Text
                    АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ РУССКОГО ЯЗЫКА
ФПФИЛИН
ИСТОКИ И СУДЬБЫ
РУССКОГО
ЛИТЕРАТУРНОГО
ЯЗЫКА
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
Москва 1981


Книга продолжает и развивает проблематику ранее опубликованных фундаментальных трудов Ф. П. Филина и является большим вкладом в теорию и историю русского литературного языка. В монографии в результате сплошного обследования лексики, помещенной в «Словаре современного русского литературного языка» (в 17 томах) и «Обратном словаре русского языка», делается вывод, что основа современного русского литературного языка исконно русская, общенародная. Освещается проблема становления национального русского языка. 4602010000 (О Издательство «Наука», 1981
ПРЕДИСЛОВИЕ История русского литературного языка еще не написана. Опубликовано большое количество исследований, посвященных отдельным явлениям, историческим периодам и общим вопросам. Это работы Л. А. Булаховского, В. В. Виноградова, Г. О. Винокура, Б. А. Ларина, С. II. Обнорского, Л. П. Яку- бинского и многих других ученых, широко известных и менее известных, отечественных и зарубежных. Однако эти работы пока трудно или даже невозможно обобщить, так как написаны они в разных планах, с разными целевыми установками, стоят на разных научных уровнях. Многое в них и вовсе не нашло своего отражения. Написать полную историю русского литературного языка означает исследовать по более или менее единой программе язык всех письменных произведений от начала письменности на Руси до нашего времени (по крайней мере тех, которые являются типичными для основных тенденций языкового развития, а эту типичность еще предстоит определить), не пропуская ничего важного, существенного, причем на всех уровнях языка. Естественно встает вопрос о соотношении языка письменного и разговорного (насколько возможно реконструировать последний для прошлых эпох), поскольку разговорная речь в разных ее разновидностях была исходной базой для возникновения и развития литературного языка и испытывала (в разные периоды истории неодинаково) обратное его воздействие. В настоящее время существуют две дисциплины: история русского языка с примыкающей к ней русской диалектологией (иначе называемая исторической грамматикой) и история русского литературного языка. Практически они как бы не зависят друг от друга. Среди языковедов находятся сторонники взгляда, согласно которому так и должно быть впредь. Однако эта точка зрения является глубоко ошибочной. Литературный язык никогда не равен языку художественной литературы с ее непременной особенностью эстетического индивидуального речетворчества. Были времена, когда художественная литература в нашем современном ее понимании находилась в зародыше, а литературный язык уже существовал. Язык художественной литературы — составная часть литературного языка. Изучение литературного языка нельзя сводить к проблемам стилей и стилистики и исследованию мастерства писателей, хотя эти вопросы имеют очень большое значение (кстати, стилистические своеобразия имеют и все разновидности народной речи). Литературный язык создается народом, как и язык вообще. Ничего нельзя понять в истории литературного языка, если не
учитывать историю народной речи во всех ее разновидностях, особенно ее общенародную основу, т. е. все языковые средства, которыми владеет все население на каждой ступени исторического развития. И писатели, создавая неповторимую индивидуальность своих произведений, всегда подчиняются существующим законам языка, не выходят за их пределы (так называемые «заумники», пытающиеся сочинять искусственные жаргоны, в счет не идут), следовательно, раздельное существование двух вышеназванных дисциплин оправдывается только с методической точки зрения, как удобство изложения материала, не более того. А по существу обе дисциплины органически взаимосвязаны, поскольку их предметом являются взаимопроникающие стороны единого целого — языка народа. Написать полную историю русского литературного языка означает всесторонне исследовать все внешние воздействия на него, вызванные внутренними социально-историческими причинами. Как известно, христианизация в X в. языческой Руси повлекла за собой распространение интердиалектного старославянского языка, благодаря которому восточные славяне получили письменность — важнейший и непременный элемент цивилизации. Древнеболгарские основоположники старославянского языка Константин (Кирилл) и Мефодий и их продолжатели, переводя книги с греческого на старославянский язык, многое почерпнули из высокоразвитого греческого (византийского) языка, прежде всего в лексике и лексической семантике. За византийским языком стояла традиция великой средиземноморской культуры. Переводы с греческого языка стали обычны и в древней Руси. Таким образом, южные и восточные (отчасти и западные) славянег развивая свои литературные языки на народной речевой основе, оказались в то же время и наследниками языковой культуры древнего Средиземноморья, что было отмечено еще Ломоносовым и Пушкиным. Разобраться в сложной языковой ситуации, возникшей на Руси, очень трудно. Нужны исчерпывающие всесторонние исследования дошедших до нас памятников старославянской и древнерусской письменности, сопоставление их языка с народной разговорной речью восточных и других славян. Многое в реконструкции этой речи уже сделано, а многое еще предстоит открыть (особенно в лексике и лексической семантике и в синтаксисе). Но как бы ни оценивать языковую ситуацию в древней Руси и вместе с ней истоки русского литературного языка (мнения на этот счет различны и противоречивы), ясно одно: старославянский язык сыграл выдающуюся роль в истории русской (шире —- восточнославянской) речевой культуры. Происходили бурные процессы взаимодействия древнерусской и старославянской речевых стихий. С одной стороны, уже в самых первых богослужебных памятниках старославянского языка (XI в.) проступают явные особенности древнерусской народной речи. Не случайно установилась традиция называть старославянский язык па Руси (древне)церковпославянским языком русской 4
редакции. Позже эти редакции дробятся. Все инновации в этом языке шли в конечном счете из восточнославянской речи. Старославянский язык неизбежно подвергался русификации (восточно- славянизации). Процесс этот не был прямолинейным и зависел от многих обстоятельств. Во время так называемого «второго южнославянского влияния» были настойчивые попытки со стороны церковников повернуть колесо истории вспятьг прекратить доступ народным языковым элементам. В конечном счете попытки эти потерпели крах. С другой стороны, происходило внедрение старославянизмов в оригинальную восточнославянскую письменность, написанную на древнерусском языке, а также и в устную речь, особенно в фольклор. Из сказанного ясно, что без фундаментального изучения старославянского (церковнославянского) языка, всей его многовековой истории на Руси, невозможно написать полную историю русского литературного языка. Русский язык всегда имел разнообразные контакты с соседними языками, в результате которых вбирал в себя иноязычные элементы. Особое значение получили связи с западноевропейскими языками, заметно усилившиеся в XVIII в. С середины XVIII в. на первое место вышел французский язык, игравший заметную роль как средство межъевропейского общения прежде всего верхушечных слоев населения. Каково было воздействие галлицизмов и иных иноязычных элементов на развитие русского литературного языка эпохи становления русской нации? Удельный вес их в словарном составе проясняется, хотя и в этой области предстоит еще многое сделать. Что касается лексико-семантиче- ского, фразеологического и синтаксического калькирования, то тут мы имеем лишь фрагментарные наблюдения. И все же очевидно, что русский язык не был захлестнут волной заимствований и сохранил свою народную основу, ассимилировал и растворил в своем составе иноязычные элементы. Многое из заимствованного оказалось излишним и отмерло (не без помощи прогрессивной общественности). Заимствования продолжаются и теперь, что вполне закономерно. Однако заставляет серьезно задуматься наводнение американизмами нашей научно-технической терминологии, часть которой проникает и в общеупотребительный литературный язык. Мы не можем оставаться равнодушными к этим явлениям. Русский литературный язык, становясь ведущим средством общения русской нации, превратился в единую стройную систему, с многообразными стилями и стилистическими средствами, с необозримым океаном возможностей выражения всех богатств знаний и мысли, с динамическими, но устойчивыми общеобязательными нормами. Как известно, он стал средством межнационального общения всех народов СССР и одним из международных языков. Как все это произошло в общем и во всех деталях? Каково взаимоотношение литературного языка с другими разновидностями русской речи, какова была и есть роль в развитии литературного языка, языка художественной литературы, публицистики, науки
и техники, средств массового общения? Каковы тенденции развития языка современной художественной литературы, что в них имеется положительного и что идет вразрез с обязательными для всех законами общелитературного языка? Эти и многие другие вопросы стоят и будут неизбежно возникать в ходе исследований при подготовке к будущему обобщающему труду по истории русского литературного языка. Уже появилось немало учебников и учебных пособий по этой важной дисциплине русистики (лучшими из них я считаю «Лекции по истории русского литературного языка (X—середина XVIII в.)» Б. А. Ларина и «Историю русского литературного языка» А. И. Горшкова). Однако учебники и учебные пособия излагают историю русского литературного языка лишь в самых общих чертах и в то же время фрагментарно. Они еще не близки к полной (академической) истории этого предмета, которую так желательно было бы иметь. Настоящая книга не претендует на полноту изложения. В ней дана попытка осветить лишь некоторые узловые вопросы русского литературного языка, особенно те, которые<вызывали и вызывают споры среди исследователей. Нам представляется, что без решения спорных проблем невозможно продвижение вперед в разработке интересующей нас дисциплины. История русского литературного языка занимает меня с давних пор. Я всегда ее рассматривал в тесной связи с историей русского языка вообще. В свое время мною были опубликованы монографии: «Лексика русского литературного языка древнекиевской эпохи (По материалам летописей)» A949), «Образование языка восточных славян» A962), «Происхождение русского, украинского и белорусского языков» A972). Не было бы этих работ, не было бы и настоящей книги. Автор выражает сердечную благодарность официальным рецензентам профессору Ю. А. Бельчикову и профессору А. И. Горшкову за высказанные ими пожелания и замечания.
Глава первая СОВРЕМЕННЫЙ РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК, ЕГО ПРОИСХОЖДЕНИЕ /современный русский литературный язык — главная, опреде- ^ляющая разновидность русского национального языка. Все достижения хозяйства, науки и техники, культуры, других сфер жизни общества и отдельных лиц находят свое выражение в литературном языке, письменном и устном. Нет такой человеческой мысли, которую нельзя было бы передать средствами русского литературного языка. Другие разновидности русского национального языка (территориальные и социальные диалекты, внелитера- турное просторечие, полудиалекты, жаргоны, которых объединяет с литературным языком общенародная основа) в настоящее время находятся под мощным воздействием литературного языка (прежде всего языка письменного и устной публичной речи), оказываются в подчиненном положении, в то же время /вляясь одним из источников его пополнения. Русский литературный язык становится универсальным средством общения основной массы русского населения. В связи с непрерывным подъемом всеобщего образования в нашей стране он станет единственным средством общения для всех русских. Когда мы говорим о русском языке как о языке дружбы и братства всех народов СССР, как об одном из современных международных языков, мы имеем в виду литературный язык, владение которым в иноязычной среде бывает и будет неодинаковым. Современный литературный язык в жанрово-стилистическом отношении весьма разнообразен. В то же время он представляет собою единую систему, спаянную внутренними общими закономерностями на всех уровнях, реализующуюся в обязательных для всех нормах. Отклонения от норм осознаются и оцениваются (прежде всего в грамматиках, словарях и иных кодификационных работах, но не только в них, айв широком общественном сознании), т. е. эти реально существующие и постоянно возникающие отклонения связаны с нормами, выступают на их фоне. Противоречия между нормами и отклонениями от них приводят или к сдвигам в самих нормах, или же к окончательному изжитию из литературно-языковой практики (которую нередко называют узусом) отклонений. С строго синхронной точки зрения в норме преобладает стабильность, без нее норма не могла бы существовать. У современного русского общества имеется представление о языковом идеале, образце, к которому каждый должен стремиться. Представление о языковом идеале вытекает цз самой сущности современного
литературного языка как всеобщего и всеобъемлющего средства общения. Оно как магнит или, вернее, компас, который позволяет обществу, сознательно и стихийно, бороться против всего, что могло бы расшатать единство литературного языка. Характерны в этом отношении устные высказывания Л. В. Щербы. Русского языка, говорил он, по-настоящему никто из нас не знает, кроме трех-четырех старых типографских корректоров, которые знают его в совершенстве, идеально. Конечно, слова о незнании нужно было понимать не буквально, да и существовали ли эти три-четыре корректора, неизвестно. Важно здесь другое. Каждый из нас (исключений, вероятно, не бывает) в своей речевой практике чаще или реже делает ошибки, отступления от существующих в данное время норм. Однако если кто-то другой замечает эти ошибки, то констатация ошибок лучше всего свидетельствует о наличии языкового образца, идеала. Разумеется, в категорию образца входят и варианты, существующие во всех языковых уровнях, если они узаконены. С исторической точки зрения нормы подвижны, динамичны. На наших глазах меняются, например, нормы старомосковского произношения, лучше всего описанные в свое время Д. Н. Ушаковым. То, что считается теперь правильным, со временем может устареть и выйти из категории образца. |Иногда высказываются мысли, что общеязыковых норм не существует, что существуют только различные нормы применительно к той или иной языковой ситуации: в одной сфере общения человек может сказать так, а в другой — иначе. Такие мысли глубоко ошибочны. Жизненные ситуации бывают, конечно, самыми различными. Любой из нас может прибегнуть к внелитературному просторечию и к жаргонным выражениям и словечкам, однако внелитературное просторечие окажется за пределами литературной нормы, а жаргон не перестанет быть жаргоном, кто бы ни употребил эти речевые средства. Какая-то часть неподготовленной непринужденной разговорной речи остается некодифицированной и еще недостаточно изученной, но и эта разновидность устной речи подчиняется общеязыковым нормам и не представляет собой какой-то особой, тем более замкнутой системы. При любых обстоятельствах человек, владеющий литературным языком, не станет произносить фрикативный у или билабиальный w и их позиционные замены, говорить «взять книга» вместо «книгу» и т. д., и т. п. Трансформация порядка слов в предложении, всякого рода фонетические усечения слов, слогов и т. п., что наблюдается обычно в быту, в непринужденной разговорной речи, являются отклонением от литературных норм. Как только человек начинает сознательно относиться к тому, что он произносит, литературные нормы немедленно вступают в свои права. Очень характерно, что когда застигнутому врасплох человеку показывают магнитофонную запись его бытовой непринужденной речи с разного рода отступлениями от норм, тот удивляется обычно и восклицает; «Не может быть, чтобы я так гово-
рил». То, что находится в Пределах языкового сознания, целинок ориентируется на общепринятые литературные нормы. Изменения в речевом узусе приводят к динамичности нормы. Подвижность нормы оказывает воздействие на языковую систему. В языке все взаимосвязано. Живая система языка функционирует. Категория функции двойственна. Первейшая функция современного литературного языка заключается в том, чтобы быть главным средством общения коллектива во всех сферах деятельности последнего. Эта функция реализуется только в том случае, если все звенья языковой системы правильно взаимодействуют друг с другом, составляют одно огромное целое. Как бы лингвисты ни определяли литературный язык (их определения противоречивы), современный русский литературный язык (как и любой другой) нельзя спутать ни с какой другой языковой единицей. Это объективная реальность. Другого такого же языка нет и не может быть. «Трудно найти и указать другое языковое явление, с которым мы сталкивались бы в нашей жизни так постоянно и с такой необходимостью, как то, которое мы называем „литературным языком"»г. Живой литературный язык обслуживает общество (одна его функция), но он может быть средством общения только в том случае, если его внутреннее устройство упорядочено, хотя и обязательно включает в себя противоречия, без которых немыслимо было бы его изменение (другая его функция). Обе функции, «внешняя» и «внутренняя», взаимосвязаны между собой, не могут существовать одна без другой. Как живая функционирующая система современный русский литературный язык отличается не только от других языков, но и от предшествующих состояний русского языка и тем более от предков русского языка. В этой связи любопытно недоразумение, возникшее между Р. И. Аванесовым, с одной стороны, и Р. А. Будаговым и В. В. Виноградовым — с другой. Р. И. Ава- несов писал, что «древнерусский язык по отношению к современному русскому литературному языку может быть рассматриваем в известной мере как другой язык», что в синхронном плане «если отрешиться от фактора времени и не учитывать, что факты древнерусского языка (А) и факты современного русского языка (В) относятся к разным эпохам, вне сомнений, те и другие по своему строю и словарному составу представляют собой разные системы, разные языки» 2. Р. А. Будагов определил такую точку зрения как антиисторическую 3. В. В. Виноградов присоединился к мнению Р. А. Будагова, считая положение Р. И. Аванесова «односторонним и в основном ошибочным», и добавлял, что «обобщенного 1 Виноградов В, В. Проблемы литературных языков и закономерности их образования и развития. М., 1967, с. 98. 2 Словарь древнерусского языка XI—XIV вв. Введение, инструкция, список источников, пробные статьи. М., 1966, с. 3, 18—19. 8 Будагов Р. Л. Два замечания на «Проект словаря древнерусского языка». — В кн.: Вестн. Моск. ун-та, Сер. X. Филология, 1967, вып. 3, с. 74.
