенъ
продолжалъ смотрѣть на разбитую тарелку, съ прежнимъ
глубокомысліемъ.
— Разбитая культура,—сказалъ онъ тихо, будто про
себя. —Разбитая тарелко­культуро­жизнь.
Онъ всталъ, улыбнулся, точно нѣчто нашелъ.
— Вотъ именно, —произнесъ онъ твердо: — жизнь.
74

И, опять указавъ на тарелку, вышелъ.
Ужинъ кончился сумрачно. Александръ Касьянычъ не
философствовалъ, а только оглядывался, какъ бы ища гла­
зами Нолькена.
— Въ прудъ еще, пожалуй, прыгнетъ,—бормоталъ онъ. —
Вотъ она Россія, имѣю честь доложить.
Онъ прибавилъ это наставительно, будто въ томъ, что
Нолькенъ психически боленъ, виновата именно Россія.
Ольга Александровна скоро ушла, а Александръ Касья­
нычъ былъ взволнованъ и шагалъ взадъ­впередъ.
— Пропалъ, пропалъ человѣкъ, —повторялъ онъ:—сбился
съ линіи въ ранней молодости. А для жизни надо линію,
обязательно, безъ линіи невозможно.
— А развѣ легко ее найти, Александръ Касьянычъ?—
спросилъ Петя.
— Нелегко­съ, я не говорю, но надо.
Онъ засѣменилъ ногами, заходилъ еще быстрѣй.
— Я скажу вамъ о себѣ. Я самъ такимъ былъ, какъ
вы, тамъ, и прочіе. Я не оберъ­прокуроромъ родился. Въ
молодости чуть пулю себѣ въ лобъ однажды не пустилъ—
однако, удержался: порядокъ взялъ верхъ. Несчастная лю­
бовь, — хорошо­съ, переломилъ. Работѣ отдался, женился. Все
дѣлалъ, какъ полагается. Работалъ д оодурѣнія, и ничего.
Всталъ на ноги, вошелъ въ колею, и теперь не выбьете, ни­
какой силой­съ. Жена умерла, —претерпѣлъ. Олечку растилъ.
Садами занимаюсь. Вотъ это, молодой человѣкъ, и жизнь.
Когда о заоблачностяхъ думалъ, то чуть на тотъ свѣтъ не
отправился, а теперь благополученъ, здравствую. Замѣчаете?
И буду жить— крикнулъ онъ почти рѣзко: —я Олечку люблю
больше садовъ, и пускай я судейская крыса, ну да, я все­
же для нея живу, и счастливъ я или несчастливъ, это другой
вопросъ, но въ пруды прыгать не собираюсь.
Онъ долго еще разсуждалъ, и незамѣтно жалость и
сочувствіе къ нему вошло въ Петино сердце. Какъ ни былъ
краснорѣчивъ Александръ Касьянычъ, какъ ни острилъ, ни
высмѣивалъ— все­же видно было, что собственная его жизнь
75

прошла сурово, тяжело, въ трудѣ почти безпросвѣт­
номъ.
Около двѣнадцати Петя ушелъ къ себѣ. Въ темноватой
гостиной онъ встрѣтилъ Нолькена. Указывая рукой вверхъ,
тотъ спросилъ коротко:
— Туда?
Петя кивнулъ утвердительно.
Нолькенъ сказалъ:
— Туда, наверхъ. Тамъ живетъ инокиня Марія.
Петя не сразу понялъ.
— Ольга?
— Да, ну... все равно. Нѣтъ лучше: инокиня Марія.
Это лучше.
Онъ улыбнулся, почти кротко.
— Высшій свѣтъ, небесный свѣтъ. Инокиня Марія. Я
люблю ее, прибавилъ онъ просто. Неземное созданіе— бро­
саетъ свой отблескъ на бѣдные дни.
Онъ повернулся и вышелъ.
Петя медленно поднялся по лѣстницѣ, раздѣлся, легъ.
Въ балконную дверь ровнымъ, могучимъ свѣтомъ сіялъ
Юпитеръ. Во флигелѣ наигрывали на рояли—видимо, Ноль­
кенъ. Инокиня Марія была за стѣной, и ему казалось, что
онъ слышитъ ея шопотъ: плачетъ она, молится? Дорогое
свѣтило, приблизившееся изъ неизвѣстной дали, сіявшее
кротко— и, силой рока, уносившееся теперь дальше.
Петя много думалъ въ ту ночь о себѣ и о ней. Сердце
его трепетало, слезы стояли въ горлѣ, и надъ всѣмъ этимъ
было ясное чувство: нѣтъ, она ему не суждена.
Когда онъ усталъ, и его начала одолѣвать дремота, онъ
мысленно перекрестилъ ее: «Прощай, мой сонъ», подумалъ
онъ, самъ уходя въ міръ сновидѣній. «Нѣжный другъ, ино­
киня Марія». Вся его любовь къ ней, все это время, дав­
шее ему столько поэзіи, показалось туманнымъ видѣніемъ,
уплывавшимъ въ страны былого.

76

XIV.
Въ августѣ, въ четыре часа дня, Алеша прогуливался
по перрону Курскаго вокзала. Онъ ждалъ Петю, долженъ
былъ везти его къ себѣ на Кисловку.
Алеша былъ въ шляпѣ—онъ уже не числился студентомъ,
но изъ­подъ пиджака виднѣлась та же голубенькая рубашка,
такъ же мягки черты лица, веселы глаза. Онъ прохажи­
вался взадъ­впередъ, щурился на солнце, заливавшее сбоку
его свѣтлые глаза, и посматривалъ на часы.
Наконецъ, затрубили въ рожокъ. Вокзалъ оживился.
Рысцой затрусили по платформѣ носильщики въ бѣлыхъ
фартукахъ, навстрѣчу поѣзду.
Черезъ нѣсколько минутъ потокъ пассажировъ валилъ
къ выходу. Среди дамъ, мужиковъ съ инструментами, под­
девокъ, котелковъ, Алеша съ трудомъ замѣтилъ товарища:
Петя брелъ растерянно, едва поспѣвая за носильшикомъ. Онъ
возвращался отъ дѣдушки, гдѣ пробылъ вторую часть лѣта.
— А,—крикнулъ Алеша:—вотъ онъ, стопъ!
И не успѣлъ Петя опомниться, онъ ловко обнялъ его,
поцѣловалъ.
— Это называется по­московски. Здѣсь у насъ не что­
нибудь!
Петя засмѣялся. Отъ Алеши, его глазъ, поцѣлуя, вечер­
няго солнца пахнуло чѣмъ­то славнымъ, полузабытымъ.
— Мы васъ ждемъ,— говорилъ Алеша, когда выходили къ
извозчикамъ.—Ъдемъ къ намъ; если понравится, у насъ
же будете жить,—есть комната. Кисловка,—закричалъ онъ
зычно: —полтинникъ!
Нынче Алеша торговался, доказывалъ извозчикамъ,
что слѣдуетъ ѣхать за полтинникъ; наконецъ, убѣдилъ
одного старика.
— Ну, конечно, —говорилъ онъ.—Вези, вези, дядя. Туль­
скій? Вонъ и баринъ пріѣзжій тоже тульскій.
Пролетка загромыхала. Потянулась Москва— всѣ эти
Садовыя, Воронцовы поля, Солянки, Варварки. Петя давно
77

не былъ въ Москвѣ, съ раннихъ дѣтскихъ лѣтъ, когда
живы еще были родители. И теперь, немного обросшій и
загорѣлый за лѣто, но, какъ раньше, худой, онъ съ сочув­
ствіемъ смотрѣлъ на этотъ палладіумъ Россіи—старую,
милую и нелѣпую Москву.
— Такъ вы теперь въ Живопись и Ваяніе?—спросилъ
Петя.—Вотъ какія перемѣны.
— А Степана не видите тутъ? Онъ, вѣдь,здѣсь, кажется.
Писалъ мнѣ, да очень коротко.
— Степанъ, пожалуй, у насъ ужъ сидитъ. Извѣщенъ о
вашемъ пріѣздѣ, придетъ повидаться. Вы знаете, онъ чуть
не померъ на голодѣ. Тифъ, едва выскочилъ. Дядя, направо!
Нѣтъ, нѣтъ, направо къ воротамъ!
Дядя остановилъ кобылку у воротъ довольно большого
дома. Расплатились, стащили вещи и, пройдя дворомъ, под­
нялись въ третій этажъ. Съ лѣстницы былъ слышенъ ро­
яль, его веселый, сбивающійся темпъ; почему­то Петя вспом­
нилъ о Лизаветѣ и улыбнулся.
— Это Лизка жаритъ,— сказалъ Алеша, звоня. —Танцы
у нихъ, что ли?
Музыка прекратилась, за стѣной зашумѣли, точно со­
рвалась съ мѣстъ цѣлая ватага, и черезъ минуту дверь
распахнулась.
Первое, что увидѣлъ Петя—рыжеватое, смѣющееся лицо
Лизаветы, потомъ двѣ студенческія тужурки, барышень и
дальше всѣхъ большую стриженую голову—онъ едва уз­
налъ его: —это былъ Степанъ.
— Пріѣ­ха­ли, пріѣхали,—завопила Лизавета, и отъ во­
одушевленія вскочила на сундукъ. — Браво­во! Бра­во!
Она захлопала въ ладоши, и, какъ­бы по уговору, на
рояли заиграли какую­то чепуху, молодой человѣкъ загу­
дѣлъ трубой, барышни завизжали, поднялся такой гвалтъ,
что Петя, смѣясь и немного смущаясь, не зналъ, что съ
собой дѣлать. съ кѣмъ здороваться.
— Сюда! —кричала Лизавета, таща его изъ передней. —
Сюда! Ѳедюка, тушъ!
78

I

Петя очутился въ довольно большой комнатѣ, гдѣ до­
кипалъ самоваръ, и у піанино засѣдалъ огромный, лысый
Ѳедюка. При появленіи Лизаветы онъ удвоилъ рвеніе, и
туча звуковъ наполнила комнату.
Студенты заиграли на гребешкахъ, Алеша заблеялъ, Ли­
завета схватила Петю за руки, и съ хохотомъ они кру­
жились, какъ дѣти. Потомъ она вдругъ вырвалась и, до­
вольно высоко вскидывая ноги въ тоненькихъ чулкахъ,
прошлась канканомъ.
Мачичъ прекрасный танецъ танцую я­а,
Училъ американецъ, въ немъ жизнь моя!

Окружающіе прихлопывали въ ладоши.
Когда Лизавета устала и, послѣдній разъ брыкнувъ но­
гами, хлопнулась на диванъ, Ѳедюка прекратилъ музыку,
всталъ и, обращаясь къ Петѣ, серьезно произнесъ:
— Имѣете удовольствіе присутствовать въ частномъ
засѣданіи общества козлороговъ, или священнаго Козла.
Веселье, простота, безсеребренность — вотъ принципы на­
шей богемы. Имѣю честь представиться—вице­президентъ
Совѣта.
Онъ пожалъ Петѣ руку, поклонился и прибавилъ:
— Дворянинъ, безъ опредѣленныхъ занятій.
Петя все еще не могъ отдѣлаться отъ смѣшаннаго чув­
ства чего­то веселаго, ребяческаго— и оглушающе­шумнаго.
Вокругъ толклись Машеньки, Сонечки, Васи, всѣ были на
ты, хохотали и даже, когда разговоръ останавливался на
чемъ­нибудь, нельзя было поручиться, что сейчасъ эта
буйная ватага не сорвется и не произведетъ кавардака.
Вмѣстѣ съ тѣмъ Петя чувствовалъ, что здѣсь ему очень
по себѣ—атмосфера квартиры казалась дружественной.
Ему хотѣлось поговорить со Степаномъ, но здѣсь было
неудобно. Алеша замѣтилъ это и сказалъ:
■ — Хотите взглянуть свободную комнату? Можете тамъ
умыться... Если понравится, оставайтесь здѣсь.
Они вышли. Петя кивнулъ и Степану.
79

Комната выходила въ садъ. Сейчасъ ее заливало ухо­
дящее солнце, въ ней чувствовалось нежилое, но скромный
письменный столикъ съ синей бумагой, комодъ съ зерка­
ломъ, простая кровать, уединенность — все какъ­будто го­
ворило о честной и покойной студенческой жизни.
— Да,—сказалъ сразу Петя:—разумѣется, остаюсь.
Алеша ушелъ, они остались со Степаномъ. Петя умы­
вался, а Степанъ ходилъ взадъ­впередъ по комнатѣ и раз­
сказывалъ. Онъ, дѣйствительно, измѣнился — похудѣлъ и
осунулся.
— Изъ моей поѣздки на голодъ вышло мало толку.
Работали мы изо всѣхъ силъ, Клавдія тоже. Но столовую
нашу закрыли — добрались таки, что я неблагонадежный.
Кромѣ того, наша помощь вообще была... капля въ морѣ.
Онъ сѣлъ, подперъ голову руками.
— Нѣтъ, такъ не поможешь никому, это заблужденье.
Глаза его сверкнули.
— Надо что­то болѣе рѣшительное. А это... пустяки.
Онъ улыбнулся горькой усмѣшкой.
— Оба мы заболѣли, едва выкарабкались. Я еще ничего,
а въ Клавдіи болѣзнь оставила глубокіе слѣды. Ну, видишь,
ѣхали помогать другимъ, а вышло—что съ нами же приш­
лось возиться.
Петя вытиралъ полотенцемъ руки, растворилъ окно. От­
туда тянуло тонкой и печальной осенью. Липы еще держа­
лись, но кленъ золотѣлъ, и его большіе листья медленно,
безшумно летѣли внизъ.
Слушая Степана, Петя сѣлъ на подоконникъ, и вдругъ
ему представилось, что никогда уже онъ не увидитъ Ольги
Александровны, и все то немногое, что было между ними,
стало сномъ, видѣніемъ, куда­то пропало, какъ пропадаютъ
эти золотыя, солнечныя минуты, какъ ушла вся его пред­
шествующая жизнь. Перевернулась страница, началась", но­
вая. Пробьетъ ея часъ,—такъ же замететъ ее спокойное,
туманное время.
— А гдѣ же сейчасъ Клавдія?— спросилъ онъ, очнувшись.
,411

— Мы устроились тутъ на всю зиму,—сказалъ Степанъ.—
Въ Петербургѣ мнѣ неудобно­ было оставаться. У меня есть
кой­какая работа, а тамъ видно будетъ. Живемъ на Плющихѣ.
Онъ говорилъ устало, какъ бы нехотя. Казалось, думалъ
онъ о другомъ.
— Приходи, увидишь. Неказисто— онъ улыбнулся, — да
это пустое...
— Степанъ, — спросилъ Петя:—а что ты вообще думаешь
дѣлать? Готовиться куда­нибудь? Въ университетъ?
Степанъ смдѣлъ, наклонивъ стриженую голову, сложивъ
руки на колѣняхъ и слегка сгорбившись. Онъ впалъ въ глу­
бокую задумчивость.
— Чтотебѣ отвѣтить?— сказалъ онъ, наконецъ.— Не знаю.
Онъ всталъ и прошелся.
— Да, можетъ быть, въ университетъ, можетъ быть.
Дѣло не въ томъ. Пожалуй, это глупо, и ты посмѣешься,
Петръ: все равно, я скажу. Я долженъ сдѣлать что­то боль­
шое... настоящее. Пока я этого не сдѣлалъ, я непокоенъ.
Меня что­то гложетъ.
— Что же именно?—спросилъ Петя робко.—Въ какомъ
направленіи?1
•— Я желалъ бы,—сказалъ Степанъ,—чтобы моя жизнь
послужила великому дѣлу. Скажемъ такъ: народу, правдѣ.
Петя вздохнулъ.
— Да­а... Это большая задача.
— Поэтому, меня мало интересуетъ другое.
Петя не особенно удивился его словамъ. Съ дѣтскихъ
лѣтъ онъ относился къ Степану извѣстнымъ образомъ, счи­
талъ его выше себя, и то, что Степанъ ищетъ большого,
казалось ему естественнымъ.
Степанъ замолчалъ. Какъ­будто онъ смутился даже,
что высказалъ неожиданно то, что должно было принадле­
жать лишь ему.
Прощаясь, онъ сказалъ Петѣ:
— Конечно, можетъ, я высоко хватилъ... Во всякомъ
случаѣ, это между нами. Я тебя давно знаю, такъ вотъ...
6

«1

Петя кивнулъ. Степанъ могъ быть покоенъ: онъ­то, во
всякомъ случаѣ, не пойметъ его превратно.
Когда онъ ушелъ, Петя снова задумался о немъ и о себѣ.
Вотъ какой человѣкъ Степанъ! Что ему суждено? И до­
бьется ли онъ своего? «Во всякомъ случаѣ, этому можно
только завидовать», прибавилъ онъ про себя, со вздохомъ.
«Конечно, завидовать».
Потомъ мысли его перешли на Алешу, Лизавету. Петя
въ темнотѣ улыбнулся. На сердцѣ его стало легко, вольно.
«Эти совсѣмъ другіе, ни чуточки не похожи, но они... славные».
Онъ не могъ сказать, что именно настоящаго есть въ
шумной Лизаветѣ, но оно было. Къ тому же, у него про­
сыпалось неопредѣленное, но пріятное чувство физической
симпатіи къ ней. Чѣмъ­то она ему отвѣчала. ,
XV.
Бываетъ такъ, что человѣкъ придется, или не придется
къ дому; Петя именно пришелся.
Несмотря на полную разницу характеровъ— его и его
сосѣдей, Петѣ нравился ихъ образъ жизни. Считалось, что
Алеша учится въ училищѣ живописи, а Лизавета бездѣль­
ничаетъ. Но это было не совсѣмъ вѣрно. Алеша ходилъ
въ академію и малевалъ, мастерилъ иногда и дома, но его
нельзя было назвать рабочимъ человѣкомъ. Что­то глу­
боко­противоположное было въ его натурѣ. Могт­ онъ и
писать красками, могъ сыграть на рояли, выпить въ кав­
казскомъ кабачкѣ,— но не представишь себѣ его за тру­
домъ упорнымъ, требующимъ всего человѣка.
Лизавета же откровенно ничего не дѣлала. Большая,
свѣтлотѣлая, она часами могла валяться на диванѣ, задравъ
длинныя ноги и побалтывая ими, —и читала романы; при­
ческа ея, разумѣется, была на бокъ, и крючка два на платьѣ
разстегнуто. (Ноги свои она любила, ухаживала за ними,
хорошо обувала, и когда была въ духѣ, чесала себѣ одной
82

изъ нихъ за ухомъ). Потомъ куда­то бѣгала, потомъ у
ней толклись Машеньки, Зиночки и Танюши. Алеша са­
дился за піанино и начинался кавардакъ. Во всемъ, что она
дѣлала, былъ нервъ, огонь. Жизнь била изъ нея такимъ
вольнымъ ключомъ, что Петя даже завидовалъ.
— Интересно бы посмотрѣть,—говорилъ онъ ей.— Бы­
ваетъ такъ, что вы, напримѣръ, устанете, вамъ надоѣстъ,
немилъ свѣтъ?
— Я тогда вою, —отвѣчала Лизавета.—Ложусь на полъ,
какъ собака, и подвываю. Только это рѣдко случается. —
Она задумалась, потомъ прибавила: —нѣтъ, все­таки бываетъ.
Вы не думайте, что я такая безпутная. Я иногда очень
думаю, и очень страдаю.
По лицу ея прошла тѣнь, точно она вспомнила что­то
тяжелое.
— Я —дрянь,—сказала она, —бездѣльная мерзавка.
— Не совѣтую къ ней приближаться,—пробормоталъ
Алеша —онъ читалъ въ газету о борцахъ:—когда она въ
ушербѣ.
— Ты тоже дрянь, Алешка,—спокойно сказала Лизавета:
просто ты сволочь какая­то. Что я тебѣ, мѣшаю? Или па­
кость какую сдѣлала?
— Это дѣло другое. А если ты въ ражѣ, унять тебя
трудно.
И братъ былъ правъ. Петѣ скоро пришлось убѣдиться
въ этомъ. Случилось это утромъ, когда дома оставались
только они вдвоемъ. Петя готовился къ реферату, который
долженъ былъ читать вечеромъ, Лизавета возилась со шля­
пой, все было тихо,— вдругъ въ квартирѣ, этажемъ выше,
началась возня, потомъ крикъ—и пронзительный дѣтскій
вопль. Петя не сразу понялъ, въ чемъ дѣло, —вопль продол­
жался,— онъ сообразилъ, и сердце его сразу заколотилось:
бьютъ ребенка.
Не успѣлъ онъ опомниться, какъ что­то бурей пронес­
лось по квартирѣ, хлопнула парадная дверь, и ураганъ по­
мчался дальше. Задыхаясь, Петя выскочилъ тоже, и черезъ
б*

83

минуту увидѣлъ, какъ Лизавета молотила кулаками въ
дверь. Возня стихла, дверь пріотворилась. Выглянулъ чело­
вѣкъ въ жилетѣ, разгоряченный борьбой, и былъ сразу оглу­
шенъ ея крикомъ:
— Не смѣть! Не смѣть, слышите вы, да какъ вы... не­
годяй!
Петя успѣлъ схватить ее сзади, какъ­разъ въ тотъ мо­
ментъ, когда она размахнулась дать по физіономіи.
Едва переводя духъ, блѣдный, Петя крикнулъ ошеломлен­
ному человѣку:
— Это безобразіе, гадость!
— Пустите меня, —кричала Лизавета:­—я не маленькая! Я
сама знаю, что съ нимъ надо сдѣлать.
— Однако, по какому праву въ чужую квартиру?
Отецъ семейства былъ смущенъ, но начиналъ приходить
въ себя и скоро долженъ былъ разсердиться.
— По такому! Васъ надо излупить самого, какъ Сидо­
рову козу!—крикнула Лизавета.
Дверь захлопнулась; молча, блѣдные, они вернулись.
— Негодяй,—бормотала Лизавета:—такой мерзавецъ, та­
кой мерзавецъ! И зачѣмъ вы меня удерживали? Дала­бъ
ему въ морду, помнилъ бы.
Она сидѣла на диванѣ, откинувъ назадъ голову. Петя
въ волненіи ходилъ взадъ и впередъ и отчасти даже былъ
согласенъ съ ней: дѣйствительно, не стоило удерживать.
Лизавета сидѣла недвижно. Взглянувъ на нее черезъ
минуту, онъ вдругъ увидѣлъ, что глаза у ней закрыты и
голова безпомощно свѣсилась на бокъ.
Петя испугался, бросился за водой. Потомъ онъ узналъ,
что нерѣдко это съ ней бывало: нервная простановка дѣя­
тельности сердца.
Черезъ минуту она глубоко, мучительно вздохнула, буд­
то разорвала путы, связывавшія грудь. Но она была слаба,
и ему пришлось приподнять, слегка передвинуть ее по ди­
вану, чтобы удобнѣй легла голова. Полуобнявъ ее, Петя
вновь почувствовалъ приливъ смутной, внѣразумной сим­
84

патіи къ этому существу, нѣсколько минутъ назадъ такому
буйному, а теперь ослабѣвшему, какъ ребенокъ.
Вѣрно, онъ глядѣлъ на нее съ лаской; открывъ глаза,
Лизавета прищурилась, посмотрѣла на него внимательно,
потомъ вдругъ засмѣялась, покраснѣла. Личико ея стало
еще нѣжнѣй, тоньше, и въ блескѣ глазъ Петя прочелъ что­то
очень славное и радостное; что именно, онъ не могъ еще
сказать, но нѣчто было, несомнѣнно.
— Ну, лежите смирно,—сказалъ онъ, почему­то тоже
улыбаясь и слегка конфузливо. — А то опять что­нибудь...
Лизавета глубоко вздохнула, приподнялась на локтѣ и
спустила внизъ ноги; какъ всегда, платье ея высоко под­
нялось, и изъ волосъ выскочила гребенка.
— Теперь прошло, —сказала она, потянулась и весело
зѣвнула, какъ большая, мягкая звѣрюга.—Не говорите толь­
ко Алешкѣ, что я скандалила. А то будетъ смѣяться. Этотъ
Алешка... она задумалась: такое брехло!
Она сѣла къ роялю и заиграла. Тушэ, какъ и вся она,
было мягкое, но ни одной пьесы не могла она сыграть, не
сбиваясь съ такта: что­то ей мѣшало.
Петя ушелъ ­къ себѣ, хотѣлъ продолжать работу, но не
могъ; слушалъ Лизавету, слушалъ глухой шумъ Москвы,
глядѣлъ на блиставшіе въ солнцѣ листья клена, на двухъ
каменныхъ львовъ на воротахъ барскаго особняка, и ему
казалось, что эта новая жизнь, новые люди, Лизавета—
отрываютъ его отъ прежняго: онъ становится уже немного
другимъ. Онъ вздохнулъ. Хорошо это, или нѣтъ? Онъ
вспомнилъ Петербургъ и подумалъ, что, пожалуй, и хорошо.
Здѣсь прочнѣе и проще ему жить. Прежнія мысли— о без­
цѣльности, безсмысленности жизни, приходили рѣже и не
хотѣлось на нихъ останавливаться. Отвѣтовъ никакихъ
онъ не зналъ, но росло въ немъ какое­то здоровое, радо­
стное чувство; мысль о самоубійствѣ вызывала уже смутное,
но несомнѣнное неодобреніе.
Въ томъ родѣ занятій, который Петя выбралъ—онъ
поступилъ на юридическій факультетъ —мелькало тоже
85

что­то иное; онъ думалъ теперь объ обществѣ, народѣ и
своей роли въ жизни.
Будущее представлялось ему неясно; но отчасти то, что
было пережито весной, отчасти Степанъ, настроеніе вре­
мени—все толкало въ одну сторону. Когда онъ мечталъ
наединѣ, какъ сейчасъ, ему казалось, что онъ будетъ зна­
менитымъ адвокатомъ, защитникомъ слабыхъ и угнетен­
ныхъ. Напримѣръ, будетъ выступать въ процессахъ рабо­
чихъ противъ капиталистовъ, или защищать политическихъ.
И такое демократическое настроеніе было въ немъ, какъ
ему казалось, довольно прочнымъ: Петя рѣшилъ отнынѣ
ѣздить всегда въ третьемъ классѣ и возможно рѣже надѣ­
вать воротнички.
Однако, ихъ приходилось надѣть именно сегодня, по
случаю реферата. Предстоящее чтеніе немного волновало,
взбадривало его. И время до пяти часовъ шло медленно.
Онъ обѣдалъ молчаливо, потомъ пошелъ переодѣваться;
надѣлъ чистую тужурку, фуражку и, захвативъ книги,
вышелъ.
Наступалъ вечеръ. По Никитской тащилась вверхъ конка,
краснѣла на закатѣ Кремлевская башня, у университета
зажигали золотые фонари. Студенческое племя — давняя
примѣчательность и гордость Москвы—брело то въ столо­
вую, то на лекціи, синѣя по панелямъ фуражками. Въ кон­
серваторію торопились будущіе Рахманиновы, съ геніальными
волосами, скрипками, нотами. Бородачи, нагруженные ста­
тистикой, степенно слѣдовали въ редакцію. Было сухо, но
они шли въ галошахъ.
Петя вошелъ въ университетъ съ Никитской и черезъ
нѣсколько минутъ сидѣлъ уже въ аудиторіи, слегка поти­
рая холодѣющія отъ волненія руки.
Набралось человѣкъ сорокъ. Прибавили электрическаго
свѣта, и около шести вошелъ руководитель, молодой, тол­
стый адвокатъ, довольный тѣмъ, что вотъ и онъ въ родѣ
профессора.
— Исторія римскаго сената? —спросилъ онъ покровитель­
86

ственно.—Ну­сь, пожалуйста: слушаемъ. — Адвокатъ чуть
не прибавилъ: «ваши гости»,—но подумалъ, что это будетъ
черезчуръ. Петя готовился тщательно и натащилъ изъ раз­
ныхъ книжекъ груду свѣдѣній. Но избралъ онъ путь стран­
ный: сталъ описывать власть, полномочія сената чуть не
въ каждыя пятьдесятъ лѣтъ, на протяженіи нѣсколькихъ
столѣтій.
Получилось убійственно. Говорилъ онъ плохо, повто­
рялся, общее пропадало въ мелочахъ. Замѣтивъ, что всѣмъ
непроходимо скучно, онъ сконфузился, покраснѣлъ и едва
кончилъ, при всеобщемъ уныніи.
Адвокатъ чуть не заснулъ. Онъ оправилъ фракъ и,
когда Петя кончилъ, лѣниво слѣзъ съ каѳедры, подошелъ
къ нему, добродушно шепнулъ: «Нельзя такъ длинно, ба­
тенька. Вѣдь это знаете...» Онъ покачалъ головой, при­
нялъ официальный видъ и, расхаживая взадъ­впередъ на
толстыхъ ногахъ, сталъ разбирать прослушанное. Онъ от­
давалъ должное Петиному трудолюбію, обстоятельности, но
порицалъ планъ, считая его совершенно неудачнымъ.
Петя не возражалъ. Ему было отчасти стыдно, отчасти
почему­то смѣшно и весело. Онъ вдругъ вспомнилъ Лиза­
вету, представилъ себѣ, что она сдѣлала бы, если­бъ попала
на это собраніе?
Когда онъ возвращался домой, свѣтила луна, былъ теп­
лый, славный сентябрьскій вечеръ. Петя зналъ, что дома
застанетъ чай, Лизавету, Алешу, кого­нибудь изъ козло­
роговъ, — и будетъ весело, шумно. Ему представилось, что
если­бъ не Лизавета, возвращаться было бы гораздо скуч­
нѣе и непріятнѣе. Потомъ онъ вспомнилъ, какъ сегодня
полуобнялъ, передвинулъ ее — что­то словно обожгло его.
Затѣмъ появилась Ольга Александровна. О ней онъ ду­
малъ все лѣто, у дѣдушки, покачиваясь на качеляхъ, наиѣ­
вая стихи, Богъ знаетъ откуда забредшіе въ голову:
Голубка моя,
Умчимся въ края.
87

Теперь же ея образъ, какъ всегда легкій, прекрасный,
какъ всегда туманно­отдаленный, проплылъ безшумно и го­
рестно. «Такъ въ Елисейскихъ поляхъ, подъ важные звуки
глюковскихъ мелодій безпечально и безрадостно проходятъ ■
свѣтлыя тѣни».
Петя взглянулъ вверхъ, въ небо — въ глубину и без­
донность, казавшуюся ему божественнымъ судьей земныхъ
дѣлъ, и первое, что онъ увидѣлъ, была голубая Вега. Звѣзда,
которой чище и невиннѣе нѣтъ въ небѣ, какъ нѣтъ рав­
наго первой любви.
XVI.
Какъ­то само выходило, что Петя все чаще бывалъ съ
Лизаветой, и все больше. Собирались ли въ театръ, на
выставку, или въ клубъ на лекцію, оказывалось, что Петино
мѣсто рядомъ съ Лизаветой, и что это какъ­разъ и хо­
рошо. Изъ своего малаго бюджета (ей присылала тетка)
Лизавета ухитрялась выкраивать довольно удивительныя
шляпы, платья—и была эффектна; глазъ опытный замѣ­
тилъ бы легкомысліе, недолговѣчность этихъ туалетовъ,
но молодость и живость все скрашивала. Петѣ нравилось
ходить вмѣстѣ съ этой веселой и нарядной дѣвушкой.
Иногда она его смущала, но не очень. Напримѣръ, разъ,
когда они шли по Арбату, Лизавета встрѣтила свою прія­
тельницу Зину. Издали онѣ помчались другъ къ другу,
кинулись на шею и посреди тротуара стали на колѣни—
къ великому удовольствію мальчишекъ и извозчиковъ.
Онѣ весело цѣловались, и это было такъ смѣшно, что
Петя готовъ былъ самъ съ ними стать на колѣнки.
Чудачили онѣ и въ клубѣ, гдѣ иногда читались лите­
ратурныя лекціи. Это было бурное время въ искусствѣ.
Разумѣется, онѣ примкнули къ молодому. Молодая партія
пользовалась лекціями для сраженій, и публика разделя­
лась на лагери. Благородные зубные врачи и статистики
призывали къ завѣтамъ, Некрасову, шестидесятымъ годамъ.
Юноши въ красныхъ галстукахъ—къ Уайльду. Публика
88

свистала, это выводило изъ себя Лизавету, и она откола­"4
чивала себѣ ладоши. Черноглазая Зина тоже хлопала, хло­
палъ и Петя, ззволнованно, улыбаясь, а солидныя дамыво­
кругъ пожимали плечами и выражали^ негодованіе. Впрочемъ,
съ Лизаветой шутки были плохи. Она оборачивала свое
разгоряченное лицо, розовѣвшее, кипѣвшее гнѣвомъ, и
громко говорила:
— На дуръ не обращаю вниманія!
— Браво, — хлопалъ Петя:—браво!
Разумѣется, дамы ненавидѣли ихъ. Когда Лизавета съ
Зиной влетали послѣ чтенія въ ресторанный залъ, всегда
онѣ вызывали неблагосклонное шушуканье дамъ и сочувствіе
въ мужчинахъ. Усиливалось это тѣмъ, что въ городѣ знали
объ обществѣ козлороговъ. Ѳедюка бывалъ въ клубѣ тоже,
и, какъ человѣкъ толстый и легкомысленный, не внушалъ
довѣрія; а его считали гросмейстеромъ ордена,— какъ Ли­
завету съ Зиной—двумя богородицами. Насчетъ же обще­
ства разсказывали самыя смѣшныя и невѣроятныя вещи. Но
ни Лизавета, ни Зина, ни Ѳедюка не смущались.
Ѳедюка гордо носилъ красный жилетъ, проживалъ
остатки состоянія, говорилъ «ты» офиціантамъ—по старо­
дворянской привычкѣ, —пилъ абсентъ въ чистомъ видѣ и
пѣлъ цыганскія пѣсни, когда бывалъ въ духѣ.
— Мнѣ, собственно, до декадентовъ дѣла нѣтъ,— гово­
рилъ онъ Лизаветѣ:—я хорошихъ людей люблю. Петръ
Ильичъ, водченки!
— Ну, Уайльдъ, все тамъ... какъ слѣдуетъ... ладно. А
сегодня одинъ возражаетъ—у самого носъ ятаганомъ, весь
въ прыщахъ. а туда же: красота! искусство!
— Вы глупости говорите, глупости! Слышите вы? —кри­
чала на него Лизавета.—Какой же вы козлорогъ послѣ
этого? У васъ жилетъ красный изъ либерализма, знаю я васъ!
— Ну ужъ это милости просимъ! Покорно благодарю!
Ѳедюка обозлился, что его заподозрили въ афиширо­
ваніи либерализма, а насчетъ декадентовъ быстро забилъ
отбой; Богъ съ ними, въ сущности ему все равно.
Н9

Но Лизавета не унималась. Она тормошила теперь Петю.
— Ну докажите же ему... новое искусство... ну, я не
умѣю выражаться... Бальмонтъ... напримѣръ, плохъ?
Ѳедюка смутился: мало онъ читалъ на своемъ вѣку.
— Да, Бальмонтъ... ну, это разумѣется.
Случалось, что Ѳедюка предлагалъ прокатиться къЯру,
въ Стрѣльну. Лизавета рѣдко это одобряла, но иногда
ѣздила. Бывало весело, но разрушительно для Петина
кошелька.
Изъ такихъ вечеровъ одинъ отразился на всей его
жизни.
Было это тоже послѣ лекціи въ клубѣ. Зина позвала .
ихъ къ себѣ. Ѳедюка заикнулся было о Московскомъ, но
Зина сказала, что у нея есть абсентъ и ликеры — и Ѳедюка
стихъ.
У подъѣзда на нихъ набросились лихачи. Ѳедюка от­
вергъ ихъ.
— На запаленной лошади не поѣду,—сказалъ онъ.—Я не
дуракъ.
Наняли просто хорошихъ извозчиковъ и покатили.
Только что выпалъ снѣгъ, пахло, какъ сказалъ поэтъ,
разрѣзаннымъ арбузомъ. Петя сидѣлъ съ Лизаветой рядомъ,
въ санкахъ, и у него было такое чувство, что надо хохо­
тать, что­то сдѣлать страшно­глупое и страшно­милое, что
возможно только сейчасъ и никогда больше. Лизавета вся
играла и жила.
— Хотите, я выпрыгну?—сказала она. —­Думаете, трудно?
Выпрыгну, и обгоню лошадь?
Петя хохоталъ, держалъ ее за руку и зналъ, что если
поддразнить, подзадорить эту сумасбродную голову,—то,
конечно, она выскочитъ— и не только съ извозчика, прыг­
нетъ и съ Ивана Великаго.
— Нѣтъ,—сказалъ онъ тихо:—не прыгайте.
Извозчики остановились у большого углового дома. По
нелѣпой, темной лѣстницѣ взбѣжали всѣ наверхъ, въ чет­
вертый этажъ. Зина отворила дверь ключомъ.
90

— Раздѣвайтесь,—сказала она,—но тихо. Жильцовъ не
будить .
Зина занимала довольно большую квартиру; въ разныхъ
комнатахъ жили у нея студенты, и по временамъ у нея
случался съ кѣмъ­нибудь изъ жильцовъ романъ.
Сейчасъ Зинино сердце начинало пылать къ одному
студентику,—и она была весела.
Ея собственная комната была большая, съ фонаремъна
улицу. Сюда она провела гостей и шепнула:
— Минутку. Ликеръ, все притащу. Ѳедюка, пбмогайте.
Ѳедюка, поколыхивая толстымъ животомъ въ красномъ
жилетѣ, на цыпочкахъ вышелъ. Петя остался одинъ съ
Лизаветой. Въ стеклянномъ фонарѣ было полусвѣтло; за
облакомъ бѣжала луна; ея дымный, зеленоватый свѣтъ от­
блескивалъ въ зрачкахъ Лизаветы, дѣлалъ таинственнымъ
и милымъ этотъ обыкновенный фонарь.
— Ну,—сказала Лизавета, съ тихимъ смѣхомъ, слегка
глухимъ голосомъ,—и взяла его за руку. Петя тоже" улыб­
нулся. Что­то туманное и горячее волновало его.
— Ничего. А вы?
— И я ничего.
И оба захохотали и стали смотрѣть на переулокъ,
весь потонувшій въ снѣгу, старый, сѣдой. Голова Лизаветы
была совсѣмъ рядомъ съ его головой, и онъ вдохнулъ мяг­
кую теплоту ея тѣла.
Въ это время вошла Зина. Изъ большой комнаты ихъ
не было видно; Зина засмѣялась.
— Если вы цѣлуетесь,—сказала она:—ничего, только
чтобы Ѳедюка не подсмотрѣлъ.
— Дура,—закричала Лизавета:—какая дура!
И, хохоча, она выскочила, повисла у Зины на шеѣ, за­
болтала въ воздухѣ ногами и такъ толкнула ее, что обѣ
рухнули на парадную Зинину кровать. Лизавета щекотала
ее, кусала и, кажется, душила. Зина задыхалась, тихо виз­
жала, старалась столкнуть съ себя Лизавету. Но Лизавета
разошлась.
91

— А­а, дразнить меня, дразнить, — вотъ тебѣ! На,
еще, еще!
И когда, наконецъ, она соскочила съ кровати, Зина
едва дышала, а Лизавета подпрыгнула, закрутилась, и въ
ея блеснувшихъ глазахъ Петя прочелъ что­то буйно­вак­
хическое. Точно, правда, въ ней была менада.
— Фу, какая мерзавка, — говорила Зина, подымаясь и
оправляя волосы.— Богъ знаетъ что устраиваетъ.
Но скоро сама Зина поступила такъ же. Съ Ѳедюки
сняли сюртукъ, посадили его на коверъ, голову обвязали
салфеткой, что должно было значить—вѣнецъ. Потомъ
Зина притащила волка съ красной каймой—старенькій свой
коврикъ — и завернула въ него Ѳедюку. Въ руку вмѣсто
тирса дали зонтъ,—получился Бахусъ. За всѣ эти мучи­
тельства позволили распоряжаться ликерами, что дало
Ѳедюкѣ много радости. Зина же съ Лизаветой изображали
безумицъ и яко­бы съ тимпанами скакали вокругъ. По­
томъ рѣшили обратить въ Діониса Петю и растерзать его.
Петя хохоталъ такъ, какъ давно ему не приходилось.
Здѣсь, въ этой удивительной полутемной комнатѣ, среди
чудаковатыхъ людей, ему представлялось все славнымъ и
легкимъ, такимъ легкимъ, будто вернулось его дѣтство,
когда только человѣкъ и чувствуетъ себя такимъ.
Соскочили тяжелыя мысли, и казалось, ­ этотъ смѣхъ,
эта радость здоровья, молодости и есть самое настоящее.
И Петя пилъ, прыгалъ черезъ Бахуса, выдѣлывалъ вся­
кія пустыя и невинныя штуки.
Такъ возились они часовъ до трехъ. Наконецъ, Зина
стала зѣвать, да и Лизавета пріустала. Одинъ Ѳедюка не
трогался съ мѣста: его пришлось раскачивать.
—■ Я Бахусъ,—говорилъ онъ.—Захочу, такъ вотъ и не уйду.
— Уйдешь, уйдешь, голубчикъ,—сказала Зина покойно:
выкуримъ. Ѳедюка былъ недоволенъ, что выироваживаютъ,
но повиновался. Поѣхалъ онъ въ клубъ.
— Ну, а вы ее провожаете?—сказала Зина Петѣ, под­
мигнувъ.— Желаю успѣха!
92

Петя съ Лизаветой вышли на улицу молча, и молча шли.
Переулокъ былъ еще тише. Луна стала ярче, покойнѣе.
Въ скверѣ около церкви деревья стояли подъ безмолвнымъ
уборомъ серебра, и въ молчаніи ночи, въ свѣтлыхъ без­
людныхъ улицахъ было что­то волшебное. Точно эта ночь
существуетъ однажды, и однажды есть Лизавета, мягко ша­
гающая рядомъ по хрустящему снѣгу; однажды есть жизнь,
еще такая молодая и полная свѣта, Петя чувствовалъ, что
его душа перегружена чѣмъ­то: въ молчаніи Лизаветы, ея
слегка даже робкомъ шагѣ онъ улавливалъ то же.
Такъ миновали они старинныя Молчановки, Собачью
площадку, бульваръ. Вотъ и ихъ домъ. У воротъ сонный
сторожъ, тихій дворъ, окна ихъ квартиры, позлащенныя
луной. По лѣстницѣ они всходятъ медленно, будто нехо­
чется. У двери Лизавета полуоборачивается. И вдругъ, не
понимая, что дѣлаетъ, Петя приближается и молча, страстно,
радостно цѣлуетъ ее. Лизавета обнимаетг его —будто давно
ждала—блѣднѣетъ и слабѣетъ отъ волненія.
XVII.