очерка наблюдений над соотношением систем древнерусского и современного русского языка у нас нет» 4. Не надо отождествлять категории «язык» и «система». Язык как историческая категория может пониматься широко и узко. Современный русский язык вне всякого сомнения является продолжением древнерусского языка, так же как и украинский и белорусский языки. В широком смысле слова, в плане генетическом, русский, украинский и белорусский языки составляют с древнерусским языком одно целое. Древнерусский язык для современных восточных славян свой, является их прямым лингвистическим предком, против чего, разумеется, не станет возражать Р. И. Аванесов. В то же время русский, украинский и белорусский являются хотя и близкородственными, но самостоятельными языками. Между древнерусским и современными восточнославянскими языками имеются серьезные различия. «Слово о полку Игореве», «Повесть временных лет», «Русскую правду» приходится переводить. Для неподготовленного читателя язык их малопонятен. Даже для специалистов многое остается неясным, дискуссионным, подлежащим разъяснению. Если не отрешаться от фактора времени и не упускать из виду исторические истоки современного русского языка, можно говорить, что древнерусский язык и современные восточнославянские языки — разные этапы развития одного и того же языка, а с функциональной точки зрения — различные языки, связанные друг с другом исторической преемственностью. Что касается систем, то несмотря на отсутствие обобщенного сопоставительного очерка древнерусского и современного русского языков, странно было бы утверждать, что они не разные, а одинаковые. Даже в наше время системы литературного языка и говоров, принадлежащие одному и тому же языку, различны. Системы русского литературного языка XVII—XVIII вв. и современного литературного языка генетически взаимосвязаны, но не совпадают друг с другом. Если бы Аввакум, Петр I и их современники оказались среди нас, они плохо понимали бы нас или вовсе не понимали бы (в зависимости от темы разговора). Общепринято считать, что современный русский литературный язык начинается с Пушкина. Это утверждение верно, но нуждается в существенных оговорках: многое со времен Пушкина изменилось в нашем языке и продолжает изменяться. Язык реализуется в письменных и устных речевых текстах, соответствующих целям общения. Все, что общепринято в настоящее время, в функциональном отношении равноправно независимо от своего происхождения (будь то заимствования, диалектизмы, окказионализмы и т. п.). Возникшее в XVIII в. сначала как окказионализм слово промышленность (образование Карам- 4 Виноградов В» В. Чтение древнерусского текста и историко-этимологиче- ские каламбуры. — ВЯ, 1968, № 1, с. 3—5. 10
зина) настолько вошло в обиход, что только узкий круг специалистов знает, как оно появилось. Праславянское *sbrdbko, преобразовавшееся в сьрдьце ^> сердце, и заимствованное партия (фр. partie от лат. partita: partlri 'делить') с его производными одинаково необходимы для языка, функционально равноправны. Только филологически образованные люди знают, что слово чай, такое обычное в русском быту, заимствовано через тюркское посредничество из сев.-кит. cha 'чай'. Вся лексика русского языка (как и любого другого) пронизана исторически чужеродными элементами, об иностранном происхождении которых при общении мы вовсе и не думаем. Печать иностранного происхождения лежит лишь на тех словах, новшество и необычность которых массой говорящих еще осознается (ср., например, появляющееся в нашей печати уикэнд — англ. weekend 'отдых с половины субботы до понедельника'). Иностранная, окказиональная и иная чужеродная в настоящее время языку лексика или ассимилируется и сливается с исконной, или же отбрасывается. Для процесса ассимиляции характерны включения новых элементов в систему словообразования, морфологии, произносительных норм, в лексико-семантические связи. Ассимиляция особенно ярко проявляется во внелитературном просторечии (без пальта, полуклиника, тролебус и т. п.). И наоборот, исконные слова, отмирая, оказываются чужеродными. Др.-русск. стрый 'дядя по отцу', уй 'дядя по матери' известны только специалистам. Исконные перст 'палец', очи 'глаза', чело 'лоб', тать 'вор' и многие другие им подобные еще в XVIII в. стали определяться не как русские, а как церковнославянские, поскольку они вышли или выходили из русского речевого обихода (хотя многие из них до сих пор прямо или в своих производных сохраняются в современных русских говорах). Одним словом, все, что находит свое место в системе современного русского литературного языка, не выходит за пределы его норм, функционально оправдано, всё является своим, русским. В связи с этим иногда приходится слышать, что вопрос об истоках русского литературного языка не имеет никакого значения. В каждом языке имеется множество заимствований, поэтому не все ли равно, что в нем преобладает, исконная ли основа или заимствования, поскольку в функциональном отношении исконное и заимствованное уравниваются. Однако совершенно очевидно, что так могут рассуждать только лица, для которых наше прошлое безразлично (или они делают вид, что безразлично). Нельзя ограничиваться чисто синхронным описанием языка, современного или какой-либо прошлой эпохи. Без познания законов движения языка, его истории невозможно всесторонне понять его современное состояние, его тенденции развития в настоящее время. Кроме'того, не следует забывать, что русский литературный язык — язык великого народа, средство межнационального общения всех народов СССР, один из мировых языков. Что он представляет в своей исторической основе — творение самого рус- 11
ского народа или иноземный язык, пересаженный на русскую почву? В течение длительного времени в науке господствовало представление, согласно которому наш литературный язык — иноземное приобретение, приспособленное к нуждам русского общества. Это представление особенно пропагандируется теперь некоторыми зарубежными языковедами. Наука есть наука. Если русский литературный язык действительно в своей исходной основе иноземного происхождения, то это надо будет принять, хотя наше национальное самосознание может от этого страдать. Но действительно ли он иноземного происхождения? Обратимся к гипотезам и фактам. Вопрос о происхождении языка письменности, его отношении к разговорной речи так или иначе обсуждался еще в древней Руси, в Московскую эпоху, особенно в переломном XVIII в., о чем будет сказано в настоящей книге. Особенно горячие споры развернулись в пушкинское время, когда окончательно определялись пути развития русского литературного языка, его настоящее и будущее. Решались не только теоретические, но и практические проблемы: каким быть литературному языку. «Никогда раньше и никогда после наши общелитературные журналы не обнаруживали такого живого интереса к языку и к языкознанию и не помещали так часто статей филологического и грамматического содержания, как в течение первой четверти XIX в.» 5 Гений Пушкина позволил литературному языку обрести истинные пути своего совершенствования, сложиться в единую целостную систему. После Пушкина происхождение нашего литературного языка все более и более становится вопросом теории, а не практики, хотя, конечно, практика в различных частностях сохраняла и продолжает сохранять свое значение. Споры велись и ведутся по поводу того, какая из стихий в генетическом отношении является определяющей в современном русском литературном языке: собственно русская народная, церковнославянская (в основе старославянская, или древнеболгарская) или западноевропейская. В XIX в. и до 30-х годов XX в. господствовала гипотеза, согласно которой современный русский литературный язык является по своему происхождению пересаженным на древнюю Русь в связи с введением христианства из Болгарии старославянским языком, постепенно подвергавшимся обрусению. И. А. Бодуэн де Куртенэ писал: «Русский литературный язык обязан своим происхождением церковнославянскому языку» в. Сходные мысли высказывали такие крупные ученые, как Л. А. Булаховский, С. К. Булич, Н. Н. Дурново, В. М. Истрин, Е. Ф. Карский, Б. М. Ляпунов, А. И. Соболевский, Л. В. Щерба 6 Булич С. К. Очерк истории языкознания в России, т. 1 (XIII в. — 1825). СПб., 1904, с. 708. в Водуэп дс Куртенэ И. А. Язык и языки. — В кн.: Бодуэн де Куртенэ И. Л . Избранные труды по общему языкознанию, т. 2. М., 1963, с. 91. 12
и многие другие. Казалось, эта гипотеза и не требовала особых доказательств. То, что древняя Русь получила письменность из древней Болгарии и что основная масса дошедших до нас от XI—XIV вв. письменных памятников представляла собой богослужебные и иные религиозного содержания книги, написанные на старославянском языке древнерусской редакции, это несомненно так. [Старославянский язык (мы не видим необходимости заменять этот термин термином «древнеславянский», вызывающим представление о дописьменном праславянском языке) русской редакции, иначе церковнославянский язык, играл большую роль в культуре Московской Руси, стал ее книжным языком и, приспособившись к огромным изменениям, происшедшим в русском обществе XVIII в., стал генетической основой современного литературного языка. Само обучение грамоте на Руси лиц светских и духовных столетиями шло по церковнославянским книгам. Церковнославянский язык был обязательным учебным предметом в школах до Великой Октябрьской революции. Академия наук отдала дань многовековой традиции, издав в 1847 г. четырехтомный «Словарь церковнославянского и русского языка», поставив в заглавии церковнославянский на первое место. Считалось невозможным и непрактичным (уже после Пушкина) разъединить церковнославянское и русское начала. Все, что противоречило описанной установке, не принималось всерьез. И все же лингвистически требовалось доказать иноземные (древнеболгарские) истоки современного русского литературного языка. За это дело взялся А. А. Шахматов. Как бы подводя итоги сделанного своими предшественниками, А. А. Шахматов писал: «По своему происхождению русский литературный язык это перенесенный на русскую почву церковнославянский (по происхождению своему древнеболгарский) язык, в течение веков сближавшийся с народным языком и постепенно утративший и утрачивающий свое иноземное обличье» 7. В XIX в. «наш книжный язык приблизился к народному весьма значительно, сохранив, однако, и до сих пор свой инославянский остов» 8. В этом отношении он подобен английскому языку, в основе которого лежит французский диалект завоевателей — норманнов, но который пропитался народной английской стихией 9, с тою разницей, что древнеболгарский и древнерусский языки были гораздо ближе друг к другу, чем французский и английский. Древнеболгарский язык на Руси осознавался как чужой не более столетия, после чего к нему привыкли как к своему. Чтобы доказать свой тезис, А. А. Шахматов выделил в современном русском литературном языке двенадцать признаков его иноязычной основы: 1) неполногласные формы слов и приставок, 7 Шахматов А. А. Очерк современного литературного языка. 4-е пад. М., 1941, с. 60. 8 Там же, с. 62. 9 Там же. 13
противопоставленные русским полногласным; 2) сочетания ра, ла в начале слова (русские ро, ло)\ 3) группа жд вместо ж; 4) аффриката щ вместо ч\ 5) гласная е, не перешедшая в о; 6) начальное ю вместо у; 7) твердое з (из г) вместо мягкого (типа польза, непритязательный); 8) гласные о, е на месте слабых ъ и ъ (с существенными оговорками); 9) гласные или на месте напряженных ъ и ъ; 10) грамматические формы на -аго, -яго (другаго, синяго), ея (моея), -ыя, -ия (добрыя, синия), воин, достоин и еще несколько слов с -ин вместо -ещ 11) церковнославянское образование: суффиксы -тель, -ствие, -ство (безударпое), -ество, -енство, -ее-, -ение, -ание, причастные формы на -нный, -вший(ся), -ейш-, -айш-, приставка из- в определенном значении и 12) церковнославянская лексика 10. Другие языковеды определяли как церковнославянские по происхождению слова с суффиксами -ость п, -изна, -знъ, -чий и некоторыми иными малораспространенными, а также сложно- составные слова, якобы нехарактерные для народной речи 12. Высказывалось также мнение, что современный литературный язык насыщен также семантическими и фразеологическими церковнославянизмами, прежде всего в сфере отвлеченных значений. Однако А. А. Шахматов, исходя только из двенадцати выставленных им признаков, пришел к решительному выводу: «Из предложенного обзора церковнославянизмов в современном литературном языке видно, что в словарном своем составе он по крайней мере наполовину, если не больше, остался церковнославянским» 13. Когда говорится о половине чего-либо, «если не больше», тут нельзя обойтись без подсчетов, пусть даже приблизительных. Такие подсчеты будут представлены нами ниже. Но здесь мы должны отметить, что говорит А. А. Шахматов об удельном весе в русском литературном языке других заимствований из современных западноевропейских языков, из греческого п латинского: «Если примем во внимание научные термины в области естественно- исторических наук и прикладных знаний, то число иноземных слов, вошедших в русский язык, доступных употреблению в русской речи, окажется едва ли меньшим, в особенности в литературной речи, содержащихся в ней русских и церковнославянских элементов» 14. Получается, что в пашем литературном языке половина слов, если не больше, является церковнославянской, а иных заимствований в нем тоже не меньше половины, да още куда-то надо определить русские слова, выходящие за пределы ста процентов. Приходится только удивляться тому, как мог автор не заметить такой арифметический ляпсус. Для А. А. Шах- 10 Там же, с. 70—90. 11 Обнорский С. П. К истории словообразования в русском литературном языке. — В кн.: Русская речь. Новая серия, вьш. 1. Л., 1927, с. 80 и ел. 12 Jagic V. Die slavischen Gomposita in ihrem sprachgeschichtlichen Auftreten.— In: Archiv fur slavische Philologie, XXT, с. 31--43. 13 Шахматов А. А. Очерк. . ., с. 90. 14 Там же, г. 94,
матова вообще было характерно чрезмерное увлечение различными идеями, которые в ряде случаев доводились им до абсурда. Гипотеза А. А. Шахматова получила широкое распространение у нас и за рубежом. Только в тридцатые годы против нее выступил С. П. Обнорский, выдвинувший идею об исконном русском происхождении русского литературного языка. Впрочем, следует заметить, что в работах С. П. Обнорского речь идет о древнерусском литературном языке, который со времени так называемого второго южнославянского влияния стал подвергаться церковнославянизации. Как далеко зашла его церковнославяни- зация, каков удельный вес церковнославянского надстрата, этот вопрос остался открытым, хотя само собой предполагалось что современный русский литературный язык в своей генетической основе является не заимствованным, а русским. После выхода в свет работ С. П. Обнорского (начиная с 1934 г.) началась острая дискуссия (сначала устная, проходившая в Ленинграде в присутствии и при участии автора этих строк, а затем и в печати). Против С. П. Обнорского выступили Л. В. Щерба, А. М. Селищев, В. В. Виноградов (последний в одном из своих докладов определил теорию С. П. Обнорского и взгляды ее сторонников проявлением «квасного патриотизма»), Б. О. Унбегаун и многие другие отечественные и зарубежные языковеды. Правда^ позиции противников С. П. Обнорского были не идентичны. Л. В. Щерба (в устных высказываниях) особенно подчеркивал культурную роль церковнославянского языка, с которым сжились бесчисленные поколения грамотных русских людей. «Ему казалось, что основной — книжный и нейтральный, т. е. свойственный и разговорным и книжным стилям, словарный массив современного русского языка является по семантическому существу своему церковнославянским. Даже те слова, которые в одинаковой мере могли восходить к старославянскому языку и устноречевой восточнославянской стихии, в своей смысловой структуре отражают или продолжают, по мнению Л. В. Щербы, традицию семантического развития старославянского языка. Согласно устным высказываниям Л. В. Щербы, около 2/3 русского литературного словаря необходимо связывать в том или ином отношении с лек- сико-семантической системой старославянского языка» 15. Указаний на какие-либо семантические признаки, которые позволяли бы связывать 2/3 русской литературной лексики с лексикой старославянской, не давалось, как и оставалось неизвестным, откуда появилось количественное определение «две трети» и какая доля приходилась на собственно русский по происхождению словарь (ведь имеется еще заимствованная западноевропейская лексика). Поддерживая идею старославянских истоков современного русского литературного языка, Л. В. Щерба хотел видеть в нашем 16 Виноградов В. В. Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка. Мм 1958, с. 7—8. 15
литературном языке преемника и продолжателя великой средиземноморской речевой культуры (древнегреческий > византийский и отчасти латинский ^> старославянский ^> церковнославянский русской редакции > современный русский литературный языки). Идея такой культурной преемственности, высказывавшаяся с давних пор, конечно, заслуживает внимания, но ее предстоит еще лингвистически расшифровать. Нужно отметить, что Л. В. Щерба высказывал и другое мнение. Он, например, писал: «Я не говорю об исконных русских элементах, которые, конечно, составили основу русского литературного языка. . . Именно постоянная живая связь с живым народным языком. . . и помогла нам переварить все то, что поглотил русский литературный язык за 1000 лет своего существования» 1в. Крайнюю позицию в развернувшихся спорах занял Б. О. Ун- бегаун 17. Следуя за Шахматовым, он пошел гораздо дальше его. Б. О. Унбегаун писал: «Современный русский литературный язык продолжает никогда не прерывавшуюся традицию литературного языка Киевской, удельной и Московской Руси, т. е. языка церковнославянского» 18. Это утверждение А. А. Шахматова. Однако, как считает Б. О. Унбегаун, А. А. Шахматов был непоследователен и противоречив. «Шахматов, определив русский литературный язык как русифицированный церковнославянский, в дальнейшем посвящает целую главу церковнославянским элементам в этом языке, в то время как, оставаясь логичным, он должен был бы говорить о церковнославянской базе русского литературного языка и русских элементах в нем. Тут, очевидно, Шахматов невольно и вопреки собственной концепции подпал под влияние господствовавшего в его время и господствующего до сих пор взгляда на современный русский литературный язык как на исконно русский, но впитавший в себя церковнославянские элементы» 19. Если следовать правилам формальной логики, не считаясь с конкретной историей русского языка, Б. О. Унбегаун, пожалуй, прав. Однако он неправ, когда говорит, что во времена А. А. Шах- 19 Щерба Л. В. Современный русский литературный язык. — В кн.: Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957, с. 127 (впервые опубликовано в журнале «Русский язык в школе», 1939, № 4). 17 См.: Унбегаун Б. О. Разговорный и литературный русский язык. — In: Oxford Slavonic papers, 1. Oxford, 1950; Idem. Le russe litteraire est-il d'ori- gine russe? — RESL, XLIV, 1965; Он же. Язык русской литературы и проблемы его развития. — In: VI-e Congres International des slavistes. Prague, 7—13 aout, 1968. Communication de la delegation franchise et la delegation suiss. Paris, 1968; Он же. Язык русского права. —In: Selected Papers on Russian and Slavonic Philology. Oxford, 1960; Он же. Историческая грамматика русского языка и ее задачи. — В кн.: Язык и человек. Сборник статей памяти профессора Петра Саввича Кузнецова. М., 1970; Он же. Русский литературный язык: проблемы и задачи его изучения. — В кн.: Поэтика и стилистика русской литературы. Памяти академика Виктора Владимировича Виноградова. Л., 1971, и др. 18 Унбегаун Б. О. Историческая грамматика русского языка. . ., с. 263, 19 Там же.
матова господствовал взгляд на русский литературный язык как на исконно русский. Господствовала иная точка зрения, хотя высказывались и иные мнения. «Шахматов не оставил без ответа ни одного вопроса, выдвинутого в этой области его предшественниками, и в этом смысле его концепция представляет собой творческий синтез разработки вопроса на протяжении всего XIX века» 20. Только «решительнее, чем кто бы то ни было из его предшественников, Шахматов возводит русский литературный язык к церковнославянскому как к первоисточнику. И с той же категоричностью он говорит о совершившемся в процессе исторического развития преобразовании древнеболгарского языка в русский литературный язык» 21. А. А. Шахматов отступает от прямолинейности логики, о которой говорит Б. О. Унбегаун, под напором фактов. Б. О. Унбегаун настаивает на прямолинейности во что бы то ни стало. «Если принять тезис о непрерывном развитии русского литературного языка, скажем, от «Сказания о Борисе и Глебе» до автобиографии Паустовского, то слова этого общего «славено- российского» слоя (у Б. О. Унбегауна речь выше шла об общем «славенороссийском» слое, которому Ломоносов придавал решающее значение в формировании словаря русского литературного языка. — Ф. Ф.) придется неизбежно признать по существу церковнославянскими, но также и русскими, а не русскими, но также и церковнославянскими, как это, по-видимому, молчаливо принимается в наше время» 22. Правда, в древней Руси был, кроме церковнославянского1 и другой письменный язык — язык юридических и административных документов, что «общеизвестно и споров не вызывает». «Единственное, что может и должно вызвать возражение, это присвоение утилитарному — юридическому и административному — языку литературного языка», что всего лишь «прискорбная путаница» 23. Не считают литературным деловой язык А. А. Шахматов и многие другие лингвисты, но об этом у нас будет речь в другом месте. Б. О. Унбегаун все же признает, что для XI—XIV вв. проблема «своего» (т. е. исконно русского) литературного языка существовала, поскольку в «низких» (?!) литературных жанрах, таких, например, как летописи и паломничества, церковнославянизмы и русизмы настолько смешивались, что «иногда трудно бывает определить, написан ли данный литературный отрывок на русифицированном церковнославянском или на славянизированном русском языке (нелитературные части летописи написаны, конечно, на русском, вернее, восточнославянском языке)» 24. Между прочим, из этого утверждения вытекает^ ?° Бернштейн С. И. А. А. Шахматов как последователь русского литературного языка. — В кн.: Шахматов А. Л. Очерк современного русского литературного языка, с. 25. 21 Там же. 22 Унбегаун Б. О. Язык русской литературы. . ., с. 130. 23 Унбегаун Б. О. Русский литературный язык. . ., с. 330. 24 Там же. 2 Ф. Д. Фмлиа 17
что вне категории «литературный язык» оказывается не только деловая письменность, но и части летописи, написанные по-русски, и вообще любые письменные памятники с русской (восточнославянской) речевой основой. Этого требовала жестокая «логика» теории Б. О. Унбегауна, отказаться от которой он уже не мог. Если в XI—XIV вв. у восточных славян намечались проблески «своего» нецерковнославянского литературного языка, то с конца XIV в. они угасли. Началось «второе южнославянское влияние», а вместе с ним окончательный возврат к церковнославянскому языку, как к единственному литературному на Руси XV—XVII вв. Демократическая литература этого времени, достигающая расцвета в XVII в., в которой нередко церковнославянские элементы получают ярко выраженную стилистическую окраску (например, как средство сатиры), для Б. О. Унбегауна не существует, поскольку она не укладывается в рамки его схемы. Функционировал только «нелитературный» язык деловой письменности, язык права. Этот язык с самого начала древнерусской письменности «сделался в полном смысле этого слова государственным и административным языком и остался им вплоть до XVIII века» 25. Сосуществование двух различных письменных языков — самая оригинальная черта языкового развития в России. Ничего подобного на Западе не было. Но это было только до XVIII в. В XVIII в. русский деловой язык прекратил свое существование. Он был поглощен церковнославянским литературным языком. Правда, от него, как и от многочисленных западноевропейских элементов, что-то сохранилось до наших дней, но это все еще не изучено 26. Исчез не только старый деловой язык, но и сам разговорный русский язык, когда в конце XVIII—начале XIX в. «образованные русские люди стали пользоваться общенациональным русифицированным церковнославянским языком для разговорных целей» 27. Таким образом, Б. О. Унбегаун, в отличие от А. А. Шахматова, считает, что современный русский литературный язык является церковнославянским не только по происхождению, он остается церковнославянским, но только с русскими вкраплениями, и в наши дни: «Всякого рода новообразования в нем типа здравоохранение, соцсоревнование, истребитель, хладо- техника и т. д., и т. п. — типичные церковнославянизмы, поскольку они созданы по меркам церковнославянского языка, вовсе несвойственным русской народной речи. И хотя современный русский литературный язык, как открытая система, воспринимает кое-что из исконно русских элементов, между ним и старой русской народной речью образовался серьезный разрыв, своего рода пропасть. Таким образом, парадоксально, исторические грамматики русского языка описывают эволюцию языка, обреченного 26 Унбегаун Б. О. Язык русского права, с. 314. 26 Там же, с. 318. 27 Унбегаун Б. О. Историческая грамматика русского языка. . ., с. 264. 18
на вымирание и не имеющего генетической связи с современным русским литературным языком» 28. Что же делать историкам русского языка? «Лишь одно: признать, что этот русский литературный язык является русифицированным церковнославянским литературным языком, развивавшимся без перерыва, хоть и не без толчков, с XI в. до наших дней. Тогда все встанет на свое место» 29. Но что же в этом церковнославянском языке русифицировано? По Б. О. Унбегауну, русифицирована фонетика (за немногими исключениями) и почти вся морфология. Однако одного этого уже немало. Следует напомнить, что традиционные исторические грамматики русского языка, которые Б. О. Унбегаун определяет как парадоксальные, основывались в первую очередь и главным образом на материале фонетики и морфологии. Церковнославянскими в основном остаются лексика (что кроется за этим «в основном», не показывается) и синтаксис. Русификация синтаксиса коснулась лишь «некоторых словосочетаний» (каких?), а структура предложения полностью является церковнославянской. Гипотеза Б. О. Унбегауна стала популярной, она была поддержана (в разной степени) некоторыми зарубежными русистами, но получила резкие критические отзывы в нашей стране 30. Главное, что с самого начала подрывает доверие к мнению о церковнославянском происхождении современного русского литературного языка, это отсутствие лингвистических доказательств.,Крупнейший знаток древнерусской письменности и исторической грамматики (особенно фонетики) русского языка А. А. Шахматов, исследуя русские памятники и народные говоры, вовсе не ставил в своих конкретных работах общих проблем взаимоотношения восточнославянской и церковнославянской языковых стихий (за исключением разве вопроса о происхождении на Руси искусственного церковного произношения). Его интересовала прежде всего и главным образом та историческая грамматика, которую Б. О. Унбегаун отнес к числу «парадоксальных». Что же касается гипотезы, развернутой в его «Очерке», то в ее пользу он привел всего лишь около 735 случайно подобранных примеров, распределенных по 12 рубрикам, о которых см. выше. Не слишком ли этого мало для утверждения, что лексика современного русского литературного языка «наполовину, если не больше» состоит из церковнославянизмов? Для каждого непредубежденного человека ясно, что это не доказательство, а всего лишь случайная 28 Там же. 29 Там же, с. 267. 30 См.: Виноградов В. В. О новых исследованиях по истории русского литературного языка. — ВЯ, 1969, № 2; Жуковская Л. П. О некоторых вопросах истории русского литературного языка древнейшего периода. — ВЯ, 1972, № 5, а также высказывания II. 10. Шведовой в журнале «Русский язык за рубежом» A971, № Я, с. 00 — 01) и работы ряда других авторов.