На другой день Петя проснулся довольно поздно. Первое,
что онъ сдѣлалъ—засмѣялся чистымъ, почти цѣтскимъ смѣ­
хомъ. Потомъ вскочилъ съ постели, подбѣжалъ къ окну и
отдернулъ штору: садъ почти весь занесло снѣгомъ. Снѣгъ
висѣлъ бѣлыми, тихими хлопьями на деревьяхъ, и львы у
воротъ барскаго дома были наполовину запушены имъ.
Петя понялъ, что это настоящая, отличная зима, что онъ
молодъ, счастливъ, и ему захотѣлось куда­то побѣжать,
крикнуть объ этомъ на весь свѣтъ. Но въ квар.тирѣ было
тихо, лишь печь потрескивала: та спокойная и радостная
тишина, что говоритъ о бодрости, работѣ, жизни.
Петя быстро одѣвался. Въ головѣ его клубились впе­
чатлѣнія, чувства, и какъ­то онъ не могъ даже разобраться
въ нихъ. Вечеръ, смѣшной Ѳедюка, возвращеніе, луна, по­
цѣлуи... Могъ ли онъ подумать объ этомъ за недѣлю? Все
93

удивительно, все чудесно. На минуту вспомнилось ему лѣто,
Ольга Александровна, и мгновенный ознобъ прошелъ по
немъ. Что же, измѣна? Вѣдь онъ любилъ же ее? Мечталъ,
томился? Но все это мелькнуло, закрутилось и утонуло въ
водоворотѣ иныхъ чувствъ, здоровыхъ, свѣтлыхъ, прорвав­
шихся въ немъ бурей. Можетъ быть, да—измѣна. Пусть.
Онъ зналъ только, что та же жизнь, что ставила ему за­
падни, заставляла падать, ошибаться, страдать —теперь
дохнула океанійскимъ вѣтромъ. Хорошо или нехорошо онъ
поступаетъ—такъ надо. И если надо, то значитъ—хорошо.
Петя твердо и весело вышелъ въ столовую. Да, вчера
онъ цѣловалъ Лизавету, и онъ не отрекается и впредь хо­
четъ и будетъ ее цѣловать. Онъ взрослый влюбленный че­
ловѣкъ, а почему именно влюбленъ, онъ не знаетъ: это
его не касается.
Въ столовой никого не было; Алеша, очевидно, въ своей
академіи, Лизавета куда­нибудь сбѣжала.
Прислуга полька, жеманная и глуповатая, подала Петѣ
кофе. Видъ у нея былъ невинно­насмѣшливый, точно она
хотѣла сказать: «ну, конечно же, я вчера все слыхала, я же
такая скромная, я не позволю­жъ себя цѣловать муж­
чинѣ». «Чортъ съ тобой», подумалъ Петя: «все равно». Онъ
быстро пилъ кофе, хотѣлъ встать, но въ это время позвонили.
Мальвина бросилась отворять. Черезъ минуту, съ тѣмъ
же видомъ Дѣвы Маріи, сказала:
— Пани Зинаида.
Зина вошла полузанесенная снѣгомъ, розовая, блестя
глазами.
— Лизы нѣтъ?— сказала она, подавая Петѣ руку, вся
пронизанная смѣхомъ.
— Нѣтъ, — отвѣтилъ Петя.— Я ее сегодня еще не видѣлъ.
— Не видѣлъ, не видѣлъ...— повторила Зина, какъ­будто
думала о другомъ.—Да. Можно у васъ сѣсть на минутку?
— Пожалуйста. Кофе не хотите­ль?
Петя сталъ что­то суетиться, а Зина сидѣла, смотрѣла
на него и вдругъ расхохоталась.
94

— Какой смѣшной, ахъ какой смѣшной! —Она покачи­
валась отъ смѣху изъ стороны въ сторону и приговари­
вала: «какой смѣшной!»
— Чего вы это?— спросилъ Петя, смутился было, потомъ
принялся самъ хохотать.
— Хорошо на свѣтѣ жить, правда? —вскрикнула Зина.—
Я сейчасъ бѣжала по Кисловкѣ, у меня ноги горѣли,—ка­
жется, всю Москву пробѣжишь!
Петѣ казалась эта Зина очень милой—она напоминала
ему вчерашнее, была пріятельницей Лизаветы, и съ ней у
него связывалось что­то радостное.
— Вы думаете, хорошо жить?— говорилъ онъ, наливая
себѣ, въ волненіи, еще стаканъ кофе:—да, я думаю то же.
— Ну какой милый!­— закричала Зина, вскочила и хлоп­
нула его по плечу. —Ладно, некогда съ вами разговаривать,
надо бѣжать. Скажите Лизѣ, что была.
И въ минуту Зина выскочила изъ комнаты. Петя хотѣлъ
сказать ей что­то вдогонку, но было поздно, да и все равно:
то, что хотѣлось крикнуть, трудно было выразить словами.
Петя понималъ это и былъ даже радъ, что онъ одинъ.
Какъ всегда, когда бывалъ взволнованъ, онъ долженъ былъ
ходить. И чѣмъ больше вокругъ незнакомаго народа, тѣмъ
лучше.
Петя вышелъ на Никитскую, къ Тверскому бульвару.
Было еще рано; бульваръ имѣлъ тотъ чистый видъ, какъ
обычно по утрамъ. Снѣгъ чуть похрустывалъ, тихи и за­,
думчивы были деревья, хранившія подъ снѣжной одеждой
свою жизнь, столь же непонятно­великую, какъ жизнь неба,
вѣтровъ, земли. Петѣ казалось, что сейчасъ онъ—часть
чудесной симфоніи, свѣтлой и мажорной. Всѣ вокругъ идутъ,
тысячи людей спѣшатъ, ѣдутъ, чувствуютъ, мыслятъ — всѣ
въ ритмѣ одного пульса, и этотъ пульсъ —Жизнь.
Петѣ пріятно было отдаться спокойной силѣ, онъ шелъ;
не зная самъ, куда именно. Точно въ полуснѣ проходилъ
онъ по улицамъ—Тверская, Газетный, Кузнецкій, и онъ
одновременно дышалъ сотнями грудей, ощущалъ сразу всѣ
95

мысли этихъ существъ, и въ отвѣтъ хотѣлось ему опять
крикнуть одно слово: «любовь», — чтобы всѣ обернулись,
улыбнулись и продолжали жизненный путь въ свѣтѣ этого
слова.
Въ такомъ настроеніи Петя рѣшилъ, что ему надо зай­
ти въ кафе Трамбле, на углу Кузнецкаго и Петровки.
Видимо, ему нравилось, что можно сидѣть у зеркаль­
наго окна и наблюдать всѣхъ, смотрѣть на весело­кипящую
людьми улицу — и мечтать.
Онъ такъ и сдѣлалъ. Ему не мѣшали. Два­три завсег­
датая читали газеты, и передъ Петей пробѣгали дамы, шли
молодые люди, катили рысаки, плелись извозчики, изрѣдка
бурчалъ автомобиль.
Вдругъ въ этой сутолкѣ метнулась ему въ глаза на дру­
гой сторонѣ фигура: на своихъ длинныхъ ножкахъ, заалѣв­
шая отъ мороза, съ выбившейся прядью волосъ бѣжала,
разумѣется, Лизавета. Петя вскочилъ, хотѣлъ постучать
ей, но сконфузился, сѣлъ: понялъ, что, все равно, не услы­
шитъ. Но Лизавета остановилась, взглянула, вся покраснѣла
и, легко подобравъ юбку, бѣгомъ кинулась въ кафе, къ нѣ­
которому смущенію дамъ и порядочныхъ людей.
Черезъ минуту она была уже съ нимъ, и завсегдатаи
подняли отъ газетъ головы—ихъ нельзя было не поднять:
слишкомъ много влилось свѣту въ темнокоричневую комнату.
— Здѣсь?—спросила она, вздрагивая ноздрями: — зачѣмъ
здѣсь? Что дѣлаете?
Лизавета имѣла такой видъ, будто сейчасъ сорвется съ
мѣста и улетитъ, какъ свѣтлая комета. Некогда ей было,
куда­то надо спѣшить, мчаться — не ждетъ жизнь.
— Тутъ хорошо,—сказалъ Петя. —Я не знаю... да, вотъ
здѣсь...
Онъ чувствовалъ, что говоритъ что­то смѣшное, нелѣпое,
но по ея глазамъ видѣлъ, что это хорошо, что она меньше
была­бъ рада, если бы онъ сказалъ умно — и, въ концѣ кон­
цовъ, онъ совсѣмъ сбился, замолчалъ и покраснѣлъ.
— Кофе,—сказала она неожиданно:— чашечку.
96

И, дѣлая видъ, что ей интересно это кофе, и какъ­будто
она его пьетъ, Лизавета блестѣла глазами и говорила о раз­
ныхъ пустякахъ, о магазинахъ, портнихахъ. Петя разска­
залъ о Зинѣ, но оба, перекидываясь лишь имъ понятными
взглядами, все время были въ электрическомъ состояніи:
между ними вчерашняя, свѣтлая тайна, сіявшая во всѣхъ
мелочахъ ихъ словъ.
И, какъ немногіе дни въ жизни—этотъ день обратился
для нихъ въ свѣтъ, въ счастье: возвращенье домой подъ
руку и обѣдъ, и разговоры съ Алешей, сразу почуявшимъ,
въ чемъ дѣло, и вся суетня гостей, толокшихся, какъ на­
рочно, массой, и вечеръ фельдшерицъ въ Дворянскомъ со­
браніи, которымъ они закончили день. Нынче былъ особенно
вкусенъ воздухъ, особенно весела Москва, особенно хороша
полоска багрянца на закатѣ; необычно хрустѣлъ подъ ногой
снѣгъ, прозрачнѣй залъ Собранія, свѣтъ люстръ чище. Сотни
барышень, танцовавшмхъ со скромными студентами, пред­
ставлялись милыми, полными любви. Оркестръ гремѣлъ
вальсъ и трогалъ сердце.
Метелица, сыпавшая сверху, снизу, съ боковъ, когда вы­
ходили изъ Собранія, мчавшаяся веселымъ свистомъ по буль­
варамъ и улицамъ— тоже была замѣчательной, навсегда врѣ­
залась въ сердце. Никогда больше не пахло такъ разрѣзан­
нымъ арбузомъ. Врядъ ли найдется и извозчикъ, что мчалъ
бы такъ легко, сквозь снѣгъ и вѣтеръ, Петю съ Лизаветой
въ ихъ родные края.
Это бываетъ лишь разъ. Тѣ, кто это знаетъ, остано­
вятся на минуту, взглянутъ, улыбнутся и пойдутъ дальше.
Такъ всегда было, такъ и будетъ.
XVIII.
Степанъ жилъ въ переулкѣ у Дѣвичьяго поля. Собственно,
у него была и не квартира, а двѣ комнаты съ кухней.
Вся эта захолустная сторона Москвы, съ маленькими
домиками, деревянными заборами, садами, напоминала про­
винцію.. Но Степану отчасти это даже нравилось: проще.
7

97

Среди своихъ мечтаній, страстныхъ размышленій о томъ,
что дѣлать, Степанъ не могъ, конечно, не интересоваться
жизнью личной, семейной — она его окружала со всѣхъ
сторонъ.
Степанъ понималъ, что увлеченіе Клавдіей было не­
глубоко, больше зависѣло отъ его темперамента: съ жут­
кимъ чувствомъ онъ замѣчалъ, что другія женщины ему
не безразличны. Одна же изъ нихъ, Лизавета, все сильнѣе
овладѣвала его сердцемъ. «Да, но это невозможно», гово­
рилъ онъ себѣ: «Клавдія моя жена». Этими мыслями, фра­
зами, нельзя было, конечно, измѣнить своей натуры. Чув­
ства его уходили лишь вглубь и тамъ кипѣли. «Пустое»,
рѣшалъ онъ: «Клавдія хорошая женщина; я долженъ благо­
дарить судьбу, что она послала мнѣ именно ее. Не надо
распускаться. Глупости».
И онъ усиленнѣй работалъ, давалъ уроки, велъ партій­
ныя дѣла.
Понятно, что съ Петей и всѣмъ ихъ домомъ Степанъ
не могъ часто видѣться, прійтись туда впору.
Онъ свелъ Клавдію къ Лизаветѣ, и они попали какъ
разъ на нетолченую трубу народа. Лизавета была занята
только Петей, Алеша пѣлъ цыганскіе романсы, спорилъ съ
Ѳедюкой о борцахъ. Клавдію смущала эта компанія, пони­
мавшая другъ друга съ полуслова, хохотавшая, принесшая
сюда отголоски веселой и вольной жизни. Здѣсь завязыва­
лись, протекали и развязывались романы, беззаботные и не­
обязывающіе,—и Клавдіи казалось, что онатутъ не у мѣста.
Степанъ слушалъ разговоры, иногда говорилъ и самъ—
онъ нисколько не стѣснялся—но его немного удивляло это
общество, и въ серьезъ онъ не могъ къ нему относиться.
— Шумно у нихъ очень, —сказалъ Степанъ, садясь съ
Клавдіей на обратномъ пути въ конку.
— Зато весело,—отвѣтила она тихо.
— Можетъ быть.
Клавдія взглянула на него боковымъ, косящимъ взгля­
домъ и сказала:
98

— Почему же ты туда рѣдко ходишь?
— Я говорю: можетъ быть, весело, но почему ты ду­
маешь, что весело именно мнѣ?
— Отчего же тебѣ и невесело?—сказала Клавдія нѣс­
колько сдавленнымъ голосомъ. — Развѣ ты не такой, какъ
другіе? Наконецъ, тамъ столько красивыхъ женщинъ...
Въ глазахъ Клавдіи что­то блеснуло, и въ этихъ но­
выхъ, чужихъ и тяжелыхъ звукахъ ея голоса, какъ предо­
стережете, зазвучала такая ненависть —къ еще неизвѣст­
ному, но возможному,—что у Степана похолодѣли руки.
— Зачѣмъ говорить такъ... — Степанъ не нашелся, что
прибавить. Но онъ понялъ, что этотъ разговоръ, такой
мимолетный, но первый ихъ разговоръ — имѣетъ свою
силу и глубокое, мучительное значеніе.
Клавдія не говорила больше объ этомъ. На другой день
она встала въ обычномъ настроеніи, но незамѣтно для нея
самой в^рашній разговоръ вспомнился съ оттѣнкомъ
укола.
Клавдія отправилась на курсы въ Политехническій му­
зей, но какая­то заноза была въ ней, и она слушала
профессоровъ съ тѣмъ унылымъ невниманіемъ, ­когда хо­
чется сказать: «ну да, это все очень хорошо, но вѣдь есть ..»
и мысль тотчасъ переходитъ на свое. «Конечно, онъ мо­
жетъ увлекаться многимъ. Да и Лизавета интересна. Глупо
это отрицать. Но, вѣдь, онъ меня любитъ, онъ мой мужъ...»
И, мгновенно вспоминая Степана, его крѣпкую, суровую
фигуру, Клавдія испытывала такой приливъ нѣжности, уми­
ленія и такой ужасъ передъ тѣмъ, что было бы, если­бъ...
что въ глазахъ у ней шли зеленые круги, и на ­ минуту
она теряла сознаніе. Потомъ переводила духъ и про себя
бормотала: «фу, идіотка, сумасшедшая».
И лишь морозъ, снѣгъ на улицѣ отрезвилъ ее совсѣмъ.
Нѣсколько дней у нея держалось возбужденное, раздра­
женно­нервное состояніе. Она крѣпилась, но иногда хотѣ­
лось ни съ того ни съ сего заплакать, сказать что­нибудь
рѣзкое Степану; Клавдія не понимала, что это такое съ ней.
7*

99

Наконецъ, однажды, вернувшись съ вечернихъ лекцій,
она почувствовала себя особенно усталой и сѣла въ уны­
ніи на постель. Изъ сосѣдней комнаты падалъ на полъ
свѣтъ, за окномъ въ саду свистѣла метель. Степана не
было дома. Клавдіи стало немного жутко. Постукивала
крыша ихъ флигеля, гдѣ­то далеко звонили—точно набатъ;
ей представилось, что Степана больше нѣтъ, онъ не вер­
нется никогда, а она никогда не выйдетъ изъ этой ком­
натки. Ноги ея тяжелѣли, замерла мысль, и, казалось, она
неспособна двинуться. Потомъ Клавдія испытала еще чув­
ство, для нея новое и удивительное: слегка закружилась
голова, стало тошно, и вмѣстѣ съ тѣмъ она поняла, что
теперь она какая­то другая, не прежняя Клавдія. Такъ про­
должалось минуту. Потомъ она заплакала и повалилась на
постель. Слезы ея были радостныя—она поняла, что те­
перь ей предстоитъ быть матерью. Она дотронулась рукой
до живота, съ ощущеніемъ счастья и тревоги. Такъ вотъ
онъ—тотъ, о комъ думала она столько, кого не можетъ
и сейчасъ себѣ представить, кто началъ въ ней свою сла­
бую, таинственную жизнь! Сердце Клавдіи отошло, какъ­то
отогрѣлось; всѣ ея малыя огорченія показались ничтожными.
Онъ. онъ! Столпъ, средоточіе ея жизни. Какой онъ будетъ?
Она старалась это представить, и вдругъ среди сладостно­
тихихъ чувствъ сердце ея снова защемило. Она не могла
понять, что это такое, но совершенно ясно, все сильнѣй
ощутила она безумный, леденящій страхъ. «Боже мой,
Боже мой», бормотала она слова дѣтства: «Пречистая Твоя
Матерь, спаси, заступи». Но видѣніе чего­то грознаго, выв­
шаго во тьмѣ метели, стоявшаго посреди ея жизненнаго
пути, не отступало отъ глазъ. Минутами ей казалось,
что сейчасъ, мгновенно, все это обрушится ей на голову;
потомъ, черезъ силу, отгоняла она отъ себя мрачныя мысли—
и, наконецъ, заплакала вновь, теперь иными слезами, надъ
самой собой. Ей стало горько, что она такъ ослабла, что
испортила себѣ милую минуту—давно жданную — суевѣр­
ными страхами. «Вѣдь онъ чувствуегъ», думала она про
100

«него» — «ему вредно, нехорошо». И тотчасъ худенькая
Клавдія, съ твердостью, на которую способны, вѣроятно,
только матери, рѣшила, что отнынѣ она не можетъ ничего
сама переживать, для себя: все должно быть направлено
къ «нему».
Клавдія нѣсколько успокоилась уже, когда въ передней
позвонили. Она вздохнула, ей стало легче: «Степанъ», по­
думала она, и пошла отворять.
Но, повернувъ ключъ и пріоткрывъ дверь, сразу почув­
ствовала, что это не Степанъ, хотя на лѣстницѣ было­
полутемно.
— Дома Степанъ Николаичъ?—спросилъ молодой, свѣжій
голосъ. Онъ показался Клавдіи знакомымъ.
— Нѣтъ. Кто это?
— Жаль. Ну ладно, я на минуту зайду.
— Ахъ, это вы, —сказала Клавдія: она сейчасъ только
разглядѣла Алешу. —Заходите, конечно. Если нужно пере­
дать что­нибудь, я сдѣлаю.
Алеша вошелъ, снялъ башлыкъ, нелѣпую шапку съ на­
ушниками, и на Клавдію блеснули его глаза.
— Вотъ вы гдѣ живете, — сказалъ онъ.—Плющихи всякія,
Грибоѣдовскіе, Ружейные... такъ. Сторона тихая. Погрѣться
бы. На конкѣ тащился, съ Никитской.
Въ звукахъ голоса Алеши, его движеніяхъ, взглядѣ
было что­то круглое, открытое, какъ его голубые глаза.
Клавдіи стало веселѣй.
— Степана­то нѣтъ, а мнѣ ему какъ разъ надо кое­что
сказать.
—■ Онъ на урокѣ, часовъ въ десять вернется.
— Ждать не могу. Положимъ, дѣло пустое. Передайте
ему, значитъ, слѣдущее: есть у него пріятель, Петръ Ильичъ
Лапинъ. Такъ вотъ этотъ Петръ Ильичъ женится. Да и
вы его знаете, вѣдь?
Клавдія засмѣялась.
— Петю­то? Слава Богу! Петя женится? На комъ же?
— Вотъ и угадайте. На Лизкѣ, на сестрѣ моей.
101

— А­а, ну что же, отлично...
— Да, и Степана шаферомъ зовутъ, а я долженъ ска­
кать за тридевять земель, въ имѣніе за документами Лиз­
киными. Понимаете, ни чорта у нихъ не готово, надо го­
вѣть, съ попами столковываться, метрики разыскивать, въ
университетѣ хлопотать, тьма тьмущая ерунды...
Алеша обогрѣлся, сидѣлъ, и жаловался на хлопоты. Но
жаловался такъ, что не вызывалъ къ себѣ сожалѣнія. Глядя
на него, казалось, что онъ отлично все устроитъ, какъ бы
шутя, никакихъ огорченій отъ этого не будетъ ни ему,
ни другимъ —и вообще его видъ говорилъ, что все въ жизни
удивительно просто.
Когда онъ ушелъ, она подумала: «какой славный, ясный
человѣкъ». Ей рѣшительно стало легче; она спокойно при­
нялась ставить самоваръ, ожидая Степана; ея мысли пере­
шли теперь на Петю. «Петръ Ильичъ Лапинъ», вспомнила
она и улыбнулась. «Что­жъ, отчасти вѣрно. Одной ступенью
старше». Немного дальше отъ студентика Пети, отъ гим­
назиста Пети, какимъ она его знала.
И Клавдія стала перебирать въ памяти прошлый годъ,
когда еще сама не была замужемъ, когда къ нимъ ходили
Петя и Степанъ. Ей показалось—сколько ужъ прошло вр е
мени, какъ измѣнилось все! Жизнь передвинула и ее впе­
редъ: скоро она—мать, сколько­то ближе къ зрѣлости, а
тамъ къ старости. «Что­же», сказала она себѣ: «такъ надо,
надо жить, все испытать, надо ждать... Далеко еще».
XIX.
«И зачѣмъ имъ вѣнчаться», думалъ Алеша, подъѣзжая
къ вокзалу. «Ну любятъ, ну и живутъ вмѣстѣ... Нѣтъ,
метрику Лизкину доставай, тетушку успокаивай...» Алеша
былъ явно недоволенъ и зѣвалъ. Правда, предстояла ночь
въ вагонѣ, тридцать верстъ на лошадяхъ, — и тетушку ви­
дѣть всего день. Жельня мѣсто славное, и тетушка мила,
но все­же ему было лѣнь.
102

Онъ утѣшился тѣмъ, что выпилъ водки, и пошелъ въ
вагонъ спать.
По платформѣ надувало снѣгъ. На путяхъ блестѣли
огни, поѣздъ казался одинокимъ и заброшеннымъ. Алеша
разсчитался съ носилыцикомъ и сталъ устраиваться на
ночь.
— Позвольте, — говорилъ въ сосѣднемъ отдѣленіи стар­
ческій голосъ:—я ѣду изъ Петербурга, съ билетомъ перваго
класса. Сажусь въ этотъ поѣздъ, и что же вижу? Перваго
класса вовсе нѣтъ. Что прикажете дѣлать съ билетогсъ?
Вѣдь, надо бы скандалъ устроить, да ужъ такой у меня
характеръ спокойный. Надо бы скандалъ устроить.
Кондукторъ отвѣтилъ, что радъ бы, да перваго класса
нѣтъ, что подѣлать. Генералъ опять началъ жаловаться.
Когда кондукторъ, наконецъ, ушелъ, онъ всталъ и, про­
хаживаясь, забрелъ въ отдѣленіе Алеши.
— Представьте, — началъ онъ:—ѣду изъ Петербурга съ
билетомъ перваго класса..
— Знаю,—сказалъ Алеша.— Непріятно. Значить, судьба,
ваше превосходительство.
Генералъ поправилъ очки и сказалъ:
— Вы полагаете, судьба. То, что я долженъ ѣхать во
второмъ классѣ—судьба?
Алешѣ было все равно, судьба это или не судьба. Но
ему не хотѣлось спать, и было скучно. «Ладно», подумалъ
онъ: «разведу ему турусы на колесахъ, пусть разбирается».
Онъ принялъ глубокомысленный видъ и началъ такъ:
—­"Согласитесь, генералъ, что въ жизни самое важное
являлось вамъ такъ же неожиданно, безъ участія вашей
воли, какъ этотъ ничтожный фактъ. Почему­то вы стали
военнымъ, полюбили, женились, родили такихъ, а не иныхъ
дѣтей, и если вы человѣкъ здоровый, отъ природы веселый
и крѣпкій, вы такъ и живете; что будетъ, того не мино­
вать, а я самъ по себѣ.
Генералъ поправилъ лампасы и сѣлъ на лавочку, на­
противъ него.
ЮЗ

— Насколько я понимаю, молодой человѣкъ, вы фата­
листы Что же касается дѣтей, у меня ихъ, къ сожалѣнію,
нѣтъ.
«Ну, нѣтъ, такъ и не надо», сказалъ про себя Алеша:
«Мнѣ­то что?»
Генералъ оказался не безъ идей и продолжалъ разго­
воръ.
— Разъ вы фаталистъ, значить, вы отрицаете, такъ
сказать, борьбу человѣка съ препятствіями. А это ведетъ
къ бездѣятельности.
Поѣздъ тронулся; Алеша закрылъ глаза и почувство­
валъ, что все­таки хорошо бы заснуть.
— Въ наше время, —говорилъ генералъ: —всѣ признавали
долгъ. Ради долга мы подставляли грудь подъ пули,—теперь
молодежь утверждаетъ, что надо жить какъ хочется.
Отсюда распущенность и фантасмагоріи, извините меня, !
фатализмъ и прочее.
Онъ разсказывалъ еще эпизоды изъ русско­турецкой
войны, въ подтвержденіе того, что раньше подчинялись
идеѣ долга. Говорилъ онъ длинно и утомительно. Сначала
Алеша подавалъ реплики, потомъ его стало клонить ко
сну. «Идея долга», вертѣлось у него въ головѣ. «Развѣ есть
долгъ? Не понимаю, что­то. А судьба, правда, есть. Напри­
мѣръ, крушеніе, или что­нибудь еще тамъ. Ну, все равно».
И подъ мѣрный говоръ генерала Алеша, наконецъ, заснулъ.
Когда онъ проснулся, было свѣтло. Въ окна лѣпила
метель. Генерала не было, и весь онъ, весь вчерашній раз­
говоръ показался сномъ. Алеша всталъ, пошелъ умываться.
До его станціи было еще часа два.
Онъ пріободрился—на него нашло то ровное, спокойно­
веселое настроеніе, какое бывало обыкновенно,— онъ сталъ
думать о предстоящей ѣздѣ. Навѣрно, ему вышлютъ доху.
Онъ закутается—и продремлетъ всю дорогу до Жельни,
въ сумеркахъ ввалится къ тетушкѣ, будетъ грѣться, ѣсть
за чаемъ горячія баранки съ масломъ. Ладно! Пожалуй, и
не плохо, что поѣхалъ.
104

Поѣздъ, конечно, опоздалъ, и, когда Алеша усаживался
въ сани, было около двухъ. Метель не унялась, напротивъ—
разыгралась. Туманно маячила въ ней водокачка, а почты,
трактировъ— всегдашняго антуража русской станціи — со­
всѣмъ не было видно. Основательный человѣкъ, Ѳедотъ,
въ башлыкѣ и рукавицахъ, полѣзъ на козлы.
— Дорога тяжкая, — сказалъ онъ, трогая гусевого:—за­
биваетъ.
Гусевой повелъ ушами, толкнулся въ сторону и рѣзво
влегъ въ постромки; сѣрая кобыла въ корню тоже взяла —
сани покатили.
Вѣрнѣе сказать, онѣ плыли; снѣгу было такъ много,
что дорога едва чувствовалась; когда отъѣхали полверсты,
станція, водокачка, строенія — все погрузилось въ молочную
мглу; сани бѣжали въ ней ровно, со слабымъ шорохомъ;
на ухабахъ мягко ухали. Алеша зналъ все это. Не разъ
приходилось ему ѣздить такъ; зиму, лошадей, даже метель
онъ любилъ съ дѣтства. Раздражало немного, что лѣпитъ
въ глаза, нельзя курить; онъ утѣшился тѣмъ, что запах­
нулся съ головой въ доху и сталъ дремать.
Сколько прошло времени, онъ не могъ бы сказать, но
когда пріоткрылъ доху, было уже полутемно. Вѣтеръ
усилился. Снѣгъ билъ въ иномъ направленіи.
— Кунѣево проѣхали?—спросилъ Алеша.
— Проѣхали, — отвѣтилъ Ѳедотъ,—Зыбкова что­то не­
видно.
Зыбково было на полдорогѣ, и считалось, что про­
ѣдешь Зыбково—тогда ужъ почти дома. Но Зыбкова все
не было.
— Я такъ думаю,—сказалъ Ѳедотъ, оборачиваясь: — не
иначе мы своротъ пропустили. Очень дорогу забиваетъ, не
видать,—прибавилъ онъ, будто оправдываясь.
— Куда­нибудь выйдемъ, валяй! —крикнулъ Алеша и
запахнулся въ доху.
Отъ нечего дѣлать онъ сталъ думать о своей жизни,
будущемъ. Какъ ни старался онъ представить себѣ его
105

яснѣй, ничего не выходило. Онъ учится въ училищѣ жи
вописи, но художникъ ли онъ? Художникъ, искусство...
Алеша покачалъ головой. Это серьезное, важное, требующее
всего человѣка. А ему не хотѣлось ничего отдавать. Нра­
вилось именно брать, и то, какъ легко шла его жизнь,
было очень ему по сердцу. Какая же его профессія? Ни­
какая, — «милаго человѣка».
Главнымъ образомъ, занимали Алешу женщины. Онъ не
былъ особенно чувственъ, но влюбчивъ—весьма,' и непрочно.
Сейчасъ ему нравилась художница, работавшая съ нимъ въ
мастерской. Пріятна была и Зина, и еще кой­кто изъ Ли­
заветиныхъ подругъ—онъ затруднялся даже сказать, кто
больше нравился. И ему казалось, что впереди будетъ еще
много славныхъ женскихъ лицъ, и на всѣхъ хватитъ его
сердца. «Только не нужно никакихъ драмъ, исторій. Чего
тамъ!»
До сихъ поръ онъ такъ и дѣлалъ. Хотя былъ молодъ,
но уже любилъ не разъ и, отлюбивъ, уходилъ спокойно,
безъ терзаній,—иногда умѣлъ внушить это и той, съ кѣмъ
былъ связанъ. Когда кончится такая жизнь любви, онъ не
зналъ и думалъ: придетъ конецъ, значитъ, придетъ.
Между тѣмъ, Зыбкова не было. Понемногу выяснилось,
что и дороги нѣтъ. Какъ ее потеряли, услѣдить было трудно;
вѣроятно, сбились на малонатертый проселокъ, а метель
выравняла его съ цѣлиной.
Лошади шли шагомъ; Ѳедотъ пріунылъ.
— Эй,— сказалъ Алеша, зѣвая:—дядя! Потрогивай.
Ѳедотъ хлестнулъ, лошади дернули, на минуту гусевой
затоптался, точно не желая итти, но Ѳедотъ вытянулъ его
длиннѣйшимъ кнутомъ, онъ вздрогнулъ, рванулъ,— и Алеша
съ Ѳедотомъ почувствовали, какъ мягко летятъ они куда­
то внизъ. Лошади старались выкарабкаться, но тонули въ
снѣгу. Они попали въ оврагъ.
— Тпру... у...—бормоталъ смущенный Ѳедотъ:—тпру... у...
Отпрукивать было поздно; лошади остановились сами;
отъ нихъ валилъ паръ, и видъ онѣ имѣли безнадежный.
Ofi

Слѣзъ Ѳедотъ, вылѣзъ Алеша. Потоптались, полазили въ
снѣгу; стало ясно, что изъ оврага съ санями не выбраться.
Сколько ни бились, ничего не вышло.
— Что­жъ,—сказалъ Ѳедотъ, измѣнившимся голосомъ:—
надо отпрягать.
Алеша былъ удивленъ и немного досадовалъ. Ъхали по
хорошему къ тетушкѣ, а тутъ на вотъ тебѣ, какая ерунда.
Въ то, что становилось опасно, онъ еще не вѣрилъ. Не­
нріятно было опаздывать.
Изъ оврага вывели лошадей подъ уздцы. Когда сѣливер­
хомъ, тронулись, Алеша понялъ, что дѣло серьезно. Ѳе­
дота онъ быстро потерялъ изъ виду, и сначала они
перекликались, держались вблизи, потомъ случилось такъ,
что голосъ Ѳедота послышался справа, Алеша взялъ туда,
и ему казалось, что онъ ѣдетъ правильно. Но тутъ до­
несся окрикъ съ другой стороны. Алеша изо всѣхъ силъ
закричалъ: «гопъ­го­опъ!». но въ отвѣтъ ничего не услышалъ.
Тогда онъ опустилъ поводья, пересталъ соображать и пре­
доставилъ лошади итти куда вздумается. «Можетъ и вы­
везетъ», подумалъ онъ. Ему пока не было холодно, но
чувствовалъ онъ себя странно. Онъ ничего не видѣлъ, и
слышалъ только вой вѣтра. Минутами казалось, — да живъ
ли онъ, правда ли, что ѣдетъ на лошади въ этомъ без­
донномъ мракѣ? Или это тоже часть сна, какъ поѣздъ,
разговоръ съ генераломъ? Но генералъ припомнился осо­
бенно живо. Снова, какъ тогда въ вагонѣ, захотѣлось дре­
мать, и послышались слова: «такъ вы, молодой человѣкъ,
отрицаете идею долга?» Алеша тряхнулъ головой и мыс­
ленно послалъ генерала къ чорту.
Онъ опять сталъ подстегивать коня, и то ему казалось,
что сейчасъ деревня, что ужъ собаки лаютъ, то нападала
лютая тоска. Онъ старался отгонять ее опереточными на­
пѣвами.
Черезъ два часа онъ убѣдился, что положеніе его без­
надежно. Лошадь стала, увязая по брюхо; двинуть ее дальше
не было возможности. Метель не унималась; какъ прежде,
107

кругомъ былъ мракъ, снѣгъ, и вылъ вѣтеръ. «Что­жъ та­
кое», подумалъ Алеша, и спина его похолодѣла: «стало
быть...» Онъ слѣзъ, попробовалъ итти, но мѣшала доха.
Онъ снялъ ее и побрелъ въ одномъ пальто—доху набросилъ
черезъ плечо.
«Ничего», говорилъ онъ себѣ: «впередъ, ничего». Онъ
вздохнулъ, вспомнилъ о Лизаветѣ, о художницѣ, о всѣхъ
милыхъ московскихъ женщинахъ, который любили бы его,
если­бъ онъ продолжалъ жить,—вздохнулъ, какъ о навсегда
ушедшемъ, и около огромнаго сугроба, одолѣть который,
онъ чувствовалъ, не въ состояніи, Алеша сѣлъ. «Напрасно
вы думаете, ваше превосходительство», сказалъ онъ про
себя съ улыбкой: «что мы не мужественны, разъ у насъ нѣтъ
идеи долга. Мы веселые люди, но мы не трусы­съ». И Алеша
засмѣялся страннымъ смѣхомъ, удивившимъ его самого.
Онъ завернулся въ доху и рѣшилъ ждать; а тамъ видно
будетъ.
XX.

Три дня спустя Алеша въ жару лежалъ у тетушки
Аглаи Михайловны. Онъ не отморозилъ себѣ ничего, но
простудился. Оказалось, что сугробъ, у котораго онъ
уткнулся въ снѣгъ— была рига, и плутали они на простран­
ствѣ двухъ верстъ, между деревнями. Ѳедотъ выѣхалъ болѣе
удачно, Алешу же нашелъ мужикъ, выбравшійся до­свѣту
на гумно молотить овесъ.
Аглая Михайловна была потрясена. Она не спала всю
ночь, поставила свѣчи передъ старинной иконой Неруко­
творнаго Спаса, позвала двухъ докторовъ, влила въ Алешу
чайникъ малины и укутала шубами. Первую ночь онъ спалъ
плохо: преслѣдовали кошмары, онъ бредилъ метелью, вѣт­
ромъ, стоналъ и охалъ. Но, видимо, тетушкины средства
помогли; утромъ онъ проснулся покойнѣй, умылся, и ему
захотѣлось ѣсть.
— Анисья, —сказала тетушка: —кофе барину, да разогрѣй
бараночекъ, да лепешки, вѣрно, готовы. Подай сюда.
108

Въ комнатѣ топилась печь; пахло дымкомъ растопокъ,
за окномъ синѣлъ яркій день. Алеша приподнялся, взгля­
нулъ на разрисованныя морозомъ стекла, увидѣлъ березы,
окутанныя туманомъ инея, солнце, — и глубокая, свѣтлая
радость залила его. Жизнь, жизнь! Молодость, любовь,
счастье! Голова Алеши закружилась.
— Тетя, — сказалъ онъ, немного задыхающимся голо­
сомъ: — пойдите­ка сюда.
Тетушка подошла степенно, съ озабоченнымъ видомъ;
она была еще въ бѣломъ утреннемъ чепцѣ, но уже тща­
тельно вымытая. Отъ нея пахло старинными духами.
— Можетъ быть, съ колачемълучше хочешь?— спросила
она, и у ней былъ такой видъ, что пить кофе съ кола­
чемъ или безъ него—вопросъ серьезный.
— Дорогая,— шепнулъ Алеша, и вдругъ крѣпко обнялъ,
захохоталъ, сталъ цѣловать и мять ее. — Вы славная те­
тушка, вы моя хорошая!
Аглая Михайловна сначала была смущена, потомъ уви­
дѣла слезы, блеснувшія въ Алешиныхъ глазахъ, поняла все,
и сама заморгала.
— Ну слава Богу, слава Богу, — бормотала она:— значитъ,
Онъ не желалъ твоей гибели.
Минуту спустя Алеша жадно пилъ кофе съ любимыми
горячими лепешками, а тетушка, сидя рядомъ, говорила:
— Я человѣкъ старый, и меня на другой ладъ не пе­
редѣлаешь. Полагаю я, что Лиза должна была мнѣ напи­
сать о своей свадьбѣ заранѣе, такъ я считаю. Она добрая
дѣвушка, но легкомысленная. А я недовольна —забыла меня.
Такъ же и насчетъ твоей исторіи: я считаю, что это про­
мыслъ Божій, урокъ, который дается тебѣ въ назиданіе,
быть можетъ, для измѣненія твоей жизни.
— Да что мѣнять­то, что?—почти вскрикнулъ Алеша.—
Тетя Аглая, ей Богу, нечего. Ну, я молодъ, мнѣ жить
хочется, зто вѣрно.
— То­то вотъ и есть, что вы теперь не такіе, какъ
была молодежь въ наше время. Все о себѣ, для себя...
109

— Это правда, тетушка,—сказалъ Алеша:— я для себя
живу. Ничего,—прибавилъонъ беззаботно:—какъ­нибудьпро­
живемъ. Я, вѣдь, другимъ не мѣшаю, пусть какъ хотятъ
устраиваются. А вы взгляните, какое солнце, какой иней
замѣчательный. На салазкахъ бы сейчасъ, на лыжахъ...
— Вотъ именно я и не позволю.
И тетушка проявила довольно большую стойкость: пока
окончательно не поправится —никуда.
Алеша провелъ въ ея мягкомъ, тепломъ углу недѣли
двѣ. , Лизаветѣ написали, изложили причины задержки.
Алеша же развлекался игрой на китайскомъ бильярдѣ и
раскладываньемъ съ тетушкой пасьянсовъ.
Иногда пріѣзжалъ молодой сосѣдъ, помѣщикъ, румяный,
свѣжій. Онъ очень почиталъ тетушку, цѣловалъ ей руку
и сначала немного стѣснялся Алеши, какъ человѣка сто­
личнаго. Потомъ привыкъ, и они вмѣстѣ играли въ биксъ.
— Очень сожалѣю,— говорилъ сосѣдъ, потирая руки: —
что здѣсь нѣтъ настоящаго бильярда. Да. Мы сыграли бы съ
вами пирамидку. Разумѣется, безъ интересу. Такъ на такъ.
Да, да. Такъ на такъ.
Потомъ онъ разспрашивалъ его о его приключеніи.
— Могли замерзнуть? Скажите, пожалуйста.­ Какъ жаль!
Вотъ какой опасный случай. Да.
Слово «да», и «такъ, такъ» онъ прибавлялъ почти къ
каждой фразѣ.
Нѣкоторые помѣщики пріѣзжали даже поздравлять
Аглаю Михайловну съ благополучнымъ исходомъ Алешиной
исторіи. Алешѣ все нравилось. И помѣщики коренные, и
генералы, и прасолы, которыхъ тоже приходилось видѣть.
Но больше всѣхъ понравилась Анна Львовна, молодая
дама, которую не очень чтила тетушка,—изъ села Сере­
бряный Боръ.
Эта Анна Львовна была вдова, жила частью въ деревнѣ,
частью за границей, преимущественно въ Ниццѣ, какъ мно­
гіе русскіе помѣщики; въ деревнѣ же вела энергическій
образъ жизни, хозяйничала, ѣздила по гостямъ и охоти­
110

лась; у нея была свора борзыхъ, и нерѣдко скакала она
по полямъ, на поджаромъ своемъ англо­арабѣ; сосѣди при­
нимали ее въ настоящія охоты. Не дуракъ она была и вы­
пить," но знала мѣру; могла разсказать анекдотъ; когда
бывала въ ударѣ, плясала русскую и неплохо пѣла подъ
гитару.
Съ Алешей у нихъ сразу установились дружественный
отношенія. Не прошло четырехъ дней, какъ у подъѣзда
снова загремѣли бубенцы ея тройки. Очень усатый кучеръ
осадилъ коней, изъ узкихъ городскихъ санокъ выскочила
Анна Львовна въ шубкѣ, беретѣ, съ огнемъ горящими ще­
ками; кучеръ отиралъ оледвнѣлые усы; лошади подъ синей
сѣткой объѣзжали дворъ шагомъ. За деревьями парка,
изнемогавшими подъ инеемъ, вставала луна.
— Ну,—сказала она, поблескивая темными глазами:—
выздоровѣли? Какъ дѣла?
Алеша зналъ, что теперь никакая тетушка не удержитъ
его дома. Да и на самомъ дѣлѣ —онъ былъ здоровъ.
Наскоро пили они чай со свѣжимъ масломъ и баран­
ками, разогрѣтыми на самоварѣ. Аглая Михайловна, впро­
чемъ, была суховата съ гостьей: сидѣла особенно важно,
въ своей бѣлой кофтѣ, и по временамъ выходила изъ
комнаты — съ значительнымъ выраженіемъ.
— Салазки есть? — спросила Анна Львовна, откусывая
крѣпкими зубами хлѣбъ съ масломъ.—Должны быть; пой­
демте кататься съ пруда. Тутъ прудъ хорошъ, я знаю. И
вечера такого нельзя упускать.
Ея гибкая фигура, тонкая шея и вздрагивающія ноздри
говорили, что ничего не слѣдуетъ упускать въ жизни. Чѣмъ­
то она напоминала скаковую лошадь.
— Голову не сверните себѣ,—сказала тетушка, когда они
встали, и недовольно поправила наколку. — Алеша и такъ
чуть не замерзъ... Тамъ есть прорубь, на рѣчкѣ, осторожнѣе.
— Не бойтесь,—крикнула изъ прихожей Анна Львовна:—
цѣлы будемъ!
Весело было итти въ паркѣ, подъ златотканнымъ инеемъ.
ill

Скрипятъ валенки, скрипятъ салазки. Золотящійся полусу­
мракъ, тайные узоры вѣтвей, стволовъ на снѣгу, тихій сонъ
инея. Все это колдовское, необычайное, какое бываегь только
въ русскія зимы подъ Рождество.
Анна Львовна верхомъ садится на салазки, Алеша за
ней. Легко отталкиваются они, — синіе, огненные алмазы снѣга
мелькаютъ все быстрѣй, и все холоднѣе дышать: дорожка
отъ прудовъ къ рѣчкѣ наѣзжена, санки летятъ быстрѣй,
быстрѣе, безшумно тонуть за горизонтомъ звѣзды и небесный
сводъ— вотъ она рѣчка. «Правѣй!» хочется крикнуть Алешѣ,
да нестоитъ,—если ужъ судьба летѣть въ прорубь, значитъ
судьба, тамъ разберутъ. Лучше— обнять крѣпче эту Анну
Львовну, чувствовать огненную щеку рядомъ со своей, гля­
дѣть на волшебныя пелены снѣга, на дивное небо въ звѣз­
дахъ, окристалѣвшее отъ мороза. Р­разъ! Салазки проно­
сятся у края проруби, дальше идутъ тихо, мягко, слегка
шурша по снѣгу: это ужъ цѣлина.
— Я знаю, гдѣ прорубь,—говоритъ задыхающимся голо­
сомъ Анна Львовна.—Зачѣмъ намъ въ прорубь!
Она соскакиваетъ,—ловкая и крѣпкая охотница,—под­
хватываетъ салазки и бѣжитъ въ гору.
Алеша за ней. Не убѣжать ей,—Алеша догонитъ, снова
будутъ летѣть они внизъ, и сердце замираетъ, духъ захва­
тываете угодишь подъ ледъ, свернешь шальную голову, но
летѣть въ лунномъ сіяніи такъ чудесно. Пусть, все равно!
— Когда уѣзжаете?—говоритъ Анна Львовна.
— Не знаю, скоро.
— Поѣдемте сегодня ко мнѣ. Спою вамъ цыганскія пѣсни.
У меня можно. Я одна, никто мнѣ не указка.
Алеша воображаетъ недовольный видъ тетушки, на ми­
нуту ему становится смѣшно, но потомъ онъ сразу же го­
воритъ, что отлично: ѣдемъ. Тутъ нельзя отказываться,
это ясно.
И хотя тетушка загрустила, хотя было не очень удобно,
чтобъ Алеша ѣхалъ одинъ, къ молодой дамѣ, все­же черезъ
полчаса они катили въ Серебряный Боръ, и Алешѣ каза­
112

лось, что это—все продолженіе ихъ сумасшедшаго катанья,
что на этой самой тройкѣ онъ летитъ въ свѣтлую бездну
жизни.
Въ Серебряномъ Бору Анна Львовна пѣла ему цыганскіе
романсы. Луна свѣтила сквозь заиндевѣвшія стекла, когда
они цѣловались.
— Я поѣду въ Москву тоже, съ вами,—сказала она,
провожая его.— Послѣзавтра? Къ семичасовому?
И какъ тетушка ни уговаривала остаться, черезъ день
Алеша уѣхалъ. Проѣзжая со степеннымъ Ѳедотомъ мимо
Зыбкова, котораго тщетно ждали они тогда, среди бури и
тьмы,—онъ вспомнилъ объ Аннѣ Львовнѣ, лунѣ, поцѣлуяхъ.
Все казалось ему удивительнымъ, загадочнымъ,— и будущее
непонятнымъ.
На поворотѣ онъ оглянулся, сзади донеслись колоколь­
чики. Это мчалась знакомая тройка; вихремъ догнала она
ихъ, и черезъ минуту Алеша сидѣлъ уже съ Анной Львов­
ной,— во весь опоръ они скакали къ станціи. Почтенный же
Ѳедотъ былъ недоволенъ,г но никакъ не могъ поспѣть. Алеша
чувствовалъ, что его несетъ вихрь новой его судьбы, и былъ
доволенъ.
XXI.
— Безъ документиковъ вѣнчать не буду, это что ужъ
говорить! Я, вѣдь, васъ не знаю. А можетъ, вы доводитесь
родственникомъ невѣстѣ?
Приходскій священникъ, человѣкъ черноволосый, тучный,
съ красивыми бархатными глазами, былъ доволенъ: онъ
имѣлъ полное право не вѣнчать, и не вѣнчалъ. Да еще сту­
дентъ! О. Ѳеоктистъ поглаживалъ свою бороду. Со студен­
томъ какъ разъ влетишь въ исторію.
Петя ушелъ отъ него разстроенный. Въ такихъ случаяхъ
онъ терялся, сердился, что не можетъ дать отпора, — и чув­
ствовалъ себя мальчишкой.
Алеша не возвращался; отъ него небыло извѣстій, и свадьба
затягивалась; подходилъ постъ, надо было торопиться.
я