иллюстрация предвзятой гипотезы, основывающейся не на фактах, а на субъективных общекультурных соображениях. В еще большей степени относится это к «двум третям» церковнославянского начала Л. В. Щербьт, к «в основном» Б. О. Унбе- гауна, не говоря уже о других лингвистах, для которых мнение о церковнославянском происхождении современного русского литературного языка само собой разумелось, было своего рода символом веры. Л. В. Щерба, основатель ленинградской фонологической школы, крупнейший фонетист, грамматик, тонкий стилист, лексикограф, высказавший немало интересных мыслей по вопросам общего языкознания, славист и романист, никогда специально не занимался историей русского языка. Не случайно он ничего не напечатал из своих высказываний о происхождении русского литературного языка, а то, что им опубликовано, идет вразрез с положениями церковнославянской гипотезы (см. об этом выше). Б. О. Унбегаун, виднейший из зарубежных специалистов по русскому языку, напечатал свои большие монографии совсем по другим проблемам 31. Что же касается вопросов происхождения современного русского литературного языка, то он им посвятил только небольшие по объему статьи, в которых очень мало фактов, но много деклараций. Впрочем, в негативных декларациях есть своя польза. Чрезмерно обострив проблему, он тем самым привлек к ней особое внимание, побудив других исследователей попытаться всерьез определить удельный вес церковнославянизмов в нашем современном литературном языке. Определить, много или мало чего-нибудь, без подсчетов нельзя. Некоторый опыт таких подсчетов имеется. Пионером в этом деле выступил М. Н. Петерсон. Его данные резко расходятся с количественными оценками церковнославянизмов в современном русском литературном языке А. А. Шахматова, Л. В. Щербы, Б. О. Унбегауна и других сторонников гипотезы о церковнославянской основе нашего языка. «Рассмотрение 500 слов из произведений Пушкина, взятых по сто из разных мест, покажет это наглядно. Из всех 500 слов 85% оказалось слов русского литературного языка, 8,5% — старославянизмов, 5% — заимствований из других иностранных языков, 1,5% — диалектизмов. Для разных текстов соотношения этих элементов различны. Так, в стихотворении „Пророк" 33% слов старославянского происхождения: жажда, небо, глас, глагол и др. Это обусловлено темой и высоким стилем, которым написано стихотворение» 32. Наблюдение М. Н. Петерсона интересно, но как по капле воды нельзя судить обо всем океане, так и по произвольно взятым из произведений (каких, не указано) Пушкина 500 словам невозможно делать общий вывод о всем русском языке. Остается также неясным, по каким признакам определялись старославянизмы, 31 Unbegaun В. О. La langue russe au XVIе siecle A500—1550). La flexion des noms. Paris, 1935; Idem. Russian surnames. Oxford, 1972, и др. 32 Петерсон М. II. Лекция по современному русскому литературному языку. М., 1941, с. 21. 20
хотя по многим признакам можно догадаться, что речь идет об их традиционных формально-генетических критериях. Близка к расчетам М. Н. Петерсоыа н оценка Н. М. Шанского. Н. М. Шанский считает, что более 90% словарного запаса современного русского литературного языка составляют исконно русские слова. Под исконно русским словом понимается любое слово, возникшее в русском языке пли унаследованное из более древнего языка источника, независимо от того, из каких этимологических частей (исконных или заимствованных) оно состоит. Даже в тех случаях, когда в слове нет ни одной русской морфемы (например, акмеизм, нигилист, спец, ехида, акрихин и т. п.), оно все равно является исконно русским, поскольку возникло в русском языке 33. С функциональной точки зрения это совершенно правильно. Не можем мы сбрасывать со счетов и того важного обстоятельства, что слово, содержащее заимствованные элементы, образовано на русской почве русскими людьми. И все же проблема заимствования, в том числе старославянизмов (церковнославянизмов) остается, чего не отрицает и Н. М. Шанский, выделив в своей книге специальную главу под названием «Старославянизмы» 34. Что касается удельного веса собственно русизмов («более 90%») в современном литературном языке, то это результат научной интуиции, а не подсчетов. Польский русист Ригер, кратко изложив историю споров о происхождении современного русского литературного языка (гипотезы А. А. Шахматова, Б. О. Унбегауна, В. В. Виноградова, Н. И. Толстого и др.)> особо выделяет диалогическую речь (как она представлена у писателей) и считает, что язык диалогов несомненно исконно русский по своему происхождению, а не русифицированный церковнославянский. Далее он обращается к частотному словарю Э. А. Штейнфельд 35, по данным которого насчитал всего 16% (около 400) слов, имеющих формальные (морфологические) церковнославянские особенности Зб. Шестнадцать процентов, а не половина, две трети или «в основном». Правда, частотный словарь Э. А. Штейнфельд нельзя считать достаточным источником для обобщающего заключения. Во времена А. А. Шахматова не было законченных нормативных словарей русского языка, поэтому какие-либо подсчеты, претендующие на большую или меньшую точность, делать было невозможно. Б. О. Унбегаун и другие сторонники гипотезы церковнославянского происхождения русского литературного языка ни о каких подсчетах и не помышляли, целиком полагаясь на свою заранее заданную теорию. Между тем в настоящее время имеются 33 Шанский Н. М. Лексикология современного русского языка. 2-е изд. М. 1972, с. 71—72. 34 Там же, с. 87 и ел. 35 Штейнфелъд Э. А. Частотный словарь современного русского литературного языка. М., 1969. 36 Rieger J. Glosa w sprawie pocbodzenia wspolczesnego rosyjskiego jezyka literackiego. — In: Slavia orient alis. Warszawa, XXII, r. 2, c. 241. 21
источники, которые позволяют избегать произвола в оценке соотношения разных составных слоев литературного языка, — капитальные словари, академические грамматики. Основой наших подсчетов являются семнадцатитомный «Словарь современного русского литературного языка»37, «Обратный словарь русского языка» 38 и отчасти «Частотный словарь русского языка» под редакцией Л. Н. Засориной 39. Первый содержит в себе описание 120 000 слов, во второй включено около 125 000 слов, в третьем даны сведения о частотности около 40 000 слов. Но прежде чем считать, надо знать, что и как считать. Лексика, словообразование и грамматические формы с их значениями в различных разновидностях современного литературного языка представлены неодинаково. Наши словари и грамматики ориентированы на нормы письменной разновидности. Разговорная речь в них учитывается в том виде и объеме, в каких она связана с нормированной письменной речью. Основная масса цитатных источников берется из художественной литературы, язык которой во многих отношениях отражает индивидуальное неповторимое творчество писателей, далеко не во всем совпадающее с общепринятыми нормами. И все же, несмотря на стилевое разнообразие современного литературного языка, этот язык существует как единая система, обслуживающая все общество. Если бы это было не так, не было бы у нас ни грамматик, ни словарей с их кодифицирующими принципами. Не было бы и самого высокоцивилизованного общества. Современный русский литературный язык — объективная реальность, которая является предметом нашего исследования. Наши грамматики и особенно словари опираются на данные литературного языка, начиная с эпохи Пушкина. Однако со времен Пушкина в литературном языке произошло много изменений. Литературный язык наших дней не тот, каким он был в начале XIX в. В лингвистической литературе идут споры об этапах развития литературного языка XIX—XX вв., о том, с какого времени нужно вести начало современной действующей литературно-языковой системы (одни ученые указывают на конец XIX—начало XX в., другие — на годы революции, третьи — на окончание Великой Отечественной войны и т. д.). Ясно одно, что удельный вес церковнославянизмов в письменном языке начала XIX в. был большим (особенно в поэзии), чем в современном. Теперешние толковые словари, охватывающие языковые материалы со времен Пушкина, естественно, дают более высокие показатели церковнославянизмов, чем их есть в современном употреблении, о чем не нужно забывать при оценке наших подсчетов. А что такое церковнославянизм? Как уже было сказано выше, в настоящее время церковнославянизмов как особого стилистиче- 37 Словарь современного русского литературного языка, т. 1—17, М.—Л., 1948-1965. 38 Обратный словарь русского языка. М., 1974. У9 Частотный словарь русского языка. Под ред. Л. Н. Засориной. М., 1977^ 22
ского пласта не существует. Поколения, получившие образование в годы советской власти, церковнославянского языка в школе не изучали, поэтому с ним у них не образуется никаких ассоциаций. Влияние церкви на подавляющее большинство людей моложе шестидесяти лет сводится к нулю. Все, что вошло в современный литературный язык из церковнославянского источника, воспринимается как обычное русское или как архаизм. Спросите у любого русского (нефилолога), что^значит алчущие и жаждущие, вас или не поймут (так!), или скажут, что это архаическое выражение, означающее сожидающие, желающие чего-либо'. Лиц, которые связали бы это выражение с церковнославянским источником, найдется крайне мало. Слияние церковнославянизмов с архаизмами или с актуальной исконной лексикой началось очень давно, с первых веков древнерусской письменности. В XVIII в. под славянизмами практически понимались слова и формы старого «книжного» языка, среди которых было множество исконно русских по происхождению элементов. Возникает особая помета «славенское», содержание которой было противоречиво, и употреблялась она крайне непоследовательно. В «Словаре Академии Российской» помету «сл(авенское)» имеет 3549 слов из 43 500 слов, т. е. всего около 8%, причем основанием для такой пометы было не происхождение слова, а часто цитатный материал (наличие слова в цитатах из библии, евангелия и иной церковной литературы) 40. В Словаре 1847 г. П. Филкова насчитала с пометой «славенское» и «церковное» свыше 8000 слов, из которых многие отсутствуют в «Словаре старославянского языка» чехословацкой Академии наук. Из этих 8000 слов в Словаре Даля не помещено более 6000, а в Словаре под редакцией Д. Н. Ушакова — свыше 7500 слов 41. Это объясняется тем, что славянизмы как особая стилистическая категория русского литературного языка в 40-е годы XIX в. перестала существовать 42. Славянизмы, полностью уравнявшись с архаизмами, выходили из употребления, как и многие другие архаизмы. Сама помета «славенское» исчезает со страниц словарей и грамматик. В литературном языке остаются только слова, выражения и формы, относящиеся к обозначению церковного быта (патриарх, литургия, евангелие, постриг и т. п.), количество которых в современном речевом общении резко сокращается. Из сказанного следует, что по отношению к современному русскому литературному языку можно говорить только о церковнославянизмах генетических и этимологических, т. е. языковых элементах, церковнославянских по своему происхождению. 40 Замков а В. В. Славянизм как стилистическая категория в русском литературном языке XVIII века. Л., 1975, с. 22—25. 41 Филкова Я. Наследие древнеболгарского и церковнославянского языков в лексике русского литературного языка. — В кн.: Первая национальная конференция преподавателей русского языка и литературы. София, 1973, с. 98—99. 42 СорокинЮ. С. Развитие словарного состава русского литературного языка. 30—90-е годы XIX века. М.—Л., 1965, с. 28. 23
Мы не знаемл сколько слов и их значений имелось в старославянском языке, перенесенном в древнюю Русь в X в. Само определение границ старославянских памятников является предметом дискуссии в палеославистике. Р. М. Цейтлин, например, относит к старославянской письменности только 17 дошедших до нас древне- болгарских рукописей X—XI вв., но не включает в их круг (о чем приходится сожалеть) древнеболгарские граффити IX—XI вв. Она насчитала в этих рукописях 9616 слов, из них 7838 слов славянского происхождения и 1778 заимствований из греческого языка, «т. е. каждое пятое или шестое слово в словнике СП — грецизм» 43. Конечноt древнеболгарских и моравско-паннонских рукописей, привезенных на Русь вместе с распространением в ней христианской религии, было во много раз больше, и словарный состав их был более обширным. К сожалению, славянская лингво- география IX—XI вв. находится лишь в зачаточном состоянии, поэтому у нас нет самой приблизительной сводки лексико-семан- тических различий между славянскими языками того времени, в частности между древнеболгарским и древнерусским языками. А то, что в близкородственных языках было одинаковым, не могло восприниматься как чужое, заимствованное. Современный украинец и белорус, встречая слово два, не сочтет его за русизм. Мнение, согласно которому все общее, имевшееся в русском и церковнославянском языках, принадлежало церковнославянскому языку, представляется совершенно необоснованным. Чужое узнается только по различиям. То же относится к лексической семантике и всем другим явлениям языка. Сколько вошло в язык древнерусской письменности лексико-семантических и фразеологических болгаризмов и иных инославянских элементов (а таковые безусловно были), мы не знаем. Легче выделить религиозные обозначения и грецизмы, но и здесь нужно иметь в виду, что в процессе переводческой деятельности на Руси, которая началась уже в XI в., грецизмы проникали в язык древнерусской письменности непосредственно, вне зависимости от древнеболгарского источника. Какое-то количество южнославянизмов вместе с поступлением новых инославянских рукописей продолжало поступать на Русь и после XI в., особенно во время так называемого «второго южнославянского влияния»^ однако и эти поздние южнославянизмы в современной науке не поддаются никакому учету. Нужно также иметь в виду, что в старославянском (древне- болгарском) языке на Руси возникала масса новообразований^ из-за чего этот язык стал называться церковнославянским языком русской редакции. Такого рода новообразования с формальными древнеболгарскими признаками появлялись и вне пределов церковнославянского языка, даже в говорах необразованной массы 43 Цейтлин Р. М. Лексика старославянского языка. Опыт анализа мотивированных слов по данным древнеболгарских рукописей X—XI вв. М., 1977, с. 27, 24