113

Все это раздражало, но стоило отдохнуть часъ­другой
отъ хлопотъ, стоило повидать Лизавету, и всѣ огорченія
разлетались. Оставалось ощущеніе молодости, крѣпости,
любви.
Наконецъ, документы пришли по почтѣ, съ письмомъ,
гдѣ все объяснялось. Это было неожиданно, частью взвол­
новало, частью обрадовало. Какъ бы то ни было, рѣшили
Алешу не ждать. Въ дѣло вмѣшался Ѳедюка, и все пошло
глаже.
— У Знаменія? —сказалъ онъ, когда узналъ, гдѣ хотѣли
вѣнчаться.—Пустое дѣло. Что тамъ разговаривать съ кле­
рикаломъ. Хорошая свадьба должна быть въ домовой церкви.
Ѳедюка былъ радъ, что можетъ чѣмъ­нибудь проявить
себя, тряхнулъ стариной, своимъ дворянствомъ и, надѣвъ
красный жилетъ, помчался въ церковь казармъ, къ Суха­
ревой башнѣ. Тамъ съ него взяли пятьдесятъ рублей, то
есть вдвое дороже, чѣмъ у о. Ѳеоктиста, но онъ не обра­
тилъ на это вниманія и назначилъ день и часъ.
— Батенька, — сказалъ онъ Петѣ: — мундиръ­то у васъ
есть? Вы студентъ, —разумѣется, вамъ фрака не надо, но
не въ тужуркѣ же вамъ... Тово,..
У Пети именно ничего не было, кромѣ тужурки; чтобы
утѣшить Ѳедюку, онъ досталъ сюртукъ у товарища. Сюр­
тукъ оказался приличенъ, но длинна талія: пуговицы сзади
висѣли ниже, чѣмъ надо.
— Ничего,— сказалъ Ѳедюка за день до вѣнчанія. — Глав­
ное— смѣлость, независимый видъ. Вы оба очень милы,— я
держу пари, что все сойдетъ отлично.
Лизавета, правда, была мила, но все­же волновалась,
хоть и скрывала это, прыгала, козловала. Съ помощью Зины
и другихъ пріятельницъ она смастерила себѣ славное платье,
впрочемъ, мало похожее на подвѣнечное.
Утромъ, въ разгаръ суеты, когда одни бѣгали за цвѣтами,
другія общими силами додѣлывали костюмъ Лизаветы—не­
ожиданно ввалился Алеша. Онъ принесъ съ собой новый
запасъ возбуждения, силъ, веселья. Наскоро разсказалъ онъ
114

въ чемъ дѣло, и тотчасъ побѣжалъ къ Степану и Ѳедкжѣ,
тоже по дѣламъ свадьбы.
Петѣ было немного смѣшно и весело. Полагается, что
женихъ и невѣста не видятся въ день свадьбы, но здѣсь
они жили на одной квартирѣ, и поминутно Петя слышалъ
топотъ рѣзвыхъ ногъ —Лизавета забѣгала къ нему «на ми­
нутку», что­то сказать, о чемъ­то спросить, но, въ концѣ
концовъ, они просто цѣловались, и розовая, горячая Лиза­
вета бомбой вылетала изъ его комнаты, дрыгая ногами и
хохоча.
Въ три часа явился Ѳедюка, во фракѣ, бѣломъ галстухѣ.
Онъ былъ встрѣченъ аплодисментами, но не одобрилъ
этого.
— Что же смѣшного? Чего смѣяться? Что­жъ, шаферу
прикажете въ блузѣ быть?
И Ѳедюка дѣятельно взялся за роль церемоніймейстера:
расписалъ, куда кому садиться, кому ѣхать впередъ, какъ воз­
вращаться. Когда онъ узналъ, что карета всего одна, и въ
нее, кромѣ невѣсты, хочетъ сѣсть еще человѣка четыре—
было холодно— Ѳедюка всплеснулъ руками. Нѣтъ, такую
свадьбу въ казармахъ никогда не сочтутъ за стародворян­
скую!
Наконецъ, карета пріѣхала. Ѳедюка взглянулъ на нее
изъ окна, и толстое лицо его и даже шея покраснѣли.
— Кто же... з­заказалъ... это? — спросилъ онъ сры­
вающимся голосомъ.
Петя сконфузился. Правда, утромъ, на Арбатской пло­
щади карета выглядѣла лучше. Да онъ и не зналъ, что
одна лошадь хромаетъ.
— Зато большая,— сказалъ онъ несмѣло.
Это было вѣрно. Бока кареты выпирало, и возможно,
что туда помѣстилось бы человѣкъ восемь.
Ѳедюка вытеръ лобъ цвѣтнымъ платочкомъ.
— Ну, дорогой мой, не будь вы женихъ, я нашелъ бы
для васъ выраженіе... тово... непарламентское. Въ этакой
каретѣ... Фу, ты Боже мой!'
8*

115

Ѳедюка шумно вздохнулъ. Плохо выходило дѣло съ фе­
шенебельной свадьбой!
Разумѣется, карета назначалась для невѣсты. Когда
Лизавета въ коротенькой шубкѣ и капорѣ, легко сбѣжавъ
по лѣстницѣ, прыгнула въ отворенную дверцу, за ней вско­
чила Зина и двѣ барышни. Къ полному огорченію Ѳе­
дюки, туда забрались еще три студента.
— Дядя, — сказалъ кучеру студентъ:—довезешь? Говорятъ,
лошади твои больно рѣзвы, такъ ты ужъ полегче.
Кучеръ обернулъ бородатое лицо, добродушное, съ заин­
девѣлыми усами.
— Доставимъ, баринъ. Днище у насъ слабо, это дѣй­
ствительно; какъ на ухабахъ оказываетъ, много­то народу
и нельзя садиться, а то неровенъ часъ...— Возница ухмыль­
нулся.— Постараемся.
Ѳедюка плюнулъ и пошелъ за Петей: они должны были
ѣхать на лихачѣ, чтобы попасть въ церковь раньше.
Петя неясно соображалъ, какія наставленія, укоры чи­
талъ ему Ѳедюка — легкій туманъ, веселый, смѣющійся,
былъ въ его головѣ. Пускай Ѳедюка говоритъ вздоръ, и не
нужно церемоній для его сердца, —но разъ принято, что
ѣздятъ въ церковь, вѣнчаются, онъ готовъ, конечно. Развѣ
это трудно? Пускай Ѳедюка волнуется, пусть лихачъ мчитъ,
значитъ, такъ надо,—какъ надо было, чтобы его путь пе­
ресѣкла блестящая комета, увлекающая теперь его за со­
бой. И Петя мчался на рысакѣ, туманно и сладостно меч­
талъ о своей кометѣ, а комета трусцой тащилась къ Су­
харевой, топоча по временамъ ногами отъ нетерпѣнія.
— Ты вообрази себѣ,—говорила Зина.—Трахъ, дно вы­
валивается, лошади бѣгутъ. Значитъ, и мы должны бѣжать,
не выходя отсюда же, изъ кареты.
— Это сцена изъ кинематографа,—сказалъ студентъ,—
это невозможно.
— Я и побѣгу. А вы думаете что?—говорила Лизавета—
неужели думаете плакать буду?
Въ такомъ настроеніи плыли они съ полчаса.
116

Но когда пріѣхали въ церковь, когда вышли ихъ встрѣ­
чать, Лизавета вдругъ притихла и слегка поблѣднѣла. Всѣ
въ церкви имѣли видъ сдержанный, серьезный: дѣлается дѣло,
а не шутки шутятъ. Въ тусклой мглѣ храма, прорывав­
шейся золотомъ свѣчей — ихъ зажигалъ субъектъ въ теп­
лыхъ калошахъ— Лизавета увидѣла Петю, въ ловкомъ, какъ
ей показалось, мундирѣ, съ блѣднымъ лицомъ. Къ ней по­
дошла Клавдія, потомъ низко поклонился Степанъ. Она
разговаривала съ Ѳедюкой, но чувствовала его присутствіе,
и, обернувшись, встрѣтилась съ его взоромъ; ее поразило
его скорбное и вмѣстѣ —преданное, благоговѣйное выраженіе.
— Вы мой шаферъ, кажется?—спросила она, слегка
задыхаясь, поправляя рукой цвѣтокъ на корсажѣ.
— Да,—сказалъ Степанъ коротко.
— Я не знаю, я непремѣнно что­нибудь напутаю, на­
вру... вы мнѣ помогайте тогда...
Лизавета, правда, начала сильно трусить и смущаться.
Церковь понемногу наполнялась. Центромъ любопытства
была она, и, кромѣ того, ей смутно чудилось, что все­же
это не простой обрядъ. Сейчасъ она должна открыто испо­
вѣдать свою любовь, взять исполненіе обѣта. Словами она
не могла бы передать своихъ чувствъ; но чувства эти пе­
реполняли ее.
Они вспыхнули и въ душѣ Пети, съ неожиданной для
него силой.
Когда они съ Лизаветой стали позади священника, въ
смиреніи, смущеніи, а онъ произносилъ простыя и значи­
тельныя слова молитвъ, — Петя почувствовалъ, какъ захва­
тываем у него духъ, какой высшій и торжественнѣйшій
это моментъ ихъ жизни.
Лизавета вздыхала, трепетный румянецъ пробѣгалъ по
ея лицу. Подведя ихъ къ аналою, священникъ обернулся.
Въ его черныхъ глазахъ, грудномъ голосѣ, въ камилавкѣ
и бѣлой ризѣ было что­то древнее, восточное.
— Имѣете ли твердое намѣреніе вступить въ бракъ? —
спросилъ онъ у Пети. — Не обѣщали ли другой?
117

Потомъ его блестящіе глаза перешли на Лизавету. Онъ
далъ имъ кольца и, когда Петя въ растерянности сталъ
было надѣвать свое, строго сказалъ:
— Погодите, сперва обмѣняйтесь съ невѣстой.
Пѣвчіе, усиленные кой­кѣмъ изъ студентовъ, громко
запѣли «Исаіа, ликуй». Священникъ соединилъ ихъ руки
въ своей, трижды обвелъ ихъ вокругъ аналоя. Надъ ними
сіяли вѣнцы, сзади медленно и осторожно двигались ша­
фера. Пѣлъ и священникъ, и золото одеждъ, иконъ, свѣ­
чей, высокое и свѣтлое настроеніе души какъ­бы на самомъ
дѣлѣ возносило ихъ къ Богу. Дѣлая кругъ, стараясь не за­
дуть свѣчу, которую держалъ, Петя однимъ глазомъ оки­
нулъ присутствовавшихъ: всѣ стояли тихо, съ влажными
глазами,— чувство благоговѣнія и свѣта росло до самаго
конца. Когда священникъ, держа передъ собой крестъ, го­
ворилъ имъ напутствіе, его черные глаза горѣли по­на­
стоящему. Въ ту минуту Петѣ показалось, что въ нихъ
присутствуетъ, дѣйствительно, высшая сила.
— Всякій человѣческій союзъ, сколь бы ни былъ хо­
рошъ, несетъ на себѣ пыль и тлѣнность земного. Лишь
присутствіе и благодатное вмѣшательство Господа Іисусэ
очищаетъ его и запечатлѣваетъ въ вѣчности!
Священникъ поднялъ вверхъ глаза. Петя въ первый
разъ слышалъ съ такою твердостью сказанное слово —вѣч­
ность.
Послѣ этого служба скоро кончилась. Первымъ поздра­
вилъ ихъ священникъ и пошелъ разоблачаться — обращаясь
въ простого человѣка, которому Ѳедюка передастъ деньги.
Къ Петѣ же и Лизаветѣ подходили и цѣловались. Сте­
панъ былъ нѣсколько блѣденъ, пожалъ ей руку крѣпко и
ничего не сказалъ. Клавдія горячо поцѣловала. На глазахъ
ея проступали слезы.
Черезъ сорокъ минутъ подъѣзжали ужъ къ Кисловкѣ,
и потомъ ввалились въ квартиру. Кучеру, по ошибкѣ, за­
платили дважды, чѣмъ онъ остался доволенъ. Но Ѳедюка
тоже былъ въ добромъ настроеніи—онъ находилъ, что
118

подъ вѣнцомъ новобрачные держались хорошо— и не сталъ
даже упрекать за промахъ.
XXII.
У Пети было очень странное и радостное чувство, когда
онъ подымался по лѣстницѣ на Кисловкѣ.
Вчера они бѣгали съ Лизаветой, какъ дѣти, хохотали,
цѣловались; а теперь ихъ жизни соединены торжественно
и неразрывно. Ему казалось, что онъ облеченъ свѣтлымъ
долгомъ мужа; его молодымъ рукамъ ввѣрена эта дѣвушка;
онъ ея властитель, защитникъ, рыцарь, любовникъ — это
кружило ему голову, подымало въ собственныхъ глазахъ.
Въ дверяхъ встрѣтила ихъ хозяйка съ цвѣтами; же­
манно поздравила Мальвина, и всѣ имѣли такой видъ,
будто тоже очень довольны и счастливы. Зина вытащила
изъ Лизаветиной комнаты облѣзлаго тигра; этого тигра
очень любилъ Петя— часто сидѣли они на немъ съ Лиза­
ветой у камина. Теперь его бросили имъ подъ ноги—чтобы
хорошо жилось. Лизавета тутъ же, въ подвѣнечномъ платьѣ,
кинулась къ нему.
— Хорошій ты мой, ну, дорогой ты мой,—говорила она,
подымая его голову, цѣлуя въ носъ. — Ангелъ ты мой зо­
лотой!
Козлороги были уже въ сборѣ. Ѳедюка заранѣе орга­
низовалъ цвѣты и вино. Лизавета должна была переодѣться,
а пока — всѣ толклись въ большой комнатѣ, оттирали
озябшія руки; студенты присматривались къ закускѣ.
Клавдія сторонилась немного: ее смущала шумность этихъ
людей; Степанъ тоже отдѣлялся отъ другихъ. Онъ выждалъ
минуту, когда Петя вышелъ къ себѣ, и незамѣтно про­
брался за нимъ.
Въ Петиной комнатѣ горѣла лампа подъ абажуромъ,
топилась печь; въ моментъ, когда Степанъ входилъ, Петя
снималъ мундиръ; его юношескій, тонкій профиль, блѣд­
ность лица, темные глаза—все мелькнуло передъ Степа­
119

номъ на фонѣ ночного окна, какъ видѣніе молодости,
счастья. Онъ подошелъ къ нему, пожалъ руку. Они поцѣ­
ловались.
— Желаю тебѣ счастья, —сказалъ онъ серьезно и, какъ
Петѣ показалось, растроганно.— Отъ души желаю,—приба­
вилъ онъ.
У Пети на глазахъ блеснули слезы. Ласка товарища,
всегда нѣсколько суроваго, котораго онъ привыкъ уважать
съ дѣтства, тронула его. Онъ стоялъ еще безъ тужурки,
въ очень бѣлой крахмальной рубашкѣ, какъ дуэлянтъ, и
обнялъ Степана тоже. Онъ ничего не могъ сказать: Сте­
панъ понялъ его молча.
Потомъ Степанъ сѣлъ на диванчикъ и улыбнулся.
— Вотъ мы съ тобой и взрослые люди. Я скоро буду
отцомъ... да и ты, навѣрно, тоже.
Петя перевязывалъ по другому галстукъ. Взглянувъ въ
зеркало на свое лицо, онъ вдругъ почувствовалъ, какъ го­
ловокружительно летитъ вокругъ него жизнь, и самъ онъ
въ этой жизни. Какъ, казалось, недавно былъ еше Петер­
бургу Полина, Ольга Александровна, его тогдашнія чув­
ства и мысли— и какъ скоро все стало инымъ. Ему вспом­
нилась весна, деревня. Да, онъ какъ­будто былъ тогда влкѵ
бленъ, — и гдѣ все это теперь? На мгновеніе его точно
рѣзнуло по сердцу. Неужели онъ такъ легкомысленъ, вѣт­
ренъ? Изъ туманной дали взглянулъ на него знакомый
обликъ, печальный и нѣжный, съ кроткой улыбкой на
устахъ. «Никогда я не была счастлива, нигдѣ». Но тутъ
онъ вспомнилъ Лизавету и, съ эгоизмомъ, со слѣпымъ
счастьемъ молодости, сразу забылъ все—онъ былъ полонъ
собой и не интересовался другими.
— Позвольте, — сказалъ Ѳедюка, входя: — это непорядки,
долженъ вамъ заявить. Супруга давно переодѣлась, мы
ждемъ, шампанское и прочее, а они тутъ конверсацію
устраиваютъ. Да еще, поди, философическую.
Ѳедюка прислонился къ Петѣ мягкимъ животомъ, взялъ
подъ руку, повелъ къ двери.
120

— Теперь, батенька, не отвертитесь. Вы, такъ сказать,
новобрачный, и вамъ надлежитъ сносить всѣ... inconvenients
даннаго положенія. Это ужъ что говорить, тогда нечего
было вѣнчаться.
Въ столовой все имѣло возбужденный, бурный видъ.
Явно, козлороги собирались праздновать свадьбу шумно.
Петя долженъ былъ догонять одного «въ отношеніи ряби­
новой», другого — зубровки. Лизавета сидѣла съ нимъ ря­
домъ. Вся она была движеніе, смѣхъ. Любовь и счастье
блестѣли въ ея глазахъ, въ нѣжномъ румянцѣ, выбившихся
золотистыхъ локонахъ.
— Браво,—кричалъ Ѳедюка. — Лизавета Андреевна,
браво! Очень, очень мила. ГорькоІ
Лизавета не стѣснялась — острымъ, слегка кусающимъ
поцѣлуемъ цѣловала она при всѣхъ Петю, глазъ ея хитро
сверкалъ, точно говорилъ: «Ну, это еще что»...
На другомъ концѣ стола хохотала Зина. Она забра­
лась въ самый дальній уголъ, съ ней сидѣлъ молоденькій
студента къ; онъ жалъ ей подъ столомъ ногу, а она заго­
раживалась отъ зрителей букетомъ и лишь временами
таинственно подмигивала Лизаветѣ и кричала: «очень
ходы, очень», чего другіе не понимали.
— А знаешь, гдѣ Алешка?— спросила Петю Лизавета.
— Нѣтъ... Правда, гдѣ же онъ?
Лизавета засмѣялась и шепнула ему:
— Онъ привезетъ сюда новую симпатію... У меня спро­
сился. Мнѣ что­жъ? Хоть три симпатіи.
Дѣйствительно, не прошло получаса, —явился Алеша. За
нимъ показалась Анна Львовна.
— Ого!— сказалъ Ѳедюка.— Она не только хорошо одѣта,
но и недурна собой.
Анна Львовна поздравила Л изавету, сказала, что очень жа­
лѣетъ, что не могла быть въ церкви. Глаза ея блеснули, и сухо­
ватая рука, въ которой было нѣчто мужское, пожала ей руку.
— Очень интересна,— сказалъ Ѳедюка Алешѣ.—Удачный
шагъ. Ваше здоровье.
121

И онъ чокнулся съ нимъ. Алеша имѣлъ видъ тоже во­
одушевленный. Онъ залпомъ выпилъ бокалъ шампанскаго.
На днѣ осталось немного вина, гдѣ играли легкіе пузырьки.
Алеша молча приблизилъ бокалъ къ носу Ѳедюки.
— Люблю,—сказалъ Алеша.— Отлично.
Ѳедюка подумалъ и вдругъ выпалилъ:
— Какъ бы символъ жизни!
Алеша захохоталъ и хлопнулъ его по колѣнкѣ.
— Ахъ ты симвблъ, философъ!
Потомъ онъ прибавилъ:
— Можетъ быть, вы и правы... Мнѣ все равно. Я могу
еще выпить за что­нибудь такое... Ну, за что?—Онъ взгля­
нулъ на Анну Львовну.—За счастье, радость!
Онъ налилъ себѣ еще вина.
— За любовь, что ли?—за жизнь.
Первой чокнулась съ нимъ Анна Львовна. Студенты за­
шумѣли, всѣ хохотали, подошла Зина. Чокнулся и Степанъ.
— А­а,— сказалъ Алеша,— вотъ кто! Ну, вы навѣрно про­
тивъ меня.
Степанъ улыбнулся.
— Чокаюсь, значитъ, не противъ.
Ѳедюка подвыпилъ, носъ его покраснѣлъ. Онъ пред­
ложить устроить танцы. Анна Львовна должна была
сыграть.
Любители потащили съ собой вино, всѣ встали изъ­за
стола, и началась кутерьма. Зина вскочила на Ѳедюку, а
онъ галопировалъ подъ ней, какъ старый кентавръ, зады­
хаясь, багровѣя. Въ сосѣдней комнатѣ наладили танцы.
Алеша со Степаномъ разговаривали.
— То, что я говорю, — отвѣчалъ Алеша, —называется, ка­
жется, эпикурействомъ. Я люблю счастье и радость. Вы
меня, конечно, презираете за это?
Степанъ продолжалъ усмѣхаться. Онъ отвѣтилъ, что не
презираетъ, но къ эпикурейству равнодушенъ.
— Тогда вы должны быть вѣрующимъ, — сказалъ Алеша.—
Иначе я не понимаю.
122

Степанъ кивнулъ головой.
— Непремѣнно, вы правы.
— Ну да, да, я такъ и думалъ. Это все хорошо, я ни­
чего не скажу. Только я... — Алеша вдругъ улыбнулся откры­
той, веселой улыбкой: —я такъ не могу. Это для меня слиш­
комъ умно. Мнѣ кажется, просто надо жить, стараться
быть счастливымъ... Ну, и другимъ не мѣшать.
Потомъ онъ совсѣмъ развеселился.
— Какой я философъ? Я просто дрянь, вы меня, конечно,
забьете, только я сейчасъ веселъ очень, мнѣ, знаете, море
по колѣно.
И черезъ нѣсколько минутъ Алеша отплясывалъ русскую
подъ гитару Анны Львовны.
Степанъ стоялъ въ углу и смотрѣлъ. Онъ ничего не
имѣлъ противъ этого Алеши; напротивъ, онъ ему нравился,
какъ бываютъ пріятны дѣти. Не раздражали и другіе коз­
лороги, но онъ зналъ, что это не его общество. И лишь
когда взглядывалъ на Лизавету, хохотавшую, носившуюся
легкимъ вѣтромъ по комнатамъ, сердце его останавлива­
лось. Хорошо жить для великихъ цѣлей, но хороша и лю­
бовь такой женщины, блаженство раздѣленнаго чувства.
«Мнѣ не надо думать объ этомъ», сказалъ себѣ Степанъ:
«это не для меня». Но онъ не могъ унять волненія сердца.
Петя мало говорилъ, но ему было хорошо. Разныя чув­
ства кипѣли въ немъ. Иногда онъ смѣялся на Ѳедюкины
штуки, на Зину, Алешу, но душа его все время какъ бы
летѣла на извѣстной высотѣ, куда вводилъ ее сегодняшній
день.
XXIII.
Клавдія носила своего ребенка благополучно. Въ началѣ
было трудно—мучила тошнота, тяжелое самочувствіе. По­
томъ наступилъ переломъ. Она сразу успокоилась, пере­
стала стѣсняться живота, хотя именно теперь онъ росъ,
даже не думала больше, что не нравится Степану какъ
женщина.
123

И она могла бы сказать, что, за исключеніемъ первыхъ
дней любви, это время начала февраля было для нея
лучшимъ.
Она не занималась теперь революціей, все это на время
отошло; ей ничего не хотелось дѣлать. Иногда она даже
стѣснялась себя; ей казалось, что она становится коровой,
лѣнивой и равнодушной. Ничего ей не надо, только отды­
хать, все копить, запасать силы для новой жизни.
И въ февральскіе дни, по утрамъ, когда выглядывало
солнце, она любила сидѣть подолгу у окна, передъ печкой,
заливаемая солнцемъ. Вся она проникалась тепломъ; трескъ
полѣньевъ, вѣчно­танцующіе языки пламени погружали ее
въ мечтательный туманъ. Ребенка она чувствовала тогда
ближе, какъ­то неотдѣлимѣе отъ себя. Но какой онъ?
Этого она не знала, и фантазировать о его наружности было
для нея также очень пріятно.
Она одѣвалась, шла гулять. Шумныхъ улицъ избѣгала
и ходила по переулкамъ, среди досчатыхъ заборовъ и са­
довъ старинной Москвы. Нѣсколько разъ выходила на Дѣ­
вичье поле; здѣсь все казалось ей деревней; золотѣли вдали
главы Дѣвичьяго монастыря, и лишь клиники смущали: въ
нихъ чувствовалось что­то печальное и страшное.
Зато славно блестѣлъ снѣгъ, долеталъ съ Воробьевыхъ
горъ свѣжій чудесный вѣтеръ. Свистки на Брестской до­
рогѣ напоминали о жизни, вѣчномъ ея движеніи.
Въ одинъ изъ такихъ дней неожиданно получила она
письмо отъ Полины. Письмо это очень ее обрадовало и
взволновало: Полина попала­таки въ труппу небольшого
театра, подъ управленіемъ извѣстной актрисы, и теперь
ѣдетъ въ турнэ. На­дняхъ она будетъ здѣсь.
Клавдія въ душѣ улыбнулась — но спокойной, доброй
улыбкой: Полина добилась своего, бросаетъ школу, катитъ
Богъ знаетъ куда...
Когда однажды утромъ —Степана въ это время не было—
въ передней позвонили, и спустя минуту Клавдія увидала
сестру, высокую, элегантную, со слегка подведенными гла­
124

зами, она ахнула и бросилась ее цѣловать. Полина пока­
залась ей ужасно нарядной и важной, настоящей артисткой.
Но когда Полина раскрыла свои объятія и закричала:
— Ну, милая моя, ну вотъ ты какая! Насилу тебя
нашла!—Клавдія поняла, что это вовсе не важная актриса,
а все та же сестра Полина, съ которой онѣ на Пескахъ
готовили на керосинкѣ обѣды.
Онѣ горячо расцѣловались и заплакали. Это было ми­
нутное, и скорѣй радостное, чѣмъ горькое, но онѣ не
могли удержаться. Потомъ Клавдія принялась ухаживать
за ней, ласкать, кормить; ея слегка косящіе глаза блестѣли
новой нѣжностью, и она ловила себя на смѣшной мысли,
что сестра представляется ей сейчасъ бездомной бродягой,
которую нужно отогрѣть. Полина же, напротивъ, была ве­
села, полна радужныхъ плановъ и мечтала играть въ Ви­
тебскѣ «Чайку». Но когда Клавдія присмотрѣлась немного
къ ней,—за нѣкоторой внѣшней подтянутостью она раз­
глядѣла ту же бѣдность, даже болѣе острую, чѣмъ раньше.
— Ну, ты много играешь?—спрашивала Клавдія. — Роли
тебѣ даютъ?
— Ахъ, не думай, это скоро не дѣлается. Впрочемъ,
здѣсь мы ставимъ «Орленка», тамъ у меня хорошая роль.
Маленькая, но интересная.
И Полина, стоя передъ зеркаломъ слегка въ позѣ, рас­
чесывала свои прекрасные черные волосы. Золотой зайка,
отражавшійся отъ пряжки ея пояса, перебѣгалъ по стѣнѣ;
въ садикѣ ложилась отъ вѣтокъ синеватая сѣтка тѣни;
бойко скакали по навозу воробьи. Все жило, волновалось
свѣтлой весенней радостью.
— Я пробуду здѣсь три дня, —говорила Полина:—потомъ
должна съ администраторомъ ѣхать впередъ. На мнѣ рек­
визиты
Это непонятное Клавдіи слово она произносила значи­
тельно. На самомъ же дѣлѣ актриса­хозяйка, пользуясь
ея добросовѣстностью, пристроила Полину къ костюмер­
ной, гдѣ бѣдняга работала какъ волъ, за грошевую плату.
125

Но счастливый ея характеръ вывозилъ и тутъ, и Полина
была довольна, мечтала о будущемъ, а о сегодня заботи­
лась мало.
Къ обѣду пришелъ Степанъ; хотя Полина еще съ Пе­
тербурга побаивалась его, все­же встрѣтились они очень
привѣтливо; но не привыкли еще называть другъ друга
на «ты».
— Какъ революція?—спросила Полина. —Что молодежь?
Все такъ же горяча, и вы все такой же идеалистъ?
Полина хотѣла спросить о томъ, что, по ея мнѣнію,
было близко Степану, и старалась взять соотвѣтственный
тонъ. Выходило у нея довольно мило, но смахивало на театръ.
Степанъ усмѣхнулся и отвѣтилъ:
— Я не знаю. Я и молодежи­то мало вижу. Что ей
особенно горячиться. Молодежь какъ молодежь.
И политическаго разговора у нихъ не наладилось.
Сестры же говорили между собой много, какъ могутъ гово­
рить женщины. Послѣ обѣда Степанъ ушелъ, а онѣ сидѣли
въ комнаткѣ Клавдіи на диванчикѣ; Полина закутала и
себя, и сестру платкомъ. Былъ часъ захода солнца. Въ
комнатѣ лежалъ тотъ прелестный и трепетный отблескъ,
что бываетъ въ московскихъ весеннихъ закатахъ.
— Степанъ — необыкновенный человѣкъ, — говорила
Клавдія.—Онъ нисколько не похожъ на другихъ.
Она вздохнула. Въ глазахъ ея сіяла гордость.
— Онъ говоритъ, Полина, что живетъ для человѣчества,
для вѣчности. И если за это ему придется отдать жизнь,
онъ отдастъ, Полина. Это ужъ я знаю.
Полина слушала почтительно. Клавдія помолчала не­
много и продолжала:
— У него всегда новые планы, неожиданныя мысли,
которыхъ раньше никто не высказывалъ. Онъ занятъ пре­
образованіемъ партійной работы, и, конечно, это не обхо­
дится безъ столкновеній, непріятностей. Сейчасъ у него
большая борьба. Онъ столько работаетъ! Какъ онъ успѣ­
ваетъ давать уроки, я удивляюсь.
126

Клавдія встала, налила въ столовой двѣ чашки чая и
вернулась съ ними.
— Значитъ, ты довольна?—спросила Полина. — Твой мужъ
идеалистъ, у васъ одинаковые духовные запросы. Помнишь,
какъ ты увлекалась революціей въ Петербургѣ?
— Да,—сказала Клавдія: —конечно, это такъ. Мы и на го­
лодѣ были вмѣстѣ. Ну... сказать тебѣ... вполнѣ ли я довольна...
Она помедлила, потомъ шумно вздохнула и сказала:—«­я
счастлива тѣмъ, что у меня будетъ ребенокъ. А Степанъ...
ахъ, Полина, онъ замѣчательный человѣкъ, но меня онъ
любитъ мало... Я же знаю.
Она положила голову на плечо Полины, и въ полусу­
мракѣ не видно было, плачетъ она, или нѣтъ. Лишь голосъ
выдавалъ ея чувства.
— Я и не претендую, Полина. Онъ занятъ другимъ. Въ
его головѣ разные замыслы... ему не до меня. Я, вѣдь, сама
отчасти революціонерка, хотя теперь и не занимаюсь этимъ,
меня поглощаетъ будущее. Я понимаю, что, можетъ быть,
Степану тѣсно тутъ, душно въ этой квартиркѣ, въ семей­
номъ быту. Ахъ, Полина, я иногда ревную, мучаюсь... Это
подло, но что съ собой подѣлаешь. Мнѣ кажется, будь я
красивой, блестящей, какъ, напримѣръ, Петина жена, онъ
бы ко мнѣ иначе относился. Но я же не могу быть иной.,
чѣмъ есть.
— Это, навѣрно, твои фантазіи, Клавдія, —сказала сте­
пенно Полина. Разъ Степанъ Николаевичъ такой хорошій
человѣкъ, онъ не можетъ дурно относиться къ женѣ. На­
вѣрно, это все твое воображеніе.
Клавдія усмѣхнулась.
— Какъ ты все просто рѣшаешь, Полина. Ну, ладно, —при­
бавила она, передохнувъ.— И потомъ, знаешь, еще одно меня
мучитъ... У меня бываетъ безпричинная тоска. Такая тоска,
прямо смертная. Мнѣ тогда кажется, что со мной произой­
детъ что­то ужасное. Понимаешь, это, можетъ быть, и
глупо, но такая мысль преслѣдуетъ меня. Родовъ я не
боюсь... нѣтъ, не то.
127

Клавдія полуобернула лицо къ зарѣ, и въ ея глазахъ,
упорно вглядывавшихся во что­то, была тревога, тяжелая
мысль, которую и сама она не могла оформить. Она не
говорила больше съ Полиной, сидѣла тихо.
Этотъ вечеръ онѣ провели вдвоемъ, какъ въ прежнія
времена, въ Петербургѣ. При лампѣ, самоварѣ стало весе­
лѣй. Полина разсказывала о театрѣ, ходила, жестикулиро­
вала. Энергическая, надѣющаяся Полина хорошо дѣйствовала
на Клавдію.
— Ахъ ты милая моя сестра­артистка, — говорила она,
смѣясь. —Ты же не забудь меня, когда будешь знаменитостью.
— О, Клавдія, путь искусства труденъ, ты не можешь
себѣ представить, сколько интригъ и непріятностей надо
преодолѣвать. Но зато если успѣхъ, то ужъ это успѣхъ.
И глаза Полины блестѣли, —ей казалось, что она тоже
на этомъ тернистомъ, но свѣтломъ пути, ведущемъ къ
славѣ.
Часовъ въ десять вернулся Степанъ. Разговоры ихъ
смолкли. Степанъ пришелъ разстроенный, усталый. Поло­
женіе его въ партіи становилось труднымъ,­—онъ самъ чув­
ствовалъ, что такъ и должно быть: по многимъ вопросамъ
и организации, и принципа онъ не могъ согласиться со
взглядами руководителей.
Дома тоже было не блестяще: онъ все не могъ срастись
съ семьей, съ женой. Между нимъ и Клавдіей не выходило
ссоръ; но была черта, весьма отдѣлявшая ихъ другъ отъ
друга.
Нерѣдко думалъ объ этомъ Степанъ ночью, когда не­
спалось; онъ не могъ хорошо сказать, сдѣлалъ ли какой
промахъ, но временами и ему становилось жутко: жутко
подъ бременемъ чужой жизни, и жизни, имѣющей еще
появиться. Все это онъ долженъ былъ пронести — и не
былъ въ себѣ увѣренъ.
«Вѣрно, у меня любви мало», думалъ онъ. И этого во­
проса тоже не могъ рѣшить, потому что иногда ему ка­
залось, что какъ разъ любви у него море, и стоитъ этому
128

морю прорваться... Тутъ онъ доходилъ до одной мысли: Ли­
завета. Дальше онъ не думалъ, по крайней мѣрѣ, старался
не думать.
— Я, конечно, очень уважаю твоего мужа, —говорила
Полина сестрѣ, на другой день.— Несомнѣнно, онъ исклю­
чительно благородная личность, но все­жеяего стѣсняюсь.
Мнѣ кажется, онъ довольно суровъ.
И Полина не рискнула даже предложить ему итти въ
театръ, гдѣ она черезъ два дня должна была выступать.
Она рѣшила лучше зайти къ Петѣ, познакомиться съ Ли­
заветой и, какъ она выражалась, «посмотрѣть московскую
богему».
XXIV.
Театральные вкусы Москвы и Петербурга различны; къ
тому времени Москва прочно стала за Художественный
театръ, и гастроли Полининой актрисы успѣха не имѣли.
Труппу нашли слабой, пьесы —вульгарными, а премьершу—
авантюристкой, подражающей Режанъ.
Полина огорчилась. Она была предана своему театру и
дурно говорить о премьершѣ не позволяла. Однако, у Пети
и у всѣхъ знакомыхъ ее осуждали и въ театръ не шли:
противъ этого она была безсильна.
— Да не пойду я, не пойду, что я за дура!— говорила
Лизавета, лежа 'на диванѣ и болтая ногами.—Вы, Полиночка,
не обижайтесь, по­моему она просто дрянь. Она васъ оби­
раетъ.
Полинѣ Лизавета нравилась. Тѣмъ труднѣе было* слу­
шать подобный вещи.
— Полина, —сказалъ Петя, чтобы ее немного подвинтить:—
заводи собственный театръ, ставь хорошія вещи, тогда бу­
детъ успвхъ.
Полина немного Стѣснялась и сказала:
— Ты говоришь о декадентскихъ произведеніяхъ, Пет­
руня? У насъ ставили, какъ это... Метерлинка. Но публики
было мало. Конечно, надо итти за вѣкомъ, я понимаю...
9

129

Клавдія, однако, присутствовала на одномъ спектакалѣ,
и даже была за кулисами. Полина волновалась — она играла
крохотную роль; была очень мила, интересна, пока не вы­
шла на сцену. Но когда Клавдія взглянула изъ первыхъ
рядовъ на сестру, ей сразу стало грустно: она не узнала
изящную и миловидную Полину. По сценѣ толкалась не­
складная фигура, не знала, куда себя дѣвать и не своимъ
голосомъ произносила разныя слова. Было несомнѣнно, что
у ней нѣтъ главнаго, и единственнаго: дарованія. И когда
Клавдія раздумалась о ея будущемъ, ей стало еще тяже­
лѣй. Она не сказала этого сестрѣ. Но отчасти та сама
почувствовала.
— По этой роли ты не можешь судить, Клавдія. Если­бъ
ты меня видѣла въ «Чайкѣ»...
Но Клавдія не хотѣла смотрѣть ее въ «Чайкѣ». Кого
она могла тамъ играть?
И все­же, въ общемъ Полина уѣзжала изъ Москвы ве­
селая. Ея легкомысленной и доброй душѣ нравилось, что
она артистка, помощница знаменитой актрисы и пр. Она
горячо обнимала Клавдію и говорила:
— Ну, до осени, увидишь, какая я вернусь изъ по­
ѣздки!
Клавдія тоже цѣловала ее и поѣхала даже провожать
на вокзалъ. Тамъ Полина опять потерялась среди бритыхъ
физіономій, актрисъ, суетни, крика. Клавдія все боялась,
что ее затолкаютъ, и вообще стѣснялась въ этомъ обществѣ.
И когда ушелъ поѣздъ, она съ облегченіемъ сѣла на
скромнаго Ваньку, который черезъ всю Москву повезъ ее
на Плющиху.
Былъ февраль, теплый, солнечный день. Все въ Москвѣ
казалось Клавдіи такимъ покойнымъ, яснымъ, какъ кусокъ
голубого неба у ней надъ головой, какъ золотой образъ
церкви Николая Чудотворца на Арбатѣ. Ей внезапно по­
казалось, что она живетъ здѣсь всю жизнь, что Степанъ
любитъ ее нѣжной и преданной любовью, что у нея дѣти,
есть кое­какія средства, и въ ея жизни всегда—это солнце
130

и славныя, предзакатныя облачка. Чувство продолжалось
минуту, потомъ она поняла, что все не такъ, что это
только мгновенное видѣніе.
«Что­же», подумала она: «можетъ быть, я действи­
тельно измѣнилась». Она вспомнила, какъ ходила на де­
монстрацію, какъ у ней навертывались тогда слезы во­
сторга, какъ ѣздила она на голодъ. Все это было очень
хорошо, но теперь она не сдѣлала бы уже этого. Клавдія
вздохнула и слегка потянулась, пригрѣтая солнцемъ. «Да,
я, конечно, теперь другая, самая буржуазная баба, занятая
ребенкомъ, своимъ брюхомъ. Мнѣ никуда сейчасъ не хо­
чется, и не нужно мнѣ ничего». Ея мысли опять перешли
на беременность, на то, какъ она будетъ родить. Времени
оставалось ужъ совсѣмъ мало; Клавдія' присмотрѣла лѣ­
чебницу, гдѣ старшимъ врачомъ былъ ея дядя, докторъ
Шумахеръ. Тамъ съ нее возьмутъ гроши. Родовъ она не
боялась, но все­же ей хотѣлось продлить время беремен­
ности: такъ тихо, свѣтло чувствововала она свое дитя, и
себя самое въ такой глубокой безопасности, будто подъ
его защитой.
Но этотъ день все­же пришелъ. Онъ былъ тепелъ и
ласковъ, какъ бываетъ иногда въ началѣ марта. Съ утра
Клавдія почувствовала боли. Степанъ тотчасъ повезъ ее
на Долгоруковскую, въ лѣчебницу. Онъ былъ молчаливъ,
внимателенъ и добръ къ ней и слегка волновался. Клавдія
крѣпилась, настроеніе ея было довольно бодрое. Взглядывая
на поблѣднѣвшее лицо Степана, въ его темные глаза, въ
морщину, собиравшуюся на лбу, она не безъ гордости ду­
мала, что это онъ за нее волнуется. И прощала ему не­
достатокъ ласковости: когда мужчина взволнованъ, онъ
всегда нѣсколько суровъ.
Докторъ Шумахеръ принялъ ихъ отлично; онъ былъ
старомодный человѣкъ въ сюртукѣ, широкихъ брюкахъ и
съ проборомъ посреди головы. Обладалъ мягкимъ харак­
теромъ, лѣчилъ по­старинному и разсказывалъ нѣмецкіе
анекдоты. Въ Москвѣ его очень любили.
д*

131

— О, не безпокойтесь,— сказалъ онъ Степану, когда
Клавдія вдругъ испугалась клиники и заплакала:— Клавдія
всегда была самая нервная изъ ихъ семьи, знаете. Она
очень нервная, я ихъ отлично помню, у нея въ дѣтствѣ
былъ сильный поносъ, знаете, дизентерія, это же вліяетъ
на нервы.
Когда Степанъ уѣхалъ, и Клавдія осталась одна, въ ру­
кахъ опытныхъ и спокойныхъ людей, къ ней быстро вер­
нулось хорошее самочувствіе. Шумахеръ осмотрѣлъ ее и
сказалъ:
— Ну вотъ и отлично, можешь десять человѣкъ мужу
родить.
И онъ разсказалъ, что иногда, не видя нѣсколько лѣтъ
паціентку, онъ забываетъ ее; но достаточно произвести
гинекологическое изслѣдованіе— и вспомнитъ. Клавдію это
очень развеселило.
— Значитъ, дядя, чтобы вы меня не забыли, я должна
по временамъ рожать.
Докторъ вымылъ руки, разсказалъ анекдотъ и ушелъ.
Клавдію положили въ небольшую палату, гдѣ ея визави
оказалась полная добродушная дама изъ провинціи. Онѣ
скоро разговорились,—дама скучала въ одиночествѣ. Ея
разсказы о провинціи, о жизни въ глухомъ городкѣ дѣй­
ствовали на Клавдію успокоительно.
— У меня было десять человѣкъ дѣтей, я вамъ скажу—
и что же, много труда, лишеній, но все­таки я счастлива.
У меня мужъ очень хорошій человѣкъ; мы двадцать лѣтъ
вмѣстѣ прожили, никогда между нами никакой ссоры.
Нѣтъ, и дѣти большое счастіе... Старшенькій у меня здѣсь
въ Коммиссаровскомъ, часто ко мнѣ заходитъ. Не можете
себѣ представить, какой онъ ласковый...
Глядя на эту полную женщину съ карими глазами, полу­
сѣдую, но бодрую и привѣтливую, Клавдія подумала, что
она ей завидуетъ, въ концѣ концовъ. Ей представилось,
что хорошо жить въ какомъ­нибудь Масальскѣ простой и
тихой жизнью, съ мужемъ, который цѣликомъ преданъ
132

тебѣ и семьѣ. Ничего—что за всю жизнь три раза схо­
дишь въ театръ. Что, вѣрно, и не подозрѣваешь о суще­
ствовали партій, опасностей и треволненій, связанныхъ съ
этимъ.
Въ десять часовъ потушили свѣтъ. Клавдія чувствовала
себя усталой, но ей было хорошо, она находилась въ доб­
ромъ, размягченномъ состояніи, хотя боли усиливались.
Она воображала разныя вещи: напримѣръ, будто Степанъ
полюбитъ кого­нибудь настоящей любовью, а она придетъ
къ нему и благословитъ на эту любовь, подавляя въ сердцѣ
страданіе и отчаяніе. Или она умретъ за него, возьметъ
на себя какія­нибудь его дѣянья. Она переворачивалась и
не могла заснуть, вздыхала. Глаза ея были влажны.
— Не спите, милая? —спросила сосѣдка.—Больно?
— Нѣтъ, ничего, благодарю васъ... Я думаю... Ахъ, я
все думаю,—отвѣтила Клавдія.
— А вы не раздумывайтесь, вамъ нужно силъ наби­
рать. Вы лучше спали бы. Считайте до трехсотъ, потомъ
опять сначала.
Спустя нѣсколько минутъ Клавдія спросила:
— А какъ по­вашему... подвигъ нужно въ жизни
имѣть?
Сосѣдка какъ­будто задумалась. Въ полутьмѣ бѣлѣла
ея постель, бѣлѣла она сама неопредѣленнымъ пятномъ.
Изъ окна съ зеркальнымъ стекломъ струился голубоватый
отблескъ городской ночи.
— Вотъ ужъ я и не знаю, какъ вамъ сказать. Конечно,
мнѣ кажется, не надо отказываться отъ бремени... Какъ
сказалъ Спаситель: бремя мое легко есть. Да знаете, когда
живешь, работаешь много, возишься, какъ­то думать мало
приходится. И потомъ, когда любишь, такъ всякое бремя
легко, это ужъ что говорить.
Клавдія вздохнула, перевернулась на другой бокъ, пыта­
лась заснуть. Это плохо ей удавалось. Рядомъ съ ней, на
стѣнѣ, было золотое пятнышко свѣта, и когда она въ него
всматривалась, золотыя нити его свивались, образуя стран­
133

ные узоры, мѣнялись, двоились. Ей представилось, что это
загадочные символы ея жизни; она старалась что­то понять,
прочесть свои судьбы; но когда начинало казаться, что
сейчасъ она пойметъ, фантасмагорія обращалась въ обы­
кновенный кусокъ стѣны съ золотистымъ отсвѣтомъ
фонаря.
Наступилъ перерывъ въ боляхъ. «Подвигъ», думала она,
засыпая: «подвигъ». Въ послѣдній моментъ передъ сномъ
она увидѣла ясное небо, звѣзды и вѣчность. Она поняла
что­то поразительно­прекрасное и поразительно­печальное.
Сердце ея сжалось такой тоской, будто вѣчность, которую
она ощутила, была смерть.
Черезъ три часа, на разсвѣтѣ, у ней начались роды.
Но она была уже инымъ человѣкомъ. Точно ночью пере­
ступила ступень, навсегда отдѣлившую прежнюю Клавдію
отъ теперешней. Среди родовыхъ мукъ она повторяла про
себя: «подвигъ, подвигъ»,—но ей казалось, что теперь не
она уже говоритъ это, а другая Клавдія, лишь нѣсколько
похожая на прежнюю.
Страданія продолжались пять часовъ, и когда ее ввезли
на телѣжкѣ обратно въ палату, гдѣ она провела ночь,
маленькое существо пищало уже, рядомъ съ ней, въ люлькѣ.
Увидѣвъ ее, сосѣдка заплакала.
— Ничего,— говорила она,—ничего, моя милая, это всегда
такъ бываетъ, скоро оправитесь.
Она дотащилась до Клавдіи, обняла ее и поцѣловала.
Клавдія слабо пожала ей руку, взглянула на ребенка. Это
было ея дитя, котораго она ждала съ такимъ трепетомъ
и радостью. Но сейчасъ она ничего такого не чувствовала.
Она только понимала, что случилось что­то очень удиви­
тельное.
Ея выздоровленіе какъ роженицы шло быстро; но съ
этого дня всѣ, наблюдавшіе за ней, стали въ ней замѣчать
странности.

134

XXV.
Послѣ свадьбы Петя съ Лизаветой поселились въ Филип­
повскомъ переулкѣ. Переулокъ этотъ тихъ и милъ, какъ
бываютъ переулки въ Москвѣ, между Никитской и Пре­
чистенской.
Рядомъ съ ихъ домомъ былъ заборъ; оттуда простиралъ
вѣтви надъ всей уличкой гигантскій вязъ; за нимъ— малень­
кая церковь, одна изъ знаменитыхъ сорока сороковъ, на­
полняющихъ въ праздникъ столицу звономъ. Квартира ихъ
была старинная, съ иконами, образами, мебелью въ чехлахъ;
были и птицы въ клѣткахъ. Они снимали двѣ комнаты.
Хозяйка вначалѣ стѣснялась—что студенты—но потомъ
привыкла, и съ Лизаветой у нихъ установились добрыя отно­
шенія; старушка нравилась Лизаветѣ, а это значило, что
она могла задушить ее поцѣлуями и нѣжностями.
Приблизительно такъ стояло дѣло и съ Петей; ихъ лю­
бовь была очень горячей, тѣсной, плотской. Въ эти мѣсяцы,
въ Филипповскомъ переулкѣ, Петя узналъ счастье обладанія
молодой женщиной, любимой и красивой. Действительно,
страсть была стихіей Лизаветы и высѣкала изъ нея огнен­
ныя искры. Иногда Петѣ казалось, что Лизаавета—вообще нѣ­
сколько полоумное существо, опьяненное свѣтомъ и моло­
достью. Свѣтъ сіялъ въ ея золотистыхъ волосахъ, въ ян­
тарно­молочной кожѣ, въ ея поцѣлуяхъ, глазахъ. Рядомъ
съ ней Петя казался себѣ тусклымъ и неинтереснымъ.
Конечно, онъ любитъ и преданъ ей, но онъ рѣшительно
ничѣмъ не замѣчателенъ, довольно робокъ и въ обществѣ
молчаливъ. Если бы не Лизавета, конечно, къ нимъ никто
не ходилъ бы.
Но теперь на это они пожаловаться не могли. Часто
бывало мало денегъ, но всегда достаточно гостей. Какъ и
на Кисловкѣ, народъ толокся больше послѣ обѣда, но по­
лучалось впечатлѣніе всегдашняго праздника.
Это не очень способствовало Петинымъ работамъ въ
университетѣ; но факультетъ его былъ легокъ, къ римскому
135

праву, все равно, человѣка нельзя пріохотить, а предметы
философскіе, общественные, давались легко. Въ это время
Лизавета подарила ему даже Карла Маркса, «Капиталъ»;
на книгѣ была сдѣлана ея небрежнымъ почеркомъ надпись,
блиставшая любовью, зажигавшая безпросвѣтную книгу.
Петя началъ читать, но скоро отложилъ. Мысли же демо­
кратическаго характера скорѣе даже укрѣплялись въ немъ_
Онѣ не были рѣзки и страстны, какъ у Лизаветы, но не­
рѣдко теперь, размышляя о будущемъ, Петя рисовалъ себѣ
его такъ, что, запасшись знаніями въ университетѣ, онъ
войдетъ въ жизнь борцомъ за слабыхъ и притѣсняемыхъ.
Ему казалось, что онъ можетъ быть полезнымъ, какъ
адвокатъ въ рабочихъ процессахъ.
И иногда, въ соотвѣтствіи этому настроенію, онъ хо­
дилъ на лекціи въ косовороткѣ и тужуркѣ нараспашку.
Хотя въ университетѣ друзей у него не было, но чув­
ствовалъ онъ себя здѣсь по­иному, чѣмъ въ институтѣ.
Тутъ были ученые, извѣстные всей образованной Россіи.
Въ нѣкоторыхъ ощущалось обаяніе, которое дается сла­
вой, талантомъ. Все­же университетъ былъ столбовой до­
рогой русской культуры.
Такъ слушалъ онъ энциклопедію и философію права.
Ее читалъ популярный профессоръ, въ котораго Петя былъ
даже слегка влюбленъ. Ему нравилось блѣдное лицо, тонкія
руки, глаза, казавшіеся глубокими и какъ бы видѣвшіе
Абсолютъ, Справедливость, Добро. Онъотстаивалъ идеализмъ,
былъ новаторомъ, говорилъ блестяще—ровнымъ, слегка
матовымъ голосомъ, и у студентовъ­марксистовъ въ фа­
ворѣ не былъ: они считали его оппортунистомъ. Петѣ же
онъ представлялся существомъ залетнымъ, изъ міра болѣе
изящнаго и возвышеннаго, чѣмъ обычный. И Платонъ, Со­
кратъ въ его изображеніи подчиняли своему очарованію.
Конечно, ему хотѣлось по­настоящему держать себя
на экзаменахъ. Хотя наступила ужъ весна, и въ Филип­
повскомъ переулкѣ стаялъ снѣгъ, гремѣли пролетки, солнце
заливало комнаты, и козлороги вели себя шумнѣе — Петя
136

урывалъ все­же время и подчитывалъ книжки по филосо­
фическимъ вопросамъ.
На экзаменъ онъ надѣлъ новую тужурку и тщательно
причесался; стало немного смѣшно, онъ посмотрѣлъ на
себя въ зеркало, покраснѣлъ и усмѣхнулся.
Когда онъ вошелъ въ другую комнату, гдѣ былъ кофе,
Лизавета читала газету. Кофе былъ холодноватъ — Лиза­
вета не отличалась хозяйственностью—въ открытую фортку
вѣялъ весенній вѣтеръ; солнце золотилось въ Лизавети­
ныхъ волосахъ.
— Ты посмотри, какая сегодня реклама къ коньяку, —
сказала Лизавета, слегка зѣвая: —ужасно смѣшно!
И она стала читать вслухъ глупые стишки, чему­то
смѣялась, хотя въ стихахъ не было ничего смѣшного. Но
у Лизаветы были двѣ слабости: рекламы и хроника проис­
шествій. Петя тоже чему­то смѣялся за нею; она соско­
чила съ дивана, бросилась на него и поцѣловала.
— Богъ мой, Богъ мой! —бормотала она, теребя его за
уши, за носъ. —У­ухъ ты!
Петя задыхался отъ смѣха, щекоталъ ее, она взвива­
лась и прыгала, и вообще они вели себя безобразно.
— У меня сегодня экзаменъ, я провалюсь, — сказалъ
Петя:— чортъ ты неугомонный.
— Ну, Господь съ тобой!—Лизавета вдругъ немного
струсила и закрестила его. —Хорошо. Мнѣ только хочется
тебя еще разъ поцѣловать.
Когда онъ вышелъ на улицу и переходилъ на другую
сторону, она высунулась въ форточку и закричала:
— Я сегодня къ Клавдіи пойду, у ней ребеночекъ! Не
попади подъ автомобиль!
Петя вспомнилъ, что Клавдія родила, что не все у ней
правильно, но сіяющій солнечный день, мысли объ универ­
ситетѣ, экзаменѣ довольно быстро овладѣли имъ. Его
пробирало легкое волненіе. Положимъ, онъ предметъ зналъ.
Были небольшіе рифы, но неопасные. Все­таки хотѣлось
показать себя съ хорошей стороны.
137

Онъ пришелъ довольно рано и до начала экзамена
успѣлъ подчитать о Юмѣ и законѣ причинности. Это былъ
одинъ изъ самыхъ скучныхъ и отвлеченныхъ вопросовъ.
Когда профессоръ вызвалъ его и своей бѣлой рукой
перетасовалъ билеты, Петя съ тоской подумалъ: гдѣ же
здѣсь проклятый Юмъ?
Но ему досталось «объ умственныхъ направленіяхъ
ХѴІ­го вѣка». Здѣсь былъ Коперникъ и Галилей, кромѣ того,
по недавно читанному роману онъ могъ наговорить много
хорошаго о Леонардо да Винчи. Петя такъ и сдѣлалъ.
Профессоръ глядѣлъ на него темными, магнетизирующими
глазами, поглаживая черную бороду, и блѣдность его лиц
казалась Петѣ почти жуткой. Взглядъ его былъ благоже­
лателенъ, но, повидимому, проникалъ насквозь.
— Да, — сказалъ онъ.—Очень хорошо. Мнѣ хотѣлось
бы знать, какъ вы смотрите на понятіе причинности по
Юму?
Петя вздохнулъ и сталъ разсказывать. Во дворѣ уни­
верситета распускались деревья, въ окно тянуло славнымъ
нагрѣтымъ воздухомъ, и солнце блестѣло въ пуговицахъ
студенческихъ тужурокъ, нагрѣвало молодые лбы, полные
причинностями. Петя не сдался и на Юмѣ, получилъ пять.
Это было пріятно, но когда онъ шелъ домой по Ни­
китской, онъ думалъ, что для знаменитаго профессора
онъ— одинъ изъ сотенъ, знающихъ о Юмѣ. Его­же, Петю,
съ его мыслями о жизни, чувствами, стремленіями, профес­
соръ не знаетъ и никогда не узнаетъ. У Пети защемило
сердце. Онъ думалъ о славѣ, блескѣ, о томъ, что нѣко­
торымъ людямъ поклоняются какъ героямъ. Да, но что
сдѣлалъ онъ такого, за что его могутъ выдѣлить изъ
толпы?
Петя любилъ мечтать, и чаще о такомъ, что было явно
невозможно и къ нему не подходило. Такъ и теперь, онъ
сталъ воображать, что онъ лидеръ могущественной партіи,
честной и благородной, и ведетъ борьбу за отмѣну смерт­
ной казни. Нѣсколько разъ попытки не удаются, наконецъ,
138

послѣ долгихъ треволненій настаетъ день, когда въ парла­
ментов происходить послѣднее сраженіе съ врагами.
Петя сѣлъ на бульварѣ на лавочку и глядѣлъ на дѣтей.
Онъ произноситъ лучшую рѣчь въ своей жизни. Апло­
дисменты друзей, вой враговъ. Едва живой отъ волненія
ждетъ онъ исхода голосованья. Наконецъ, въ гробовой ти­
шинѣ предсѣдатель заявляетъ: «Верховной волей народа
смертная казнь въ Россіи отмѣняется навсегда». Тутъ онъ
не можетъ уже удержаться и плачетъ, какъ ребенокъ. Ему
кажется, что сбылось то, чему онъ отдалъ всѣ силы и
страсти своей жизни. Ему устраиваютъ овацію, и толпа
привѣтствуетъ его на улицѣ, а его счастье и благодарность
Богу за одержанную побѣду такъ велики, что онъ не мо­
жетъ сказать ни слова—его душатъ рыданія. Петя такъ
взволновался, что чуть не заплакалъ и самъ на бульварѣ,
среди бѣла дня. Но и когда успокоился, эта фантазія легла
ему на сердце чѣмъ­то легкимъ, возвышающимъ.
Лизавета встрѣтила его въ разстройствѣ. Она только
что была у Клавдіи, и видѣнное произвело на нее тяжелое
впечатлѣніе.
— Да нѣтъ, это такой ужасъ, ты и представить себѣ
не можешь! Это были такія страданія... Да это просто что­
то ужасное. И теперь она чувствуетъ себя странно, гово­
рить, что у ней какія­то странныя мысли, боится своего
ребенка. И нѣтъ денегъ, Степанъ Николаичъ бѣгаетъ по
всей Москвѣ, ищетъ двадцать пять рублей... Нѣтъ, это
что­то невѣроятное, я сейчасъ бѣгу закладывать брошку,
такъ же нельзя. Это что­то невозможное.
Она успѣла таки его на прощанье поцѣловать, и умча­
лась устраивать Клавдины дѣла. Петя же остался въ за­
думчивости. Онъ зналъ, что Лизавета безкорыстно­добрый
человѣкъ, и если ее разжечь, то она съ удовольствіемъ
отдастъ послѣднюю юбку, но все­таки, когда онъ вспом­
нилъ о Степанѣ, шевельнулось знакомое чувство нелов­
кости: одни цѣлуются, бѣгаютъ, ихъ жизнь—праздникъ.
Доля другихъ сурова. Какъ быть? Да, и онъ сдѣлаетъ для
139

Степана все, что понадобится, но именно то, что Степану
всегда чего­нибудь нехватаетъ, это и есть самый горькій
и печальный для Пети фактъ. Ему просто было нѣсколько
стыдно за свое счастье.
И, конечно, вышло такъ, какъ онъ чувствовалъ: Лиза­
вета дала денегъ, и помогла, и обласкала Клавдію, и бѣ­
гала по кормилицамъ, но все это продолжалось два­три
дня и не заглушило ихъ веселой, шумной жизни —лишь
придало занятный оттѣнокъ.
Клавдію Лизавета сначала смущала, но это быстро
прошло, такъ какъ Лизавета, действительно, была съ ней
проста и дружелюбна. Больше того: Лизавета рѣшила, что
Клавдія удивительная женщина, страдалица мать, и скоро
она уже тискала ее въ своихъ объятіяхъ, восторгалась
ребенкомъ, и ее стѣсняло, что она съ Клавдіей на «вы».
— У васъ чудная жена, чудная! — говорила она Степану,
въ сосѣдней комнатѣ.—Да это просто какой­то ангелъ.
Нѣтъ, она замѣчательная женщина, какія она перенесла
страданія, и хоть бы что!
Степанъ покраснѣлъ густо, мучительно. Ему вообще
было трудно съ ней, Когда онъ глядѣлъ на Лизавету, ему
казалось, что онъ въ чемъ­то непоправимо виноватъ. Те­
перц чѣмъ дальше шло время, тѣмъ яснѣе ему было, что
онъ любитъ именно эту горячую женщину и что, сойдясь
съ Клавдіей, онъ сдѣлалъ страшную ошибку. Клавдія ро­
дила—онъ смотрѣлъ на ребенка, и его ужасало, что въ
сердцѣ своемъ онъ не находитъ къ нему любви. Ему было
жаль и жену, столько намучившуюся, и пугало то новое,
что въ ней появилось послѣ родовъ: но все это была не
любовь, совсѣмъ не любовь.
Его радовало и терзало, когда приходила Лизавета, и
каждый разъ онъ думалъ, что лучше бы она не приходила,
но потомъ ловилъ себя на томъ, что именно огромное,
мучительное счастье, когда запыхавшись, раскраснѣвшаяся,
и всегда чѣмъ­то опьяненная, влетаетъ Лизавета.
А Лизаветѣ и некогда было долго сидѣть: дома ждетъ
140

Ѳедюка съ какой­нибудь затѣей, или Зина. Зина непре­
мѣнно съ поклонникомъ, новымъ или старымъ, смотря по
обстоятельствам!). Или у Зины недоразумѣнія, надо ихъ
улаживать. А еще: въ клубѣ читаютъ рефератъ, и необхо­
димо итти туда, потому что мала партія молодежи, надо
поддержать поэта, когда онъ будетъ громить буржуевъ.
Такъ сбѣжала Лизавета отъ Клавдіи, когда явилась
Зина съ извѣстіемъ, что изъ Польши пріѣхалъ панъ Кшип­
шицюльскій и будетъ читать въ Историческомъ музеѣ о сим­
волизмѣ, Пшибышевскомъ и разныхъ любопытныхъ вещахъ.
— Послушай, —говорила Зина, загадочно блестя черными
глазами:—преинтересный! —такой ходы, просто прелесть. Мнѣ
цвѣтовъ поднесъ, съ тобой хочетъ познакомиться...
Потомъ она присѣла и захохотала.
— Милая, онъ въ накидкѣ! — страшно смѣшной, но очень
ходы, по­русски говоритъ неважно.
Лизавета, конечно, взволновалась— разъ пріѣхалъ изъ
Польши, о Пшибышевскомъ, значитъ, что­нибудь да есть.
И тотчасъ онѣ помчались къ общимъ знакомымъ и
оттуда вернулись съ паномъ, который долженъ былъ пить
у нихъ чай.
Панъ былъ человѣкъ европейскій, напитанный Мюнхе­
номъ, нѣмецко­польской богемой, съ двумя десятками страш­
ныхъ словъ, отъ которыхъ замирали дамы — дѣйствительно,
въ накидкѣ и подкаченныхъ штанахъ. Онъ покровитель­
ственно пилъ чай, имѣлъ такой видъ, что удивить его чѣмъ
нибудь трудно, и что навѣрно онъ самый умный и замѣча­
тельный изъ литераторовъ.
— Меня извѣстили,—говорилъ онъ Лизаветѣ:— что вы
сочувствуете идеологіямъ новаго искусства. Весьма доволенъ
съ вами познакомиться.
Петя сидѣлъ молча и покусывалъ губы. Но панъ былъ
любезенъ, со всѣми учтивъ, лишь къ себѣ относился явно­
восторженно. Его интересовала и возможная цифра сбора.
Лекцію свою онъ читалъ уже въ нѣсколькихъ городахъ
Россіи и всегда «съ колоссальнымъ успѣхомъ».
141

Онъ разспрашивалъ о Москвѣ, русскихъ писателяхъ,
русской жизни. Ко всему, что онъ говорилъ, у Пети было
двойственное отношеніе: съ одной стороны, отъ пана явно
отдавало шарлатанствомъ, съ другой—въ свѣтлыхъ голубыхъ
глазахъ его было что­то наивное. Кромѣ того, въ немъ
чувствовалась жизнь Европы,—чего Петя не зналъ еще совер­
шенно. И его разсказы въ нѣкоторой мѣрѣ были занятными.
Панъ просидѣлъ до вечера, потомъ уѣхалъ съ Зиной.
Условились, что встрѣтятся въ четвергъ, на лекціи, а оттуда
его привезутъ въ Филипповскій переулокъ, гдѣ по этому
случаю будетъ банкетъ.
XXVI.
Въ день лекціи у Пети былъ послѣдній экзаменъ. Онъ
сдалъ его благополучно, но задержался, пришелъ домой къ
шести. Лизавета ждала съ обѣдомъ и тревожилась.
— Наконецъ­то!—сказала она, когда Петя вошелъ.—Ухъ,
какъ я рада, я ужъ думала тебя задавили.
Она бросилась на него и поцѣловала. При этомъ Лиза­
вета такъ ухватила его за ухо, что стало больно.
— Какія глупости,—сказалъ Петя морщась.— Кто меня
задавитъ?
Лизавета отошла отъ него.
— Ты, кажется, недоволенъ, что я тебя поцѣловала?—
спросила она. —Извини, пожалуйста. Больше не буду.
— Дѣло не въ поцѣлуяхъ, а ухо мнѣ больно, это вѣрно.
Петѣ показалось, что она его даже оцарапала. Онъ взгля­
нулъ въ зеркало и увидѣлъ свою раздраженную физіономію.
Никакой крови, конечно, не было.
— Что ты на меня такъ зло смотришь?—спросила Лиза­
вета, вспыхнувъ. —Я же сказала, что не подойду больше
къ твоей священной особѣ.
Петя рѣшилъ, что онъ мужчина и долженъ сдержаться.
Онъ промолчалъ. Но Лизавета поняла это такъ, что его
шокируютъ ея нѣжности. Отсюда ея кипучая мысль неслась
къ заключенію, что онъ ее не любитъ.
142

За обѣдъ сѣли молча. Молча съѣли супъ, за жаркимъ
Лизавета не выдержала.
— Я только не понимаю, —сказала она, поблѣднѣвъ:— къ
чему комедіи? Если ты меня не любишь, скажи прямо. Не
безпокойся, —прибавила она тѣмъ якобы холоднымъ тономъ,
за которымъ скрывалось отчаяніе:—я сумѣю уйти. Мнѣ ми­
лостей не нужно.
Петя былъ пораженъ. Все его такъ называемое благо­
разуміе вело Богь знаетъ куда. Нервное напряженіе росло.
Ему хотѣлось спорить, доказывать, опровергать.
— Позволь,—отвѣтилъ онъ все съ тѣмъ же злымъ ли­
цомъ.—Откуда ты взяла, что я тебя не люблю?
Жаркого не доѣли, Лизавета выскочила въ другую ком­
нату; споръ разгорѣлся. Оба волновались все больше. Лиза­
ветѣ вдругъ представилось, что Петя и не любилъ ее ни­
когда, что ихъ бракъ—вздоръ, что надо по­другому устроить
все. Въ пылу препирательствъ Петя назвалъ ее истеричкой,
это подлило масла въ огонь, Лизавета задрожала, лицо ея
исказилось, и она закричала:
— Ну и отлично, ты меня больше не увидишь, не
желаю!
'
Она сорвалась съ мѣста, ураганомъ пронеслась въ пе­
реднюю, накинула шляпу, и черезъ минуту голосъ ея съ
улицы крикнулъ:
— Ужинать прошу не ждать!
Петя остался одинъ, въ самомъ удивительномъ состоя­
ніи. Онъ пробовалъ думать, лежать, ходить—не помогало.
Сначала сердился—все это казалось ему капризами; его
раздражало, что сегодня должны быть гости, а она удрала.
До чего все нелѣпо! Но прошелъ часъ, два, Лизавета не
возвращалась; онъ успѣлъ остыть, и самыя мрачныя мысли
затолпились въ его головѣ; правда, Лизавета невмѣняемое
существо, —а вдругъ она бросится въ Москву­рѣку? Или
вообще что­нибудь надъ собой сдѣлаетъ? Петя совсѣмъ
похолодѣлъ. Онъ взялъ палку, фуражку и тоже вышелъ.
Уже вечерѣло, до лекціи оставалось немного. Солнце
143

сѣло, Филипповскій переулокъ, такой славный и тихій
утромъ, былъ пустыненъ, несчастенъ. Петя вышелъ на Пре­
чистенскій бульваръ: все то же. Онъ одинъ, жалкій, забро­
шенный студентъ Петя, которому некуда преклонить голову.
Онъ прошелся, глядѣлъ, какъ заря гаснетъ за липами, по­
сидѣлъ на скамеечкѣ — но все то же чувство одиночества,
оброшенности томило его. Наконецъ, сталъ строить планы,
какъ будетъ жить одинъ: да, общая жизнь, полная свѣта
и веселья, неудалась— можетъ быть, это именно указаніе,
что онъ долженъ посвятить будущее служенію чему­то
большему. Пусть эта жизнь будетъ горька и одинока, зна­
чить, такъ надо.
И снова Петя воображалъ себя борцомъ за правду,
добро, живущимъ въ мансардѣ, въ бѣдности и одиночествѣ,
полный благороднаго мужества.
Такъ бродилъ и фантазировалъ онъ часа два, а потомъ
усталъ. У него было смутное чувство, что все­же надо
итти на лекцію.
Какъ былъ, не переодѣваясь, онъ отправился въ
музей.
Кто не знаетъ крутой аудиторіи, глубокихъ скамей, за­
паха чистоты и чего­то, напоминающаго физическій каби­
нетъ, электрическаго свѣта и фигуры лектора за столикомъ—
сегодня химикъ, завтра философъ, послѣзавтра декадентъ?
Это Историческій музей.
Во второмъ ряду, тотчасъ какъ вошелъ, Петя увидѣлъ
рядомъ двѣ шляпы—Зина и Лизавета. Зина весело кивнула
ему, дружественно поманила пальцемъ. Лизавета сидѣла,
какъ каменная.
Петя медленно пробрался къ нимъ. Лизавета глядѣла
. мимо. Онъ сѣлъ, и ему показалось, что теперь уже все
погибло. Ему вспомнились первые дни ихъ любви, вечеръ у
Зины, поцѣлуи у дверей квартиры на Кисловкѣ. Неужели
это пропало—какъ дымъ?
Лизавета преувеличенно хлопала Кшипшицюльскому;
тотъ распинался за Пшибышевскаго, говорилъ, что «искус­

на

ство—это молитва»; налѣзалъ грудью на каѳедру и изящно
отставлялъ назадъ ногу.
Петя вспомнилъ, что сегодня всѣ будутъ у нихъ, и этотъ
полякъ во фракѣ,— и ненависть поднялась въ немъ глухой
волной. Онъ съ радостью замѣтилъ, что лакированная бо­
тинка, которой такъ мило игралъ Кшипшицюльскій, лоп­
нула по шву.
Но тотъ не обратилъ на это вниманія; какъ сирена
распѣвалъ онъ о новомъ искусствѣ, костилъ реализмъ, чи­
талъ плохіе переводы изъ Метерлинка и Тетмайера.
— Вамъ нравится?—спросилъ Петя Зину.
Зина взглянула на него вбокъ своимъ чернымъ глазомъ
и сказала:
— Я мало понимаю. — Потомъ прибавила: — Но онъ
трашно славный, вы не думайте, онъ страшно ходы.
И Зина весело засмѣялась. Казалось, этой красивой и
пріятной женщинѣ какъ­то все равно было, что лекція,
что концертъ, что искусство, ей нравилось смѣяться сво­
ими черными глазами и забавлять свое сердце.
— А мнѣ очень нравится, — сказала Лизавета настави­
тельно, не своимъ, холоднымъ тономъ. — По­моему, отлично
все понятно.
Петя зналъ, что это сказано для него. И сердце его
ныло отъ новаго укола.
Въ антрактахъ ходили поздравлять Кшипшицюльскаго;
все это для Пети было мертво. Съ Лизаветой за весь ве­
черъ онъ не сказалъ ни слова.
По окончаніи лектору хлопали, но не особенно, —больше,
свои. Кшипшицюльскій былъ не очень доволенъ, сборъ ока­
зался скромнымъ, и вмѣсто Праги онъ не прочь былъ ѣхать
въ Филипповскій переулокъ.
Его окружили кольцомъ—Ѳедюка, Алеша, пріѣхавшій къ
концу, дамы, и онъ, натянуто улыбаясь, благодарилъ. Тро­
нулись къ выходу.
— Надѣюсь,—сказалъ Ѳедюка,—что вы не откажетесь
отъ русской водки? Или же предпочитаете коньякъ, абсентъ?
10

145

ч

— Я могу пить и абсентъ, — отвѣтилъ Кшипшицюльскій,
будто дѣлая одолженіе.
— Есть,—сказалъ Ѳедюка.
Кшипшицюльскій закутался въ вѣнскую накидку, под­
вернулъ брюки и, высоко задравъ въ пролеткѣ ноги, сѣлъ
съ Зиной. Лизавета сдѣлала видъ, что не хочетъ ѣхать
съ Петей, но все­же вышло такъ, что они оказались
вмѣстѣ.
Извозчикъ задребезжалъ, они поплелись мимо Алексан­
дровскаго сада. Петя сидѣлъ уныло, рядомъ съ нимъ былъ
чужой человѣкъ, ненавидящій, казалось, его. Вокругъ была
весенняя Москва—простая, такъ располагавшая къ счастью,
радости. Проѣхали манежъ, университетъ. На углу Воз­
движенки пахнуло свѣжей листвой: это распустились ветлы
въ саду Архива Иностранныхъ Дѣлъ,—ихъ блѣдно­зеленыя
купы ясно выступили на небѣ. Петя ощутилъ острую, не­
утолимую тоску и взялъ Лизавету за руку. Лизавета ее
не отдернула. Но и не пожала, только вздохнула. Тогда
Петя сталъ гладить ее съ лаской и нежностью. Ему хо­
тѣлось выразить въ этомъ всю свою любовь, всю просьбу
о прощеніи, примиреніи. Но Лизавета молчала; лишь стала
вздыхать, и фигура ея, доселѣ преувеличенно прямая,
какъ­то ослабла, опустилась.
— Прости меня,—шепнулъ Петя.— Прости, не сердись.
Лизавета опять ничего не отвѣтила, но рука ея слегка
передвинулась, будто хотѣла найти Петину руку и о чемъ­то
ей сказать. А Петя полуобнялъ ее, и теперь, въ свѣтлыхъ
майскихъ сумеркахъ, она стала для него опять своей—
родной и любимой.
Извозчикъ не довезъ еще ихъ до сворота въ Филип­
повскій, какъ вдругъ Лизавета велѣла остановиться—у на­
чала Пречистенскаго бульвара, гдѣ теперь Гоголь. Тогда
Гоголя не было. Лизавета легко спрыгнула, Петя ничего
не спросилъ, разсчитался съ извозчикомъ.
— Пускай подождутъ,—сказала Лизавета, кивнувъ въ
сторону Кшипшицюльскаго и Зины, скрывшихся за угломъ.
146

Потомъ она дернула Петю за рукавъ. На бульварѣ было
мало народу.
Лизавета быстро вытянулась, какъ серна, оглянулась
направо, налѣво, и крѣпко обняла Петю.
— Милый, —шептала она, цѣлуя его.—Милый, я д рянь,
ну конечно... страшная дрянь,—зашептала она быстро и
трастно. —Конечно, я истеричка. Ну, хочешь, побей меня...
напримѣръ, я лягу, а ты наступишь мнѣ на голову, и ка­
блукомъ, каблукомъ...
Лизавета находилась въ томъ счастливомъ, радостномъ,
и какъ бы творческомъ возбужденіи, которое и было ея
стихіей. Ставъ на эту линію, она готова была на подвигъ,
самопожертвованіе съ такой же легкостью, съ какой бро­
салась Петѣ на шею.
— Нѣтъ, ты меня не презираешь? Ты долженъ правду
сказать. Если да, такъ я сейчасъ съ Каменнаго моста
прыгну. Нѣтъ, вѣрно? Но, вѣдь, я тебя ужасно мучаю? Я
капризная, стерва, нервная дрянь... Неужели ты меня еще
можешь любить?
На скамейкѣ бульвара, гдѣ цѣлуются по вечерамъ съ
возлюбленными модистки, но тою же весной, при тѣхъ же
распускающихся липахъ и звѣздахъ, Лизавета бормотала
Петѣ о любви, счастьи,­ томъ ослѣпительномъ, чѣмъ была
полна ея молодая душа.
Петя тоже былъ счастливъ. Лизавета забыла о гостяхъ,
о Кшипшицюльскомъ, котораго сама же позвала.
— Не хочу уходить,—говорила она, прижимаясь къ
Петѣ.—Мнѣ тутъ хорошо, и больше ничего мнѣ не надо.
Подождетъ Кшипшицюльскій.
Она захохотала и слегка укусила Петю въ шею.
— Ты еще не знаешь, какая я мерзавка,— сказала
она.—Если­бъ ты видѣлъ, какъ я съ этимъ полякомъ фин­
тила. Милый, —вскрикнула она, какъ бы въ испугѣ:—не ду­
май, это я все на зло тебѣ—даже и не на зло, я тебя все
время страшно, страшно любила, только мнѣ показалось,
10*

147

что ты меня разлюбилъ... А ты думаешь, мнѣ Кшипши­
цюльскій нравится? Вотъ онъ мнѣ что, тьфу...
Лизавета азартно плюнула.
Былъ двѣнадцатый часъ, когда стало ужъ ясно, что
больше сидѣть нельзя, дома произойдетъ смятеніе.
Дойдя до этой мысли, Лизавета быстро сообразила, что
надо дѣлать: она въ моментъ подобрала юбки и, хохоча
крикнувъ: «домой! », —помчалась въ переулокъ. Петя едва,
поспѣвалъ, въ рѣдкихъ прохожихъ они вызывали изумле­
ніе, испугъ. Но Петѣ было страшно весело, какъ­то не­
обычайно весело летѣть майской ночью по переулку, за
своей звѣздой.
Въ полумглѣ мелькали знакомыя стройныя ножки. Че­
резъ три минуты были дома.
XXVII.
— Позвольте­съ, —сказалъ Ѳедюка Лизаветѣ: — на что же
это похоже? Мы ждемъ полчаса, часъ,—хозяевъ нѣтъ.
Наши всѣ въ сборѣ, а безъ васъ, такъ сказать, какъ безъ
рукъ. Это не годится. И Богъ знаетъ куда пропали. Нѣтъ,
это не модель.
Кшипшицюльскій имѣлъ важный и спокойный видъ: все
равно, молъ, должны еще быть благодарны, что пришелъ.
Зина какъ­будто соскучилась съ нимъ: у ней стали сон­
ные глаза. Алеша сидѣлъ отдѣльно съ Анной Львовной, на
окнѣ, выходившемъ въ переулокъ, и, подыгрывая на ги­
тарѣ, напѣвалъ:
Я здѣсь, Инезилья, стою подъ окномъ
Объята Севилья и мракомъ и сномъ.

Въ большой комнатѣ Ѳедюка соорудилъ столъ, поря­
дочно накрытый, съ цвѣтами, огромной бутылью бѣлаго
вина, окорокомъ и всякой доброй снѣдью.
— Ну,—сказалъ Алеша:—пришли. Пора. Вѣдь, это чортъ
знаетъ, ѣсть хочется.
— Успѣешь,—отвѣтила Лизавета.— Панъ, чего вы тамъ
148

важность напускаете?— Она посмотрѣла на него, потомъ
вдругъ захохотала. —Смѣшной вы, какъ ребенокъ!
Она схватила Петю подъ руку и бурнымъ маршемъ про­
шла къ столу. Козлороги, барышни, студенты, всѣ кину­
лись по мѣстамъ. Ѳедюка поздравлялъ Кшипшицюльскаго
водченкой, пилъ за процвѣтаніе искусства и выразилъ
мысль, что со своей стороны, какъ русскій дворянинъ,
могь бы этому посильно способствовать.
— Способствовать? —переспросилъ Алеша.—Да чѣмъ же,
что ты врешь?
— Конечно, —отвѣтилъ Ѳедюка съ достоинствомъ: —я не
богатъ, но и не нищій, это разъ. Напримѣръ, если­бъ ка­
кой­нибудь журналъ... Ну, современный, что ли... я бы могъ
дать пай. Для меня, могу сказать, хорошіе люди —все.
— Панъ,—сказалъ Алеша:—вы не думайте, онъ вамъ де­
негъ не дастъ.
Кшипшицюльскій повелъ глазами удивленно, слегка шо­
кированный, и отвѣтилъ:
— Развѣ­жъ я собирался печатать журналъ?
Алеша еще больше развеселился.
— Да ничего, можетъ и дастъ. Онъ добрый, простой
человѣкъ. Тюфякъ... Размякнетъ, такъ и дастъ.
— Повторяю вамъ, мнѣ безразлично, дастъ ли мнѣ
господинъ денегъ на журналъ или нѣтъ, потому что я не
собираюсь становиться издатель'емъ.
— Господа, —сказалъ Петя, подымаясь, со стаканомъ
вина: —обращаю ваше вниманіе на то, что сегодня у насъ
прощальный балъ.
Петя на радостяхъ подвыпилъ, щеки его закраснѣли.
— Да,—продолжалъ онъ: —мы на­дняхъ уѣзжаемъ, годъ
кончается, надо выпить за наши добрыя отношенія, другъ
за друга. Имѣйте въ виду, господа, что никто не знаетъ,
что будетъ въ слѣдующемъ году. Можетъ, мы станемъ
иными, или другое время будетъ, во всякомъ случаѣ сей­
часъ я подымаю стаканъ за наше доброе содружество, за
веселый, славный годъ.
149

— Браво!—закричали кругомъ.—Ораторъ! Мирабо, та­
лантъ!— Петя самъ захохоталъ надъ своимъ краснорѣчіемъ,
но все­же у него было чувство, что онъ кое­что сказалъ
правильно. Вѣрно, годъ кончался, и для него, Пети, въ
этомъ году было столько свѣта, радости, невѣдомыхъ
раньше чувствъ, что въ его жизнь онъ врѣзался незабы­
ваемой чертой. И не могъ онъ не сознаться, что ему жаль
бросать Москву, Филипповскій переулокъ, и не очень хо­
чется къ дѣдушкѣ въ деревню.
— Всѣ ѣдутъ,—говорилъ Алеша: — кто куда. Долженъ
сказать, что я тоже уѣзжаю.
— Почему всеобщее бѣгство?—спросилъ Ѳедюка, заку­
сывая редиской седьмую рюмку,—Для чего? Куда?
— Мы ѣдемъ въ Крымъ съ Анной Львовной,—отвѣтилъ
Алеша.—Солнышка хочется, моря. Думаю обойти пѣшкомъ
южный берегъ... Къ Кавказу, въ Сочи, на Новый Аѳонъ.
Все хочется посмотрѣть, простой жизнью пожить.
— Да,—сказалъ Ѳедюка глубокомысленно: — природа. Это
великое дѣло. Я же, долженъ сознаться, преимущественно
люблю русскую природу. Какъ ни какъ,— онъ гордо выпря­
мился, и красный жилетъ его еще больше надулся: — я рус­
скій дворянинъ, въ шестой книгѣ записанъ. Я былъ за гра­
ницей, но не люблю. Не одобрилъ.
Онъ налилъ себѣ восьмую и прибавилъ:
— Такого продукта тамъ не найти.
Между тѣмъ, бутыль донского убывала. Студенты раз­
волновались, поднялись споры. Лишь Зина съ Кшипшицюль­
скимъ молчаливо засѣли на диванѣ въ сосѣдней комнатѣ
и что­то шептались, Анна Львовна сѣла за піанино, нача­
лись танцы. Въ углу студентъ съ фарфорово­блѣднымъ ли­
цомъ и голубыми глазами напиралъ на противника,
крича:
— А Византія? Вы забываете вліяніе Византіи?
— Я утверждаю, что новое искусство вноситъ благоде­
тельную революцію, и постольку оно желанно.
— Но оно корней не имѣетъ! Гдѣ корни? Все русское
150

просвѣщеніе шло съ Востока, намъ не привьешь париж­
скихъ выдумокъ.
— Позвольте, Пушкинъ воспитался на французахъ...
— Вы противорѣчите себѣ. Пушкинъ ругался какъ из­
возчикъ и любилъ московскихъ просвиренъ.
— Господа, въ сторонку, невозможно же, мѣшаете тан­
цовать.
Но византинистъ съ голубыми глазами уже ничего не
слышалъ: онъ насѣдалъ на врага, сторонника стиля мо­
дернъ, стараясь подавить его Византіей.
Къ двумъ часамъ, когда стало свѣтлѣе, рѣшили, что
расходиться рано; слѣдуетъ ѣхать за городъ. Денегъ было
мало, но настроеніе росло; нервная сила неизрасходована,
дивна майская ночь,—и нельзя было удержать эту ватагу.
Раздобыли извозчиковъ, скромныхъ Ванекъ, и, усѣвшись
по трое, поплелись въ Петровскій паркъ.
Въ Москвѣ свѣтало. Гасли фонари, блѣдные, очарова­
тельные тона разсвѣта проступали надъ Тріумфальной
аркой. Улицы были пусты, лишь временами мчались ли­
хачи. Алеша соскочилъ со своего извозчика, догналъ пе­
редняго, гдѣ сидѣли Петя и Лизавета, вспрыгнулъ старику
на козлы и, обнявъ его, подгонялъ лошадь. Потомъ такъ же
моментально удралъ. Сзади на него улюлюкали, гикали,
свистали.
Въ «Мавританіи» пили кофе съ коньякомъ, хохотали
болтали, нельзя было понять, о чемъ, собственно, идетъ
рѣчь, но всѣмъ было необыкновенно весело. Подымалось
майское солнце и косымъ лучомъ, сквозь деревья парка,
ударило по ресторану, усталымъ оффиціантамъ, молодежи.
Ѳедюка всталъ и, обращаясь къ Лизаветѣ, сказалъ:
— А теперь предлагаю выпить за предсѣдательницу,
дай ей Богъ здоровья и многая лѣта, а также плодоносность
чрева. Ура!
Ѳедюка поднялъ бокалъ, всѣ зашумѣли, зачокались,
поздравляли, и на этомъ балъ кончился: было половина
пятаго, ресторанъ запирали.
151

Назадъ шли пѣшкомъ. Старый паркъ былъ пронизанъ
свѣтомъ, утреннимъ, неизъяснимо­свѣжимъ. Трава серебря­
ная, въ росѣ. Чуть дымится прудъ. Глубокъ, пахучъ, пре­
красенъ воздухъ.
Петя не чувствовалъ подъ собой ногъ, Лизавета тоже.
Свѣтлое, радостное возбужденіе, опьяненіе, независящее
отъ вина, владѣло ими. Не силы ли самой весны, любви
несли ихъ? Это возвращеніе ярко врѣзалось въ память,
какъ праздникъ свѣта и счастья, когда все существо чело­
вѣческое полно огня, который какъ говорятъ, сходитъ съ
неба.
По Тверскому бульвару шли втроемъ: Алеша, Петя и
Лизавета; остальные уже разбрелись. Бульваръ былъ также
чистъ; голуби стайкой бродили у кафэ, позлащенные солн­
цемъ.
Лизавета вдругъ свернула въ боковую дорожку, быстро
опустилась на колѣни и горячими губами, такъ часто го­
рѣвшими на Петиныхъ, поцѣловала эту убогую, но родную
землю Москвы. То же сдѣлалъ и Петя. Алеша улыбнулся
на нихъ, свиснулъ и цыркнулъ на голубей, радужной туч­
кой взлетѣвшихъ при ихъ приближеніи. Эти свѣтлые го­
і
луби, засіявшіе въ солнечномъ блескѣ, показались вѣстни­
ками чего­то добраго. На глазахъ Лизаветы выступили
слезы. Петя взялъ ее подъ руку. Она на минуту замедлила
шаги, будто устала отъ волненій.
— Какъ я счастлива!—шепнула она.— Если­бъ ты зналъ! —
Петя зналъ это, по себѣ. Онъ съ любовью пожалъ ея руку.

(Окончаніе въ слѣдующемъ альманахѣ).

152

ЛЮБОВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНІЕ
АМАНДЫ МАНЖЕНЪ
Повѣсть Пьера Милля.
Переводъ съ рукописи Н. Минскаго.