населения. Как и всякие новые элементы, эти новообразования подчинялись законам развития родной языковой системы. Можно ли такие новообразования на основе только лишь наличия в них фонетических и морфологических (словообразовательных) церковнославянских особенностей безоговорочно считать церковнославянизмами или неославянизмами? Ведь основой информации является слово в предложении и в его семантических связях с другими словами, а не морфема, взятая сама по себе. В свое время В. В. Виноградов по этому поводу писал: «Войдя в организм того или иного жанра литературной речи, церковно- книжная морфема (если она делалась производительной) подвергалась характерным для этого говора соединениям и изменениям — наравне с исконно родными ему словесными элементами. И если исследователь изучает историю такой морфемы независимо от соотношения ее со всеми другими морфемами в сменявшихся системах литературного языка, независимо от того, как эта морфема предстояла сознанию различных поколений в разных диалектах литературной речи, — он не вправе называть «церковнославянизмами» те новые словообразования, в которые она вошла»44. Считая непригодным" фонетико-морфологический метод, В. В. Виноградов предложил лексико-семантический (предметно-смысловой, «культурно-исторический»), фразеологический и текстологический принципы определения церковнославянизмов в русском языке, высказав при этом ряд интересных соображений. Однако эти принципы настолько сложны и неопределенны, что при их помощи невозможно решать вопрос о происхождении русского литературного языка. В дальнейшей дискуссии по этой проблеме указанные принципы мало или вовсе не учитывались, в том числе и самим В. В. Виноградовым, который, в общем, оставался сторонником гипотезы своего учителя А. А. Шахматова, хотя в его работах находят свое отражение и иные взгляды. Г^ А. И. Горшков в беседах со мной высказывал мысль, что фоне- тико-морфологические и словообразовательные особенности при установлении русской (древнерусской) и церковнославянской (древнеболгарской) языковой принадлежности тех или иных произведений могут играть только второстепенную роль, что главным признаком различий между этими близкородственными языками является структура текста (своеобразия словосочетаний, образного и переносного употребления слов и т. п.). Может случиться, что памятник, в котором в качестве нормы выступает неполногласие (например, «Слово» митрополита Илариона), по контекстуальным признакам окажется по своему языку не церковнославянским древнерусской редакции, а русским. Мысль эта безусловно заслуживает серьезного внимания. К сожалению, нам пока что неизвестны контекстуальные различия между древнерусским и старославянским (древнеболгарским) языками, никто их еще не иссле- 44 Виноградов В. В. К псторпп лексики русского литературного языка. — В кз.: Русская речь. Новая серия, 1, Л., 1927, с. 96—97, 25
довал. К тому же при любых обстоятельствах с фонетикой, морфологией и словообразованием нам всегда придется считаться. Таким образом, мы вынуждены проверить гипотезу А. А. Шахматова и его многочисленных сторонников и продолжателей исходя из фонетико-морфологических и словообразовательных признаков старославянского (древнеболгарского) языка как единственно доступных не для частных наблюдений, а для обобщающих выводов, хотя и с оговорками принципиального значения. Сначала нужно отвести некоторые признаки, выдвинутые А. А. Шахматовым, как не имеющие отношения к старославянскому языку, возникшие на русской почве или потерявшие свою актуальность. Признак 5-й — «гласная е, не перешедшая в о». Изменение 'е в 'о началось в некоторых древнерусских диалектах не в общерусскую эпоху, как полагал А. А. Шахматов, а в результате развития корреляции твердость — мягкость согласных не ранее второй половины XII—XIII вв. и длилось в течение нескольких столетий. Можно предполагать, что в некоторых группах говоров (прежде всего южновеликорусских) 'е > 'о не в абсолютном начале слова перед твердыми согласными распространилось под влиянием московского произношения. Это явление нехарактерно для украинского языка 45. Следовательно, старославянский язык, перенесенный на Русь в X—XI вв., тут не при чем. Указанное изменение не коснулось и церковного произношения в Московской Руси, которое законсервировало в себе общеславянское (в том числе древнерусское) состояние. Такое произношение поддерживалось некоторыми живыми русскими говорами, а также украинским влиянием на письменный язык и церковное произношение в XVII в. Стало быть, произношение слов типа нёбо — книжный архаизм, с некоторыми оговорками его можно назвать церковнорусизмом, но никак не старославянизмом46. То же можно сказать и о 9-м признаке — о гласных ы и и на месте напряженных ъ и ъ. Сам А. А. Шахматов указывает, что напряженные ъ и ь перед i изменились в народной речи под ударением в о и е (молодой, сам третей), а в безударном положении — ваи© (мплай, третей) после падения редуцированных (т. е. в XII—XIII вв. и позже), что представляло собой специфическое явление русского языка. В церковнорусском произношении образовались -ый, aiu, причем «те же сочетания явились в украинском наречии» 47. Добавим к этому, что -ый, -ий зафиксированы и в некоторых архаичных русских говорах. Церковнорусское произношение -ый, -ий в конечном счете стало нормой русской орфографии, которая в народном сознании никак не связывалась и не связывается с церковнославянским языком. Эта норма поддерживалась тенденцией к унификации форм (милые > милый) не только в написании, но и в произношении. Орфографические 46 Подробно об этом см.: Филин Ф. П. Происхождение русского, украинского и белорусского языков. Л., 1972, с. 184—202. 46 Шанский Я. М. Лексикология современного русского языка, с. 90, 47 Шахматов А. А. Очерк. . ., с. 84,
-ый, -ий стали воздействовать на произношение, что особенно характерно в наши дни в эпоху всеобщей грамотности населения. А. А. Шахматов на основании изолированно взятого сомнительного признака зачисляет в разряд старославянизмов и все заимствованные слова типа партия1 провизия, компания и др., нисколько не считаясь с реальной историей слов и их местом в языке. Конечно1 никакого отношения к древнеболгарскому влиянию эта категория лексики не имеет. Сочетания -ii и -ы до падения редуцированных в древнерусском письме передавались через графемы -ый, -ийх которые получили впоследствии соответствующее озвучение. Вовсе нужно отвести признак 10-й — написания другаго, втораго% болыиаго, ея, добрыя (им.-вин. п. мн. ч. жен. и ср. р.), которые в старой орфографии не соответствовали светскому произношению и после реформы орфографии 1918 г. вовсе исчезли из русского правописания. Рудименты церковного произношения очень редки (ср. фамилии типа Живаго1 сочетание «ея величество», иногда употребляемое в исторической литературе или в насмешку) и в счет не идут. В известной мере спорным является и признак 2-й — начальные ра, ла вместо восточнославянских ро, ло, о чем пишет сам А. А. Шахматов: «Конечно, а в письменном расту можно объяснить и следствием аканья, ср. при этом рос, но вероятнее, что здесь сохранилось старое правописание, свидетельствующее о старом (церковнославянском) произношении» 48. Когда говорится о вероятности чего-либо, не исключается иное объяснение. Скорее всего, здесь вступили во взаимодействие обе причины. А теперь посмотрим, как обстоит дело с другими признаками. Неполногласие. Неполногласие безусловно древне- болгарская особенность, привнесенная в язык древней Руси через старославянскую письменность и получившая на русской почве многовековую сложную историю. Мною насчитано, по данным «Словаря современного русского литературного языка» и «Обратного словаря русского языка», слов с неполногласием в корнях (включая все зафиксированные в указанных словарях неупотребительные в современном общем литературном языке архаизмы типа блато1 брег, брада, врата, млат, мрежа, праг и т. п., но ср. актуальные производные от них безбрежный, ирон. брадобрей, вратарь, привратник и пр.) 1475, слов с неполногласными приставками пре-, пред-} чрез- (также включая несвойственные современному языку архаизмы пременятъ, преполовение, преходить, чресполосица, чресседелъник и прм разумеется, не забывая при этом актуальные и теперь производные непременно, беспременно, преходящее состояние и др.) 849, а всего слов с неполногласием — 2324, что составляет около 1,7% общего словарного состава литературного языка (у А. А. Шахматова приведено 194 случайно взятых примера). Если же отбросить отмершие слова, то доля 48 Там же, с. 75. 27
йеполйогласных слов уменьшится. В то же время слов с полногласием в корнях оказалось 2335, с приставками пере- и через 2490, а всего слов с полногласием — 4825, т. е. в два с лишним раза больше, чем с неполногласием. Здесь преобладание исконно русской стихии совершенно очевидно. В прошлом картина была иной. Мы еще не близки к тому, чтобы установить полную картину во всех ее подробностях употребления неполногласных и полногласных форм, церковнославянских и русских языковых стихий вообще, в XVIII—начале XIX в., хотя работ на эту тему написано немало. Очень многое зависело от жанра письменных произведений, их тематики, школ и направлений писателей. Некоторые исследователи подчеркивают особую роль поэзии. «Новая русская литература началась не с прозы, а с поэзии»49. «Стихотворные жанры явились тем „опытным полем", где всего деятельнее шла обработка русского литературного языка» 50. Сам Пушкин начался с поэзии, а не с прозы. Е. Н. Мансветова обследовала язык стихотворных произведений (в основном 60—70-х годов XVIII в.) М. Н. Муравьева, Ю. А. Нелединско-Мелецкого, А. А. Ржевского, Я. Б. Княжнина, А. П. Сумарокова, Г. Р. Державина, И. И. Дмитриева, В. В. Капниста1 Н. А. Львова, В. И. Майкова, М. И. Попова, И. И. Хемницера. Ею обработано 58 000 строк, которые распределены (конечно, в значительной степени условно) по трем стилям: высокому, среднему и низкому. В высоком стиле количество употреблений неполногласных вариантов оказалось равным 500 (89% всех неполногласных и полногласных форм), а полногласных — всего 62 A1%), в среднем стиле соответственно — 876 F9%) и 393 C1%), в низком — 130 C0%) и 298 G0%). Как видим, колебание от стиля к стилю весьма значительное. По подсчетам Е. Н. Мансветовой, распределение любых стилистических (не генетических) церковнославянизмов и собственно русских (совпадающих с народной разговорной речью) слов поэзии названных авторов оказалось: в высоком стиле 1894 церковнославянизма G4%) и 648 русизмов B6%), в среднем — 3159 D8%) и 3470 E2%), в низком — 427 B4%) и 1223 G6%) 51. В других видах письменных произведений удельный вес стилистических церковнославянизмов был несомненно ниже, чем в поэзии (исключая религиозную литературу, язык которой в XVIII в. резко обособился от литературы светской). В дальнейшем происходит резкое снижение употребления неполногласных слов, в том числе и в поэзии. У раннего Пушкина, 49 Макогоненко Г. П. Пути развития русской поэзии XVIII века. — В кн.: Поэты XVIII века, т. 1. Л., 1972, с. 9. 60 Блок Г. П. К характеристике источников «Словаря русского языка XVIII века». — В кн.: Материалы и исследования по лексике русского литературного языка XVIII века. М.—Л., 1965, с. 78. ^ $1 Мансветова Е. II. Лексика стихотворных произведений среднего жанра второй половины XVIII века (Славянизмы, их количественная и функциональная характеристика). АКД. М., 1977, с. 5—8. 28