... «И поцѣлуи ихъ раздавались спокойные, прозрачные,
уединенные,—и поцѣлуи ихъ раздавались одинъ за другимъ,
какъ звуки соловьиной пѣсни, какъ ропотъ ручья. Въ глу­
бинѣ сада чашки цвѣтовъ разбухали отъ любви, разрыва­
лись и разбрасывали во всѣ стороны безчисленныя зерна—
зеленыя и розовыя—окрыленной цвѣточной пыли. Луна оку­
тывала ихъ блѣднымъ плащомъ лучей, величавая ночь шеп­
тала вокругъ нихъ сагу, которую поясняли своимъ сереб­
рянымъ полетомъ молчаливыя бабочки».
Аманда Манженъ переводила на французскій языкъ эти
стихи поэта Китса, заботясь лишь о вѣрной передачѣ
смысла и нисколько не увлекаясь ими. Вотъ уже трина­
дцать лѣтъ, какъ она, сидя въ этой большой залѣ Націо­
нальной Библіотеки на улицѣ Ришелье, переводитъ, списы­
ваетъ, передаетъ содержаніе, исполняя жалкую работу уче­
ной прислуги, не испытывая ни возмущенія, ни радости. Она
просто зарабатывала свой хлѣбъ, терпѣливо, сегодня, какъ
вчера, дѣлала свое будничное дѣло, понуривъ голову и за­
слонившись отъ сосѣдей двумя стѣнами книгъ, по старой
привычкѣ, которая въ ней развилась вслѣдствіе робости
еще въ тѣ годы, когда она была молода и еще стыдилась
своего бѣднаго платья, своего невзрачнаго вида, всей своей
худой, нескладной фигуры. Теперь она ко всему этому от­
носится безразлично. Пусть всѣ сколько угодно смотрятъ
на ея безцвѣтные волосы, на ея увядшее лицо, на ея гру­
стные, блѣдные глаза. У ней больше нѣтъ желанія нра­
виться, какъ нѣтъ и никогда не было любовныхъ помыш­
155

леній, такъ какъ она сохранила нетронутыми чистоту и
невѣдѣніе ребенка, хотя бывали дни, когда она чувствовала
себя грустнѣе обыкновеннаго.
Двое мужчинъ, только что поднявшихся съ мѣста и на
правлявшихся къ выходу, подошли къ ней, медленно подви­
гаясь вдоль параллельно тянувшихся рядовъ креселъ.
— Ну что же, мадемуазель Манженъ? Мои переводы
англійскихъ поэтовъ? Когда вы мнѣ дадите ихъ?—спросилъ
младшій изъ подошедшихъ.
— Они почти готовы, мосье Снайдеръ. Послѣ завтра
доставлю ихъ...
Она отвѣчала голосомъ, нѣсколько болѣе оживленнымъ,
чѣмъ всегда, болѣе смѣлымъ и довѣрчивымъ, охваченная
тѣмъ инстинктивнымъ чувствомъ удовольствія, которое мы
испитываемъ въ присутствіи сильнаго существа, животнаго
или человѣка, какъ­будто мы можемъ позаимствовать часть
внутренней силы, текущей въ его жилахъ. Она познакоми­
лась съ ними четыре мѣсяца тому назадъ. То былъ моло­
дой человѣкъ, весьма приличный, довольно богатый, на до­
су гѣ, въ качествѣ любителя, занимавшійся изысканіями по
литературной критикѣ.
— Отлично,— отвѣтилъ онъ. — Вы занесете мнѣ рукопись,
какъ всегда, утромъ, намою квартиру. — Голосъ у него былъ
довольный и звучный, какой бываетъ у людей съ крѣпкимъ
здоровьемъ и обезпеченнымъ будущимъ. И въ самомъ дѣлѣ,
развѣ нг любопытно жить и дѣлать все, что хочешь, все
испытывать, протягивать ко всему безпокойныя руки, какъ
дѣти къ игрушкамъ, все брать, все ощупывать, наблюдать
и изучать всѣ формы, всѣ цвѣта, убѣждаться въ томъ почти
невѣроятномъ фактѣ, что и другіе люди, проходящіе мимо
тебя, живутъ такъ же, какъ ты? Однако, при всей своей на­
ивности, этбтъ Снайдеръ былъ въ состояніи поддаваться
искушенію рискованныхъ, со стороны нахватанныхъ теорій,
лишь бы онѣ были искусно построены и сулили пріятное
въ жизни.
— Поздравляю васъ, — сказалъ ему его товарищъ, когда
/
156

они переступали порогъ читальной залы.—Вы одержали по­
бѣду. Аманда Манженъ отъ васъ безъ ума...
Молодой человѣкъ отъ души расхохотался. Эта мысль
никогда не приходила ему въ голову, къ тому же побѣда надъ
Амандой была не изъ тѣхъ, которыми гордятся. Возможно,
однако, что скажи ему это другой, онъ на минуту сдѣ­
лалъ бы видъ, что повѣрилъ. Но этотъ Готрэ—его тепе­
решній собесѣдникъ—пользовался заслуженной репутаціей
насмѣшника и любителя холодной ироніи. То былъ большой
оригиналъ, обладавшій огромной эрудиціей и пророческимъ
даромъ въ открытіи никому невѣдомыхъ литературныхъ
сокровищъ, напоминая деревенскихъ колдуновъ, отыскиваю­
щихъ подземные ключи. Къ тому же онъ отличался большой
профессіональной честностью и не въ силахъ былъ отка­
зать кому бы то ни было въ совѣтѣ. Въ то же время этотъ
по образу жизни суровый стоикъ и трезвый ученый, един­
ственнымъ порокомъ котораго была лѣнь, мѣшавшая ему
совершить въ наукѣ нѣчто значительное, былъ по настрое­
нію одинъ изъ самыхъ неисправимыхъ нигилистовъ. «Я про­
челъ слишкомъ много книгъ», говорилъ онъ самъ о себѣ,
«и потерялъ при этомъ чтеніи всякое моральное чувство».
Этимъ онъ хотѣлъ сказать, что, живя только мыслью,
внѣ практическаго дѣла, не сталкиваясь лично съ дѣйстви­
тельностью, онъ пересталъ сознавать реальность людей
и привыкъ разсматривать ихъ, какъ вымышленные образы,
которые играли въ действительную жизнь для его удоволь­
ствія. Находясь вѣчно какъ бы въ театрѣ, онъ требовалъ,
чтобы представленія отличались нѣкоторой новизной и до­
ставляли ему легкій матеріалъ для иронизированія.
— Не совсѣмъ понимаю васъ,—отвѣтилъ Снайдеръ, рѣ­
шившій говорить только правду.— Или, вѣрнѣе, я вижу ясно,
что вы ошибаетесь. Аманда Манженъ дѣлаетъ для меня
изъ разныхъ книгъ выписки, за которыя я ей плачу. Она
каждую недѣлю, въ извѣстный день, приноситъ ко мнѣ на
квартиру свою работу, я предлагаю ей чашку чая, она
держитъ себя скромно и боязливо, говоритъ не много
157

и наровитъ уйти какъ можно скорѣе. По­моему, это дѣ­
вушка вполнѣ честная, къ тому же, бѣдняжка ни молода,
ни хороша собой.
— Амандѣ должно быть теперь лѣтъ подъ тридцать
пять,—отвѣтилъ Готрэ.—Смѣшно, право, что вы ее называете
старой. Сколько лѣтъ, о, юноша, тѣмъ женщинамъ, кото­
рыхъ вы встрѣчаете въ свѣтѣ, въ такъ называемомъ
«вашемъ» свѣтѣ и которыя отличаютъ васъ своимъ вни­
маніемъ? Будьте искренни, сознайтесь, что вы охотно стали
бы ухаживать за сорокалѣтней замужней женщиной, между
тѣмъ съ Амандой вы не скажете добраго слова, потому
что она зачислена въ старыя дѣвы. Предразсудокъ и только.
Нехороша собой? Другой предразсудокъ. Развѣ вы знаете,
какое она въ состояніи подарить счастье? Развѣ вы пони­
маете, какая могучая, таинственная связь соединяетъ иногда
мужчинъ съ женщинами въ сто разъ болѣе некрасивыми,
чѣмъ она? Развѣ вы не помните ходячую поговорку, что
отъ красавицы можно уйти, отъ дурнушки—никогда. Да
что такое по­вашему некрасивость? Это не что иное, какъ
физическій недостатокъ, порождающій страданіе нравствен­
ное. Не что иное, какъ болѣзнь,—такая же, какъ чахотка,
которую можно вылѣчить уходомъ, солнцемъ, мяснымъ
сокомъ. Некрасивая, некрасивая! Безсмысленное, пустое,
глупое слово. Да вотъ возьмите алмазъ. Онъ чаруетъ насъ
не тогда, когда онъ сверкаетъ въ лучахъ свѣта, какъ ни­
чтожный осколокъ льда, а тамъ, въ лабораторіи, когда его
зажигаетъ электрическій токъ, когда эта частица матеріи
вдругъ вспыхиваетъ, какъ солнце, пылаетъ въ адскомъ
огнѣ, ослѣпляя глаза. Не все ли тогда равно, имѣемълимы
дѣло съ чистымъ, прозрачнымъ граненымъ брильянтомъ
или съ чернымъ, безформеннымъ алмазомъ стекольщика?
Оба они пылаютъ одинаково. То же самое относительно
женщинъ. Нѣтъ ни единой, слышите, ни единой, которая
не могла бы стать прекрасной и запылать огромнымъ,
ослѣпляющимъ, возвышеннымъ пожарсмъ, каково бы ни
было ея тѣло, ея лицо, ея видимое земное воплощеніе,
158

лишь бы только голова, сердце, возрастъ говорили въ ней
о полѣ. Лишь бы пришелъ къ ней мужчина, взялъ ее за
руку и сказалъ: «эта женщина не некрасива, она только еще
не проснулась».
— Вы краснорѣчивы,—сказалъ Снайдеръ.—Я могъ бы
допустить, что вы вѣрите въ то, что говорите, если бы
думалъ, что вы во что­нибудь можете вѣрить. Но почему,
чортъ возьми, вы не пытаетесь примѣнить свои теоріи къ
себѣ самому?
Готрэ провелъ рукой по своему грубому, плохо выбри­
тому лицу.
— Развѣ у меня лицо человѣка, способнаго пробудить
спящую женственность? Развѣ при моемъ приближеніи
дремлющая куколка дрогнетъ, начнетъ двигаться, покажетъ,
что она не вполнѣ высохла, живя въ кучѣ старой бумаги,
въ которой мы всѣ копошимся? Вы—красивый малый, но,
къ несчастью, крайне близорукій, если не замѣтили того,
что такъ бросается въ глаза.
Оба собесѣдника остановились на порогѣ воротъ, ве­
дущихъ на улицу Ришелье. Готрэ въ теченіе нѣсколькихъ
минутъ еще .продолжалъ говорить тономъ въ одно и то
же время насмѣшливымъ и педантическимъ, выкрикивая
слова среди оглушительнаго гула уличной ѣзды. Онъ въ
своей обычной манерѣ рисовалъ характеръ бѣдной дѣвушки,
которая въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ терпѣливо ис­
полняла трудъ вьючнаго животнаго. Онъ доказывалъ, что
она, будучи честной, да, внѣшнимъ образомъ вполнѣ
честной, все понимаетъ и все желаетъ извѣдать. Онъ кле­
веталъ на нее подъ предлогомъ какой­то всеобщей теоріи.
Окончивъ рѣчь, онъ пошелъ по направленію къ буль­
варамъ, понуривъ голову, согнувъ спину, думая уже о дру­
гомъ, толкая встрѣчныхъ, не глядя на нихъ и улыбаясь
имъ недоброй разсѣянной улыбкой.
*

*

*

«Въ концѣ концовъ, это возможно, все возможно», раз­
мышлялъ про себя Снайдеръ. «Но какое мнѣ до этого дѣло?»
159

Тѣмъ не менѣе, высказнное Готрэ предположеніе доставило
ему удовольствіе.
Каждую недѣлю Аманда Манженъ приходила къ нему,
съ готовой работой и уходила съ новымъ заказомъ. Вскорѣ
онъ свыкся съ мыслью, что она его любитъ, открылъ ты­
сячу примѣтъ страсти, которую она въ себѣ заглушала, а
самъ сталъ ухаживать за ней, отчасти для забавы, отчасти
изъ жалости. Ухаживаніе заключалось въ томъ, что онъ
сдѣлался съ нею нѣсколько предупредительнѣе и началъ
видѣть въ ней женщину.
На первыхъ порахъ она оставалась робкой, нервной,
отвѣчала на его слова невпопадъ, полная невольнаго, за­
коренѣлаго недовѣрія, не понимая въ своемъ смущеніи, о
чемъ онъ ей говоритъ, но уже охваченная нѣжнымъ созна­
ніемъ, что голосъ его звучитъ ласково. Потомъ мало­по­
малу она осмѣлилась и стала сперва внимательно слушать,
а затѣмъ даже предлагать вопросы.
Невольное любопытство проснулось въ ней, желаніе знать,
какъ молодой человѣкъ проводитъ жизнь, чѣмъ развлека­
ется, кого посѣщаетъ. Каждую недѣлю она разспрашивала
его о знакомыхъ, о которыхъ онъ же ей разсказывалъ.
Сама того не замѣчая, она становилась женщиной, съ увле­
ченіемъ слушала его разсказы о балахъ, спектакляхъ, словно
читая романъ таинственныхъ приключеній. Она рѣшила про
себя: «онъ очень уменъ, но ничего не дѣлаетъ».
И ей захотѣлось давать ему совѣты, но недоставало
смѣлости. Онъ, вѣроятно, безъ толку соритъ деньгами. На­
конецъ, эти еженедѣльные визиты превратились для нея въ
сладкую привычку, въ неиспытанное донынѣ удовольствіе,
и она сдѣлалась болтливой. Она стала разсказывать мель­
чайшіе случаи изъ своей незатѣйливой жизни. Она ихъ
украшала, объясняла, драматизировала, но въ сущности ее
занимало только то, что касалось его. У нея явилась по­
требность знать день за днемъ, какъ онъ проводитъ недѣлю»
она исполняла его мелкія порученія съ тѣмъ чувствомъ,
съ какимъ дѣвочка шьетъ платья для своей куклы, съ ка­
160

кой­то восторженной преданностью, и весь день чувство­
вала себя счастливой, если онъ утромъ говорилъ ей: «бла­
годарю васъ, миссъ Анда».— Но Снайдеръ, подъ вліяніемъ
злословія Готрэ, отыскивая и находя во всѣхъ ея поступ­
кахъ другое значеніе, мало­по­малу свыкся съ мыслью объ
«экспериментѣ». Онъ старался вызвать ее на откровенность,
надѣясь услышать разсказъ о ея ранней любви или, по
крайней мѣрѣ, о мимолетномъ любовномъ увлеченіи. Но
ему ничего не удалось добиться: сердце ея было пусто и
холодно, какъ альпійское озеро.
Она рѣдко вспоминала о своей семьѣ, о своемъ пребы­
ваніи зъ Англіи въ качествѣ гувернантки. Она сохранила
неясное воспоминаніе даже о своихъ страданіяхъ, принимая
ихъ какъ нѣчто естественное, какъ принимаютъ дождь.
Но на днѣ души, невѣдомо для себя самой, она таила не­
тронутый запасъ старыхъ воспоминаній дѣтства. Она вспо­
минала то время, когда «ей было такъ весело» въ пансіонѣ,
когда «всѣмъ было такъ смѣшно»—она смѣялась, припо­
миная это смѣшное... Однажды она договорилась до того,
что позволила себѣ нѣчто въ родѣ кокетства. «Когда ей было
пятнадцать лѣтъ, въ Валансьенѣ, ея родномъ городѣ, она
какъ­то вернула купцу пару плохо сшитыхъ перчатокъ,—
большіе пальцы были слишкомъ коротки, а онъ утверждалъ,
что перчатки впору. Тогда Аманда ему сказала: глаза­то у
меня есть, чтобы видѣть. А онъ ей на это отвѣтилъ: «и
даже весьма красивые глаза».
Бѣдные глаза! За двадцать лѣтъ усталости, плохого пи­
танія, продолжительнаго писанія при свѣтѣ лампы и того
недомоганія, которое придаетъ глазамъ старыхъ, цѣломуд­
ренныхъ дѣвъ такое странное, своеобразное выраженіе, томная
бѣлизна зрачковъ выцвѣла, вѣки отяжелѣли. Бѣдные, нѣ­
когда красивые глаза, если только купецъ не польстилъ
своей покупательницѣ, если въ самомъ дѣлѣ они были ко­
гда­либо красивы! Снайдеръ въ этомъ усомнился, но онъ
вѣжливо отвѣтилъ:
—Они и теперь остались такіе же.
11

161

Она такъ мало ожидала этого комплимента, она такъ
мало на него разсчитывала, что онъ ее сразилъ, какъ ударъ
кулакомъ. Она не разсердилась. Ей, безотвѣтной и покор­
ной, всякій воленъ дѣлать оскорбительные комплименты,
какъ и говорить непріятное... Но вотъ это чувство про­
шло, и странная, дотолѣ неиспытанная радость смутила ее
и еще больше испугала. Она не отдавала себѣ отчета въ
томъ, что испытываетъ, покраснѣла, спутанно стала въ
чемъ­то извиняться и поспѣшила уйти.
. «Такъ и есть», подумалъ молодой человѣкъ. «Загорѣ­
лась. Немного для этого нужно было!»
Онъ ошибался. Въ своемъ вѣчномъ униженіи Аманда
была далека отъ смѣшной мысли, что онъ или кто бы то
ни былъ могъ ей говорить о любви. И такъ какъ она оста­
лась чистой до наивности, она почувствовала къ молодому
человѣку только нѣчто въ родѣ довѣрчивой преданности, до­
вольная уже тѣмъ, что видитъ его, говоритъ съ нимъ,
слышитъ его голосъ. Онъ былъ ей ближе, чѣмъ кто бы то
ни былъ другой въ мірѣ, но только. Темный инстинктъ,
дремлющій въ груди всякаго живого существа, былъ ей
неизвѣстенъ даже по названію.
*

*

*

«Сегодня я должна итти къ Снайдеру», подумала она
несколько дней спустя, просыпаясь рано утромъ. Какъ ни
велика была ея преданность молодому человѣку, она не
могла совладать съ чувствомъ безконечной робости. Дѣло
въ томъ, что пробужденіе было для нея ежедневной пыткой.
Безконечная усталость охватывала все ея существо, по­
ясница ныла, ноги были налиты свинцомъ, какъ­будто вмѣ­
сто того, чтобы отдыхать, она всю ночь, сама того не помня,
шагала по каменистой дорогѣ. Самое простое занятіе ка­
залось ей тогда невозможнымъ; она, не нуждаясь во снѣ,
пыталась снова заснуть, чтобы избѣгнуть кошмара дне­
вного труда. Она до того свыклась съ этимъ чувствомъ
усталости, что оно даже перестало ее безпокоить, хотя
обыкновенно малѣйшая непріятность причиняла ей мучи­
162

тельное безпокойство, которое иногда превращалось въ на­
вязчивую идею. Такъ, однажды, уколовши палецъ иголкой,
она цѣлый мѣсяцъ томилась страхомъ впасть въ столбнякъ.
Она не рѣшалась выходить на балконъ изъ боязни, что
онъ непремѣнно рухнетъ, какъ только она ступитъ на него
ногой... Ея загнанная душа какъ­будто сморщилась въ ея
жалкомъ тѣлѣ, и она жила для себя, только для себя. Съ
годами въ ней стала развиваться наклонность къ скупости,
и она начала копить двадцати­франковыя монеты въ смут­
номъ сознаніи, что эти желтые кружочки таятъ въ себѣ
возможность расширенія ея личности и даже какъ­будто
заключаютъ въ себѣ частицу ея личности, быть можетъ,
самую яркую и красивую. Не держа при себѣ никогда ни
собаки, ни кошки, она нѣжно ухаживала за этими моне­
тами, чистила ихъ, какъ­будто это были ея дѣти. Но вре­
менами она вдругъ становилась расточительной, брала
часть своего клада и, терзаемая раскаяніемъ, но не въ си­
лахъ бороться со своимъ порокомъ, покупала духи... Два,
три раза въ годъ эта одинокая женщина опьяняла себя
ароматами, обливала ими свое тѣло, свою постель, всю
свою комнату, выходившую на улицу святой Анны. Она
запиралась дома и нѣсколько дней проводила въ сладкой,
мучительной истомѣ.
Наконецъ, она встала съ постели, усталая и печальная,
и стала одѣваться, по своему обыкновенію, весьма тща­
тельно и въ то же время беспорядочно. Различныя части
костюма, по ея мнѣнію, не имѣли между собою ничего
общаго. Она выбирала каждую изъ нихъ отдѣльно, потому
что ей нравился цвѣтъ или форма, но никогда не заботи­
лась о впечатлѣніи, которое они могутъ произвести вмѣстѣ:
фатальное заблужденіе женщинъ, которыя потеряли смѣлость
и даже инстинктивное желаніе смотрѣться въ зеркало и,
увидѣвъ на улицѣ зеркальное окно, отворачиваютъ голову.
Окончивъ туалетъ, она вышла. Отъ улицы святой Анны,
на которой она жила, до улицы Эшель путь не дологъ, но
она пришла разбитая отъ усталости. Каждый шагъ стоилъ
11*

163

ей усилій, и она должна была думать о томъ, чтобы дѣ­
лать шагъ за шагомъ. Чувство жженія и тяжести парали­
зовало ея колѣни; ей казалось, что она падаетъ, что у
нея подкашиваются ноги. Приближался конецъ января;
былъ свѣтлый зимній день, холодный и сухой, и тѣмъ не
менѣе потъ струился по ея лбу. Придя къ Снайдеру, она
опустилась въ кресло, задыхаясь, какъ загнанный звѣрь.
Ей вдругъ сдѣлалось жарко. Въ комнатѣ ярко пылалъ
каминъ. Она глядѣла на бѣлый блескъ раскаленныхъ
угольевъ, и томительная слабость овладѣла ею.
— Я устала, —произнесла она, — простите, я устала.
— Въ прошлый разъвытакъ скоро убѣжали,—сказалъ
молодой человѣкъ.— Почему? Скажите, почему? Вы какъ
будто спасались отъ меня.
— Я устала, — повторила она, —смертельно устала. Вотъ.
въ сверткѣ ваши бумаги.
— Вы, можетъ быть, больны, милая миссъ Анда, тихо
произнесъ Снайдеръ, — больны и нуждаетесь въуходѣ друзей.
— Друзей, —медленно произнесла она, —у меня нѣтъ
друзей. Было бы ужасно, если бы я захворала. Мнѣ дорога
только —въ больницу. Я одна, совсѣмъ одна... О, какъ
здѣсь жарко. Откройте окно.
Молодой человѣкъ странно улыбался и вмѣсто того,
чтобы открыть окно, опустилъ шторы.
— Ноя вашъ другъ, —сказалъ онъ,—вы отлично знаете,
что я вашъ другъ. И весьма, весьма люблю васъ. Почему
вы дѣлаете видъ, что этого не замѣчаете? Вы неискренни,
вы большая притворщица.
Онъ взялъ ея обѣ руки и сжалъ ихъ, нѣжно лаская
ладони.
Амандѣ показалось, что въ комнатѣ стало еще жарче,
что она задыхается. «Вотъ, вотъ упаду въ обморокъ», по­
думала она. «Нужно подняться, а я лишаюсь чувствъ». Она
не въ силахъ была встать съ мѣста.
Снайдеру казалось, что все это комедія, въ которой
каждый изъ нихъ одинаково играетъ притворную роль.
164

і

— Вы теперь отлично видите, что мы близки другъ
ДРУГУ, —продолжалъ онъ,—что намъ нечего скрывать другъ
отъ друга. Скажите, хотите, чтобы я сталъ вашимъ другомъ,
вашимъ большимъ другомъ?
— Да, да... — шептала она, не понимая, задыхась, какъ во
снѣ —Боже! —вдругъ вскрикнула она,—умоляю васъ, откройте
окно. Дайте мнѣ уйти! Дайте уйти!
Она близко отъ лица увидѣла глаза молодого человѣка
и, охваченная великимъ страхомъ, закрыла лицо руками.
Странная нѣга овладѣла ею. Она не чувствовала подъ со­
бой земли и какъ бы плыла на облакахъ. И кто скажетъ,
почему въ эту минуту, когда она вся восхищенная какъ бы
ждала откровенія тайны, почему жестъ, на который рѣ­
шился Снайдеръ, вдругъ привелъ ее въ ужасъ? Въ своемъ
глубокомъ и печальномъ невѣдѣніи она почувствовала
страхъ и испустила громкій крикъ инстинктивнаго возмуще­
нія, крикъ столь правдивый, столь удивленный, столь дѣв­
ственный, что Снайдеръ, взволнованный, отскочилъ отъ нея.
Обливаясь слезами, потрясенная до глубины души, она
устремилась къ окнамъ, чтобы поднять шторы. Но какъ
только она стала на ноги, страхъ покинулъ ее, она забыла
причину своего смущенія и осталась безъ силъ. Коснись
онъ тогда губами ея лба, она упала бы къ его ногамъ, потому
что въ этотъ мигъ она поняла свое сердце: она любила.
Когда шторы были подняты, мягкій свѣтъ зимняго утра
радостно залилъ комнату, и блѣдное, худое лицо дѣвушки
показалось еще блѣднѣе. А молодой человѣкъ, помня толь­
ко что услышанный имъ крикъ, глядя на этотъ свѣтъ, чув­
ствуя вокругъ себя правду жизни, понялъ, что онъ готовъ
былъ, единственно во имя холоднаго разврата, совершить
чудовищное, непростительное преступленіе, что онъ почти
уже совершилъ его, —и съ нимъ тоже произошла внутренняя
перемѣна.
— Простите меня, —сказалъ онъ,— прошу васъ.
Она устремила на него странно умоляющій взглядъ, зна­
ченіе котораго онъ не понялъ.
165

— Позвольте мнѣ уйти,—сказала она. И эти слова по­
разили ея собственный слухъ. На поверхности ея души
звучали слова обыкновенныя, въ глубинѣ —сердце ея таяло.
Но онъ, молча, поклонился. Она схватила свой кожаный
портфель и убѣжала.
Его простить! Развѣ онъ нуждался въ ея прощеніи? Божеі
Онъ ее любитъ. Вотъ все, что ея невинная душа запом­
нила, и это открытіе было такъ необычайно, что она
нѣсколько времени оставалась какъ бы оглушенная имъ—
безъ всякой мысли. Потомъ вдругъ у нея стало на душѣ
такъ, какъ­будто она опьянѣла отъ солнечнаго свѣта. И
такъ, она женщина, женщина. Не старая, покрытая ржав­
чиной, машина для писанія. Нѣтъ, она такая же, какъ всѣ
эти женщины, проходящія мимо тамъ по улицѣ. О, какъ
міръ хорошъ! Она готова была цѣловать камни мостовой...
Это блѣдно­голубое небо казалось ей живою лаской. Оно
было влюблено въ землю, затопляло ее свѣтомъ, касалось
ея, цѣловало ее.
Голуби подлѣ Лувра описывали въ немъ широкіе, вели­
чавые круги. Нѣтъ сомнѣнія, что­то кругомъ измѣнилось.
Нѣтъ, все стало иное. Куда дѣлась ея усталость, слабость,
придавленность?. Она чувствовала себя безконечно легкой.
«Можетъ быть, я хороша собой», думала она. И эта мысль
заставила ее смѣяться. Какъ­разъ въ эту минуту она про­
ходила мимо зеркала и взглянула на себя. «Да, да, я хоро­
шенькая, у меня неправильная красота, но что­то, должно
быть, есть въ моемъ лицѣ, такъ какъ онъ меня любитъ».
Тѣмъ не менѣе, легкое сомнѣніе охватило ее. И она про­
шептала: «Боже, сдѣлай, чтобы это была правда»... Послѣ
этой молитвы она вполнѣ увѣровала въ свое счастье. Она
хотѣла очнуться, разсердиться, почувствовать угрызенія со­
вѣсти, но не могла. Чувсто усталости, которое давило ее
въ теченіе многихъ лѣтъ, безслѣдно разсѣялось. И вмѣстѣ
съ тѣмъ разсѣялся ея глухой страхъ быть одинокой, вѣчно
одинокой. Она жила новой жизнью.
Обыкновенно, возвращаясь домой, она испытывала вели­
166

кое смущеніе, когда ей нужно было проходить мимо кон­
торы нотаріуса Делонгла, вывѣска которой красовалось на
дверяхъ. Контора занимала первый этажъ зданія, выходив­
шаго на дворъ. И каждый разъ, поднимаясь въ пятый этажъ,
гдѣ находилась ея комната, она испытывала дрожь, едва
ступивъ на лѣстницу. Кліенты нотаріуса, а также его слу­
жащіе, поднимаясь и спускаясь, пристально оглядывали ее,
и она сама себѣ казалась грузной и смѣшной. На этотъ
разъ она подымалась на лѣстницу живой, смѣлой походкой,
внутренно подсмѣиваясь надъ прежними страхами стараго,
глупаго ребенка...
Она весело толкнула дверь, вошла въ свою комнату и
не узнала ее.
«Неужели она могла здѣсь жить? Въ этой тѣсной,
уродливой, мѣщанской, грязной конурѣ? Занавѣси на окнахъ
пожелтѣли, и она ихъ никогда не снимала, чтобы чистить.
Мебель, доставшаяся ей отъ отца, была еще не вовсе плоха.
Старинная мебель изъ лимоннаго дерева, бывшая въ модѣ
при Людовикѣ ХѴІІІ­мъ. Но коверъ былъ покрытъ пятнами,
которыя разростались отъ пыли, и обои давно выцвѣли.
Комната не провѣтривалась послѣ утренняго туалета. По­
истинѣ, неужели она потеряла уваженіе къ себѣ самой,
неужели она стала идіоткой, если могла жить въ подобномъ
логовищѣ, не замѣчая его уродства?»
Вдругъ тревожная мысль мелькнула въ ея головѣ...
«Онъ, вѣрно, думаетъ, что я разсердилась, что больше не
приду къ нему. И завтра, безъ сомнѣнія, онъ самъ явится
ко мнѣ. Онъ знаетъ мой адресъ. И онъ увидитъ все это.
Я умру со стыда».
Быстро она поставила стулъ къ окну, сняла зана;
вымыла стекла, порылась въ комодѣ и нашла другія зана­
вѣси, которыя тщательно осмотрѣла, прежде чѣмъ повѣсить.
Комната вдругъ повеселѣла. Но какъ жаль, что до завтра
нельзя успѣть перемѣнить обои. Она ограничилась тѣмъ,
что тщательно стерла пыль со стѣны, задумывая другія
преобразованія и давая себѣ слово убрать комнату, какъ
167

часовню въ честь Дѣвы Маріи. Она подметала полъ, и
поднятая пыль, заставляя ее кашлять, забавляла ее, и чѣмъ
сильнѣе она кашляла, тѣмъ громче смѣялась, повторяя:
любитъ! любитъ! любитъ! Она однимъ толчкомъ переста­
вила комодъ, передвинула кровать на колесикахъ, задыхаясь
отъ усталости и восторга.
«Нужно итти трудиться, зарабатывать хлѣбъ», сказала
она вслухъ, но мысль эта не имѣла надъ ней прежней
власти. Она не вспомнила, что еще не ѣла сегодня. И въ
то время, когда, подъ вліяніемъ этихъ словъ, въ ея во­
ображеніи смутно обрисовался высокій, круглый залъ съ
блестящими столами, погруженный въ сѣрый, мирный полу­
свѣтъ, другой образъ вдругъ всталъ передъ нею—болѣе
яркій и отчетливый —образъ Андрэ, сидящаго и пишущаго
за однимъ изъ столовъ. Особенно отчетливо видѣла она
его руку, тонкую, нервную, такой яркой бѣлизны, что она,
казалось, все освѣщала вокругъ себя... А что если онъ
теперь въ библіотекѣ? Она быстро одѣла шляпу и броси­
лась на улицу Ришелье.
Нѣтъ, его тамъ не было. И Готрэ, къ которому
она не могла не обратиться съ робкимъ вопросомъ, какъ
будто всѣ догадывались о ея тайнѣ, отвѣтилъ ей, глядя на
нее сбоку своими злыми глазами, что Андрэ еще не при­
ходилъ. Она снова почувствовала смертельную слабость и
разбитость во всемъ тѣлѣ. Наскоро позавтракавъ въ ма­
ленькомъ ресторанѣ, она почувствовала приливъ силъ. Она
успокаивала себя и стала думать о завтрашнемъ днѣ съ
восторгомъ, со слезами, которые освѣжили ея сердце.
Завтра онъ придетъ къ ней, держа въ рукахъ букетъ,
кольцо, что­нибудь незначительное и красивое, потому
что именно такъ, по ея убѣжденію, поступаютъ всѣ
влюбленные. Она еще находилась подъ вліяніемъ счастливаго
утренняго событія, мысль о которомъ прогоняла всѣ со­
мнѣнія. Она отправилась въ магазинъ Лувра, купила себѣ
новое платье и много бѣлья и въ первый разъ въ жизни
обнаружила хорошій вкусъ. Приказчики безсознательно
168

улыбались ей, какъ молодой женщинѣ, и давали ей совѣты, —
до того она вся сіяла отъ радости. «Какъ люди добры, и
какъ міръ прекрасенъ», думала она вечеромъ, ложась спать.
Въ окно она видѣла передъ собой большой четвероуголь­
никъ неба, цвѣта чернаго бархата, усыпаннаго дрожащими
звѣздами. И когда она засыпала, ей казалось, что она
смутно понимаетъ, что весь этотъ обширный міръ, который
она считала столь сложнымъ, съ морями, горами, безко­
нечными рѣками, со звѣздами, движущимися въ глубинѣ
небесъ,—въ сущности нѣчто весьма кроткое, простое и
нѣжное, какъ любовный романсъ.
* * *

На слѣдующее утро она проснулась радостная, прибрала
комнату, одѣлась и стала суетиться, счастливая и взволно­
ванная. Но часы проходили, а онъ не являлся. Безпокойство
ея становилось мучительнымъ. Она не рѣшалась выйти изъ
дома, изъ страха разминуться съ нимъ. Малѣйшій звукъ
на дворѣ и лѣстницѣ заставлялъ ее вздрагивать, и она
украдкой пріотворяла дверь, боясь быть застигнутой вра­
сплохъ. Но звуки шаговъ всегда останавливались на первой
площадкѣ, у конторы нотаріуса. Только одинъ разъ кто­то
сталъ подыматься выше, и шаги послышались на второй
площадкѣ. Она поблѣднѣла, и сердце у нея заныло. Но на
третьемъ этажѣ шаги замерли. Тогда она заплакала, и
пока слезы текли по ея лицу, мысль ея прояснялась.
Прежде всего возможно, что онъ теперь въ библіотекѣ.
Возможно и то, что онъ остался дома, не рѣшившись
прійти къ ней изъ боязни упрековъ. Она еще разъ сбѣ­
гаетъ на улицу Ришелье. Библіотечный залъ, погруженный
въ сонную атмосферу, тяжелую, жаркую и сухую, въ этотъ
часъ былъ почти пустъ, и Аманда, оглянувшись, сразу
увидѣла, что его нѣтъ. «Слѣдовательно, онъ дома». Она
пошла по направленію къ улицѣ Эшель. Среди разныхъ
прдеположеній, тѣснившихся въ ея сознаніи, чувство увѣ­
ренности исчезало, и на его мѣстѣ возникало сомнѣніе и
опасеніе быть осмѣянной и обманутой. Она пыталась про­
169

гнать эту мысль. Впрочемъ, ея растерянное сознаніе не
въ силахъ было на чемъ­ нибудь прочно сосредоточиться.
Она думала объ ожидающей ее сценѣ, о томъ, какъ она
проститъ его, о радости этого прощенія, ивдругъ снова ее
охватывало сомнѣніе: не было ли все происшедшее жесто­
кой съ его стороны игрой? И сердце ея опять сжималось
и ныло.
Передъ дверью Снайдера ее охватило желаніе бѣжать.
Наконецъ, она позвонила, и онъ открылъ ей дверь.
И, едва взглянувъ на него, она сразу забыла всѣ свои
опасенія, забыла роль, которую должна была играть, и
сцену, которая ее ожидала. Безпредѣльная, мечтательная
любовь, за однѣ сутки распустившаяся въ несчастномъ
сердцѣ жалкой старой дѣвушки, страдавшей невѣдѣніемъ
всего, что касается жизни и отношеній между полами, —
въ этомъ сердцѣ безумномъ и дѣтски­чистомъ, въ кото­
ромъ вдругъ проснулось нѣжное желаніе лелѣять, баюкать,
расточать материнскія ласки, — всѣ эти чувства вырвались
у нея наружу въ одномъ крикѣ:
— Андрэ ты не боленъ?..
Онъ сдѣлалъ удивленный жестъ. Чуть не фыркнулъ,
но спохватился, взбѣшенный самъ на себя за совершенную
глупость и чувствуя отчужденіе къ этой женщинѣ, пове­
денія которой не понималъ, которая вчера отказала ему
въ любви, а теперь говоритъ съ нимъ на «ты». И такъ, она
приняла въ серьезъ сыгранную имъ комедію, она вернулась,
готовая отдаться, вѣшается ему на шею не изъ развра­
щеннаго любопытства, какъ онъ сперва думалъ, а въ про­
стотѣ сердечной, наивно, всѣмъ своимъ воображеніемъ и
душой. И пока она на него глядѣла, съ лицомъ, искажен­
нымъ отъ отчаянія, онъ видѣлъ ее такой, какая она
была въ дѣйствительности—жалкой и старой, и чувствовалъ
къ ней ужасъ...
Она глядѣла въ упоръ ему въ глаза, потускнѣвшіе, хо­
лодные, полные отчужденія. Она прочла въ нихъ свою судьбу
и вскрикнула:
170

— Андрэ, Андрэ, скажите, такъ это была неправда! Вы
меня не любите! Онъ, не отвѣчая, отвернулъ голову.
Тогда она упала въ кресло и зарыдала надъ своею судь­
бой, какъ плачутъ надъ покойникомъ.
Онъ стоялъ передъ ней, чувствуя, какъ въ его душѣ,
вмѣстѣ съ великой жалостью, растетъ раскаяніе въ совер­
шенномъ преступленіи.
Какъ это ни странно, какъ ни преступнымъ оно можетъ
показаться, но одно время онъ желалъ эту женщину, вѣр­
нѣе, искалъ приключенія, ошибаясь насчетъ побужденій,
привбдившихъ ее къ нему, и принимая за извращенность
невѣдѣніе одинокой, чистой души, для которой лучше было­
бы, если бы инстинктъ любви никогда въ ней не проснулся.
Неужели онъ долженъ довести начатую игру до конца? Онъ
осушилъ ея глаза и сталъ искать слова утѣшенія.
— Нѣтъ,. нѣтъ молчите, — прервала она его.—Да и что
бы вы могли сказать, и что мы можемъ сдѣлать? И что те­
перь будетъ со мной? Я надѣялась, что смогу быть вамъ
полезной, любить васъ, думать о васъ. Вы спрашивали,
хочу ли я, чтобы вы стали моимъ большимъ другомъ. А я
чувствовала себя смертельно слабой, почти мертвой. И послѣ
того какъ я чуть не уступила чему­то такому, чего не
понимаю, послѣ того какъ я по инстинкту васъ оттолкнула...
О, я несчастная, безумная!.. Я вернулась къ вамъ, я поте­
ряла стыдъ, потеряла стыдъ. Я послѣдняя изъ женщинъ...
Она снова заплакала, терзаемая стыдомъ... И вдругъ
замолчала, потому что среди угрызеній совѣсти вдругъ въ
ней проснулась неясная жалость къ себѣ самой. И въ эту
минуту она дѣйствительно почувствовала себя опозоренной.
Андрэ наклонился къ ней и поцѣловалъ ее въ лобъ. Она
выпрямилась и вздрогнула всѣмъ тѣломъ.
— Понимаю,—сказала она,—вы согласны подать мнѣ ми­
лостыню любви. Нѣтъ, нѣтъ! Такой милостыни не подаютъ,
это не возможно. Вы бы сами потомъ смотрѣли на себя съ
ужасомъ, еще съ большимъ, чѣмъ въэту минуту, и еще боль­
ше презирали бы меня... Нѣтъ, нѣтъ. При всей неопытности
171

въ этихъ дѣлахъ, я все­же чувствую, что нельзя получать
подобнаго рода милостыни, не унижая себя.
Она подошла къ зеркалу, прикрѣпила шляпу дрожащими
руками, взглянула на свои красные глаза, на свое истер­
занное, увядшее лицо, постарѣвшее за это утро на десять
лѣтъ, и это сознаніе еще усилило ея горечь.
— Вы больше, другъ мой, никогда не увидите меня, и
я прошу увасъ прощенія за свое безуміе,—сказала она.—
Боже, какъ могла я ослѣпнуть до такой степени! Вы ни
въ чемъ не виноваты. Это я придавала серьезное значеніе
словамъ, которыя ничего не означали. Не могли чего­либо
означать. Я сама теперь —свой судія. Вы и не думали меня
любить. Только на меня нашла минута физической слабо­
сти, сама не знаю почему. А вы мужчина. Прощайте, кля­
нусь вамъ больше васъ не безпокоить. Клянусь, что вы не
увидите меня никогда, никогда.
*

*

*

Она побѣжала куда глаза глядятъ, обезумѣвшая, созна­
вая, что все потеряно, но, однако, не испытывая большихъ
страданій. Только все вдругъ показалось ей опустѣвшимъ:
ея голова, улица, небо вверху.
Она очутилась на Королевскомъ мосту и остановилась
на время, просто потому что чувствовала себя разбитой отъ
усталости, и потому что можно было опереться о перила
моста. Сена внизу текла холодная, мирно сверкая подъ
легкой туманной дымкой, а на мосту кипѣла жизнь людей,
громыхали кареты, стучали шаги, и не смолкала столичная
тревога, столь же непрерывная, какъ движеніе воды внизу.
И въ то время, когда этотъ несмолкаемый шумъ оглушалъ
слухъ дѣвушки, ровное и нѣмое теченіе водъ у ея ногъ
таило въ себѣ нѣчто успокаивающее и вѣчное... И пока
она оставалась неподвижной между этими двумя непрекра­
щающимися потоками жизни, въ ея душѣ, въ которой все
замерло, кромѣ смутнаго сознанія непоправимаго несчастья,
вдругъ возникла непреодолимая потребность смерти.
Однако, мысль броситься въ рѣку ни на мгновеніе не
172

являлась у нея. Глядя на волны, она только сознавала, что
ей во что бы то ни стало необходимо умереть, не понимая,
что эта мысль нашептана ей движеніемъ воды. Да, ей нужно
умереть. Это такъ же неизбѣжно, какъ если бы судъ произ­
несъ надъ ней приговоръ, какъ если бы велѣніе пришло
свыше, и она должна только подчиниться, отнынѣ вполнѣ
спокойная. Ей казалось, что она присутствуетъ при похо­
ронахъ чужого человѣка. Въ ресторанѣ, гдѣ она съ аппе­
титомъ пообѣдала, она разговорилась съ какимъ­то знако­
мымъ о предметахъ безразличныхъ, сохраняя выраженіе
лица вполнѣ спокойное, «смѣющійся видъ», какъ потомъ
передавалъ этотъ знакомый. Душа ея была полна глубокаго
спокойствія, ибо страхъ смерти, источникъ всякой грусти,
былъ ей чуждъ.
Планъ, сложившійся въ ея головѣ, былъ до того ясенъ,
что она какъ­будто уже видѣла его исполненіе. Она при­
метъ яду, потому что всякій шумъ и скандалъ казались
ей безполезными, и потому что она вѣрила, что этотъ
родъ смерти причиняетъ менѣе страданій. Ничего не было
легче, какъ запастись ядомъ. Она зашла въ первую аптеку
и, жалуясь на мучительную зубную боль, безъ труда полу­
чила пузырекъ съ микстурой, состоявшей изъ хлороформа
и лауданума, рецептъ которой у нея случайно сохранился.
Потомъ она зашла въ сосѣднюю аптеку и разыграла ту
же комедію, не покраснѣвъ, не смутившись, не проливъ ни
единой слезы, не возбудивъ ни малѣйшаго подозрѣнія. Еще
дома у ней оставался неиспользованный пузырекъ съ той же
микстурой, такъ что всего у ней очутилось пятнадцать
граммовъ хлороформа —доза, достаточня для того, чтобы
умереть.
Запасшись ядомъ, она вернулась въ свою комнатку, гдѣ
душа ея такъ долго дремала, прежде чѣмъ испытать нѣ­
сколько часовъ экстаза и навсегда угаснуть. Служащіе но­
таріуса давно ушли, въ домѣ все было тихо, дѣти на дворѣ
играли съ дѣвочкой швейцара, кружась въ хороводѣ и держа
другъ дружку за передники. Онѣ неустанно повторяли одинъ
173

и тотъ же куплетъ, и голоса ихъ звонко раздавались въ
тишинѣ на лѣстницѣ.
Маргариту—парижанку
Разбудили спозаранку;
На дворѣ давно ужъ день,
Башмачки скорѣй надѣнь.
И ступай себѣ, ступай
Изъ Парижа прямо въ рай.

Однако, сердце ея сжалось отъ боли. Приближеніе того,
на что она рѣшилась, заставляло ее дрожать. Она раску­
порила всѣ три пузырька. Вкусъ микстуры, насколько она
помнила, былъ не особенно противекъ, потому что хлоро­
формъ былъ смѣшанъ съ бензоемъ. Но этотъ коричневый
цвѣтъ жидкости внушалъ ей невольное отвращеніе. Сумерки
стали сгущаться. Пламя зажженной лампы робко боролось
съ умирающимъ днемъ и проливало кругомъ невѣрный свѣтъ,
за исключеніемъ одной точки въ углу золотой рамы, кото­
рая сверкала особенно нѣжно. Эта чарующая точка усы­
пляла ея мысль. Она долго глядѣла на нее, слегка улыбаясь.
Но когда мракъ кругомъ сгустился, пять громкихъ ударовъ,
донесшись отъ ближней церкви, внезапно разбудили ее. Она
рѣшила про себя, что это совершится въ шесть часовъ.
Снявъ съ руки единственное бывшее у нея кольцо, она
положила его въ коробочку, на которой написала чье­то
имя, и сѣла писать письмо. Она слишкомъ сильно любила
Андрэ, она не могла уйти навѣки, не попрощавшись съ нимъ.
«Прости меня, Андрэ, что я пишу тебѣ на «ты», но я
хочу считать тебя близкимъ себѣ, прежде чѣмъ умереть.
Я должна умереть, и вотъ почему я пишу тебѣ. Это совер­
шится черезъ нѣсколько минутъ, при помощи хлороформа,
который я ухитрилась достать въ аптекѣ. Я обѣщала больше
никогда тебя не уидѣть. Вотъ почему нужно, чтобы я доб­
ровольно ушла. А то бы я опять стала докучать тебѣ—это
было бы сильнѣе моей воли.
Умоляю тебя, не предавайся угрызеніямъ совѣсти, все
это сдѣлалось не по твоей винѣ, я сама тебѣ навязалась,
174

ни минуты въ этомъ не сомнѣваюсь. Еще я увѣрена, что
я любила тебя съ давнихъ поръ, раньше чѣмъ увидала тебя,
любила всегда, и если бы ты позволилъ мнѣ служить тебѣ
и ухаживать за тобой, я бы этимъ довольствовалась, такъ
какъ ни о чемъ другомъ не имѣла понятія. Увѣряю тебя,
что ни о чемъ не жалѣю. Я счастлива, очень счастлива.
Повѣрь, что это не фраза. Все это такъ смѣшно и напо­
минаетъ мнѣ мой визитъ къ оптику. Я никогда не знала,
что плохо вижу, и когда прикащикъ приставилъ къ моимъ
глазамъ стекла,—лица, мебель, деревья сдѣлались другими,
листья стали болѣе блестящими, воздухъ болѣе прозрач­
нымъ, и все это было для меня откровеніемъ, я пришла въ
восторгъ—міръ преобразился для меня. Онъ не сталъ болѣе
красивымъ, я увидѣла множество уродства, о существованіи
чего прежде не догадывалась, и все­же я ликовала, потому
что всѣ эти новые предметы—прекрасные или уродливые—
были истиной. Такъ вотъ со вчерашняго дня я извѣдала
другое откровеніе: я поняла, что люди живутъ только для
того, чтобы любить, и все преобразилось въ моихъ глазахъ.
Въ любви много грустнаго, но и это грустное надо любить
изъ любви къ любви, и лучше страдать, чѣмъ вѣчно пре­
бывать въ ослѣпленіи, въ пустотѣ. Мое счастье длилось
нѣсколько часовъ, въ теченіе которыхъ я вѣрила въ тебя.
Но я жила. А теперь, такъ какъ судьба не хочетъ, чтобы
ты меня любилъ, необходимо, чтобы я уснула со своимъ
сномъ. Я надѣюсь, что это не будетъ грѣхомъ. Любовь моя
умерла, и я уже не живая. Богъ проститъ мнѣ это. Онъ
вѣдаетъ, что не я такъ рѣшила, что меня толкаетъ сила,
болѣе могучая, чѣмъ я. Неправда ли, онъ проститъ меня.
Увы! Ничего не знаю. Во всякомъ случаѣ, да отпустить онъ
мнѣ мой грѣхъ. Не могу я больше жить—это свыше моихъ
силъ.
Вмѣстѣ съ этимъ письмомъ я посылаю тебѣ коробку
съ кольцомъ. Кольцо золотое, съ тремя маленькими жем­
чужинами. Оно ничего не стоитъ. Но это мое единствен­
ное. Положи его въ шкафъ. Это не мужское украшеніе,
175

но когда­нибудь... Прости мнѣ мою сентиментальность...
Я лелѣю одну мысль. Ты женишься... Мнѣ было бы трудно
любить твою жену. Но твоихъ дѣтей я бы обожала. Такъ
вотъ, обѣщай мнѣ, что ты подаришь это кольцо твоей старшей
дочери. И если можно, исполни еще одну мою просьбу.
У меня смѣшное имя. Но назови свою дочь Ами, когда­то
меня такъ называли. Поистинѣ прости меня, теперь сама
вижу, что моя просьба смѣшная и что я собираюсь тебѣ
докучать даже послѣ своей смерти. Дѣлай какъ хочешь.
Скоро пробьетъ шесть часовъ. Я рѣшила, что это свер­
шится въ шесть часовъ. Мнѣ надо спѣшить. Прощай, Андрэ,
прощай. О, страшное слово: прощай!»
Она запечатала письмо, побѣжала въ ближайшую по­
чтовую контору, сдала его и наскоро вернулась. Пробило
шесть.
Она раздѣлась, для того чтобы ея тѣло, столь презирае­
мое при жизни, не было терзаемо, осмѣяно послѣ смерти чу­
жими людьми, которые его будутъ хоронить. Потомъ она
легла на постель. Черезъ окно, какъ вчера въ это время,
она увидѣла какъ зажглось нѣсколько холодныхъ, ясныхъ
звѣздочекъ. Во дворѣ дѣти продолжали играть и пѣть,
притопывая маленькими ножками, которыя старались ка­
заться тяжелыми. Ядъ находился подъ рукой. Она прогло­
тила его.
...Нѣтъ, онъ не былъ противенъ на вкусъ. Въ первую
минуту она почувствовала себя пьяной. Постель подъ ней
закачалась, какъ корабль на волнахъ. Веселые образы воз­
никли передъ ея глазами, которые не видѣли больше дей­
ствительности. Предъ ней развернулся большой ярко­зеле­
ный лугъ, потомъ красное солнце садилось за сказочнымъ
прудомъ, среди деревьевъ, листва которыхъ была въ одно
и то же время и черной, и червонной. Она хотѣла говорить,
но ротъ ея былъ словно запечатанъ. Она хотѣла сдѣлать
движеніе, но члены ея не существовали больше. Тѣло не
имѣло вѣса. Однако, она жила, она еще слышала. Тамъ, во
дворѣ пѣсня продолжалась: «Маргариту—парижанку разбу­
176

дили спозаранку...» Но вотъ и внѣшніе звуки погасли.
Вдругъ молніеносная боль потрясла ея мышцы и припод­
няла все тѣло. Сердце ея сжалось, раздавленное, пылающее.
Это было ужасно, ужасно. «На помощь, Андрэ! Боже, про­
сти меня!» Все это она хотѣла крикнуть, но у нея не было
голоса. Это длилось одно мгновеніе. Разбитое сердце пере­
стало биться. Одну минуту она чувствовала безпредѣльное
спокойствіе. Нѣжное, невыразимо нѣжное, —столь нѣжной
ей не представлялась никогда даже любовь.
Но и это ощущеніе было слишкомъ мимолетнымъ и
таинственнымъ, для того чтобы быть доступнымъ человѣ­
ческому чувству. Ибо это была смерть.

■

X. Н. БЯЛИКЪ.
НОЙ

И

МАРИНКА.

РАЗСКАЗЪ.
Переводъ съ еврейскаго подъ ред. автора.

I.
Лѣсная слобода города N., Подольской губерніи, еще лѣтъ
20—30 тому назадъ была маленькимъ, но просторнымъ за­
житочнымъ крестьянскимъпоселкомъ.опоясаннымълѣскомъ,
садами, огородами и баштанами. Теперь это пригородъ,
густо заселенный евреями, торгующими метлами и корытами,
выдѣлываемыми изъ сведеннаго лѣса, а также фруктами и
зеленью. Все здѣсь приняло еврейскій видъ: дома, дворы,
покосившіеся заборы, даже воздухъ и птицы небесныя. Кре­
стьяне съ ихъ лѣскомъ, садами и огородами оттѣс­
нены далеко отъ слободы. Тамъ они привольно расположи­
лись на Божьемъ просторѣ: сѣютъ, сажаютъ, выращиваютъ
скотъ, ребятишекъ и собакъ, гонятъ лошадей въ ночное,
зажигая въ степи золотые костры. Живутъ они хорошо и
сытно, и отъ ихъ достатка кое­что перепадаетъ и ихъ со­
сѣдямъ—евреямъ изъ пригородной слободы.
Раннимъ утромъ слободской еврей отправляется въ своей
телѣжкѣ на поле и къ полудню, обвѣянный ароматомъ са­
довъ и полей, возвращается оттуда нагруженный всякой
благодатью: зеленымъ лукомъ, пучкомъ рѣдиски, головкой
капусты, связкой грибовъ, вязанкой свѣжескошеннаго сѣна,
иногда румянымъ яблочкомъ и кувшинчикомъ земляники.
Изъ всѣхъ крестьянъ осталась въ слободѣ одна только
вдовая бобылка, Скурипинчиха, пріютившая дѣвочку­пріе­
мыша въ своемъ дому и огромнаго пса­ ­во дворѣ. Цѣпко
держалась она за свою усадьбу — домъ съ плодовымъ са­
домъ и огородомъ—и ни за что не хотѣла уйти съ насижен ­
181

наго мѣста. Слобода все болѣе и болѣе налегала на одинокую
усадьбу бобылки. Дня не проходило безъ стычки или ссоры
между Скурипинчихой и новоселами; заводились безконеч­
ныя сосѣдскія тяжбы, но старуха не поддавалась. Она обо­
ронялась, какъ могла: съ каждымъ годомъ подымала заборы,
увеличивала число собакъ, стерегущихъ домъ и садъ; вы­
ходившія на еврейскую улицу ворота и калитку заложила
засовами. Когда ей нужно было пойти на базаръ либо въ
городъ, она выходила задней садовой калиткой, а оттуда
пробиралась, перелѣзая черезъ низкіе заборы, по межѣ,
огородами и полянами, гдѣ рѣдко можно было встрѣтить
или увидѣть еврея. На улицѣ Скурипинчиха появлялась
только для вывоза на продажу своего урожая. Со скрипомъ
и визгомъ раскрывались ворота, и со двора выкатывалась
двуколка, нагруженная плодами и запряженная маштачкомъ
«Малышомъ». На двуколкѣ возсѣдала сама Скурипинчиха,
держа въ рукахъ вожжи. Подростки­ломовики, давно съ не­
терпѣніемъ поджидавшіе у воротъ, располагались по обѣ
стороны дороги и устраивали Скурипинчихѣ шумную встрѣчу.
На радостяхъ они хватали съ телѣжки, кто —большой зе­
леный огурецъ, кто— сочную грушу, спѣлое яблоко, и тутъ
же на глазахъ у ограбленной вонзали въ нихъ свои крѣп­
кіе зубы.
Къ вящему огорченію и досадѣ евреевъ, домъ Скурипин­
чихи одной своей стороной выходилъ на синагогальный пе­
реулокъ. И въ пятницу вечеромъ, когда евреи въ своихъ
длинныхъ шелковыхъ кафтанахъ и бархатныхъ шапкахъ
шли переулкомъ изъ синагоги, ихъ провожалъ, кромѣ двухъ
тихихъ субботнихъ ангеловъ мира, лай самой большой
изъ собакъ Скурипинчихи — Скурипина, прозваннаго такъ
по имени своей хозяйки. Самой собаки не было видно: она
была за заборомъ на цѣпи посреди двора, и только ея сер­
дитый лай да лязгъ цѣпи доносились до проходившихъ по
переулку, нагоняя на нихъ смертельный страхъ.
Со стороны улицы домъ Скурипинчихи нѣсколько вы­
ступалъ изъ линіи домовъ и былъ построенъ не по обыч­
182

ному плану: фасадъ и окна обращены во дворъ, а глухая
стѣна—къ улицѣ. Въ этомъ расположеніи было нѣчто обид­
ное, глумливое, какая­то злобная нарочитость: «вотъ вамъ,
жиды, не хочу я къ вамъ передомъ, любуйтесь...» Это уже
само по себѣ достаточно раздражало сосѣдей. «Братцы,
этотъ домъ намъ всю линію портить!» — толковали они,
безнадежно тыча руками въ глухую стѣну дома.
Но, помимо этой особенности, домъ обладалъ однимъ
свойствомъ, пожалуй, даже болѣе непріятнымъ—драчли­
востью. Казалось бы, какой вредъ могутъ причинить крыша
и стѣны? Межъ тѣмъ, изъ угла дома Скурипинчихи, на
высотѣ человѣческаго роста, выступала въ переулокъ длин­
ная жердь, походившая издали на чудовищный палецъ,
какъ бы указывающій собакѣ на переулокъ: «лай, Скури­
пинъ, жиды идутъ! —кусай! кусай!». Столкновеніе съ этой
жердью не проходило безслѣдно. Стоило еврею ночью
повернуть изъ переулка направо, моментально—бацъ!, —
большая, съ яйцо, шишка уже красуется на его лбу.
«Чтобъ этому проклятому дому обрушиться, сквозь землю
провалиться, сгорѣть до­тла!» —ругается потерпѣвшій и
бѣжитъ домой, чтобъ поскорѣе придавить шишку лезвіемъ
ножа... Однако, сколько ни протестовали сосѣди противъ
этой жерди—все понапрасну: какъ горохъ о стѣну!
Зато у этого дома была отличная крыша, хотя тоже
нѣсколько своеобразная. Собственно говоря, это была не
крыша, а просто куча земли, покатая въ обѣ стороны. Лѣ­
томъ на ней произрастала разная зелень, травка, бурьянъ;
дымовой трубы не было видно, и дымъ пробивался изъ­подъ
травы. Домъ имѣлъ тогда видъ какого­то косматаго чудо­
вища съ взлохмаченной головой.
Что дѣлалось въ самомъ дворѣ, этого никто не видалъ:
калитка была постоянно на запорѣ, и евреямъ, даже бли­
жайшимъ сосѣдямъ, не было туда доступу. Къ тому же —
и Скурипинъ не дремалъ. Упаси Богъ очутиться вблизи этой
злющей собаки—опасность не малая! Не собака, а прямо
свирѣпый барсъ. Стоило ей почуять шаги въ переулкѣ.
183

какъ сейчасъ: р­р­р...говъ! —явственно — «говъ», а не «гавъ».
А, вѣдь, извѣстно, что «о'кающая» собака любому волку
въ злости сто очковъ впередъ дастъ. А сколько коварства
въ этомъ Скурипинѣ! Когда это требовалось, онъ при­
таивался въ своей конурѣ, сворачивался и въ тиши зло­
умышлялъ, и вдругъ —хвать!—выросталъ, какъ изъ­подъ
земли, да— прямо за глотку. Однажды воръ залѣзъ во
дворъ; на утро нашли его около Скурипина, въ лужѣ
крови, съ прокусаннымъ горломъ. Во всю ту ночь Скурипинъ
не залаялъ!
А такъ какъ всякому своя глотка дорога, то не нахо­
дилось смѣльчака, который отважился бы изъ простого
любопытства сунуть свой носъ во дворъ. Только мальчишки,
идя въ синагогу либо прибѣгая подразнить сквозь дырку
въ заборѣ Скурипина (они имѣли противъ него зубъ: онъ
вѣрно сторожилъ фруктовый садъ), только они сквозь
щели заглядывали во дворъ— и обозрѣвали его. Дворъ
былъ четырехугольный, просторный, чисто выметенный, ни
щепочки, ни соломенки не валялось тамъ. Передъ домомъ
были маленькая лужайка и рядъ развѣсистыхъ деревьевъ.
Отъ одного дерева къ другому тянулась веревка, на кото­
рой по временамъ сушилось развѣшенное бѣлье. На ниж­
нихъ сучьяхъ деревьевъ торчало нѣсколько кувшиновъ; на
заросшей завалинкѣ чернѣлъ рядъ опрокинутыхъ горшковъ.
Напротивъ забора стояло длинное строеніе, разгороженное
на двѣ половины: стойло для «Малыша» и свиной хлѣвъ;
затѣмъ шли—маленькій сарайчикъ для коровы, повѣть для
дровъ, возлѣ которой находились: двуколка, навозная куча,
конура Скурипина и самъ Скурипинъ на цѣпи. Позади двора
начинался садъ, тотъ самый садъ, густолиственная зе­
лень котораго виднѣлась изъ оконъ синагоги, гдѣ по суб­
ботамъ молитвенное пѣніе сливалось съ шуршаніемъ вѣтвей
и ароматомъ яблокъ, доносившимися изъ сада.
Но вотъ кто­нибудь изъ мальчишекъ, непріятелей Скури­
пина, просовываетъ палку сквозь дыру прямо противъ глазъ
животнаго, и война начинается. Отважные подъ прикрытіемъ
184

забора, они дразнятъ оттуда: «р­р­р...» что должно означать:
«а ну­ка, Скурипинъ, выходи!», а онъ, привязанный на цѣпи,
рычитъ: «р­р­р...», бряцаетъ цѣпью и рвется въ бой. И кто
знаетъ, до чего доходило бы, если бы не появлялась Скури­
пинчиха и не прогоняла храбрецовъ. Не то, чтобы они ея
боялись— въ концѣ концовъ, что за сила въбабѣ! — наво­
дилъ на нихъ страхъ ея голосъ. Нужно сказать, что го­
лоса­то у нея почти что не было: она его потеряла въ
своихъ безчисленныхъ ссорахъ съ сосѣдями. Отъ него ос­
талось только одно глухое сипѣніе съ придушенными взвизги­
ваніями. Какое­то протяжное шипѣніе выходило изъ ея
горла и какъ бы раскаленнымъ пескомъ обдавало присут­
ствующих^ Что она говорила, никому не было понятно, но
чувствовалось, что она надрывается. Казалось, что тамъ у
нея въ горлѣ точатъ ножи: шипѣніе, визгъ, летятъ искры,
пахнетъ сѣрой, и набивается легкая оскомина. И удиви­
тельное дѣло! Именно это глухое шипѣніе способно было
самого чорта обратить въ бѣгство. Оглушающій громъ,
шипѣніе змѣи, завываніе мартовскихъ котовъ—все, что
угодно, только не сипѣніе Скурипинчихи. Сосѣди ея увѣ­
ряютъ, что они совершенно не могутъ спать по ночамъ.
Черезъ дворъ, сквозь заборъ проникаетъ голосъ Скурипин­
чихи и доходитъ до ихъ спаленъ. Всю ночь слышно: це, це, це...
И чего она сипитъ цѣлыя ночи напролетъ? Должно быть,
бьетъ свою воспитанницу и цыкаетъ на нее. Нахумъ­Іоси
собственными ушами слышалъ крики избиваемой дѣвочки.
Подлая! ­ мало того, что она изводитъ дѣвчонку непосиль­
ной работой, она еще бьетъ ее смертнымъ боемъ.
II.
Подъ пару дому Скурпинчихи былъ сосѣдъ его—домикъ
съ двойной крышей, отдѣленный отъ него только высокимъ
дощатымъ заборомъ. Сказать, что пара эта жила въ
мирѣ — нельзя. Съ того самаго дня, какъ сосѣдній домъ пе­
решелъ отъ крестьянина Серафима къ еврею Ханино­Липѣ
185

(онъ переселился сюда изъ ближней деревни со своей тол­
стой женой Ципой­Ліей и маленькимъ единственнымъ сын­
комъ Ноемъ), пошли раздоры. Ссорились, какъ водится ме­
жду сосѣдями, изъ­за всего: изъ­за клочка земли, забред­
шей коровы, поломки въ заборѣ, но, главнымъ образомъ,
изъ­за зловонія.—Съ той поры, какъ засѣли эти жиды, —
сипѣла Скурипинчиха, брюзжа слюной ,— житья не стало
отъ вони. Гуси, кричала она (Ципа­Лія вскармливала на
чердакѣ гусей), отравили ей воздухъ. —Экая безстыжая! Слы­
хано ли дѣло: грязная мужичка, у которой полонъ хлѣвъ
свиней, жалуется на зловоніе! Доходило до пощечинъ, и
Ханино­Липа былъ притянутъ къ суду, какъ зачинщикъ, и
скрежеща зубами долженъ былъ уплатить штрафъ.
Послѣ этого между обѣими сторонами началась глухая
сосѣдская война, въ которой принимали участіе даже дрова
и камни, лежащіе посреди дворовъ. Это былъ безконечный
осенній дождь незначительныхъ, изнуряющихъ, не видныхъ
для глазъ выпадовъ, на которые некому было жаловаться,
но которые проникали глубоко, точно капли растопленной
смолы.
Казалось, что даже стѣны обоихъ домовъ черезъ высо­
кій раздѣляющій ихъ заборъ питаютъ другъ къ другу смер­
тельную ненависть. Каждая изъ нихъ скрытно злоумы­
шляетъ противъ другой и безмолвно чаетъ близкаго разру­
шенія и полной гибели противницы.
Время шло, и прогнившая крыша дома Ханино­Липы мѣ­
стами совсѣмъ провалилась. Конекъ скривился и поломался,
а съ боковъ образовались сквозныя дыры. И должно было
это случиться зимой, какъ разъ въ сезонъ кормленія гу­
сей, когда на чердакѣ сидѣло и гоготало около ста гусей!
Ханино­Липа нашелся: онъ умудрился возвести надъ старой
крышей изъ соломы крышу­навѣсъ изъ драни. Долго послѣ
этого старая крыша еще оставалась на мѣстѣ, ветшая и
разрушаясь. Ципа­Лія таскала изъ нея пучками солому на
опаливаніе гусей и мойку посуды. А новая крыша держится
на своихъ четырехъ столбахъ до сихъ поръ. Такъ стоятъ
186

въ ряду домовъ домикъ Скурипинчихи и его сосѣдъ—домъ
Ханино­Липы. Стоятъ они рядышкомъ—одинъ со своей взло­
хмаченной головой, другой — въ новой шапкѣ и старой ер­
молкѣ, — изъ года въ годъ все глубже и глубже уходятъ въ
землю, на что ясно указываетъ увеличивающійся промежу­
токъ между «шапкой» и «ермолкой». Въ нихъ обоихъ, какъ
въ сердцахъ ихъ хозяевъ, залегла густая ненависть, выры­
вающаяся по временамъ бурлящимъ, клокочущимъ ядови­
тымъ погокомъ.
Изъ обитателей обоихъ дворовъ не принимали участія
въ сосѣдскихъ ссорахъ только два существа: пріемышъ Ску­
рипинчихи — Маринка, и ея ровесникъ — Ной, единственный
сынокъ Ханино­Липы; во время стычекъ они молча стояли
поодаль.
Еще въ первые мѣсяцы сосѣдства дѣти подружились.
Маринка тогда была такой одинокой и заброшенной.
Раньше, ксгда въ сосѣднемъ домѣ жилъ «дядя» Серафимъ,
было еще сносно. Она заходила къ нему по порученію
«тетки» за горшкомъ или за ситомъ, а иногда играла въ
пескѣ съ его сынишкой Макаркой. Дядя былъ съ ней ла­
сковъ, по праздникамъ привозилъ ей съ базара бубликъ,
а когда тетка ужъ очень ее донимала побоями,—прихо­
дилъ выручать ее. Но съ тѣхъ поръ, какъ дядя высе­
лился, и сосѣдній дворъ опустѣлъ, —все вокругъ нея помер­
кло. Не стало дяди, Макарки —все исчезло; осталась только
злющая тетка, щипки, зуботычины, голодъ и сидѣніе вза­
перти. На дворѣ была весна, горячая пора работы на баш­
танѣ и въ саду. Тетка раннимъ утромъ уходила на баш­
танъ присматривать за поденщицами и возвращалась поз­
дно вечеромъ. Домъ и дворъ она оставляла на маленькую
Маринку, сипло, но внушихельно наказывая ей не отлу­
чаться ни на шагъ. Маринка не смѣла ослушаться и никуда
не уходила. Цѣлые дни она просиживала одна­одинешенька,
сторожа запертый дворъ. И не будь у нея щенка—Скури­
пина, она умерла бы со скуки. Одно сокровище хранила
она — связку маленькихъ черствыхъ бубликовъ, которую
187

«дядя» подарилъ ей на прощанье. Долгое время она не рѣ­
шалась ихъ съѣсть и всякій разъ, оставаясь одна, выни­
мала ихъ изъ­за пазухи и играла ими. Маринка не могла
на нихъ наглядѣться и находила въ нихъ все новыя
и новыя достоинства: желтые они, круглые, какъ ко­
лечки, и стучатъ, какъ камешки; правда, они маленькіе, но
зато какіе толстенькіе... почти совсѣмъ безъ дырки... По
десять разъ на­день она пересчитывала ихъ по­одному паль­
чикомъ, и — удивительное дѣло — всегда ихъ было только
девять, ни больше, ни меньше. Но однажды, сильно прого­
лодавшись, Маринка не устояла противъ искушенія и съѣла
всѣ бублички. Съ тѣхъ ігаръ остались у нея только Ску­
рипинъ и память о «дядѣ». Въ особенности ей памятны
его послѣднія слова. Онъ вошелъ въ своихъ высокихъ са­
погахъ, съ кнутомъ въ рукѣ, попрощаться съ теткой и пе­
редъ уходомъ сказалъ ей: «Смотри, старая», — такъ онъ и
сказалъ. слово въ слово,— «смотри, старая, не бей дѣвчонку
зря. Сирая она, побойся Бога!» Эти мягкія пріятныя слова
Маринка слышала собственными ушами, сидя на порогѣ и
разрѣзывая тыквы на кормъ свиньямъ. Сердце ея замерло,
переполнившись благодарностью, и когда дядя, уходя,
переступалъ порогъ, она торопливо подползла на четве­
ренькахъ и поцѣловала бѣглымъ и незамѣтнымъ поцѣлуемъ
его сапогъ. Правда, тетка не послушалась его совѣта и не
перестала бить ее, но Маринка, въ свою очередь, не пере­
ставала ежедневно повторять про себя слова дяди: «Смотри,
старая...»
Однажды Маринка не совладала съ собой и нарушила
запретъ тетки. Ее потянуло въ покинутый домикъ «дяди»
Серафима; крадучись, вышла она со двора и пошла туда.
Тамъ ее охватила сильная грусть. Домъ стоялъ пустой, по­
кинутый и казался ей чуждымъ. Тетка говорила, что его
продали жидамъ. «Что это за жиды поселятся въ немъ? Кто
они такіе? И куда уѣхалъ дядя Серафимъ?» Молча усѣлась
она на землю въ уголокъ и заплакала. Сладостныя слезы
лились безъ усилій и были очень пріятны; она хотѣла бы
188

всю жизнь провести въ этомъ уголкѣ, въ слезахъ. Вне­
запно въ домъ вошли два странныхъ существа: одинъ— ни­
зенькій, полный волосатый человѣкъ въ длинномъ каф­
танѣ съ кнутомъ подъ мышкой, а другой—съ аршиномъ
въ рукѣ. Сквозь дрожащія на ея рѣсницахъ слезы ихъ лица
показались ей странными и страшными. Маринка испуга­
лась, сжалась въ комокъ и смолкла. Люди побыли недолго
въ домѣ, осмотрѣли стѣны, потолокъ, окна и ушли. Ма­
ринка пыталась опять заплакать, но прерванный плачъ ка­
зался ей теперь прѣснымъ и не доставлялъ удовлетворенія.
Вечеромъ тетка нашла ее тамъ уснувшей въ потьмахъ и
поволокла за волосы домой. Съ того дня Маринка не вы­
ходила со двора ни на шагъ. Одинокая и тоскливая сидѣла
она весь день на завалинкѣ; у ногъ ея лежалъ маленькій,
тогда еще не посаженный на цѣпь Скурипинъ— единствен­
ная живая душа, привязанная къ ней и понимающая ее.
Лежитъ этотъ щенокъ у ногъ Маринки и не сводитъ съ
нея глазъ. Издалека, съ полей и огородовъ доносятся об­
рывки пѣсенъ поденщицъ, звонкіе грудные весенніе голоса,
и оба, Маринка и щенокъ, настораживаются. Собака вздра­
гиваетъ, внезапно вскакиваетъ и встряхивается, виляетъ
хвостомъ и умоляюще смотритъ на Маринку, какъ бы го­ ,
воря: «ай­да Маринка, бѣжимъ скорѣе!» А она беретъ его
на руки и прижимаетъ къ груди: «нельзя, Скурипинъ, нельзя—
тетя бить будетъ...»
III.
Въ одно прекрасное утро въ сосѣднемъ дворѣ подня­
лась суета. «Жиды пріѣхали», сказала тетка. И съ этого
дня наказы тетки стали строже, а щипки ея злѣе. Она
усилила предосторожности: стала держать подъ замкомъ
все, что только можно было спрятать; понавѣсила замковъ
на погребъ, чердакъ, дровяной сарай, завела во дворѣ
еще одну собаку. «Смотри въ оба», — строго­на­строго
наказывала теперь Маринкѣ тетка, — «слышь ты? Евреи и
цыгане—всѣ воры, слышь ты? Если еврей сунетъ носъ во
189

дворъ, собакъ натрави на него, собакъ, слышь ты? Собакъ
евреи боятся, слышь ты? Вотъ тебѣ краюха хлѣба и лу­
ковица, не смѣй никуда уходить, слышь ты? Если со двора
пропадетъ что­нибудь, шкуру съ тебя спущу, слышь ты?»
О, какъ ненавистно Маринкѣ это хриплое царапающее
«слышь ты?» Въ груди у нея сверху около плеча,— такъ
кажется Маринкѣ,—круглая, какъ монета, ранка, натертая
этимъ вѣчнымъ «слышь ты?». Слова эти всякій разъ попа­
даютъ въ это мѣсто и бередятъ его: «слышь ты? слышь ты?..»
Маринка покорно наклоняетъ голову и слушаетъ. А
какъ только садовая калитка, дважды скрипнувъ, захло­
пывается за ушедшей теткой, она мигомъ бѣжитъ къ за­
бору. Съ тѣхъ поръ, какъ поселились жиды, она простаи­
ваетъ по цѣлымъ днямъ, прильнувъ къ забору, впиваясь
глазами въ щелку. Такъ стоять ей гораздо пріятнѣе, чѣмъ
сидѣть, скучая, на завалинкѣ. Здѣсь она видитъ новыя
лица, слышитъ, ничего не разбирая, странный говоръ: «га­
га­га, гир­гир­гир...» На землѣ лежатъ сложенные и разбро­
санные ярусы и кучи бревенъ, брусьевъ, досокъ, жердей,
тесу. Есть тутъ и старыя, потемнѣвшія, и свѣжія, блестящей
бѣлизны, съ выступившими каплями остро пахнущаго сока.
Въѣзжаютъ и уѣзжаютъ биндюги, толкутся ломовики и
разный людъ. Между ярусами ходитъ низенькій, толстый,
волосатый человѣкъ въ длинномъ кафтанѣ; онъ суетится,
кряхтитъ, потѣетъ. Гдѣ она видѣла этого человѣка? Ка­
жется, она ужъ его когда­то видѣла... Да, да, это онъ. Тотъ
самый, что напугалъ ее, когда она сидѣла въ сумерки въ
уголкѣ и плакала. «Это и есть жидъ», догадывается со
страхомъ Маринка и смотритъ дальше. У ногъ жида пу­
тается кудрявый смуглый мальчишка. Онъ карабкается то
на одинъ, то на другой ярусъ, скачетъ по бревнамъ, пры­
гаетъ по жердямъ, забирается на самый верхъ и щелкаетъ
кнутомъ, крича «гей, гей!» Волосатый въ длинномъ каф­
танѣ прикрикиваетъ на него, стаскиваетъ съ яруса, даетъ ему
пинка и прогоняетъ; мальчишка бѣжитъ съ плачемъ домой,
и сейчасъ же на весь дворъ раздается изъ дому визгливый
190

женскій крикъ: «Нино­Липа! Нино­Липа!» и еще какіе­то
выкрики, смыслъ которыхъ непонятенъ Маринкѣ... Малень­
кій Скурипинъ скачетъ и лаетъ. Маринка съ испугомъ
бѣжитъ на свое постоянное мѣсто — завалинку; «Красивый,
живой мальчикъ!» —думала Маринка. — «Неужто и онъ—
жидъ?»
Слѣдующіе нѣсколько дней Маринка была занята рабо­
той въ домѣ и во дворѣ. Подрѣзывали деревья, и дѣвочка весь
день металась съ кѣста на мѣсто: спускалась въ погребъ,
лазила на чердакъ, бѣгала по порученіямъ, кормила куръ,
готовила мѣсиво для свиней — и за все получала щипки. Съ
сосѣдняго двора цѣлый день доносился шумъ и грохотъ
разгружаемыхъ и нагружаемыхъ телѣгъ,—и Скурипинчиха
злилась и щипалась, щипалась и злилась.
Когда, наконецъ, Маринка осталась одна и вернулась
къ своей щелкѣ, она ничего не увидѣла: наваленная у за­
бора высокая куча бревенъ заслоняла ей видъ. До нея до­
носился лишь глухой и совершенно непонятный говоръ: ла­
ла­ла». Маринка старалась различить голосъ мальчика, но
это ей не удавалось.
На другой день утромъ, какъ только тетка ушла со
двора, Маринка тщательно осмотрѣла заборъ во всю его
длину, и въ той части, что между домами, она нашла дыру
отъ выпавшаго сучка, круглый глазокъ, недалеко отъ земли,
какъ разъ противъ сосѣдской завалинки. Маринка стала на
колѣни и начала смотрѣть. Полумракъ и тишина. Между
домомъ и заборомъ, подъ застрѣхой чернѣетъ маленькая
полоса взрыхленной земли; она разбита на грядки,—посре­
динѣ воткнутъ заступъ. Никого не видать. «Кто это сѣетъ
здѣсь?» —удивилась Маринка. Послышались шаги. Скурипинъ
встрепенулся и уже собрался залаять «Тсс!..», поспѣшила
Маринка удержать его и стала прислушиваться. Нѣтъ, это
не шаги, а прыжки, прыжки, словно скачетъ жеребенокъ.
Прыжки доносятся со стороны, все приближаясь. Спустя
минуту къ закоулку между заборомъ и сосѣдской стѣной
вприпрыжку прибѣжалъ кудрявый смуглый мальчикъ. «Онъ,
191

онъ!»—узнала его сейчасъ Маринка и затаила дыханье.
Мальчикъ весь сіялъ отъ радости и счастья. Подымая надъ
головой зажатыя горсти, онъ прыгалъ и выкрикивалъ:
«Есть! есть!­ все есть!». Промежъ пальцевъ сыпались на
землю бобы, горохъ, подсолнухи. «Дурной!», подумала
Маринка, и еле сдерживаемый смѣхъ защекоталъ ея горло.
Одной рукой она зажала себѣ ротъ, а другой— морду Ску­
рипина: чувствуетъ она по вздрагиванію его тѣла, что онъ
тоже не можетъ сдержаться и вотъ­вотъ залаетъ.
— Что есть?— неожиданно сорвалось у нея съ губъ, и
сейчасъ же она спохватилась и пожалѣла объ этомъ.
Мальчикъ вздрогнулъ, съ легкимъ замѣшательствомъ
осмотрѣлся кругомъ и быстро спряталъ въ карманъ сѣмена.
Потомъ, замѣтивъ дырку, тихо опустился на колѣни и
испуганно заглянулъ въ нее. Изъ дырки навстрѣчу его
взгляду смѣялся добрый, лукавый сѣрый глазъ. Минута
молчанія и смущенія.
— Кто ты?—спросилъ онъ глазъ.
— Я... Маринка ..
— А я—Ной!..
Продолжительная пауза.
Маринка немного отодвинулась отъ дырки. Ной съ
минуту смотрѣлъ на нее и сказалъ какъ­бы въ сердцахъ:
— Чего ты заглядываешь сюда?
— Такт. Хочу видѣть, что ты тутъ дѣлаешь.
— Я?... сѣю...
— Хи­хи­хи,— засмѣялась Маринка, втянувъ голову въ
плечики.
— Чего ты смѣешься, ты?— обидѣлся Ной и разсердился.
Въ это время собака залаяла. Ной сразу успокоился и
разговорился. Онъ спрашивалъ ее о собакѣ, она отвѣчала.
Подъ конецъ онъ сталъ ее подбивать перейти съ собакой
къ нему.
—Я, видишь ли, — уговаривалъ ее Ной, — завожу
огородъ. Будемъ сѣять вмѣстѣ. У меня все есть, ей­Богу!
Вотъ горохъ, бобы, подсолнухи,—и онъ вытаскивалъ изъ
192

кармановъ всѣ сѣмена. — Ты никому не разскажешь?—
спросилъ онъ, понижая голосъ до шопота:— Я ихъ стащилъ
у мамы; она ничего не будетъ знать; когда все вырастетъ,
я ей отдамъ въ десять разъ больше, ей­Богу! Ну, Маринка,
хочешь?
Маринка отрицательно качнула головой.
— Почему? — огорчился Ной.
— Такъ. Въ закоулокъ не доходитъ солнце.
— Что жъ изъ того?—испуганно удивился Ной.
— Ничего не созрѣетъ, и твоя работа пойдетъ прахомъ.
— Ты врешь,—снова разсердился Ной, чуть не запла­
кавъ,—созрѣетъ, созрѣетъ! Предъ вечеромъ солнце дохо­
дитъ, я самъ видѣлъ! Я, я, вѣдь, знаю...
Маринка ничего не отвѣтила. Смѣяться ей ужъ больше
не хотѣлось; она взяла Скурипина на руки, погладила его
по головѣ и дунула ему за ухо. Ной хотѣлъ ей что­то
сказать, но въ эту минуту раздался во дворѣ со стороны
дома визгливый женскій голосъ:
— Ной, Ной!
Ной вскочилъ и исчезъ.
IV.
Съ этого утра дѣти подружились. Когда Скурипинчихи
не было во дворѣ, они тайкомъ сходились у круглаго глазка въ
заборѣ и дѣлились другъ съ другомъ всѣми своими секретами.
Ной говорилъ много, горячо, съувлеченіемъ, пересыпая свою
рѣчь божбой. Щеки его пылали, глаза блестѣли, теплое
дыханіе его рта обдавало рѣсницы прильнувшаго къ дыркѣ
глаза Маринки. Онъ разсказывалъ о деревнѣ, откуда они
выѣхали, объ оставленныхъ тамъ товарищахъ, о маленькихъ
хорошенькихъ щенкахъ, которые у него тамъ были.
— Ахъ­ахъ­ахъ,—онъ зажмуривалъ глаза, захлебывясь
отъ восторга,—такіе малюсенькіе, такіе хорошенькіе!..
Разсказывалъ онъ также о какомъ­то лѣсѣ. —Большой,
большой лѣсъ, какъ весь міръ, ей­Богу! А деревья тамъ
13

193

высокія— превысокія, взглянуть страшно! Онъ самъ ѣхалъ
этимъ лѣсомъ, ей­Богу! Когда они переселялись изъ деревни,
онъ проѣзжалъ его. Они ѣхали, ѣхали, ѣхали, а лѣсу все
конца не было. Когда они выѣхали оттуда, онъ не знаетъ:
онъ задремалъ въ телѣгѣ на подушкахъ, а когда проснулся
и увидѣлъ, что лѣса нѣтъ, онъ заплакалъ, ей­Богу, онъ
такъ плакалъ! Ихъ корова Минця тоже плакала; она шла
на привязи за телѣгой и все время оборачивала голову и
жалобно мычала: жалко ей было оставленнаго въ деревнѣ
теленка. Ахъ, какой это |!былъ красивый теленокъ! Бурый,
съ бѣлой отмѣтиной на лбу.^ По цѣлымъ днямъ онъ ска­
калъ: гопъ­гопъ­гопъ. Его продали Петру за восемь злотовъ,
ей­Богу! А жеребенка купилъ Кузьма; жеребенокъ тоже
хорошо скакалъ, но онъ былъ гнѣдой и брыкливый. Въ
деревнѣ у нихъ было много коровъ и лошадей; теперь у
нихъ только одна корова, вотъ эта самая Минця, и одна
лошадка «Шмаргозъ». Вотъ она стоитъ въ конюшнѣ. А,
у Маринки нѣтъ Шмаргоза!..
Маринка, въ свою очередь, разсказывала Ною оработѣ
въ огородѣ и на полѣ, объ урожаѣ плодовъ, о своихъ но­
чевкахъ въ саду въ темныя ночи.—Она одна ночуетъ тамъ
въ шалашѣ, и она такъ боится, такъ боится. Всю ночь по
дорожкамъ сада ходитъ «невидимка» и чего­то ищетъ межъ
деревьевъ; бродитъ онъ потихоньку взадъ и впередъ по
всѣмъ закоулкамъ сада; Скурипинъ и тотъ пугается: онъ
лежитъ на вязанкѣ соломы и дрожитъ, жмуритъ глаза и
притворяется, что ничего не слышить... Про это Маринка
разсказывала, понижая голосъ, какъ бы сообщая большую
тайну, и шопотъ ея былъ полонъ скрытаго трепета, кото­
рый передавался и Ною и охлаждалъ на время его горячую
кровь...
Въ одну изъ бесѣдъ Ной спросилъ Маринку, гдѣ ея мама.
— Не знаю,—отвѣтила она тихо.
— А папа?
Маринка молчала.
— Онъ умеръ? Ты—сирота?.
194
і

— Нѣтъ у меня папы, — сказала Маринка, опустивъ
голову.
Ной почувствовалъ къ ней сильную жалость и въ по­
слѣдующіе дни сталъ дѣлиться съ ней всѣми сластями,
получаемыми имъ отъ матери. Когда въ саду созрѣвали
фрукты, дѣти обмѣнивались лакомствами: Ной перебрасы­
валъ Маринкѣ черезъ заборъ ломоть субботняго пшенич­
наго хлѣба, крошилъ гусиную печенку и сыпалъ ей черезъ
дыру, а она кидала ему спѣлое яблоко, грушу. Много разъ
хотѣлось ему пробраться къ ней во дворъ, но это не уда­
валось: дворъ былъ наглухо запертъ. Однажды, когда Ной
разговорился о лошадяхъ, Маринка тихо, по своему обы­
кновенію, сообщила ему, что и у тетки въ конюшнѣ стоитъ
лошадка — «Малышъ». Тетка возитъ на немъ въ городъ
фрукты.
Ной заволновался.
— Взаправду? Малышъ? Мариночка, я тебя прошу, по­
кажи мнѣ Малыша, пусти меня въ конюшню!
— Нѣтъ, нѣтъ,—встревожилась Маринка,—нельзя!
— Да, да, да,—настаивалъ Ной,— можно!
И съ этими словами онъ сталъ карабкаться на заборъ.
Маринка всполошилась, вскочила съ земли и умоляюще
протянула ручки:
— Слѣзай, Ной, слѣзай! —тетя убьетъ меня, ой, слѣзай!
Ной слѣзъ. «Чего она такъ боится своей тетки?» — ду­
малъ Ной, отъ души жалѣя Маринку и злясь на старую
«вѣдьму»,— «и какимъ образомъ она къ ней попала?»
Чувство жалости особенно овладѣвало Ноемъ по суббо­
тамъ и въ дни еврейскихъ праздниковъ, когда онъ, наряд­
ный, сытый, веселый и довольный, выходилъ во дворъ, а
Маринка по ту сторону забора сидѣла или стояла за сво­
ей работой совсѣмъ, какъ вчера, какъ третьяго дня: лицо,
платье — все оставалось будничнымъ. Никогда она не каза­
лась ему столь несчастной и обиженной! «И почему она
не еврейка?» — огорчался Ной. Улучивъ минуту, когда тетки
ея не было видно, онъ поспѣшно перебрасывалъ черезъ
13*

195

заборъ кой­какія субботнія лакомства: кусокъ пирога, пря­
никъ, нарочно припрятанные для Маринки.
Однажды, когда Ной вошелъ въ закоулокъ, до его слуха
донеслись глухіе вопли, прерывистый, сдавленный крикъ.
Онъ посмотрѣлъ сквозь дырку въ сосѣдній дворъ—никого.
Крики неслись изъ дома; то былъ голосъ Маринки. «Тетка
бьетъ ее»—догадался Ной и сталъ прислушиваться. Вопли,
хоть и приглушенные, леденили кровь. Ной чувствовалъ,
что Маринка надрывается, кричитъ изъ послѣднихъ силъ.
Отъ боли у него искривилось лицо, и онъ сталъ яростно
бить своимъ кулачкомъ по забору: бьетъ и плачетъ, бьетъ
и скрежещетъ зубами.
— Ой, ой, оставь ее, оставь, оставь!
Его стукъ не произвелъ никакого впечатлѣнія, такъ
какъ ревъ не прекращался, но зато Ноя услыхала его мать,
Ципа­Лія, и поспѣшила къ нему. Съ трудомъ оторвала она
его отъ забора. Лицо его было блѣдно, и весь онъ дро­
жалъ отъ бѣшенства. «Ой, ой» —кричалъ онъ, топая нож­
ками,— «она убьетъ ее, она убьетъ ее!». Ципа­Лія, ругаясь,
потащила его въ домъ.
— Тьфу, тьфу,—отплевывалась она, утирая передникомъ
Ною носъ,—ребенокъ отъ бездѣлья съ ума сходитъ. Смот­
рите, добрые люди, старая вѣдьма бьетъ свою дѣвчонку, а
онъ колотитъ въ заборъ и реветъ. Слыхапи ли вы что­ни­
будь подобное?! Ребенокъ весь посинѣлъ!
Въ эту ночь Ной не могъ уснуть. Лежитъ онъ въ по­
стели, а сердце его — за заборомъ. Этотъ ужасный крикъ
все отдается у него въ ушахъ и сверлитъ ему мозгъ. Крикъ
раздается не снаружи, а въ немъ самомъ, все въ немъ кри­
читъ. Ной приподнялся и приложилъ ухо къ стѣнѣ, обра­
щенной къ забору. Стѣна кричала, громко кричала. «Что
съ ней дѣлаетъ эта вѣдьма?»—горѣло у него въ мозгу,—
«что она съ ней дѣлаетъ?»
Въ первый же разъ, встрѣтившись съ Маринкой, онъ
спросилъ ее объ этомъ. Маринка молча обнажила руку
повыше локтя:
196