как известно1 церковнославянизмы были еще довольно обычны. Ср. в «Воспоминаниях в Царском Селе»: луна «плывет в сребристых облаках»А «времена златые» 1 «кагульский брег», «брега и светлы рощи», «мать градов», «их кровь не престает в снегах реками течь» и др. Позже у Пушкина явно преобладает полногласие. Верные славянской старине критики критиковали великого поэта за употребление полногласной формы коровах которая оценивалась ими как недопустимая в поэзии. В течение XIX в. продолжалось как снижение самого состава неполногласных форм в русском литературном языке (в поэзии также), так и частотности их употребления. Частотность — важное обстоятельствоt что верно заметил М. Н. Петерсон. В словаре, указывает онг слова агнец и он будут сочтены как равные единицы. В «Выстреле» Пушкина 3597 слов, из них он употреблено 145 раз, а агнец не встретилось ни разу. «Необходимо учитывать коэффициент употребительности» 52. Р. М. Цейтлин нашла 120 пар полногласных и неполногласных вариантов в языке художественной литературы карамзинско- пушкинского времени 53. Л. К. Граудина обследовала язык 20 поэтов 40—60-х годов и 10 поэтов 70—90-х годов, причем брала из каждого намеченного периода по 100 000 стихотворных строк (чтобы цифры были сопоставимы). С учетом данных Р. М. Цейтлинг у Л. К. Граудиной получается такое соотношение неполногласных и полногласных форм в поэтическом языке: в конце XVIII— начале XIX в. неполногласие — 57,8%, полногласие — 42,4%; в 40—60-х годах соответственно 27,7% и 72,3%; в 70—90-х годах — 20,8% и 79,2%. Количество вариантных пар в 40—60-х годах снизилось со 120 до 43, а в 70—90-х годах — до 20. Многие неполногласные формы, ранее обычные (младость, власы, хлад, глад, средина, блато, сребряный, градской, праг, кладезь, глад- ный, млат, златистый, мразный), в обследованных Л. К. Граудиной поэтических текстах 70—90-х годов вовсе не встретились. Единичны в середине XIX в. престать 'перестать' B раза), прейти 'перейти' A раз), предать 'передать' A раз), пременит 'переменит' A раз), пренести 'перенести' A раз). Существительные врата, глава (в исходном значении), глас, град, древо, страж (в значении 'сторож'), здравие сохранились только во фразеологических сочетаниях, чреда только в творительном падеже в значении 'вереницей', сдруг за другом'. Падение неполногласных форм было обусловлено разными причинами: 1) резким ограничением их употреблений в прямых значениях, 2) сменой поэтического словаря (значительным снижением употребления метафор религиозно-мифологического и библейского 62 Петерсон М. И. Лекции. . ., с. 19. ^3 Цейтлин Р. М. Употребление полногласных и неполногласных вариантов в русском литературном языке конца XVIII—начала XIX в. АКД. М., 194C. 29
происхождения: брег забвения, врата рая, древо жизни] и пр.) ^. Преобладание полногласных форм над неполногласными означало сближение литературного языка с народной речью, его демократизацию. В истории неполногласия на русской почве имеется и другая важная сторона дела. Надо выяснить, что входило в русский язык непосредственно из старославянского (древнеболгарского) источника, а что было создано самими русскими. Мы пока далеки еще от решения этой проблемы в ее полном объеме. Однако совершенно очевидно, что очень многих слов в старославянском языке не было. Образовывались они и в церковнославянском языке русской редакции, и в русской письменности за его пределами, и в бесписьменной народной речи. Например, слова драгоцЪньнъ и его производных в старославянском языке не было. ДрагоцЪние как русское книжное образование впервые появилось в новгородской библии Геннадия 1499 г., а драгоценный — только в записях XVII в., причем в песнях и былинах, т. е. в фольклоре. Слово, по- видимому, появилось в XIV в., но широкое распространение получило лишь с XVII в.55 Как отмечает Б. О. Унбегаун, слово прохлаждаться (здесь не только неполногласие, но и жд) отсутствовало в древнерусском языке и попало в письменность в XVI в. из народно-разговорной речи в значении сиспытывать удовольствие, наслаждение'. В конце XVIII—начале XIX в. существительное прохлада приобретает современное значение сприятная свежесть, тень, умеренное тепло' 56. В книжном русском языке на протяжении всей его истории образуются искусственные неполногласные формы, которые обычно не приживались и часто были словами одиночками. Особенно ярко процесс искусственной болгари- зации русского словарного состава проявился в тех жанрах письменности XV—XVII вв., которые характеризовались «извитием словес». В разной степени стремление к неполногласию коснулось всей русской письменности указанного времени. Продолжалось оно и в XVIII—начале XIX в., особенно в поэзии. Р. М. Цейтлин отмечает такие новообразования, как вполгласа (Батюшков), власистый (Козлов), врабийный (Катенин), млатный (Муравьев), прервание (Озеров), прешагнутъ (Веневитинов), хврастный (Ших- матов) и многие другие б7. Впрочем, написания типа врабийный встречаются и раньше (например, в некоторых летописных списках XVI в.). Сохранившиеся слова с неполногласными формами $4 Граудина Л. К. К истории неполногласных вариантов в русской поэзии второй половины XIX века. АКД. М., 1963, с. 4 и ел. §б Цейтлин Р. М. К истории слова драгоценный в русском литературном языке. — В кн.: Вопросы исторической лексикологии и лексикографии восточнославянских языков. М., 1974, с. 179—184. $e Unbegaun В. О. Vulgarisation d'un term liturgique russe: прохлаждаться. — In: Selected papers on Russian and Slavonic philology. Oxford, 1969, с 113. 67 Цейтлин Р. М. Из истории употребления неполногласных и полногласных слов-вариантов в русской художественной речи конца XVIII—начала XIX века. — В кн.: Образование новой стилистики русского языка в пушкинскую эпоху. М., 1964, с. 228. 30
в XIX—XX вв. входят в тесные семантические связи со словами с полногласием, дублетность употребления их исчезает, стилистическая окраска их утрачивается (за исключением случаев~на- рочитой архаизации речи как особого стилистического приема при иронии, в историческом повествовании и пр.). Например, «к концу XIX в. глаголы с приставкой пре- в прямом значении достижения высшего предела действия употребляются только со специальной целью архаизации текста»: преоборотъ (препятствие), превозвыситься (в чины), а другие глаголы с пре- утратили стилистическую окраску «высокости» и стали нейтральными: прельстить, преподавать, преследовать и т. п. 58 Никто, кроме филологов и лиц, интересующихся русским языкознанием, не связывает теперь неполногласие со старославянским и русским церковнославянским языком (последний в наше время мало кому известен). Ассимиляция неполногласных слов в разговорной речи восточных славян началась со времени возникновения письменности на Руси. Не исключено, что отдельные такие слова проникали в восточнославянскую речь и устным путем, в процессе общения древнерусского населения с южными славянами и предками чехов и словаков. В дальнейшем судьба неполногласия в отдельных восточнославянских языках была неодинаковой, что объясняется перерывом (пусть неполным) книжно-языковых традиций на Украине и особенно в Белоруссии. Как полагает А. С. Фидровская, «в белорусском и украинском языках полногласные формы представлены шире, чем в русском» 59. По ее подсчетам, в украинском и белорусском языках количество полногласных корней, допускающих параллельные неполногласные формы, составляет менее четверти слов с полногласием, тогда как в русском языке их более половины 60. Так или иначе, неполногласие, проникнув в общенародную русскую основу и в русские говоры, получило в них свою особую судьбу (новообразования, переосмысление и пр.). В «Словаре Академии Российской» такие слова, как благодать, * изобилие', с избыток' («у него во всем благодать»), * прибыток', 'корысть' («какую ты себе благодать получил, что меня обидел»), вертопрах, вертопрашка, брадобрей, блажить ^дурачиться', 'шалить', 'упрямиться', блажь 'вздор', 'нелепость', благой 'упрямый', 'своенравный','неугомонный' и др., имеют пометы «просторечное» и даже «простонародное»el. Ср. еще бранное мразь (его А. А. Шахматов безоговорочно относит к чужим по 68 Очерки по исторической грамматике русского литературного языка XIX века. Глагол, наречие, предлоги и союзы в русском литературном языке XIX века. М., 1964, с. 62—63. 69 Фидровская А. С. Полногласные и неполногласные формы в белорусском и украинском языках. — В кн.: Памяти В. А. Богородицкого (К столетию со дня рождения). Казань, 1961, с. 137. 60 Там же, с. 140. 61 Сорокин Ю. С. Разговорная и народная речь в «Словаре Академии Российской» A789—1794). — В кн.: Материалы и исследования по истории русского литературного языка, 1, М,—Л., 1949, с. 118, 133, 143, 148. 31
происхождению словам только по чисто формальному признаку), которое возникло в диалектной среде и впервые зафиксировано в «Опыте областного словаря» 1852 г., младше, младшенький, сласть 'сладость', сласти 'кондитерские изделия', 'лакомства', сластена (впервые — в Словаре 1847 г.), сладкоежка (впервые — в «Опыте» 1852 г.), сластоежка (впервые — у Даля), перебранка, перебраниться, брань («брань на вороту не виснет») и многие другие, которые никак не были связаны с церковнославянской средой и попали в литературный язык из народной речи. В современных толковых словарях они, как правило, имеют пометы «разговорное» и «просторечное». Между тем эти слова мы включили (по чисто формальным основаниям) в общее число слов с неполногласием в современном литературном языке. Ср. еще фонетически видоизмененные ндрав, страм с их производными и др. Небольшая часть слов с неполногласием относится к ложным церковнославянизмам. С. Кохман отмечает, например, что охрана, охранка были заимствованы из польского языка (ochrona, och- ronka с XVII в.) и получили неполногласную огласовку лишь в результате субституции, а не были образованы от охранять. То же относится к поздравить, поздравлять, поздравление (впервые засвидетельствованы у Курбского) — из польск. pozdrowid, pozdrowienle и некоторым другим 62. В диалекты неполногласие проникало разными путями: из литературного языка, церковной книжности и церковного быта, из языка старообрядцев — начетчиков и пр.63 и претерпевало в них серьезные преобразования. Возникало много новых слов, несвойственных литературному языку, происходили изменения значений. Ср., например, безвремёница, безврёменница, безвре- мЛница 'непогода', 'ненастье' (пек., твер.), безвременник, безвременник f человек, делающий что-либо не вовремя, несвоевременно', 'больной человек' (перм.), безвремённичатъ 'жить в горе, терпя неудачи, невзгоды', 'болеть' (вят., перм.), безвременье 'непогода', 'ненастье' (пек., твер.), 'беда', 'несчастье', 'болезнь' (перм.) 64, древ (муж. р.) 'дерево' (калуж.), древо не только 'дерево' вообще (во многих говорах), но и 'большое дерево (особенно сосна), пригодное для постройки' (брян., курск., орл.), 'ствол дерева, приготовленный для постройки' (курск), 'лодка', 'лодка-однодеревка' (смол.), древанский 'деревянный' (калуж.), древёник 'мелкий лес, мелколесье' (арх.), древяннбй 'деревянный' (олон.) 65 и т. д., и т. п. РП О. Г. Дорохова насчитала (по данным картотеки «Словаря русских народных говоров» и некоторым другим источникам) в русской диалектной "речи только корневых слов с неполногласием 62 Кохман С. К вопросу о неославянизмах. — В кн.: Вопросы исторической лексикологии и лексикографии восточнославянских языков. М., 1974, с. 154-159. 63 Попов А. И. Некоторые вопросы и задачи исследования русских народных говоров. — В кн.: Лексика русских народных говоров. М.—Л., 1966. 84 Словарь русских народных говоров, вып. 2. Л., 1966, с. 183, 85 Там же, вып. 8. Л., 1972, с. 179, 181, 32
1181, а с полногласием — 3253. Полногласие превышает неполногласие в 2,75 раза 66, т. е. соотношение, очень близкое к тому, что имеется в современном литературном языке. Южнославянский источник послужил исходной базой для развития неполногласия у восточных славян. Дальнейшая его судьба была в основном связана с русским церковнославянским языком, оказывающим свое воздействие на собственно русский литературный язык, язык фольклора, общенародную речевую основу и диалекты. Предстоит огромная работа по выявлению неполногласных слов, доставшихся нам непосредственно из старославянского (древнеболгарского) источника, из поздних южнославянских рукописей, из русского церковнославянского языка и из русской народно-разговорной речи. Очень важно также определить, какие слова с неполногласием образовались в самом русском литературном языке, какие семантические сдвиги произошли в неполногласной лексике на русской почве. Когда такая работа будет выполнена, станет совершенно ясным, что история неполногласия в русском литературном языке не была такой прямолинейной, как ее представляли себе А. А. Шахматов, Б. О. Унбегаун и их последователи 67. Дело не только (и даже не столько) в том, что заимствуется, сколько в том, как и во что «перерабатывается» заимствованное в заимствующем языке. Мы ведь имеем дело с реально существующими (и существовавшими) словами, а не с абстрактными признаками (в данном случае с неполногласием), которые вне слов сами по себе не бывают. Нужно также учитывать, что многие неполногласные слова, внесенные в наши словари, стали архаизмами или вовсе вышли из употребления. Кто теперь скажет или напишет преходить {«преходить через ручей» и в иных значениях и употреблениях)? А ведь это слово и им подобные входит в число 2324 неполногласных слов, о чем см. выше. Их теперь на самом деле меньше, и многие из них созданы не в старославянском языке и не в русском церковнославянском, продолжавшем традиции старославянского, хотя и на свой лад, а самим русским народом. Другие признаки, которые считаются старославянскими, дают очень различные количественные показатели. Наибольшее количество слов приходится на средства словообразования и сложно- составные слова, поэтому мы перейдем к их освещению. Слова с суффиксами-а^гге, -е ни е, -ни е, -т и е, -с т в и е, -и е. По моим подсчетам (по данным Обратного и Семнадцатитомного словарей) слов с указанными суффиксами в современном русском литературном языке оказалось 7755, т. е. 68 Порохова О, Г. Полногласие и неполногласР1е в русском литературном языке и народных говорах. Докт. дис. Л., 1978. 67 Почин этой работы сделан в исследованиях Л. А. Булаховского, В. В. Виноградова, Г. О. Винокура, В. В. Замковой, Т. Н. Капдауровоп, Б. А. Ларина, Н. Г. Михайловской, С. П. Обнорского, О. Г. Пороховой, Ф. П. Филина, П. Филковой, Г. Хютль-Ворт (теперь — Хютль-Фодьтер) и многих других лингвистов, но главное еще впереди. g Ф. П. Филин 33