— На, смотри...
Рука, опухшая и расцарапанная, была густо усѣяна си­
няками и кровоподтеками.
— Что это Маринка?
— Щипки...
У Ноя задрожалъ подбородокъ. Онъ сдѣлалъ движеніе,
чтобы взять руку Маринки и погладить ее, но —заборъ мѣ­
шалъ.
— Болитъ рука, Мариночка, очень болитъ?
Маринка покачала отрицательно головой:
—■ Нѣтъ, когда щипаютъ—болитъ, ой, какъ болитъ; те­
перь—нѣтъ.
— Но за что она мучаетъ тебя?—закричалъ Ной и уда­
рилъ кулакомъ по забору. Маленькій Скурипинъ за забо­
ромъ вздрогнулъ и началъ прыгать и лаять.
— Мариночка, за что она мучаетъ тебя?
— Я— пріемышъ, Ной: ни отца, ни матери,—отвѣтила
Маринка и тихо всхлипнула.
«Пріемышъ? Что такое пріемышъ? И почему ее .зовутъ
байстручкой? Что значитъ: ни отца, ни матери? Умерли?
Но она жъ говоритъ, что не знаетъ, гдѣ они».
Однажды онъ собрался съ духомъ и спросилъ свою мать:
— Мама, что значитъ пріемышъ?
Въ это время Ципа­Лія была занята поджариваніемъ
блинчиковъ и слушала сына очень разсѣяно.
— А, пріемышъ?—сказала Ципа­Лія, смотря въ печку,
вся поглощенная шипѣвшими въ маслѣ блинами,—...пріемышъ,
говоришь ты, пріемышъ...—это, это... ой, горе мнѣ, блины
сейчасъ сгорятъ!
И Ципа­Лія выхватила изъ печки сковороду съ бли­
нами.
— Мама, мама,—не отставалъ Ной,— что такое пріемышъ?
а, мама?
— Ты не уйдешь отсюда, бездѣльникъ? Ханино­Липа!
Такъ Ной и не узналъ, что значитъ пріемышъ...
197

V.
Позади двора Ханино­Липы и сада Скурипинчихи, за
еврейскимъ околоткомъ притаился особый тихій мірокъ —
огороженная пустынная поляна. Эта поляна со всѣхъ сто­
ронъ замкнута огородами и баштанами. Очутиться на
ней можно только пройдя по узкой тропинкѣ межъ плетней
и пробравшись черезъ проломъ въ заборѣ. Зимою—она
въ безраздѣльномъ владѣніи глубокаго, чистаго снѣга, сугробы
котораго доходятъ до половины забора; а лѣтомъ здѣсь
привольно и буйно разростается дикая поросль, въ которую
изрѣдка заплутаетъ отбившійся теленокъ, заблудшій поро­
сенокъ. Дальній крикъ пѣтуха, голоса людей доходятъ сюда,
въ это сонное царство, какъ­бы изъ иного міра. Сюда
приходятъ лишь опалить свинью или содрать шкуру съ
павшей скотины. Мѣстный тряпичникъ, старый крестьянинъ,
молчаливый, немного придурковатый, слывущій колдуномъ, цѣ­
лыми часами простаиваетъ здѣсь одинъ­одинешенекъ со своей
палкой и мѣшкомъ, роясь въ мусорѣ и шевеля потрескав­
шимися губами. Въ густой травѣ, въ скрытыхъ заросшихъ
ямахъ, вперемежку съ высохшими черепами, бѣлѣющимися
костями и бычачьими рогами, лежатъ во мракѣ массивные
выкорчеванные пни. Кое­гдѣ выступаютъ изъ травы, подобно
древнимъ надгробнымъ памятникамъ, круглые широкіе об­
рубки, остатки росшихъ здѣсь деревьевъ. Когда­то, пере­
даютъ, на мѣстѣ этой поляны шумѣла густая тѣнистая
роща; теперь здѣсь царитъ тишина, тишина кладбища. Изъ
всего былого богатства осталось только два дерева: могучій
вѣковой дубъ, стоящій посрединѣ поляны и гордо высящійся
надъ крышами домовъ всей слободы, и низенькая полуза­
сохшая груша. Есть тамъ еще и старая липа, но она
растетъ за оградой у самаго пролома и, наклоняя къ полянѣ
свою густую раскидистую вершину, какъ­будто смотритъ все
время на своего старшаго товарища.
Ной, освоившись съ окрестностями слободы, хаживалъ
на эту поляну рвать лѣсныя груши, искать птичьи гнѣзда.
198

Всякій разъ, когда онъ попадалъ сюда, его охватывала
какая­то сладкая жуть одиночества. Онъ не бѣжалъ туда,
но входилъ постепенно, крадучись: сначала просовывалъ
голову, озирался по сторонамъ, заносилъ одну ногу, потомъ
другую, осторожно, безшумно — тсс! Малѣйшій шорохъ,
прыжокъ спугнутаго кролика заставляли его сердце сжи­
маться отъ какого­то скрытаго сладостнаго страха. Онъ
самъ не могъ бы объяснить себѣ причины этой боязни, но
стоило ему просунуть въ заборъ голову, какъ страхъ
овладѣвалъ имъ. Была въ этой полянѣ какая­то невѣдомая
сила, пугающая и, вмѣстѣ сътѣмъ, притягивающая, —таин­
ственная живая душа, влекущая къ себѣ.
Въ одинъ изъ жаркихъ іюльскихъ дней Ной забрался на
поляну. Солнце немилосердно жгло. Ной влѣзъ на дерево.
Вотъ ужъ нѣсколько дней, какъ онъ не находитъ Маринки
у забора,—она сторожитъ въ саду созрѣвшіе фрукты,— и Ной
тоскуетъ по ней. Съ дерева ему виденъ, какъ на ладони,
весь садъ Скурипинчихи. Однимъ угломъ садъ примыкаетъ
къ оградѣ поляны, и нѣсколько досокъ забора у нихъ общія.
Деревья въ саду обременены плодами: бѣлѣютъ яблоки, жел­
тѣютъ груши,—­но какъ они далеки! Не увидитъ ли онъ Ма­
ринку? Но она не показывается Ной слѣзъ и подошелъ къ
углу. Влѣзть на заборъ невозможно: доски высоки и заострены.
«Ахъ если бы образовалось отверстіе въ заборѣ»— блеснула
у него счастливая мысль —«тогда можно было бъ безпре­
пятственно видаться съ Маринкой». И онъ сталъ рыть
землю подъ заборомъ. Спустя четверть часа образовалась
небольшая ямка, въ которую свободно входилъ кулакъ.
Ной просунулъ руку—ай! ожегся о крапиву. Внезапно въ
ямкѣ показалась собачья морда—Скурипинъ! Собака начала
ворчать и обнюхивать землю, протиснула съ трудомъ лапы
и носъ и, царапая и роя когтями, изо всей силы, расширяла
отверстіе. Потомъ стала тихо и жалобно выть, какъ бы при­
зывая на помощь. Сейчасъ же межъ деревьевъ показалась Ма­
ринка. Собака побѣжала ей навстрѣчу и потянула ее къ ямкѣ.
— Маринка!—воскликнулъ радостно Ной.
199

— Ной!— испугалась Маринка и остановилась. —Что ты
тутъ дѣлаешь?
— Мариночка, прошу тебя...
— Уйди отсюда, сейчасъ же,—перебила его Маринка тре­
вожнымъ шопотмъ.—Тетя въ саду. Уйди! Приходи завтра
утромъ... Скурипинъ!
И Маринка, свистнувъ собакѣ, исчезла вмѣстѣ съ ней
между деревьями.
Ной вернулся домой сильно раздосадованный. Всю ночь
онъ ломалъ себѣ голову, какимъ образомъ разрушить пре­
граду между нимъ и Маринкой. Раннимъ утромъ Ной всталъ,
вытащилъ изъ­подъ кровати отца топорикъ, спряталъ подъ
полу и улизнулъ изъ дому. Во дворѣ онъ наткнулся на Ха­
нино­Липу, поившаго у колодца своего коня. Отецъ подо­
зрительно покосился на него и встрѣтилъ его «отцовскимъ
привѣтствіемъ»:
— Куда тебя несетъ спозаранку, сокровище мое?
Ной буркнулъ ему въ отвѣтъ что­то невнятное и исчезъ.
Ною некогда,—во весь опоръ несется онъ къ полянѣ. Когда
онъ прибѣжалъ туда, поляна была залита яркимъ свѣтомъ,
а высокая трава у забора около ямки была еще влажна и
блестѣла изумрудной росой. Ной исчезъ въ травѣ и сей­
часъ же принялся за работу: просунулъ топоръ подъ доску
въ томъ мѣстѣ, гдѣ она была прибита гвоздемъ къ ниж­
ней жерди, и навалился всѣмъ туловищемъ на рукоятку.
Доска нѣсколько поддалась и обнажила часть почернѣвшаго
гвоздя. Между досками образовалась щель, въ палецъ ши­
риной. За деревьями послышался шорохъ, и показалась Ма­
ринка со своей собакой. Ной напрягъ всѣ свои силенки—
разъ, два, три — кррахъ!—нижній гвоздь выскочилъ, и доска
осталась висѣть на одномъ верхнемъ гвоздѣ. Ной отодви­
нулъ доску въ сторону. Въ его разгоряченное лицо пахнуло
прохладой.
У отверстія стояла Маринка со Скурипиномъ.
— Выходи,—сказалъ ей Ной, придерживая рукой сдви­
нутую въ сторону доску.
200

Маринка, а за ней собака, пролѣзли въ отверстіе и вы­
шли на поляну. Солнце миріадами яркихъ лучей ударило ей
въ лицо и ослѣпило ее. Отъ яркаго свѣта и простора у нея
на мигъ закружилась голова. Трава, кусты — все вокругъ
нея было залито свѣтомъ. Она заслонилась отъ солнца ру­
кой, и благодарная улыбка заиграла на ея лицѣ.
— Хорошо, Мариночка, хорошо? — спросилъ Ной, держа
ее за руки и блаженно заглядывая ей въ глаза.
— Очень хорошо, Ной, очень, — отвѣтила она, широко
улыбаясь и сіяя отъ восторга. ■
— Впустишь меня въ садъ, Мариночка?
— Впущу, Ной, впущу...
— А яблокъ дашь мнѣ?
— Сколько захочешь.
— А грушъ, сливъ?
— Всего дамъ, всего...
Но Ной ужъ не слушалъ ея: внѣ себя отъ радости и
избытка нахлынувшихъ силъ онъ бросился на траву, захо­
дилъ на рукахъ, сталъ кувыркаться. Слѣдомъ за нимъ стала
бѣгать, валяться, скакать и собака. Внезапно Ной прова­
лился. Спустя мгновенье изъ земли послышался какой­то
странный пискъ. Скурипинъ повернулъ голову къ Маринкѣ
и остановился въ недоумѣніи, какъ бы спрашизая глазами:
«въ чемъ тутъ дѣло?»
— Ной! —вскрикнула Маринка слегка испуганнымъ го­
лосомъ.
— Ха­ха­ха, — выросъ Ной, вылѣзая со смѣхомъ изъ
ямы, куда онъ попалъ, катаясь.— Неправда ли, я хорошо пи­
щалъ, а? Посмотри—яма.
И Ной бѣжалъ, таща за собой Маринку съ собакой, и
показывалъ ей ямы, скрытыя разросшимся бурьяномъ, спу­
танными сорными травами. Изъ нихъ слышалось шурша­
ніе и ползаніе какихъ­то невидимыхъ существъ; въ одной
изъ ямъ промелькнула и сейчасъ же пропала ящерица. Ску­
рипинъ вдругъ отдѣлился отъ компаніи и сталъ гоняться
за кроликомъ.
201

— Кусай, кусай, кусай!—науськивалъ его Ной и побѣжалъ
за нимъ. Кроликъ въ нѣсколько прыжковъ достигъ забора
и исчезъ.
— Пропало!—махнулъ Ной рукой, упавъ въ изнеможе­
ніи на землю, — въ кустахъ спрятался. Тутъ ихъ страсть
какъ много. И ежи, и кроты водятся здѣсь, тутъ даже
змѣи есть...
— Змѣи? —испугалась Маринка.
— Подумаешь, важность какая! Я ихъ ни капельки не
боюсь! У насъ въ деревнѣ было много змѣй; онѣ жили въ
нашемъ подпольѣ; были большія, маленькія и совсѣмъ ма­
люсенькія, попадались такія красивыя! Папа убивалъ ихъ
топоромъ.
— Грѣшно убивать змѣй!—сказала Маринка боязливо.
— Глупая, грѣшно? Убивать ихъ—доброе дѣло. Битыя
змѣи кучами лежали у насъ во дворѣ. Я ихъ вѣшалъ на
заборѣ, какъ колбасу, ей­Богу. Маринка, — спохватился Ной,
вскочивъ на ноги, —а въ садъ когда?
— Ступай за мной!—кивнула ему Маринка.— Скурипинъ!
Скурипинъ, обнюхивавшій траву, выскочилъ и побѣжалъ
за Ноемъ и Маринкой въ садъ. У забора на землѣ лежалъ
забытый топорикъ; Маринка отодвинула доску въ сторону.
— Войди!..
Садъ поглотилъ всѣхъ троихъ. Ной рыскалъ по травѣ
между кустами и деревьями. Надъ его головой, какъ хру­
стальные колокольчики, звенѣло радостное утреннее чири­
канье птичекъ. Онъ бѣгалъ, а круглые блики свѣта, про­
ворные и легкіе, какъ золотые зайчики, прыгали по его
лицу, по головѣ, платью. Онъ чувствовалъ на щекахъ ихъ
теплое и нѣжное щекотанье. Собака вертѣлась тутъ же; и
казалось, будто запуталась она въ сѣтяхъ, сплетенныхъ
изъ свѣта и тѣни. Низко склоненныя подъ тяжестью боль­
шихъ яблокъ вѣтви задѣвали Ноя по головѣ и то и дѣло
сбрасывали съ него шапку. Яблоки, яблоки, яблоки! Яблоки —
вверху, яблоки — внизу, на землѣ, на травѣ, у шалаша, на
соломенной подстилкѣ. Съ верхушекъ вишневыхъ деревьевъ
202

украдкой и хитро глядѣли, какъ чьи­то глаза, отдѣльныя
черныя­черныя оставленныя вишни; а на низкихъ кустахъ
изъ­подъ зеленаго листа краснѣла одинокая шелковистая
ягодка малины.
Ной какъ съ цѣпи сорвался. Новизна мѣста, ароматъ
плодовъ, щебетанье птицъ — все это ударило въ голову и
пьянило его. Онъ бѣгалъ отъ одного дерева къ другому,
срывалъ и ѣлъ, срывалъ и бросалъ, пркталъ въ карманъ, топ­
талъ... Маринка не мѣшала; наоборотъ, она еще помогала
ему выбрать самые отборные и спѣлые плоды, указывала
лучшіе сорта и набивала ему карманы.
Когда, наконецъ, Ной, весь разгоряченный, пыхтя и
сопя, усталый, но счастливый, съ карманами, полными
яблокъ, грушъ и сливъ, возвращался домой, онъ въ воро­
тахъ снова наткнулся на отца. Къ счастью, тотъ его не
замѣтилъ: вмѣстѣ съ какимъ­то мужикомъ, онъ помогалъ
лошадямъ сдвинуть съ мѣста тяжелую телѣгу, нагруженную
бревнами; Ной благополучно проскользнулъ въ домъ, неза­
мѣтно сунулъ топорикъ на мѣсто, а яблоки, груши и сливы
спряталъ на сѣновалѣ надъ конюшней, зарывъ ихъ до поры,
до времени въ сѣно.
Съ того времени поляна и садъ стали излюбленнымъ
мѣстомъ свиданій Ноя и Маринки. Они пользовались ка­
ждымъ удобнымъ случаемъ, чтобы сойтись тамъ; ложились
въ тѣни деревьевъ, бросались въ высокую траву, рѣзвились
Все это продѣлывалось тайкомъ, потому что какъ
разъ тогда между сосѣдями пошли большіе нелады и
ссоры. Скурипинъ, постоянный ихъ спутникъ, не протесто­
валъ и не выдавалъ ихъ. Маринка приказывала ему мол­
чать, и онъ молчалъ. Съ теченіемъ времени онъ даже при­
вязался къ Ною, встрѣчалъ его радостными прыжками,
вилялъ хвостомъ, смотрѣлъ ему въ руки, такъ какъ Ной
всегда что­нибудь приносилъ съ собой для Маринки и для
Скурипина.
Однажды Маринка, не безъ колебаній и съ большими
предосторожностями, впустила Ноя къ себѣ во дворъ. Въ
203

первую минуту Ной 'почувствовалъ себя перенесеннымъ въ
иную среду. Скоро, однако, онъ оправился и побѣжалъ къ
конюшнѣ посмотрѣть на «Малыша». Къ его огорченію, ко­
нюшня оказалась запертой, и онъ могъ только заглянуть
въ щелку. Острый запахъ теплаго навоза ударилъ ему въ
носъ; когда глаза его нѣсколько освоились съ полумракомъ
конюшни, онъ увидѣлъ маштачка, стоящаго у яслей, — и
не могъ оторваться.
— Ми­и­ленькій мой! —тянулъ Ной умиленнымъ и растро­
ганнымъ голосомъ, не спуская глазъ съ лошадки. Потомъ,
потихоньку, на ципочкахъ онъ отошелъ отъ конюшни къ
забору и черезъ узкую щель заглянулъ во дворъ отца.
Ему показалось дикимъ, что онъ стоитъ здѣсь, во дворѣ
крестьянки, и смотритъ въ отцовскій дворъ. Если бы папа
и мама узнали объ этомъ! Дворъ и все, находящееся въ
немъ, кажутся ему отсюда, черезъ щель совершенно иными.
Другое освѣщеніе, другое расположеніе—все шиворотъ на
выворотъ. Вотъ и самъ папа! — Хи­хи­хи, — Ной втянулъ
голову въ плечи и тихо захихикалъ про себя. — Папа стоитъ
между ярусами бревенъ и ничего не знаетъ! Захочу— сострою
гримасу, покажу ему языкъ... Куку!
Ханино­Липа обернулся въ недоумѣніи, а Ной испуганно
отодвинулся въ сторону и, осторожно ступая, пошелъ къ
дому Скурипинчихи. Заслонившись ладонями отъ свѣта,
онъ прильнулъ къ стеклу окна. Внутри было тихо: боль­
шая кровать съ многочисленными перинами и подушками,
горой подымавшимися къ потолку, массивный, обитый же­
стью и окованный желѣзомъ сундукъ, съ большимъ вися­
чимъ замкомъ; бѣлыя деревянныя скамьи и столъ; иконы
въ красномъ углу. Ной обернулся и сталъ глазами искать
Маринку. Она сидѣла, по своему обыкновенію, на завалинкѣ,
а у ея ногъ лежалъ Скурипинъ.
— Маринка, ты ходишь въ церковь? — тихо спросилъ
Ной. Она покачала отрицательно головой.
— Почему?
— Я сторожу дворъ.
204

— А гдѣ ты спишь зимой?
— Дома.
— Съ н е ю въ кровати?
— На полу.
Ной подошелъ, сѣлъ на траву рядомъ съ собакой у
босыхъ ногъ Маринки и поднялъ на нее глаза, полные
участья и жалости. Онъ хотѣлъ спросить ее о чемъ­то,
но удержался.
У Маринки въ глазахъ стояли слезы.
— Чего ты плачешь, Мариночка: тетя бьетъ? ѣсть не
даетъ?
Плечи Маринки задрожали отъ сдерживаемыхъ рыданій,
изъ глазъ брызнули слезы.
— Не надо, Мариночка, — утѣшалъ ее Ной, положивъ
руки на ея колѣни,— не плачь... Я буду приходить къ тебѣ
каждый день, ей­Богу!
Ной сдержалъ свое слово. Онъ приходилъ каждый день
и приносилъ Маринкѣ часть своего обѣда. По цѣлымъ ча­
самъ по всему околотку раздавался визгливый голосъ Ципы­
Ліи: «Ной! Но­ой!», а Ной и въ усъсебѣ не дулъ: въ эти
часы онъ сидѣлъ съ Маринкой въ какомъ­нибудь только
имъ вѣдомомъ укромномъ уголкѣ. Но, въ концѣ концовъ,
дѣло открылось, и между сосѣдями вспыхнула крупная
ссора. Ципа­Лія была внѣ себя:—Несчастная я! вижу, ребе­
нокъ на глазахъ таетъ, какъ свѣчка. Что за причина?
Изъ­за негоднаго пріемыша этой старой вѣдьмы, —чтобъ ей
ни дна, ни покрышки! Все, что даютъ ребенку, съѣдаетъ
эта байстручка,—чтобъ ее ужъ волки съѣли!—Ханино­Липа
взялся было за свой поясъ и хотѣлъ отодрать Ноя какъ
слѣдуетъ, но Ципа­Лія его отстояла. А Скурипинчиха по­
волокла Маринку въ домъ; что она тамъ съ ней дѣлала,
этого никто не видалъ, — слышенъ былъ только глухой,
прерывистый, щемящій душу плачъ. Ной, лежа на своей
постели, до самой полуночи прислушивался къ этимъ зву­
камъ и чуть съ ума не сошелъ.
На короткое время парочка разсталась. Скурипинчиха
205

усилила свои строгости, и Маринка оставалась одна вза­
перти. Ной пересталъ бывать на полянѣ: Ципа­Лія теперь
слѣдила за нимъ и не отпускала его ни на шагъ. Дырка
въ заборѣ также была забита: между домомъ и заборомъ,
тамъ гдѣ былъ огородъ Ноя, навалили жердей, заполнившихъ
весь закоулокъ. Ной сердился, бунтовалъ и отравлялъ суще­
ствованіе родителямъ; никто не могъ догадаться, что съ нимъ­
— Мой огородъ, огородъ, —кричалъ Ной, топая ногами,—
зачѣмъ вы его сгубили?!
Ханино­Липа тоже топалъ ногами и хватался за ре­
мешокъ.
— Замолчишь ты, чортово отродье!? Я тебя, какъ говя­
дину, сдѣлаю! Слыхали вы подобное? Тоже огородникъ
выискался!
Настала осень; пошли дожди, потомъ снѣга. Скурипин­
чиха сидѣла безвыходно дома, и Маринка не могла уйти
со двора: сердитые глаза старухи и страхъ передъ ней
точно держали ее на привязи. Въ присутствіи тетки
она даже не рѣшалась подойти къ забору, и, когда порой
до нея долеталъ сквозь щель тихій призывъ Ноя, она
притворялась неслышащей.
На дворѣ Ханино­Липы ярусы дровъ все росли да росли.
По цѣлымъ днямъ только и слышно было—тррахъ­трахъ
сваливаемыхъ бревенъ. Стѣна между сосѣдями все росла.
Проходъ на поляну черезъ садъ тоже сталъ невозможенъ:
поляна, какъ всегда, покрылась до половины забора высокимъ
непролазнымъ снѣгомъ. Настоящее бѣлое море!
Съ наступленіемъ весны Ной поступилъ въ хедеръ, и
у него явились новые интересы. Проходили дни, недѣли, а
Ной не показывался. Маринка ждала его въ саду, искала
на полянѣ, а его все не было!
«Гдѣ Ной? Почему онъ не приходить?»— спрашивала
себя Маринка.
Снова настало лѣто. Скурпинчиха опять начала уходить
раннимъ утромъ на баштанъ и возвращаться позднимъ
вечеромъ.
206

Маринка одиноко и тоскливо сидитъ на завалинкѣ,
держитъ на колѣняхъ Скурипина, смотритъ ему въ глаза
и молчитъ.
Когда она подымаетъ глаза на окружающіе ее высокіе
заборы, ей кажется, что не о н и стали выше, а о н а ушла
въ землю...
А иногда, когда она такъ сидитъ, и все вокругъ нея
погружено въ лѣтнее безмолвіе, внезапно со стороны сосѣд­
скаго двора раздается визгливый женскій голосъ: «Ной,
Но­ой!» Маринка вздрагиваетъ и бросается къ забору; въ
тысячный разъ она пытается найти хоть какую­нибудь
щель. Скурипинъ сочувствуетъ ей и помогаетъ искать: онъ
забѣгаетъ впередъ, упирается передними лапами въ заборъ,
скребетъ его когтями и обнюхиваетъ... Но заборъ непро­
ницаемъ, и Маринка медленно и молча возвращается къ
завалинкѣ, беретъ Скурипина на колѣни, смотритъ ему въ
глаза и вдругъ со всей силой прижимаетъ его къ груди,
прижимаетъ и вся дрожитъ. Скурипинъ, гдѣ Ной?..
VI.
Каждый день Ноя силкомъ тащатъ въ хедеръ —по доброй
волѣ онъ не идетъ. Мать наготовляетъ ему на завтракъ
въ хедерѣ.изысканныя лакомства: гусиные пупки, шкварки,
варенье, но ничего не помогаетъ, — онъ все упирается.
Ципа­Лія плачетъ, Ханино­Липа хватается за ремешокъ,—
а Ной твердитъ одно: «не хочу да не хочу». Онъ убѣжалъ
изъ одного хедера, изъ другого,— что дѣлать съ такимъ
лодыремъ? Порядочный уже оболтусъ— и еще ни аза въ
глаза не знаетъ. Тянетъ его только къ собакамъ, лоша­
дямъ, садамъ и огородамъ. По цѣлымъ днямъ что­то сѣетъ,
сажаетъ. Слыхали вы подобное? Наконецъ, рѣшились и
отдали его меламеду Рувину­Гершу. Это былъ высокій ху­
дощавый еврей, съ жидкими наполовину вылѣзшими усами
и большимъ выдающимся кадыкомъ, на словахъ мягко
стелющій, но пьяница, любившій щекотать своихъ учениковъ
до полусмерти.
207

— Рувинъ­Гершъ, — говорили сосѣди, — пріохотитъ его
къ ученію, еще какъ пріохотитъ!
Сначала, дѣйствительно, все шло ладно. Каждый день,
сейчасъ же послѣ утренней молитвы, Рувинъ­Гершъ шел
калъ себя по кадыку и, хитро прищуривъ глазъ на
стоящій въ углу шкафчикъ, подмигивалъ ученикамъ на
бутылку... Послѣ того, какъ онъ пропускалъ одну за другой
три рюмки, онъ начиналъ щекотать своихъ учениковъ*
Щекоталъ онъ ихъ до слезъ, до изнеможенія, до корчъ;
пяти минутъ не проходило, какъ у стола не оставалось ни
одного ученика: кто лежалъ подъ столомъ, кто —подъ
скамьей, кто — подъ кроватью, попадали и за лохань съ
помоями, даже въ подпечье.
— Щекотка, — говорилъ Рувинъ­Гершъ, ехидно щуря
свой маленькій лѣвый глазъ,—она, того, очень пользительна
для занятій...
Но когда доходило до занятій, вся философія Рувина­
Герша оказывалась несостоятельной. Никоимъ образомъ
Рувинъ­Гершъ не могъ заставить Ноя научиться чему­нибудь.
Въ теченіе двухъ лѣтъ, которые Ной провелъ у Рувина­Герша,
онъ не менѣе десяти разъ убѣгалъ изъ хедера, а разъ,
когда Рувинъ­Гершъ послѣ продолжительнаго щекотанья
хотѣлъ выпороть его, мальчикъ лягнулъ учителя ногой въ
животъ и убѣжалъ. Въ продолженіе сутокъ Ной не возвра­
щался ни домой, ни въ хедеръ'. Рувинъ­Гершъ и его уче­
ники обыскали всѣ закоулки слободы, пустились было и за
предѣлы ея по направленію къ деревнѣ, но, наткнувшись
на собакъ, вернулись обратно. Ципа­Лія чуть съ ума не
сошла. Какъ разсвирѣпѣвшая тигрица, она ворвалась съ
кочергой въ рукахъ въ хедеръ Рувина­Герша. Сосѣди по­
выскакали изъ домовъ и облѣпили окна хедера.
— Гдѣ этотъ пьяница?— вопила она, размахивая кочергой
подъ самымъ носомъ у Рувина­Герша, сидѣвшаго въ ермолкѣ
среди своихъ учениковъ съ выпученными отъ ужаса гла­
зами, — гдѣ онъ, этотъ убійца моего сына? Пустите меня,
добрые люди, пустите, я убью его!
208

У учениковъ душа ушла въ пятки, а ихъ наставникъ,
издавая какіе­то невнятные звуки, испуганно вскочилъ съ
мѣста; языкъ его прилипъ къ гортани, ноги, какъ свинцомъ,
налились; кочерга носилась передъ его глазами, и онъ,
дрожа и трепеща, сталъ пятиться, тщетно ища выхода. Но
внезапно меламедъ осмѣлѣлъ, отчаянно­храбрымъ прыжкомъ
перемахнулъ черезъ окошко во дворъ и спрятался въ
укромномъ мѣстѣ, обычномъ его убѣжищѣ въ минуты
большой опасности. Ученики ликовали. Каждыя пять минутъ
кто­нибудь изъ нихъ отправлялся навѣстить своего учителя,
дрожащаго въ своемъ убѣжищѣ. Каждому хотѣлось видѣть
его въ этой обстановкѣ.
— Можно уже выйти?—освѣдомлялся Рувимъ­Гершъ.
— Упаси Боже! Опасно! сидите,—господинъучитель.сидите!
Весь день Ципа­Лія съ нѣсколькими помогавшими ей до­
бровольцами бѣгала по слободѣ и искала сына; подъ­вечеръ
къ ней присоединился и Ханино­Липа. Искали въ огородахъ
и на полянахъ, обшарили всѣ ямы и канавы, взбудоражили
всѣхъ дворовыхъ собакъ, — все понапрасну. И только въ
полночь они наткнулись на Ноя, спящаго гдѣ­то въ пере­
улкѣ подъ заборомъ, съ зажатымъ въ рукѣ, огромнымъ
наполовину съѣденнымъ огурцомъ...
Послѣ этого происшествія Ципа­Лія тщетно старалась
устроить СЕоеі о сына у какого­нибудь меламеда; всѣ они
отказывались принять его: «Никакъ невозможно, Ципа­Лія;
посреди учебнаго года нельзя, это не по­товарищески. Въ
началѣ года—другое дѣло. Послѣ будушихъ «кущей», если,
Богъ дастъ, доживемъ...»
Очень ужъ напугала меламедовъ ея кочерга! Ной не
особенно безпокоился. Въ это время онъ былъ занятъ раз­
веденіемъ голубей и этому отдавалъ все свое время и вни­
маніе. Макарка, его пріятель изъ сосѣдней деревни, добылъ
ему голубей, и Ной строилъ для нихъ голубятню. Макарка
ему достанетъ и собаку,—онъ ему это положительно обѣ­
щалъ. И Ной уже высмотрѣлъ себѣ щенка у Серафима,
отца Макарки...
14

209

Кромѣ голубей и собакъ, есть у Ноя на свѣтѣ еще одно—
Маринка. Но съ тѣхъ поръ, какъ Ной сталъ ходить въ хе­
деръ, онъ запряталъ это «одно» глубоко въ тайникъ сердца.
Знаетъ онъ, что Маринка теперь часто пасетъ на полянѣ
свиней, и именно потому, что онъ это знаетъ, онъ туда
не заходитъ. По цѣлымъ днямъ онъ бѣгаетъ по всему око­
лотку, а на поляну не заглядываетъ. Боится онъ, стыдится...
Кого или чего— Ной и самъ бы не сказалъ. Каждый разъ,
когда Ною случается проходить мимо поляны, ему какъ­то
не по себѣ, и онъ озирается по сторонамъ. Кажется ему,
что изъ каждой дырочки и щелки смотритъ на него един­
ственный глазъ бывшаго его закадычнаго друга, тепереш­
няго смертельнаго врага—Нотки Камбалы. У этого кривого—
чтобъ его черти забрали вмѣстѣ съ отцомъ­ворюгой! —одинъ
только зрячій глазъ, но зато онъ проникаетъ насквозь, и
за семью стѣнами отъ него не укроешься. Вѣчно этотъ
глазъ сторожитъ тебя, и спина всегда чувствуетъ на себѣ
его взглядъ. Быть можетъ, Нотка уже кое­что пронюхалъ
о Маринкѣ и полянѣ. Ой­ой, куда онъ тогда дѣнется отъ
стыда!
л
Поляна, между тѣмъ, все сильнѣй и сильнѣй манила къ
себѣ Ноя. Однажды, когда Ною совершенно некуда было
дѣться отъ бездѣлья, онъ не могъ удержаться и прокрался
туда. Очутившись на полянѣ, онъ сейчасъ же заложилъ
входъ валявшейся тамъ доской и съ легкимъ сладостнымъ
страхомъ оглянулся вокругъ. Ничего! Поляна та же, что и
всегда. Буйно разросшійся бурьянъ и репейникъ млѣютъ,
блестя подъ отвѣсными лучами солнца. Изъ моря травы вы­
ступаетъ покатая спина большой свиньи; слышно хрюканье
поросятъ; свинья жретъ и хрюкаетъ, хрюкаетъ и жретъ.
Не Маринкины ли это свиньи? Тсс!.. Трава заволновалась
и зашуршала. Рой бѣлыхъ и черныхъ бабочекъ закружился
въ воздухѣ. Ной насторожился. Какое­то существо, скрытое
травой, приближалось къ нему. Ной ждалъ. Вдругъ прямо
на него выскочилъ — Скурипинъ! Собака чуть не одурѣла
отъ радости. Она ходила на заднихъ лапахъ, подскакивала,
210

какъ резиновый мячикъ, стараясь лизнуть Ноя въ лицо. —
Довольно, довольно!—ласково отстранялъ ее Ной, а у са­
мого сердце такъ и прыгало; онъ притянулъ собаку къ себѣ,
взялъ ее за обѣ лапы и заглянулъ ей въ глаза:
— Ну, песикъ, куда?
Собака поняла его и побѣжала впередъ, все время обо­
рачиваясь, пока не добѣжала до дуба. Подъ деревомъ на
травѣ лежала и спала Маринка. Тутъ собака остановилась,
какъ­бы говоря: «вотъ, мы пришли!» Ной смотрѣлъ на Ма­
ринку: лежитъ она, бѣдняжка, одинокая, среди бѣлаго дня
на этой пустынной полянѣ, въ травѣ, кулачекъ подъ голо­
вой, и глаза закрыты... Ной нагнулся и слегка коснулся спящей:
— Маринка, Мариночка!
Маринка вздрогнула и открыла глаза:
— Ной! — прошептала она спросонья, и ея тонкія руки
потянулись къ нему. Ной зажмурилъ глаза и отдался об­
хватившимъ его сплетеннымъ рукамъ. Сердце его замерло;
онъ чувствовалъ только, что онъ притягивается, притяги­
вается къ землѣ.
И снова высокая трава пустынной поляны укрыла ма­
ленькихъ сосѣдей. Правда, за годъ разлуки они значительно
выросли, и травѣ ужъ не скрыть ихъ: двѣ головки, одна —
черная, другая русая, выглядываютъ изъ нея. Но не бѣда!
Какой чудакъ зайдетъ сюда ни съ того, ни съ сего? А кромѣ
того, Скурипинъ караулитъ: малѣйшее движеніе, легкій шо­
рохъ,—и онъ настораживаетъуши. А, въ крайнемъ случаѣ
неподалеку глубокая темная яма, дно которой все усѣяно
костями, копытами и лошадиными челюстями. А на краю
ямы лежитъ одинокій пузатый арбузъ, вырастающій здѣсь
самосѣйкой изъ года въ годъ. А не то, можно забѣжать
за холмикъ, поросшій бурьяномъ и репейникомъ, либо за
дубъ, за грушу. Укромныхъ мѣстъ довольно, надежнѣе ихъ
не сыскать. Заберешься туда, и весь околотокъ, весь міръ
для тебя не существуетъ—дѣлай, что душѣ угодно.
Ной опять сталъ частымъ гостемъ поляны. Лѣто было
на исходѣ, и пока среди мѣстныхъ меламедовъ все не на­
14*

211

ходилось охотника принять Ноя. Свободнаго времени у него
было больше, чѣмъ нужно. Товарищей онъ тоже какъ­то
пересталъ бояться. Въ полдень, когда Маринка выгоняла
свиней на поляну, Ной, разгоряченный и уставшій, прихо­
дилъ туда послѣ своихъ скитаній по лѣсамъ и полямъ. Онъ
сейчасъ же бросался навзничь въ траву или же забирался
вмѣстѣ съ Маринкой въ какой­нибудь уголокъ поляны. Тамъ
они просиживали цѣлыми часами, дѣлясь другъ съ другомъ
всѣмъ, что приходило на умъ. Онъ говорилъ, съ горящими
глазами, громко, воодушевленно, волнуясь и спѣша, а она
отвѣчала ему тихимъ голосомъ, будто повѣряя какія­то
тайны, спокойно, нанизывая словечко къ словечку. Темы
ихъ бесѣдъ ужъ не тѣ, что до разлуки. Родную деревню
съ ея мужиками, о которыхъ Ной когда­то такъ любовно
говорилъ, вытѣснилъ русскій поселокъ съ его обитателями,
а ласточекъ и жеребятъ—голуби и лошади, настоящія ло­
шади, на которыхъ Ной ѣздитъ верхомъ. — Онъ летитъ,
какъ вихрь, настоящій вихрь; такого наѣздника нѣтъ во
всемъ поселкѣ, даже Макаркѣ далеко до него. И безъ сѣдла,
ей­Богу, безъ сѣдла! Когда онъ садится на коня и ска­
четъ—берегись! фью!
— А въ школу,—перебиваетъ его шопотомъ Маринка,—
ты больше не станешь ходить?
— Въ школу? когда? Развѣ будущей зимой. Теперь
меламеды не хотятъ его принять, ей­Богу! И чортъ съ
ними! Мама думаетъ, что онъ съ ней станетъ обходить
меламедовъ и умолять, чтобъ его приняли. Дудки. Не на
таковскаго попали! Онъ не пойдетъ ни за какія коврижки!
И безъ того онъ сталъ притчей во языцѣхъ у всѣхъ своихъ
бывшихъ товарищей. А кто, она думаетъ, виноватъ въ
этомъ? Рувинъ­ Гершъ! Этотъ пьяница не даетъ ему про­
ходу. По субботамъ, когда онъ, Ной, съ отцомъ приходитъ
въ синагогу, Рувинъ­Гершъ натравливаетъ на него своихъ
учениковъ. «Печенка гусиная!», такъ они дразнятъ его.
Знаетъ ли она кривого Камбалу? Нѣтъ, не знаетъ? Такого
другого подлеца трудно найти! Каждый разъ, какъ этотъ
212

кривой въ синагогѣ проходитъ мимо него, онъ приводить
его, Ноя, въ бѣшенство. Онъ ему голову разобьетъ, ей­Богу!
Онъ проходитъ мимо съ самымъ невиннымъ видомъ, весь
какъ­ будто погруженный въ свой молитвенникъ, а на са­
момъ дѣлѣ,— чтобъ у него второй глазъ вытекъ! —только и
думаетъ, какъ бы тебѣ подложить свинью. Пусть онъ
только попадется ему въ руки въ переулкѣ, онъ ему выр­
ветъ второй глазъ, ей­Богу! Въ будущую субботу онъ, Ной.
ужъ больше не пойдетъ въ синагогу, ни за что! Онъ при­
детъ сюда, на поляну, искать гнѣзда и рвать груши...
— Въ субботу?
Ной немного смутился.—­Нѣтъ. нѣтъ, онъ сказалъ это
такъ, къ слову. А впрочемъ,—если въ субботу, такъ что?
По секрету,—она жъ никому не разскажетъ, •— когда онъ
попадаетъ въ субботу въ русскій поселокъ, онъ тамъ все
дѣлаетъ, онъ и Макарка...
— А что папа скажетъ?
— Папа? Что ему сдѣлаетъ папа? Онъ ни о чемъ не
знаетъ. Онъ, Ной, дѣлаетъ, все, что ему вздумается. Завтра,
напримѣръ, онъ съ Макаркой пойдутъ войной и на
кого, ни за что не догадается? На Рувина­Герша съ его
учениками, ей­Богу! Они пойдутъ къ рѣчкѣ купаться, а онъ
и Макарка устроятъ засаду и, какъ только тѣ раздѣнутся
до­нага, выскочатъ и натравятъ на нихъ собакъ, ха­ха­ха,
собакъ... Ой­ой­ой, какой гвалтъ подымется!..
— А ты, Мариночка, — спросилъ внезапно Ной.—­не при­
дешь въ поселокъ? Дядя Серафимъ всегда о тебѣ спраши­
ваетъ. Когда ты подрастешь и станешь работницей, онъ
тебя возьметъ къ себѣ. Жалко ему тебя, говоритъ онъ,
Старуха замучитъ тебя до смерти. Мариночка, пойдешь
къ Серафиму въ работницы?
Маринка молчала.
— Отчего ты молчишь, Маринка? Ты избавишься отъ
тетки и ея колотушекъ, я буду каждый день приходить къ
тебѣ въ поселокъ. Хорошо? Скажи правду: хочешь, чтобы
я приходилъ къ тебѣ въ поселокъ?
213

— Тогда посмотримъ, — отвѣчаетъ Маринка, ласково
ударяя его по лицу, а глаза ея сіяютъ...
— Ура! ­— ликуетъ Ной, вскакиваетъ и взбирается на
дубъ; онъ хватаетъ вѣтку, трясетъ ее, и дождь жолудей
падаетъ на землю. Свиньи съ хрюканьемъ и визгомъ бро­
саются къ жолудямъ, а Ной лѣзетъ все выше и выше, до
самой верхушки. Вся окрестность передъ нимъ, какъ на
ладони: съ одной стороны—слободскія крыши, дворы съ
ярусами дровъ, базарная площадь, а съ другой—зеленѣю­
щіе баштаны, перерѣзанные заборами, и уходя щія въ даль
желтѣющія нивы... а тамъ вдали и поселокъ съ бѣленькими
мазанками, съ серебряной змѣйкой—рѣчкой, а за рѣчкой
рощица...
VII.
Настала осень, пошли дождливые пасмурные дни. Поляна
опустѣла и приняла непривѣтливый, унылый видъ. Теперь
тамъ ступить нельзя: нога скользитъ и увязаетъ въ непро­
лазной грязи. Опавшіе листья догниваютъ, а прибитые до­
ждемъ стебли тянутся по землѣ, какъ мертвые черви. Груша
вся обнажена, и ея черные искривленные сучья кажутся
клубкомъ взвившихся, сплетенныхъ змѣй. На высокомъ
дубѣ кой­гдѣ, какъ мокрыя тряпки, болтаются уцѣлѣвшіе
листья. Маринка получила повышеніе: каждый день она
уходитъ въ поле рыть ямы для картофеля, а Ной — Ной
попалъ къ новому меламеду.
Маринка снова ушла куда­то въ глубокій тайникъ сердца
Ноя — и надолго. Новый мела медъ, къ которому теперь от­
дали Ноя, былъ человѣкъ спокойный, мирнаго нрава и
очень снисходительный. Ученики не слушались его и потѣ­
шались надъ своимъ учителемъ, но родителямъ приходилось
мириться съ этимъ.
«На безрыбьѣ и ракъ — рыба», говорилъ Ханино­Липа.
Вначалѣ все шло сравнительно благополучно. Недѣля
шла за недѣлей, ученики большую часть дня проводили на
льду рѣчки, гдѣ устраивали побоища съ учениками другихъ
214