около 6% словарного состава. Следует тут же оговориться, что многие из этих слов, отмеченных в словарях, имеют искусственный характер, не подтверждаются никакими цитатами и переписываются из словаря в словарь. Особенно много их в Словаре В. И. Даля. Это объясняется тем, что особенно многочисленные слова с -ание,- ение, -пае теоретически можно образовать почти от каждого глагола, кроме глаголов совершенного вида реального значения 68, что вводило и вводит в соблазн даже опытных лексикографов создавать новые слова с этим суффиксами и даже снабжать их собственными речениями, стоящими на грани комического (ср., например, загрызание крысы кошкой69). На самом деле реально существующих слов с указанными суффиксами в современном общеупотребительном литературном языке значительно меньше приведенной выше цифры. А. А. Шахматов слова на -ение, -ание считает вероятными церковнославянизмами, а слова типа спаньё, пеньё и с ударением на предшествующем слоге варенье, печенье, катанье и пр., «конечно, русскими, уже не имеющими значение отглагольных существительных» 70. Потом он вероятность церковнославянского происхождения отглагольных существительных на -ание, -ение забывает и относит их к несомненным древнеболгаризмам. Между тем еще в праславянском языке задолго до возникновения славянской письменности отглагольные имена существительные создавались от страдательных причастий и прошедшего времени с основами на -п, -en, -t путем присоединения к этим основам суффикса -bje, причем в результате переразложения основ возникли самостоятельные суффиксы -ание, -ение, -ние, -mue 71. Означенные суффиксы имеются во всех славянских языках, но отсутствуют в других индоевропейских языках, представляя собою праславянское новообразование. Следовательно, генетически их никак нельзя связывать специально с древнеболгарским языком. Образования на -anije и пр. широко представлены в западнославянских языках, влияние на которые старославянского и позднего церковнославянского языка было незначительно, причем не только в литературных языках, но и в говорах 72. То же обнаружилось и на русской почве. Л. Н. Булатова нашла в русской диалектной речи множество слов типа урканье скрик куницы или горностая' (мезен.), шнявканье скрик куропатки' (по- 68 Виноградов В. В. Русский язык. Грамматическое учение о слове. М., 1947, с. 117-121. 69 Словарь современного русского литературного языка, т. 4, с. 384. 70 Шахматов А. А. Очерк. . ., с. 87—88. 71 Из современной литературы об этом см.: Варбот Ж. Ж. Древнерусское и именное словообразование. М., 1969, с. 94—96; Дундайте А. И. О структурно-семантических связях имен существительных на -(е)ниев древнерусском языке. — Изв. АН СССР, Сер. литер, и языка, т. 33, № 5, 1974, с. 472 и ел.; Dulewiczowa J. Nomina actionis we wspolczesnym j§zyku rosyjskim. Wroclaw—Warszawa—Krakow— Gdansk, 1976, c. 42—44. 72 Laskowski R. Derywacia rzeczownikow w dialektach laskich, cz. I. Wroclaw, 1966; cz. II. Wroclaw, 1971,
мор.)» вараканъе Небрежное писание* (холмогор.), лочканье *хло- панье\ е удары' (петрозавод.), курепачъе : детский плач' (опоч.) и т. п., которые никак не могли попасть в говоры из церковнославянского языка 73. Таких диалектных слов в русских говорах многие сотни, если не больше, причем означают они отглагольное действие. В свое время С. П. Обнорский в отличие от А. А. Шахматова считал и слова на -нъе, -пгъе, и -нъё, -тъё тоже церковнославянскими по происхождению, ссылаюсь на их малую продуктивность в народной речи 74. Однако в говорах они достаточно продуктивны, что полностью опровергает его предположение. В дописьменном праславянском языке, как и в дописьменном языке восточных славян, потребность в образовании отглагольных имен существительных со значением действия (по природе своей более или менее абстрактного) несомненно была ниже, чем в языке письменном. Г. Хютль-Ворт даже считает, что этот словообразовательный тип в дописьменной речи по сравнению со старославянским языком находился в зародышевом, как бы в «дремлющем» состоянии 75, хотя эту гипотезу проверить невозможно. Не исключено, например, что образования на -пь]е были относительно продуктивны в праславянском фольклоре и обычном праве. Однако несомненно, что в старославянском языке под влиянием самого содержания греческих оригиналов продуктивность образовании на -ание, -ение и др. резко возросла. Роль старославянского языка заключалась в активизации этого способа словообразования, не более того. Древнерусские переводчики (ср., например, перевод «Хроники» Георгия Амар- тола) вынуждены были бы поступить точно так же, как и Кирилл, Мефодий и их последователи, если бы они, имея алфавит, даже вовсе не знали бы старославянского языка. Какое количество на -ание и пр. вошло в современный русский литературный язык из старославянского (древнеболгарского) и церковнославянского языка русской редакции, неизвестно! Наблюдения, относящиеся к этой проблеме, многочисленны, но имеют частный характер. Почти все исследователи отмечают образование на книжной почве большого количества калек с греческого, которые создавались как русскими переводчиками, так и на южнославянской почве. Р. Цетт отмечает, например, образование в письменности сербской редакции церковнославянского языка таких слов, как общежитие < гр. toxoivofiiov собщий монастырь, ки- новия', местоположение <^ гр. тотго&есл'а, самодержавие <^ гр. т] 73 Булатова Л. Н. Отглагольные существительные на -нье, -тъе в русских говорах. — Тр. Ин-та языкознания АН СССР, т. VII. М., 1957, с. 302. 74 Обнорский С. П. К истории словообразования. . ., с. 76. 75 Hiittl-Worth Gerta. On church slavic interference in Russian word-formation. In: The Slavic Word. An international colloquium held at the university of California. Los Angeles, September 11—16, 1970, с 5. Аналогичную точку зрения высказал Р. Ружичка: Razicka R. Das syntaktische System der alt- slavischen Partizipien und sein Verhaltniss zum Griechischen. Berlin, 1963, с 7. 3* 35
a, трудолюбие <^ гр. \ cpiXoitovta и др., которые были заимствованы русским языком 76. В то же время совершенно очевидно, что огромное количество слов этого разряда было образовано на русской почве, причем и вне всякой связи с церковнославянской языковой стихией. В языке «Вестей-курантов» XVII в., а также в «Ведомостях» того же времени, написанных деловым языком с незначительной примесью церковнославянизмов, наблюдается прямое злоупотребление словами на -ние, -тие; «и тое казны за разорением и обвалением дворов достать еще невозможно», помешание войск, миропостанов- ление и т. п. Вообще в деловых текстах такие образования употребляются так же часто, как и в церковнославянском языке 77. Ср. высокую их частотность в воронежских ревизских сказках XVIII в. (услужение, задержание и т. п.) 78 и во всех других аналогичных документах. Та же картина и в заново создающейся русской научной терминологии, начиная с XVIII в. Если неполногласие в украинском и белорусском языках представлено меньше, чем в русском, то, как отмечает Н. Т. Шелихова, слова на -ние и пр. в староукраинском и старобелорусском языках продуктивны так же, как и в русском, причем в самых различных жанрах (ср. белор. боронене, соромочене, зворочене, оборонене и т. п.) 79. То же и в современных восточнославянских языках, что явно противоречит огульной оценке этого разряда слов как церковнославянского по происхождению. Важно отметить, что их образование ограничивалось и рамками диалектных зон. Например, Ю. Ф. Денисенко оценивает слово миродокончание как псковский диалектизм 80. Ф. П. Сергеев розратие снемирное время' — как северо-западный диалектизм, а пособие своенная помощь', — как псковизм 81. Данный словообразовательный тип был продуктивным в русских народных говорах задолго до нашего времени. Появление новых слов на -ание и пр. в русской письменности в разные времена, в том числе и от заимствованных западноевропейских основ, отмечается многими исследователями (среди этих слов немало и окказионализмов). Возникает масса новообразований в XVIII—XIX вв. Ср. потребление спогубление\ сразруше- 76 Цетт Р. О значении сербской редакции церковнославянского языка для ¦ изучения истории русской лексики. — В кн.: Русское и славянское языкознание. М., 1972, с. 295—297. 77 Хаустова И. С. Из истории лексики рукописных «Ведомостей» конца XVII века. — Уч. зап. ЛГУ, № 198. Сер. филол. наук, вып. 24. Л., 1956t с. 57. 78 Хитрова В. И. Воронежские ревизские сказки XVIII века. — В кн.: Источники по истории русского языка. М., 1976, с. 57—58. 79 Шелихова Н. Т. Словообразование существительных со значением отвлеченного действия. — В кн.: Суффиксальное словообразование существительных в восточнославянских языках XV—XVII вв. М., 1974, с. 177—-195. 80 Денисенко Ю. Ф. Местная военная лексика псковских летописей. — В кн.: Псковские говоры. Псков, 1968, с. 234. 81 Сергеев Ф. П. Русская терминология международного права XI—XVII вв. Кишинев 1972, с. 224. 36
няе' (в цервой трети XIX в. это значешге утрачивается) 82, упущение, вычисление, исключение, предуведомление, донесение, заведение, огорчение, боронование, явно сниженные бытовые] взвизгивание, верезжание, остервенение, сморкание, ябедничание 83, далее подразделение, сопоставление (впервые у Даля), мировоззрение, миросозерцание (нем. Weltanscliaung), саморазвитие (нем. Selbst- entwicklung), самоопределение (нем. Selbstbestimmung) 84, рукаво- спустие (у В. Ф. Одоевского), водотолчение (у А. Ф. Кони), бумагомарание, пенкоснимание (у Салтыкова-Щедрина), ничегонеделание 85, порывание (у Боборыкина), петушенъе, павлиненъе («Отечественные записки», 1839, IV) 86 и т. д., и т. п. Большая часть слов этого типа создана в XVIII—XX вв. вне какой-либо зависимости от церковнославянского источника. Многие из них получили новое смысловое содержание. В этом отношении характерно слово соревнование. В XIX в. оно стало связываться с термином конкуренция, не очень ясно от него отграничиваясь. И только в трудах В. И. Ленина конкуренция стало относиться к капиталистическом укладу, а соревнование — к социалистическому обществу. В апреле 1929 г. на XVI партконференции появляется сочетание социалистическое соревнование. В процессе развития соцсоревнования «родилось новое слово соревноваться»87. Несомненно, что большая часть из 7755 слов на -ание и пр. является по своему происхождению L-русизмами, а не $ церковнославянизмами. К несомненно церковнославянским словам относятся образования отглагольных основ совершенного вида типа вынюхание, выстег- нутие, заманение, издрание и т. п. Это слова книжно-искусственные. Они явно идут на убыль уже в первой половине XIX в. Например, П. Соколов не включает в свой словарь многие из таких слов, которые помещены в «Словаре Академии Российской» 88. С образованиями на -ание и пр. в новое время успешно конкурирует словообразовательный тип с суффиксом -ка, в исконно 82 Веселитский В. В. Развитие отечественной лексики в русском литературном языке первой трети XIX в. М., 1964, с. 113. 83 Мальцева И. М., Молоткпв А. И., Петрова 3. М. Лексические новообразования в русском языке XVIII века. Л., 1975, с. 113 и ел. 84 Земская Е. А. Из истории русской литературной лексики XIX века (К изучению научного наследия Я. К. Грота). — В кн.: Материалы и исследования по истории русского литературного языка, IV. М., 1957, с. 32—35. 85 Бабкин А. М. Русская фразеология, ее развитие и источники. Л., 1970, с. 11, 104, 248. 8* Хохлачева В. Н. Индивидуальное словообразование в русском литературном языке XIX века (Имена существительные). — В кн.: Материалы и исследования по истории русского литературного языка, V. М., 1962, с. 181. 87 Хавин П. Я. Из истории словарного состава современного русского Я8ыка. Соревноватъ — соревноваться. — Вестн. ЛГУ, 1954, № 12, с. 132. 88 Мальцева И. М. «Общий церковноелавяиско-российский словарь» П. Соколова 1834 г. — В кн.: Из истории слов и словарей. Л., 1963, с. 107. 37
русском происхождении которого никто не сомневается. Если в древнерусском языке отглагольные имена на -па редки, то к середине XVIII в. их количество резко возрастает, причем этот тип словообразования свойствен только восточнославянским языкам 89. В настоящее время существительные с -ка более продуктивны, особенно в профессионально-технической сфере, чем существительные с -ание и пр., потому что они стилистически нейтральнее, не несут на себе отпечатка книжности и могут свободно употребляться во всех разновидностях литературного языка 90. В выборках из газет 60-х годов нашего столетия варианты типа накатка — накат — накатывание составляют 60,17; 29,29 и 10,54% словоупотребления, а в целом существительные с -ка во всех существительных со значением отвлеченного действия составляют 52%, на -ние — 29%, с нулевым оформлением — 19% 91. Множество слов типа демонстрирование, детализирование, ликвидирование и т. п. вышло из употребления, хотя и вошло в Семнадцатитомный словарь 92. Наличие книжного оттенка в словах на -ие вовсе не свидетельствует об их церковнославянском происхождении. Книжность, высокость свойственны любому литературному языку независимо от его истоков. Те, кто считает формант -ие старославянским, ~ъе — русским или русифицированным церковнославянским, ошибаются. Суффикс -*ije из индоевропейского *iiom в праславянском языке изменился в -ь]е с «напряженным» редуцированным ь. Этот ъ до падения редуцированных на письме передавался через букву и, которая воздействовала на произношение при чтении. Такое искусственное произношение сохранилось (не без влияния произношения церковного) вплоть до нашего времени. Живое произношение после падения редуцированных гласных было мягкий согласный плюс -je (на письме -ъе). Падение ь, а следовательно, и написание -ъе вместо -ие, в старославянском языке, как известно, произошло раньше, чем в древнерусском. Как показал С. П. Обнорский, в древнерусской Ефремовской Кормчей XII в. -ие было еще нормой, а единичные написания -ъе (-ъя, -ъю) в этом памятнике появились под влиянием болгарского оригинала 93. Следовательно, и в этом суффиксе нельзя рассматривать как болгаризм. Произношение и написание -ие (не словообразовательный тип с этим суффиксом вообще!) книжного происхождения. Налет книжности слов 89 Очерки по исторической грамматике русского литературного языка XIX века. Изменения в словообразованиях и формах существительного и прилагательного в русском литературном языке XIX века. М., 1964, с. 100-101. 90 Русский язык и советское общество. Словообразование современного русского литературного языка. М., 1968, с. 151 и ел. 91 Г pay дина Л. Я\, Ицкович В. А., Катлинская Л. П. Грамматическая правильность русской речи. Опыт частотно-стилистического словаря вариантов. М., 1976, с. 279. 92 Там же, с. 283. 93 Обнорский С. П. О языке Ефремовской Кормчей. СПб., 1912. 38