хедеровъ, а учитель исправно получалъ плату съ присово­
купленіемъ «праздничныхъ» и аккуратно почивалъ послѣ
обѣда. Иногда Ной прокрадывался въ комнату во время его
сна и въ присутствіи всѣхъ учениковъ вѣшалъ надъ кро­
ватью учителя, прямо противъ его лица, комокъ снѣга,
завернутый въ тряпочку; комокъ медленно таялъ и капалъ
на лицо учителя: «капъ, капъ»..., а учитель со сна хло­
палъ себя то и дѣло по лицу, отгоняя мнимую муху. Уче­
ники корчились со смѣху, и учитель испуганно вскакивалъ:
— А, а, кто тутъ? что такое? берите книги!..
. Во время сезона гусей Ципа­Лія посылала зато учите­
лю гостинецъ: тарелку, полную шкварокъ. Такъ шло дѣло
обученія Ноя вплоть до очередной сорокъ восьмой главы
книги Бытія. Въ четвергъ вечеромъ, на седьмомъ стихѣ этой
главы приключилось несчатье. Вмѣсто того, чтобы перевести:
«Ва­ани»... какъ ихъ учили въ продолженіе всей этой недѣли:
«И я, Іаковъ»..., Ной неожиданно ляпнулъ: «Ва­ани— И я,
Ваня»... Подобная кощунственная ошибка— замѣна святого
имени патріарха Іакова именемъ кокого­то Вани — вывела
изъ себя даже этого снисходительнѣйшаго учителя: «Какъ,
какъ?!»—Однимъ словомъ, вопреки своему обыкновенію, онъ
замахнулся на Ноя, съ намѣреніемъ дать ему оплеуху, но
Ной не сталъ ждать и убѣжалъ, предварительно влѣпивъ
своему наставнику полновѣсную пощечину.
Онъ убѣжалъ, но прозвище «Ваня» преслѣдовало его
весь конецъ этой зимы и начало лѣта. Всѣ малчишки ве­
личали его — Ваней. Ной сталъ устраивать засады, внезап­
ныя нападенія на хедерныхъ мальчишекъ, вмѣстѣ съ това­
рищами изъ русскаго поселка натравливалъ на нихъ собакъ,
кидалъ въ нихъ камни. Обѣимъ сторонамъ стало ясно, что
безъ рѣшительной битвы не обойтись, и въ одинъ суббот­
ній день грянулъ бой. На зеленый выгонъ между слободой
и поселкомъ — обычное мѣсто для стычекъ—вышли въ эту
субботу предъ вечеромъ съ противоположныхъ сторонъ
два отряда: еврейскіе мальчишки подъ предводительствомъ
Нотки Камбалы, съ одной стороны, и поселковые пар­
215

нишки подъ предводительетвомъ Вани­ Ноя и Макарки, съ
другой.
Солнце клонилось къ закату. Зеленый выгонъ съ его
желтенькими цвѣточками былъ залитъ багровымъ свѣтомъ.
Высоко въ воздухѣ надъ городомъ зажегся золотой крестъ.
Оба отряда стояли другъ противъ друга въ полной боевой
готовности.
Вдругъ воздухъ задрожалъ. Ударили въ большой цер­
ковный колоколъ: бумъ­бумъ­бумъ...
— Ура!—послышался громкій крикъ изъ вражескаго ста­
на, и посыпался тяжелый градъ камней.
— Держись, братцы!—кричали изъ еврейскаго лагеря, въ
свою очередь осыпая противника камнями. Бой былъ дологъ
и упоренъ; дрались съ большимъ остервенѣніемъ. Летѣли
камни, свистѣли кнуты, лаяли собаки, разбивались носы,
головы. А колоколъ все время: бумъ­бумъ­бумъ... Еврейскій
отрядъ не отступалъ; всѣ чувствовали важность этой мину­
ты. Согласно предварительному уговору, большая часть кам­
ней металась въ Ноя: «Какъ! еврейскій мальчикъ заодно
съ кацапами! Смерть измѣннику!» — И снова въ воздухъ тучи
камней, снова смѣшиваются вмѣстѣ крики: «ура» и «дер­
жись». Малыши собираютъ камни и подаютъ старшимъ;
глаза сверкаютъ, лица пылаютъ, никто не чувствуетъ уста­
лости... Солнце ужъ сѣло за верхушки деревьевъ, а коло­
колъ все гудитъ: бумъ­бумъ­бумъ... Надъ выгономъ какъ
будто нависло что­то грозное. Изъ дальняго невидимаго ко­
локола катились глухіе, тусклые, тяжелые удары и одинъ
за другимъ падали въ темную бездну; тяжелое красноватое
гудѣніе наполняло воздухъ; тревожное и чуждое оно дро­
жало и перекатывалось, волнами разливаясь по алѣющимъ,
зеленымъ полямъ и лугамъ.
И дрогнулъ Израиль... Солнце ужъ закатилось, а измѣн­
никъ все еще не погибъ. Чѣмъ ближе къ вечеру, тѣмъ боль­
ше росли силы непріятеля. Со всѣхъ сторонъ доносился все
усиливающійся и приближающейся сердитый лай собакъ. Въ
гудѣніе большого колокола ворвалось «динъ­донъ» малыхъ
216

колокрловъ. Еврейскіе мальчики поддались, смѣшались и
вразсыпную бросились въ переулокъ къ синогогѣ, на вечер­
нюю молитву. А Ной съ компаніей парнишекъ вернулся въ
русскій поселокъ. Весь вечеръ Ной сидѣлъ въ кругу лико­
вавшихъ парнишекъ мрачнѣе тучи; онъ чуть не плакалъ.
Позже за нимъ пріѣхалъ въ телѣгѣ Ханино­Липа; Ной
пошелъ за отцомъ безъ сопротивленія. Всю дорогу они молча
сидѣли въ телѣгѣ. Когда пріѣхали, Ханино­Липа, оставивъ
во дворѣ лошадь нераспряженной, повелъ Ноя въ конюшню
и заперъ за собой дверь. Что онъ съ нимъ тамъ дѣлалъ, —
въ точности знаютъ только стѣны конюшни и валявшіяся
тамъ въ темнотѣ старыя колеса. Ханино­Липа вышелъ от­
туда съ лицомъ и руками, запачканными кровью; при вы­
ходѣ онъ споткнулся о тѣло Ципы­Ліи, лежавшей въ обмо­
рокѣ у порога. Сбѣжавшіеся сосѣди внесли въ домъ окро­
вавленнаго, еле живого Ноя.
VIII.
Около двухъ мѣсяцевъ Ной пролежалъ въ постели, а
когда онъ оправился и въ одинъ теплый лѣтній день вы­
шелъ на улицу, онъ увидѣлъ себя совершенно отлученнымъ
отъ общества. Его прежніе товарищи держались отъ него
на разстояніи выстрѣла; меламеды окончательно отказались
отъ него. Съ Маринкой тоже стало трудно встрѣчаться.
Во дворѣ она бывала рѣдко; вмѣстѣ съ работницами она
теперь уходила въ поле, а вечеромъ, когда она возвраща­
лась домой, имъ неудобно было видѣться— онъ уже «боль­
шой», и на это могутъ обратить вниманіе. И длинные сво­
бодные лѣтніе дни Ной сталъ проводить въ лѣсахъ и по­
ляхъ, на лугахъ и баштанахъ, часами скакалъ верхомъ,
купался, уходилъ въ дальнюю рощу. Вечеромъ, взлохмачен­
ный и розгоряченный, онъ возвращался домой, нагружен­
ный всякимъ добромъ: грибами, орѣшками, лѣсными яблоч­
ками, дикими грушами, разной ягодой, иногда какой­нибудь
пестрой пичужкой. Яблочки и груши онъ пряталъ въ сѣно
217

на сѣновалѣ, чтобъ они тамъ дозрѣвали; у него ужъ на­
бралось ихъ полный мѣшокъ. Изъ нихъ Ципа­Лія варила
всѣ свои компоты. Птицъ Ной разсаживалъ въ клѣтки и
подвѣшивалъ къ потолку. Весь домъ наполнялся несмолка­
емымъ чириканьемъ и вонью, такъ что некуда было дѣ­
ваться.
— Съ ума можно сойти, —убивалась Ципа­Лія,—маль­
чишка ужъ скоро «баръ­мицва», а онъ возится съ пташ­
ками. Ханино­Липа, чего ты молчишь? Отецъ ты ему,
или нѣтъ? Что съ нимъ будетъ?
Ханино­Липа сѣлъ въ свою телѣжку, поѣхалъ въ го­
родъ и привезъ оттуда спеціально для Ноя домашняго
учителя. Это былъ молодой человѣкъ, худой, какъ щепка,
жившій до сихъ поръ на хлѣбахъ у тестя
— Видишь ты эту сухую тарань?— громко сказалъ
Ханино­Липа сейчасъ же по пріѣздѣ, кнутовищемъ указы­
вая Ципѣ­Ліи на молодого учителя,—онъ мнѣ обойдется
въ семьдесятъ цѣлкачей, не считая харчей, — сущая находка,
выгодная сдѣлка, чортъ побери, а? Не обращай вниманія
на его наружность: маленькій, худенькій, а набитъ наукой,
какъ мѣшокъ! Надо только его немного подкормить, и
онъ станетъ мужчина, хоть куда. А гдѣ наше сокровище?
«Сокровище» въ это время возилось въ конюшнѣ съ
подареннымъ ему Макаркой наканунѣ щенкомъ, красивой
бѣленькой кудрявой собачкой, заросшей густой шерстью,
изъ которой, какъ три черныя капли, выглядывали носъ
и два глаза. Когда Ханино­Липа ввелъ лошадь въ конюшню
и засталъ сына за этимъ занятіемъ, онъ вспылилъ.
— Вотъ разбойникъ, —кричалъ онъ: —привозятъ ему
учителя, а онъ занятъ собаками! Семьдесятъ цѣлкачей я
плачу,— чтобъ у тебя семьдесятъ прыщей вскочило!...
Новый учитель, разобравъ скоро, съ кѣмъ онъ имѣетъ
дѣло, сосредоточилъ свою дѣятельность въ одной области:
исправномъ поѣданіи харчей. Попутно онъ обучалъ Ноя
искусству надѣвать филактеріи и для этого пользовался
филактеріями Ханино­Липы, величиною въ сапогъ, съ рем­
218

нями жесткими и толстыми, какъ подошва. Ежедневно
учитель «сѣдлалъ» Ноя, обучая его наглядно:
— Затяни, туже.... еще туже. Скажи «Благословенъ
Ты...», оберни еще разъ, три, четыре, пять... э­э, стопъ!
Вокругъ пальца—разъ, два, три—довольно! Теперь вторую...
Ципа­Лія смотрѣла на свое дѣтище, украшенное фи­
лактеріями, и чуть не плакала отъ блаженства: дожила до
такой радости! Она радуется, и учителю хорошо живется.
Не успѣвалъ онъ утромъ окончить молитву, а на столѣ
ужъ выростали одно за другимъ: бутылочка водки, графин­
чикъ вишневки, аппетитная печенка, цыпленокъ, аромат­
ныя поджаренныя съ лукомъ шкварки, теплая булка, жир­
ные вареники.
— Кушайте, господинъ учитель, кушайте,—подбадривала
его Ципа­Лія,—кушайте на­здоровье!—Видишь, сыночекъ,
учителя нужно слушаться, ты уже «баръ­мицва», тринад­
цатилѣтній. Сколько страданій, сыночекъ, сколько мукъ,
пока...
И она вытирала передникомъ глаза.
Прошло нѣсколько недѣль. Молодой учитель ревностно
исполнялъ свою обязанность—кушалъ во­всю, а обильная
пища тоже дѣлала свое. И въ одну душную іюльскую ночь
учителя попуталъ нечистый забраться въ сѣни къ служанкѣ.
Вошелъ онъ къ ней, разумѣется, потихоньку, но вы­
скочилъ оттуда съ громомъ и трескомъ: двѣ оглушительно­
звонкія пощечины подняли на ноги весь домъ. Ученикъ
вмѣстѣ со всѣми вскочилъ съ постели и узрѣлъ своего
ошеломленнаго учителя, стоящаго посреди дома въ одномъ
нижнемъ бѣльѣ; правая пейса его была откинута за ухо,
щека горѣла, какъ зарево. На зарѣ учитель сбѣжалъ...
Ципа­Лія бросилась къ буфету пересчитывать серебряныя
ложки и вилки, нашла ихъ въ цѣлости —и успокоилась. Ее
огорчало только то, что торжество будетъ нѣсколько
испорчено. «Охти­мнѣ! Вотъ незадача!— придется ребенку
отпраздновать «баръ­мицва» безъ учителя».
Такъ Ной навсегда избавился отъ учителей. Церемонія
219

возложенія филактерій въ день, когда Ною исполнилось
тринадцать лѣтъ, происходила въ синагогѣ подъ руковод­
ствомъ самого Ханино­Липы и при помощи добрыхъ со :
сѣдей изъ ломовиковъ. Бѣдняга Ханино­Липа немало на­
мучился при этомъ. Работа оказалась черезчуръ дели­
катной для его огрубѣвшихъ рукъ, — и двѣ крупныя, съ
горошину, капли пота выступили у него на лбу. Головная
филактерія никакъ не укладывалась на мѣсто. Старый
ломовикъ Береле поспѣшилъ на выручку:
—■ Тпру! «Головная» брыкается, взнуздай­ка ее...
Послѣ молитвы ломовики и другіе сосѣди собрались на
пирушку «баръ­мицва». Въ домѣ стало шумно, какъ въ
трактирѣ.
Ципа­Лія со служанкой бѣгали взадъ и впередъ съ
тарелками, ломовики хлопали рюмку за рюмкой, чока­
лись, съ шумомъ сморкались и усердно работали челю­
стями, стучали ложки и вилки, сталкивались и звенѣли
бутылки и графины. Ханино­Липа потчевалъ гостей, кла­
нялся на всѣ стороны и обливался потомъ.
Послѣ трапезы, когда Ханино­Липа бревномъ лежалъ
на постели и храпѣлъ во­всю, а Ципа­Лія убирала по­
суду,—Ной вышелъ во дворъ немного освѣжиться. Онъ
чувствовалъ себя неудобно въ своемъ новомъ костюмѣ и
не находилъ себѣ мѣста. Безсознательно онъ дошелъ до
закоулка между домомъ и заборомъ. Ему показалось, что
надъ заборомъ мелькнула русая головка Маринки. Сердце
его забилось безотчетной радостью. «Она, навѣрное, влѣзла
посмотрѣть, что за празднество и веселье у насъ въ домѣ.
Какъ она туда влѣзла? По лѣстницѣ, что ли?» Ему захо­
тѣлось вскарабкаться на заборъ и посмотрѣть, но сей
часъ же онъ вспомнилъ о филактеріяхъ и пошелъ прочь.
Ощущеніе неловкости и стѣсненія не покидало Ноя весь
этотъ день, и онъ почувствовалъ во всемъ тѣлѣ пріятное
облегченіе, когда ночью скинулъ съ себя свое новое платье
и, оставшись въ одномъ бѣльѣ, бросился въ кровать. . .

220

Нѣкоторое время спустя Ной ушелъ какъ­то утромъ изъ
дому, не помолившись; его новыя филактеріи съ ремнями
пахнувшими ворванью, остались въ этотъ день въ мѣшочкѣ
безъ употребленія.
IX.
Прошло четыре года.
Домъ ханино­Липы покосился. На томъ мѣстѣ, гдѣ
дворъ граничить съ садомъ Скурипинчихи, на самой межѣ
высится новое строеніе, повѣть для дровъ, съ маленькимъ
четырехугольнымъ оконцемъ, прорубленнымъ въ задней
стѣнѣ, о которую трется вѣтками одно изъ деревьевъ
сада сосѣдки. Повѣть соединена съ старой конюшней и
образуетъ съ нею одно длинное зданіе, простирающееся
до сада и упирающееся въ его ограду... Ярусы дровъ во
дворѣ умножились и стали выше, и постарѣвшій Ханино­
Липа, у котораго одно ухо постоянно гноится и заткнуто
ватой, плохо въ нихъ разбирается теперь. Домъ Скури­
пинчихи осѣлъ еще глубже, и заборы поэтому стали выше.
Постарѣла и хозяйка дома: она согнулась и одряхлѣла.
Скурипинъ лязгаетъ цѣпью и очень золъ. Маринка под­
росла и стала здоровой краснощекой дѣвушкой съ толстой
длинной косой и округлившейся, хорошо развитой грудью.
Парубки стали похаживать вокругъ да около ея дома; въ
весеннія и лѣтнія ночи они часами простаивали у забора
сада тамъ, гдѣ онъ граничилъ съ полемъ, но Маринка не
обращала на нихъ вниманія. По ночамъ она спала въ ма­
ленькомъ соломенномъ шалашѣ въ саду, а Скурипинъ
лежалъ на порогѣ, вѣрно сторожа и садъ, и Маринку. Въ
еврейскомъ околоткѣ Маринка появлялась рѣдко. Откроетъ
калитку, постоитъ минутку съ скрещенными на груди ру­
ками и сейчасъ же юркнетъ обратно, захлопывая за собой
калитку. Ее обращаютъ въ бѣгство взгляды и словечки
ломовиковъ, торчащихъ противъ дома со своими биндюгами
и разбитыми клячами.
Бываетъ, что какой­нибудь изъ мальчишекъ, по дорогѣ
221

въ синагогу засматривающихъ въ щели и дыры заборовъ
переулка, намѣреваясь, по обыкновенію, подразнить черезъ
щель Скурипина, увидитъ невзначай Маринку. Здоровая,
раскраснѣвшаяся стоитъ она посреди двора за какой­нибудь
работой, напримѣръ, за стиркой бѣлья, согнувшись надъ
корытомъ, съ полуобнаженной грудью и голыми руками,
покрытыми мыльной пѣной... При видѣ этого зрѣлищамаль
чишка не можетъ оторваться отъ щели.
Черезъ минуту­другую подходить еще одинъ мальчикъ,
другой, третій, и скоро всѣ щели облѣпляются мальчишками.
Они тогда напоминаютъ собой мухъ, жадно набросившихся
на пряникъ. Стоятъ они по колѣни въ крапивѣ за заборомъ,
прижавшись лбами къ растрескавшейся доскѣ, съ глазами,
устремленными на Маринку; никто не произноситъ ни
слова—молчаніе и сосредоточенное вниманіе; каждый уеди­
ненно упивается ею, пожирая ее всю глазами. Иногда
днемъ Маринка подымается на крышу домика разсыпать
на солнцѣ для просушки макъ, фасоль. И тогда подростки­
ломовики, стоящіе внизу у своихъ биндюгъ, съ кнутами
подъ мышкой, сразу, какъ по командѣ, подымаютъ глаза
кверху, и плотоядная улыбка широко расплывается на
ихъ лицахъ, обнаруживая ихъ бѣлые лошадиные зубы.
Какой­нибудь зубоскалъ кинетъ вверхъ словечко, которое
зажигаетъ щеки и уши Маринки яркимъ румянцемъ стыда
и заставляетъ ее опустить голову низко къ поросшей зе­
леной травой крышѣ. Ломовики надрываются со смѣху—
хо­хо­хо, ха­ха­ха,—а Маринка опускаетъ голову еще ниже
и однимъ прыжкомъ исчезаетъ съ крыши.
Ною теперь уже около восемнадцати лѣтъ. Это рослый дѣ­
тинасъ черной, какъ смоль, копной волосъ; шапка съ блестя­
щимъ чернымъ козырькомъ ухарски надвинута на бекрень;
лицо—смуглое, съ горящими, какъ у цыгана, глазами. Въ
русскомъ поселкѣ онъ частый гость, и, когда возвращается
оттуда верхомъ на своемъ горячемъ конѣ и внезапно вры­
вается въ слободу,— берегись! —стрѣлой проносится онъ по
улицѣ; кружки ломовиковъ, стоящихъ посреди улицы,
222

раздаются въ обѣ стороны, испуганные обыватели бѣгутъ
къ своимъ воротамъ, и легкая улыбка кривить ихъ губы:
«Вотъ такъ сокровище!» А изъ оконъ, затаивъ дыханіе,
выглядываютъ ихъ дочери и долго смотрятъ вслѣдъ
промчавшемуся всаднику. Когда же Ной въ высокихъ
лощеныхъ сапогахъ— бутылками, въ короткомъ пиджачкѣ
выходитъ постоять у воротъ, его появленіе производитъ
на улицѣ волненіе. Подростки­ломовики, постоянно кружками
стоящіе неподалеку и ведущіе между собой бесѣду, начи­
наютъ говорить тише, юноши и дѣвушки сторонятся отъ
него и проходятъ поспѣшно мимо. Въ его взглядѣ и во
всемъ его существѣ есть нѣчто такое, что заставляетъ
тайно дрожать сердца юношей и дѣвушекъ, что привлекаетъ
и вмѣстѣ съ тѣмъ страшитъ. Бываетъ, что какая­нибудь
смѣлая дѣвушка умышленно пройдетъ подъ огнемъ его
взглядовъ, желая на мигъ испытать ихъ мимолетный ожогъ.
Но Ной не заглядывался на дѣвицъ околотка. Молчалъ
онъ, и никто не зналъ, что у него на сердцѣ. Съ обыва­
телями онъ не водился, съ ломовиками въ бесѣды не всту­
палъ. Разъ какъ­то одинъ парнишка­извозчикъ рискнулъ
намекнуть ему: «э­э­э, русскій поселокъ, т. е. тамошнія
дѣвки...», но Ной такъ уставился на него глазами, что у
того кровь застыла въ жилахъ.
— Что ты говоришь, паршивецъ?
— Э­э­э, я ничего, ничего не говорю,— залепеталъ па­
рень, пятясь задомъ, съ кнутомъ подъ мышкой.
Большую часть времени Ной совсѣмъ не показывался
въ слободѣ и не вступалъ въ сношенія съ ея обитателями.
По субботамъ и праздникамъ онъ приходилъ въ синагогу,
стоялъ тамъ одиноко въ сторонѣ, на своемъ обычномъ
мѣстѣ у сѣверо­западнаго окна; все время молитвы онъ
стоялъ на ногахъ, молча смотрѣлъ въ молитвенникъ и
даже не шевелилъ губами, во время перерыва онъ не вы­
ходилъ вмѣстѣ со всѣми въ переднюю, и, когда отецъ
возвращался съ молитвы, онъ заставалъ его уже дома...
Въ будни Ной приходилъ и уходилъ, никого не спра­
223

шивая, когда и куда ему было угодно. Власть Ханино­Липы
надъ сыномъ какъ­то незамѣтно, сама собой исчезла. И
только Ципа­Лія незамѣтно слѣдила за нимъ, вязала
чулокъ и тихо вздыхала.
Ной теперь большей частью дома. На дворѣ Ханино­
Липы за домомъ находится ярусъ бревенъ, возвышающійся
надъ остальными. Съ него видно все, что дѣлается въ со­
сѣднемъ дворѣ, и большую часть дня Ной проводитъ на
этомъ ярусѣ. Никто, кромѣ самого Ноя, не понимаетъ за­
чѣмъ онъ тамъ лежитъ. Съ этого наблюдательнаго пункта
его глаза переговариваются съ глазами Маринки.
Раннимъ утромъ, когда лучи восходящаго солнца зо­
лотятъ лепестки подсолнечниковъ, растущихъ на крышѣ
дома старухи, Маринка выходить изъ своего шалаша и
показывается во дворѣ, отправляясь на работу въ поле, съ
мѣшкомъ и заступомъ. Въ это время Ной, какъ стройный
тополь, стоитъ на вершинѣ яруса, радостно здороваясь съ
солнцемъ и Маринкой. Она внизу — здоровая, розовая —
улыбается ему и краснѣетъ, а онъ сверху — смуглый, съ ослѣпи­
тельно бѣлыми зубами—киваетъ привѣтливоей въ отвѣтъи
провожаетъ ее глазами. И сейчасъ же по ея уходѣ Ной
растягивается на ярусѣ и устремляетъ свои взоры въ опу­
стѣвшій дворъ. Знаетъ онъ, что Маринка вернется лишь
къ вечеру, но онъ все­таки лежитъ и смотритъ.
На дворѣ Ханино­Липы подымается утренній шумъ,
суета. Служанка доитъ корову и гонитъ ее въ поле; ста­
рикъ выводить за гриву коня изъ конюшни къ колодцу,
бормоча себѣ что­то въ бороду, по обыкновенно; Ципа­Лія
кричитъ «ципъ­ципъ», созывая куръ,—а Ной все еще не
двигается съ мѣста. Когда онъ, наконецъ, собирается сойти
внизъ, солнце ужъ поднялось высоко, и во дворѣ между
ярусами стоятъ уже разгруженныя телѣги. '
Въ жаркіе полуденные часы, когда ставни въ домахъ
закрыты, бревна трескаются отъ жары, ласточка гонится
за своей подругой, и весь міръ томится и изнемогаетъ, въ
эти часы Ной выходитъ, пообѣдавъ, во дворъ и бродитъ,
224

какъ пьяный, между высокими кучами дровъ. Мозгъ оку­
танъ туманомъ, ноги еле передвигаются подъ бременемъ
отяжелѣвшаго тѣла; онъ ищетъ и не находитъ себѣ мѣста.
То онъ бросается на землю въ тѣни дома, то прячется
за бревна. Въ концѣ концовъ, онъ снова оказывается на вы­
сокомъ ярусѣ, на самомъ солнцепекѣ. Растянувшись на жи­
вотѣ, онъ лежитъ тамъ часъ­два, подперевъ голову руками
и уставясь глазами въ сосѣдній дворъ. Посреди двора ле­
житъ большая бочка, и двѣ грязныя, заскорузлыя ступни
торчатъ изъ нея. Ступни эти принадлежатъ Скурипинчихѣ,
которая остается теперь вмѣсто Маринки сторожить дворъ
и послѣ обѣда спитъ въ этой бочкѣ. Дальше—осиротѣлая
завалинка, а вотъ и Скурипинъ. Лежитъ онъ тихо у ша­
лаша, свернувшись клубкомъ, и сонно ловитъ мухъ; по вре­
менамъ полуоткрываетъ одинъ глазъ и смотритъ на Ноя.—
Сердишься на меня, песъ? за что? почему?..
Иногда Ной вдругъ исчезалъ со двора. ІДипа­Лія, замѣ­
тивъ это, отправлялась съ тревогой въ сердцѣ на поиски и
находила его обыкновенно на сѣновалѣ. Онъ лежалъ тамъ
во мракѣ, полузарывшись въ сѣно, и глядѣлъ черезъ ма­
ленькое оконце въ садъ Скурипинчихи или на пустынную
поляну.
«Что ему нужно на сѣновалѣ?», озабоченно думала ІДипа­
Лія, и смутныя подозрѣнія зарождались въ ея сердцѣ. Она
рѣшила слѣдить за сыномъ. Ей было ясно, что за «маль­
чикомъ» слѣдуетъ смотрѣть въ оба именно тогда, когда
Маринка появляется у себя во дворѣ или въ саду: вѣдь она
стала высокой, здоровой, смазливой дѣвкой. Въ сумерки,
когда Маринка возвращалась съ поля съ серпомъ или за­
ступомъ на плечѣ, Ной сейчасъ же выросталъ гдѣ­нибудь
у забора, на крышѣ или въ другихъ мѣстахъ, откуда могъ
перекинуться съ ней парой словъ. Ципа­Лія запримѣтила
это, и однажды, сидя послѣ обѣда, съ чулкомъ въ рукахъ, на
порогѣ, она вдругъ сказала мужу, сидѣвшему рядомъ съ ней:
— Знаешь, Ханино­Липа, я думаю, пора женить его...
— Кого?
15

225

— «Мальчика», Ноя.
— Вотъ тебѣ на! Не терпится тебѣ, баба?
— Тебѣ всегда терпится.
Ципа­Лія вздохнула и снова взялась за спицы.
Въ это время Ной лежалъ одинъ въ темнотѣ на сѣно­
валѣ и бросалъ куски булки черезъ маленькое оконце въ
сосѣдній садъ. Тамъ внизу, въ кустахъ стоялъ Скурипинъ,
задравъ голову кверху, и ловилъ налету падавшіе куски.
Садъ спитъ въ полуденномъ безмолвіи, близстоящее дерево
опирается вѣтвями о застрѣху и не шелохнется. Снизу изъ
подъ потолка доносятся безпрестанные глухіе удары копытъ
въ перемежку съ чавканіемъ и взмахами хвоста: это ло­
шадка стоитъ внизу у яслей, жуетъ въ темнотѣ овесъ и
отгоняетъ мухъ. Черезъ прорубленныя дыры, въ которыя
какъ­будто вставлены куски голубого неба, впархиваютъ и
выпархиваютъ съ веселымъ щебетаніемъ неугомонныя ла­
сточки, носятся съ минуту въ полутемной повѣти —чивикъ,
чивикъ, еще разъ чивикъ—и улетаютъ. На сѣнѣ, тамъ и
сямъ разсѣяны, какъ червонцы, круглые блики свѣта. Въ
одномъ углу дрожитъ тонкая паутина... А снаружи, съ про­
стора полей и огородовъ, несутся и долетаютъ то протяжные,
то отрывистые напѣвы безъ начала и конца, обрывки гру­
стныхъ пѣсенъ работающихъ въ полѣ крестьянокъ. Эти об­
рывки, попадая въ полумракъ сѣновала, сладостно прони­
каютъ въ душу. Каждымъ нервомъ Ной чувствуетъ, что въ
этотъ часъ, когда онъ лежитъ, зарывшись въ пыльное пахучее
сѣно, овѣянный грустной темнотой, —въ этотъ тихій часъ
сердце его растетъ и ширится, какъ тѣсто въ квашнѣ, тѣло
напрягается, кровь клокочетъ и бурлитъ... И внезапно онъ
вздрагиваетъ, и сладкая волна обдаетъ его. Въ воздухѣ,
среди доносящихся обрывковъ голосовъ, вспыхнулъ на мигъ
сильный и короткій отзвукъ голоса Маринки, вспыхнулъ и
погасъ. Ной прильнулъ къ оконцу, собака повернула голову
и застыла на мѣстѣ. Оба они одновременно почуяли ея го­
лосъ и оба молча, напряженно, съ бьющимися сердцами
ждутъ...
226

Часто, когда Ной лежитъ такъ на сѣновалѣ, душа его
черезъ маленькое оконце вмѣстѣ съ ласточками улетаетъ
туда, на поля и огороды, гдѣ Маринка вмѣстѣ съ паруб­
ками и дѣвчатами ходитъ среди высокаго хлѣба, въ густой
травѣ или сидитъ одна у землянки, сторожа собранныя
овощи. Грезится ему, что онъ лежитъ за какимъ­нибудь
заборомъ, невидимый никѣмъ, и тихо смотритъ на все,
что тамъ дѣлается; онъ пожираетъ Маринку глазами. Такъ
лежитъ онъ цѣлый день, а вечеромъ, когда она пойдетъ
домой, онъ выйдетъ изъ своей засады и настигнетъ ее въ
какомъ­нибудь проулкѣ. Нѣтъ! Онъ лучше пойдетъ за ней
слѣдомъ, спрячется въ саду, а ночью, когда она пойдетъ
въ шалашъ, онъ тоже войдетъ туда...
Когда Ною становится совершенно невмоготу, онъ со­
скакиваетъ съ забора и сразу попадаетъ за черту еврей­
скаго околотка. Онъ идетъ, держась расшатаннаго съ про­
рѣхами частокола, тѣнь отъ котораго скользитъ по немъ,
окутывая его полосатымъ черно­бѣлымъ плащомъ. Лѣто,
лѣто! Сады и баштаны наполняютъ воздухъ ароматами. И
вотъ черезъ проломъ въ заборѣ глянула на него пустынная
поляна; она подмигиваетъ ему. Ей­ей, онъ ясно видитъ
подмигивающій глазокъ. Сладкая душистая прохлада вѣетъ
ему въ лицо. Онъ тонетъ въ густой тѣни липы. Въ эту
минуту словно золотой дождь полился на его голову: то
было щебетанье птичекъ и безчисленные кружки свѣта,
миріадами посыпавшіеся сквозь листву липы. Пташекъ не
было видно, но по поднявшемуся гомону можно было поду­
мать, что ихъ несчетное количество: вся липа звенѣла
точно хрустальными листьями. Это какое­то заколдованное
мѣсто ­какъ только Ной попадаетъ сюда, онъ не можетъ
уйти. Сладостная истома овладѣваетъ имъ, глаза сами со­
бой смыкаются, тѣло ослабѣваетъ, земля тянетъ его къ
своему лону. Хочется ему побыть съ ней наединѣ, и онъ идетъ
на заброшенную поляну. Есть у него тамъ потаенное мѣ­
сто —круглая яма, закрытая травой и кустарникомъ. Свѣтъ
едва просачивается туда, и буйно разросшійся лопухъ жи­
15*

227

ветъ своей таинственною жизнью. Ной бросается навзничь
въ прохладу и тьму ямы, травы укрываютъ его, и онъ ле­
житъ, крѣпко прижимая лицо къ землѣ и вонзая пальцы
въ взрыхленную влажную землю. Въ эти минуты душа его
возвращается къ своему первоисточнику, и онъ превра­
щается въ злакъ, подобный всѣмъ злакамъ. Каждымъ сво­
имъ волоскомъ онъ впиваетъ запахъ земли, а каждая
капля его юношеской крови вопіетъ: «Маринка!..»
И Маринка все больше и больше овладѣваетъ всѣми
его думами и помыслами. Теперь она выходитъ, когда ей
угодно, но именно теперь имъ не случается сойтись гдѣ­
нибудь не на людяхъ. На поляну она больше не ходитъ:
тетка замѣтила лазейку изъ сада и задѣлала ее. Встрѣ­
чаться съ Ноемъ на­виду Маринка избѣгаетъ. По утрамъ
ея глаза улыбаются ему и обѣщаютъ, а вечеромъ, когда
она возвращается съ поля, она и ея обѣщанія исчезаютъ
въ шалашѣ въ саду, гдѣ Маринка спитъ по ночамъ. Ной
знаетъ, что она иногда бываетъ въ русскомъ поселкѣ, но
ему она тамъ ни разу не повстрѣчалась. Не подкараулить
ли ее, въ самомъ дѣлѣ, гдѣ­нибудь въ проулкѣ?
X.

Однажды, въ пятницу вечеромъ, Ной лежалъ за ев­
рейскимъ околоткомъ, спрятавшись въ дремлющемъ подъ
заборомъ бурьянѣ, и ждалъ. Онъ зналъ, что въ это время
Маринка возвращается съ работы этой дорогой. Мѣсто
было вполнѣ уединенное: плетни и заборы тянулись во
всѣ стороны; въ этотъ часъ никто сюда не заходилъ.
Недалеко отъ его убѣжища была калитка сада Скурипинчихи.
Сердце Ноя сильно билось. Вокругъ была полная тишина,
субботняя тишина. Одна за другой загорались звѣзды.
Большая круглая луна, раздѣленная на­двое какимъ­то
торчавшимъ противъ него коломъ, подымалась изъ­за
дальняго плетня. Изъ синагоги катилось и доносилось до
него молитвенное пѣніе, съ тихой грустью плывшее надъ
228

бурьяномъ и репейникомъ. Ясно различались гулъ голо­
совъ прихожанъ и пѣніе кантора.. Щемящая тоска и
какой­то неясный страхъ закрались въ сердце Ноя. Тамъ,
по ту сторону забора, въ сорока­пятидесяти шагахъ от­
сюда, въ большомъ многооконномъ зданіи, ярко освѣшен
номъ и переполненномъ молящимися, стоитъ его отецъ въ
атласномъ кафтанѣ и субботней шапкѣ и вмѣстѣ со всѣми
напѣваетъ слова молитвы. А въ это время онъ, отщепе­
нецъ, лежитъ подъ заборомъ, подстерегая дѣвку...
Луна поднялась и повисла между деревомъ и дымовой
трубой отдаленнаго домика. Въ травѣ, неподалеку, забѣ­
лѣла полоса тропинки, ведущей въ садъ; затрещалъ кузне­
чикъ. Вблизи послышались легкіе шаги. Ной приподнялъ го­
лову и замеръ въ ожиданьѣ. Въ свѣтѣ полной луны шла
Маринка съ заступомъ на плечѣ. Спустя мгновенье она по­
пала въ полосу тѣни. Ной прыгнулъ,— и желѣзное кольцо
его рукъ сжало ея бедра.
— Ной!— испугалась Маринка, и заступъ выскользнулъ
изъ ея рукъ,—что ты дѣлаешь? Пусти!..
Ной не отпускалъ ея. Онъ безумно прижималъ Маринку
къ сердцу, поднялъ ее на воздухъ, шепталъ ей что­то на­
ухо, ласкалъ и цѣловалъ ее, бормоча въ это время какія­
то безсвязныя слова:
— Ты любишь меня, Мариночка? Скажи, любишь? лю­
бишь? Почему ты молчишь? любишь?
Маринка, отталкивая и привлекая его, прижималась къ
Ною все крѣпче, и шопотъ ея становился все нѣжнѣе.
— Пусти, Ной, теперь пусти... Не надо...
— А когда, Мариночка, когда? Ночью? Въ саду?
— Нѣтъ, нѣтъ! —шепчетъ Маринка, всѣмъ существомъ
своимъ говоря «да»...
Внезапно она встрепенулась и вскрикнула испуганно:
— Пусти! ой, ой, слышишь! идутъ!
И она изо всей силы рванулась отъ него.
Ной отпустилъ ее. Въ саду послышалось хрустѣніе су­
хихъ вѣтвей и шуршанье раздвигаемыхъ кустовъ. Маринка
229

подняла свой заступъ и безъ оглядки побѣжала къ саду.
Минуту спустя калитка захлопнулась за нею.
Ной снова остался одинъ между плетнями и заборами.
Шумъ молитвы не доносился болѣе. «Кончилось уже бо­
гослуженіе, или теперь тихая молитва, восемнадцать благо ­
словеній?» Ной заторопился и вернулся на еврейскую улицу.
Справа и слѣва въ субботнемъ покоѣ стояли дома. Во всѣхъ
окнахъ горѣли свѣчи; только домъ крестьянки стоялъ, какъ
отверженный: ни оконъ, ни свѣчей. Казалось, что остальные
дома въ сознаніи своего превосходства смотрятъ на него
своими освѣщенными окнами.
Въ окнахъ не видно мужчинъ. «Значитъ»,— успокоился
Ной, повернувъ въ переулокъ къ синагогѣ,— «еще тихая
молитва, восемнадцать благословеній». Въ переулкѣ онъ
встрѣтился съ выходившими изъ синагоги, смѣшался съ ними
и постарался попасться отцу на глаза; сказалъ ему противъ
обыкновенія громко: «счастливой субботы» и пошелъ съ
нимъ домой.
Послѣ ужина, когда полная луна, луна іюльской нестер­
пимо­душной ночи, поднялась высоко надъ крышами око­
лотка, и отяжелѣвшіе евреи и еврейки мало­по­малу поды­
мались четами съ крылечекъ и уходили въ спальню,—Ной
внезапно заявилъ матери, что въ эту ночь, онъ будетъ спать
на сѣновалѣ.
— На сѣновалѣ? Зачѣмъ? — спросила встревоженно Ципа­
Лія и испытующе посмотрѣла въ горящіе глаза сына.
— Мнѣ такъ хочется.
— Я тебѣ постелю въ сѣняхъ.
— Нѣтъ, только на сѣновалѣ...
— Тьфу,—плюнула мать,—съ ума сошелъ!
Ной взобрался на сѣновалъ; онъ даже не захватилъ съ
собой подушки. Во всю ночь Ципа­Лія не сомкнула глазъ.
Ей все мерещилось, что въ конюшню забрались воры; нѣ­
сколько разъ она хотѣла разбудить Ханино­Липу и не рѣ­
шалась: страшилась она, что, когда Ханино­Липа войдетъ
въ конюшню, случится что­то ужасное.
230

"А въ конюшнѣ стояла одуряющая духота, воздухъ былъ
насыщенъ теплыми и густыми испареніями навоза; конь
неспокойно стоялъ внизу въ непроницаемомъ мракѣ и без­
престанно ударялъ копытами о землю. А Ной лежалъ на­
верху на сѣновалѣ и нетерпѣливо метался. Въ эту ночь
одинъ бѣсъ мучилъ ихъ обоихъ.
Наконецъ, все вокругъ успокоилось. Ной прислушался.
Ему почудилось, что росшее за конюшней въ сосѣднемъ
саду дерево тихо стучится въ стѣну. Онъ высунулъ голову
изъ оконца. Дерево протягивало ему на концѣ вѣтки два
красныхъ спѣлыхъ яблока, какъ бы говоря: «сорви, они твои!»
Ной простеръ руку, и не досталъ; онъ высовывался все
больше и больше — и не доставалъ.
Глаза его сверкнули. Одинъ прыжокъ— и онъ очутился
внизу, какъ бы въ теплой ваннѣ изъ чернилъ, въ густой
атмосферѣ конюшни. Ударъ ногой въ дверь—и онъ на волѣ.
Разъ, два — и онъ на крышѣ конюшни, скокъ — и Ной въ
саду Скурипинчихи. Всѣ эти скачки вверхъ и внизъ были
дѣломъ одного мгновенія. Кусты въ саду проснулись вдругъ
отъ своей дремоты и засверкали подъ луннымъ сіяніемъ.
Въ тѣни деревъ показалась, какъ неясное видѣнье, Ма­
ринка. И черезъ мигъ шалашъ укрылъ ихъ обоихъ. На по­
рогѣ сидѣлъ, карауля, Скурипинъ.
*

*

*

И въ одну темную ночь Ной убѣжалъ съ Маринкой?
О, нѣтъ, вы не знаете обывателей лѣсной слободы!
Полгода спустя Ной вступилъ въ законный бракъ съ до­
черью деревенскаго арендатора, по сватовству, послѣ тор­
жественнаго сговора,—все честь честью, какъ водится у
людей. На праздникъ Пятидесятницы онъ вмѣстѣ съ моло­
дой женой пріѣхалъ въ гости къ своимъ родителямъ въ
лѣсную слободу, и въ домѣ Ханино­Липы было шумно и
весело. А когда послѣ традиціоннаго молочнаго обѣда мо­
лодая чета сидѣла рядышкомъ на бревнѣ за домомъ, —
Маринка съ ребенкомъ на рукахъ стояла за заборомъ и
смотрѣла на нихъ въ щелку.

Изд­во «Ш И П О В Н И КЪ> ££2£ХЪ.
Собраніе сочиненій Г. Д. Уэллса.

Томъ I. Странные разсказы .................. Ц.
»
II. Когда спящій проснется. Романъ ............ >
» III. Грядущіе дни. Машина времени ............. »
» IV. Первые люди на лунѣ ................. »
» V. Въ дни кометы ..................... »
» VI. Пища боговъ ...................... »
» VII. Любовь и мистеръ Льюисгэмъ ............. »
» VIII. Островъ д­ра Моро. Война міровъ ........... »
» IX. Тоно­Бэнге. Романъ .................. »
» X. Невидимка. Богъ Динамо. Афера со страусомъ ...... >
» XI. Война въ воздухѣ. Романъ ............... »
» XII. Предвидѣнія ...................... »

1
1
1
1
1
1
1
1
1
1
1
1

р.
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»

25
25
25
25
25
25
25
25
25
25
25
25

к.
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»

1
1
1
1
1
1
1
1
1
1
1
1

р.
»
>
»
»
»
>
»
»
»
»
»

25
25
25
25
50
25
50
25
25
25
50
50

к.
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»

Собраніе сочиненій Габріэля Д'Аннунціо.
Тоиъ
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»
»

I. Джованни Эпископе Сонъ въ весеннее утро. Сонъ осен­
няго заката ...................... Ц.
II. Неповинный. Романъ .................. »
III. Разсказы изъ Пескары ................. »
ГѴ. Торжество смерти. Романъ .............. »
V. Наслажденіе. Романъ .................. >
VI. Факелъ подъ спудомъ. Больше чѣмъ любовь ....... »
VII. Пламя. Романъ ...................... »
VIII. Слава. Мертвый городъ. Джіоконда ........... »
IX. Дѣвы скалъ. Романъ .................. »
X. Франческа да Римини .................. »
XI. Быть можетъ да, быть можетъ нѣтъ .......... »
XII. Дочь Іоріо. Корабль ................... »

Соб. сочин. А. Серафимовича.
Томъ I. Разсказы .... (печат.).
II. Разсказы . . . . Ц. 1 р. 15 к.
III. Разсказы .... (печат.).
IV. Разсказы . . (гот. къ печ.1
V. Разсказы . . (гот. къ печ.).
VI. Городъ въ степи.Ром.І.р. 25 к.

Сочин. Гр. Алексѣя Н. Толстого.
Томъ I.
» П.
» Ш.
» IV.

Разсказы . . . • Ц. 1 р. 25 к.
Разсказы . . . . » 1 » 25 >
Сказки и стихи (печат.).
Двѣ жизни. Ром. (гот. къ печ.)

Сочиненій Осипа Дымова.

Книга I. Власъидр.разск. Ц. 1 р. 25 к.
»
П. Солнцеворотъ и Ню. 1 » 25 »

Сочиненія Бориса Зайцева.
Книга I. Разсказы .... Ц.— р.50к.
П. Разсказы .
1
III. Разсказы .
» 1 » 25 »

Сочиненія Георгія Чулкова.

Томъ I.
» II.
» Ш.
» IV.
» V.
» VI.

Разск. Изд. 2­е . .
Разск. Изд. 2­е . .
Повѣсти и разск.
Стихи и драмы. .
Статьи .....
Разсказы . . . .

Ц. 1
» 1
» 1
» 1
» 1
» 1

р. 25 к.
» 25 »
» 25 »
» 25 »
» 25 »
» 25 »

Сочиненія Марка Криницкаго.
Томъ I. Разсказы
» П. Разсказы
» Ш. Разсказы

Ц. 1 р. 25 к.
» 1 » 25 >
> 1 » 25 »

шипоаниигь

Ц. 1 р. 25 к.
1ЯП. „ДВИГАТЕЛЬ", Е>ІК1ЧЕІСІ*Я, •.

ГПБ Русский фонд

43. V. 3