с -ие чувствуется и теперь, хотя в большинстве случаев нет каких-либо четких правил разграничения -ие и -ъе. В современных словарях мгновение и мгновенье, повторение и повторенъе и т. д. даются как равноправные варианты. В разговорных и просторечных словах обычно закрепляется -ъе (баюканье, тявканье, хрюканье), а в стилистически нейтральных преимущество имеет -ие [взятие, образование, машиностроение). Особо нужно сказать о словах с суффиксом -ствие (из сложения -ьство ж-ие). Не исключено, что это образование в IX в. имело локальное (моравское) распространение 94, хотя с уверенностью об этом говорить нельзя. Р. М. Цейтлин в древнеболгарских памятниках нашла всего 16 слов, оформленных только с помощью этого суффикса (подобьствие, сынобожъствие, шъствие и др.)? из них 8 — гапаксы. Имеются еще 23 слова с -ъствие, которые оформлены также и посредством -ьство (варианты типа богатъствие и богатъство). Во всяком случае, образование на -ьство в древнеболгарских памятниках решительно преобладают над образованиями на -ъствие. Позже происходит рост слов с -ъствие на западно- и восточнославянской почве. Это исключительно книжные слова. В «Хронике» Георгия Амартола, по В. М. Истрину, имеется 105—106 слов на -ъствие и только 85 — на -ъство. В обратном словаре современного болгарского литературного языка слов на -ствие только 50, а на -ство — 1010, соответственно в обратном словаре македонского языка — 8 и 594 95. Такая же картина наблюдается и в русском языке. Слова на -ъствие употреблялись в основном только в «высоких» церковных жанрах — минеях, апостолах, словах, поучениях, проповедях и др., но их мало в евангелиях и житиях. Эти образования вовсе неизвестны в деловой письменности. Этих слов нет в украинском и белорусском языках. По наблюдениям Г. А. Николаева, в русском языка XVI в. наблюдается рост их образований (конечно, в книжных жанрах письменности). В первой половине XVIII в., по неполным данным, слов на -ствие оказывается около 150, а во второй половине XVIII в. начинается спад их продуктивности. В Словаре Академии Российской 1789—1794 гг. их оказывается только 64 96. Любопытно, что в «Обратном словаре русского языка» их тоже зафиксировано 6497. Многие из них являются архаичными, редкими, в современном литературном языке практически неупотребительными: чувствие (но обычно самочувствие), средствие, оте- чествие, отшествие и др. Это безусловные генетические осколки церковнославянского языка. Остальные слова на -ствие (предчувствие, бедствие, путешествие и пр.) функционально являются обычными русскими лексикографическими единицами. 94 Вайян А. Руководство по старославянскому языку. М., 1952, с. 231. 95 Цейтлин Р. М. Лексика старославянского языка, с. 136—161. 96 Николаев Г. А. Имена существительные с суффиксом -ствие в словарях XVIII века. — В кн.: Очерки по истории русского языка и литературы XVIII века. Казань, 1969, с. 81—87. 97 Обратный словарь русского языка, с. 129, 39
Слова с суффиксами - ость (-есть), -с т в о, -т е л ъ, -а р ь, -з н ь и др. И. Г. Бакутина насчитала в «Обратном словаре русского языка» более 4300 слов с суффиксом -ость, т. е. околог3,5% всего словарного состава современного литературного языка, из них свыше 130 терминов земледелия: плодородность, урожайность, полеглость (хлебов), силосуемость, мелкозернистость и др. Кроме того, она'нашла около 60 терминов (не представленных в^толковых словарях) в восьмиязычном сельско- хозяйственном~словаре (Прага, 1970) и в «Справочнике агронома- полевода засушливого Поволжья» (Саратов, 1964): репродуктив- ность, кондиционность, раннеспелость и пр.98 По моим подсчетам слов на -ость в «Обратном словаре русского языка» несколько больше: их всего 4461, или 3,6% словарного состава ". Если обратиться к не поддающейся никакому учету многомиллионной узкоспециальной терминологии, то количество их несомненно резко возрастет (об удельном их весе сказать ничего нельзя). Однако у нас идет речь только об*общеупотребительном литературном Гязыке. Слова на -ость имеются во всех славянских языках, в том числе и тех, которые вовсе не подвергались старославянскому (церковнославянскому) воздействию. Праславянское и исконно восточнославянское происхождение этого словообразовательного типа не подлежит никакому сомнению. Ср. реконструируемые О. Н. Тру- бачевым праславянские *belostb, *bledostb и др. 10° Между тем сторонники гипотезы церковнославянского литературного без всяких оговорок считают все слова на -ость церковнославянизмами или «неославянизмами». С. П. Обнорский в свое время считал их церковнославянизмами на том основании, что они создают общее впечатление искусственности и что они отсутствуют в народной речи как живые словообразовательные элементыш. Н. М. Шанский убедительно доказал, что «общее впечатление» об искусственности этого словообразовательного типа — впечатление субъективное, что в русских говорах слова на -ость (диалектные и общенародные) обычны: тверезость/хоробрость, нужесть, сидячестъ, вертячесть, привередливость, собачливость, хворость, суворостъ и т. п. «Никаких литературных источников создания этих слов нет», следовательно, образование слов на -ость в говорах продуктивно 102. К этому можно добавить, что в картотеке «Сло- 98 Бакутииа И. Г. О значении и словообразовательной структуре терминов земледелия с суффиксом -ость. — В кн.: Значения в языке и речи. Волгоград, 1975, с. 149-150. 99 Филин Ф. П. О генетическом и функциональном статусе современного русского литературного языка. — ВЯ, 1977, № 4, с. 8. 100 Этимологический словарь славянских языков. Под ред. О. Н. Трубачева. Вып. 2. М., 1975; см. также следующие выпуски. 103 Обнорский С. Л. К истории словообразования. . ., с. 77 и ел. 102 Шанский Н. М. О происхождении п продуктивности суффикса -ость в русском языке. — В кн.: Вопросы истории русского языка. Изд-во Моск. ун-та, 1959, с. 108—112. 40
варя русских народных говоров» имеется масса чисто диалектных образований на -ость, возвести которые хотя бы косвенно к церковнославянскому источнику никому не удастся. Какое-то участие старославянского (церковнославянского) чзыка в распространении слов с суффиксом -ость все же было, но точно определить его невозможно. В праславянском языке образования на -остъ, имевшие отвлеченное значение субстантивированного качества, которое могло переходить в обозначение обычной предметности, были малопродуктивными. С возникновением славянской письменности продуктивность их несколько повышается. Р. М. Цейтлин нашла в древнеболгарских рукописях 51 слово на -ость (-есть). Все они образованы от качественных или относительно-качественных прилагательных и обозначают качество или свойство, выраженные в производящих прилагательных. Только один гапакс остростъ в древнеболгарских текстах имеет чисто предметное значение. От слов и&-остъ (-есть) образовались производные: пр'Ьмудростити, доблестънъ, благостънъ и др. (всего 13 примеров). Ни одно из слов не является калькой с греческого 103. Скромное место интересующие нас образования [занимают в словарном составе древнерусского языка. В «Материалах для словаря древнерусского языка» И. И. Срезневского, в которых, как известно, представлены главным образом письменные памятники XI—XIV вв. всех разновидностей, включая обширную богослужебную литературу, включено всего 139 сл*ов на -остъ (-есть), что составляет ничтожную часть древнерусской лексики 104. Резкое повышение образований на -остъ (-есть), по Н. М. Шанскому, начинается с XIV—XV вв. в письменности юго-западной Руси (т. е. на Украине и в Белоруссии), причем в одинаковой степени как в религиозной, так и в деловой сфере. Более того, морфема -ость, -есть осознавалась как особенность «простого диалекта». Многие слова с этой морфемой были народного украинско-белорусского происхождения, немало было и полонизмов. Следовательно, в данном случае можно говорить не о старославянском (церковнославянском), а о польском влиянии. В русском языке продуктивность образований на -ость, -есть резко возрастает, начиная с XVII в. (когда уже перестало действовать и «второе южнославянское влияние»). Данная морфема как нельзя лучше удовлетворяла потребности образования субстантивированных значений качества и свойства предметов. «Таким образом, ни происхождение, ни продуктивность суффикса -ость в русском литературном языке не обусловлены старославянским влиянием: по происхождению он является исконно русским, а продуктивностью своей в русском литературном языке 103 Цейтлин Р. М. Лексика старославянского языка, с. 168—181. 104 Indeks a tergo. Do materialow do siownika j§zyka staroruskiego I. I. Srez- niewskiego. Opracowaiy I. Dulewicz, I. Grek-Pabisowa, I. Maryniak pod kierunkiem A. Obr§bskiej-Jablonskiej. Warszawa, 1968, с. 291-—292. 41
он обязан литературному языку юго-западной Руси» ш. Мы бы уточнили: украинско-белорусское и польское воздействие было толчком для возрастания продуктивности этого типа словообразования, сама же продуктивность оказалась реализацией внутренней потребности русского общества в связи с ростом его культуры. После исследования Н. М. Шанского появляется много работ, авторы которых свидетельствуют о бурном развитии в русском литературном языке XVII и особенно XVIII—XX вв. образований на -ость. Если у И. И. Срезневского их засвидетельствовано всего только 139, то в современном общеупотребительном литературном языке их около четырех с половиной тысяч (о чем см. выше). В XVI в. их было еще немного. В посланиях Ивана Грозного из 4219 слов на -ость нашлось всего 27 слов @,6%), причем исследователь языка посланий В. Н. Рогова ставит их в связь с влиянием польского (не церковнославянского) языка 106. Правда, Е. Н. Прокопович отмечает: «Любопытно, что по сравнению с письмами князя Курбского и Ивана Грозного (XVI век) имена на -ость в грамотках-письмах XVII века буквально единичны. Кстати, весьма немногочисленны и другие имена со значением отвлеченного качества». Морфема -ость до XIX в. была признаком высокого стиля 107. По этому поводу можно сказать, что -ость действительно преимущественно употреблялся в сфере книжности, но между книжностью («высоким стилем») и церковносла- вянщиной, .конечно, нельзя ставить знаки равенства. Однако поскольку в книжность входила и церковнославянская литература со всеми языковыми особенностями, можно предполагать, что какой-то вклад, который определить нельзя, церковнославянского языка в образовании на -ость был. Но только неоправданной данью лингвистической традиции можно считать точку зрения, согласно которой экспансия образований на -ость была обусловлена украинским церковнославянским влиянием 108. Сам автор этой точки зрения приводит в другой своей работе немало примеров типа безграмотность, будущность, влюбленность и др. из чисто светских источников 109. Слова на -ость в огромном количестве возникали в самых различных сферах речевой деятельности (в научной, художественной, публицистической, просторечной, диалектной и пр.), особенно со второй половины XVIII в. «В этот период имена на -ость 105 Шанский Н. М. О происхождении и продуктивности суффикса -ость. . ., с. 131. 106 Рогова В. Н. Словообразовательная система русского языка в XVI веке. Красноярск, 1972, с. 37—38. 107 Прокопович Е. Н. Словообразование существительных со значением отвлеченного качества. — В кн.: Суффиксальное словообразование существительных в восточнославянских языках XVI—XVII вв. М., 1974, с. 131. 108 Hiittl-Worth Gerta. On church slavic interference in Russian word-formation, с 6. 109 Hiittl-Worth Gerta. Die Bereicherung des russischen Wortschatzes im XVIII Jahrhundert. Wien, 1956, с 80 и ел. 42
образуются от основ почти всех качественных прилагательных без существенных ограничений. В источниках первых десятилетий XVIII в. новообразования еще сравнительно немногочисленны. Преобладающая их часть фиксируется в письменной речи второй половины XVIII в.» по, т. е. тогда, когда юго-западное (и польское) влияние перестало действовать. Среди новообразований XVIII в. — такие далекие от церковнославянских текстов, как молочность, перегорелостъ, маркость, хлюпкость, бодливость, брыкливость, брюзгливость, потливость, пужливость, гниючесть, едучесть и т. п. Появляются слова с иноязычными основами вроде субтильность. Сначала их было немного: в текстах XVIII в., по подсчетам И. И. Мальцевой, иноязычных слов на -ость было всего 2%, тогда как в современном литературном языке (по данным обратного словаря Бильфельдта) они составляют уже 16,5% 1П. Образуются слова, которые в словарях XVIII в. сопровождаются пометами «просторечное» и «простонародное»: возгривость, обжорливость, забулдыжность, мозглявость и др. Слова на -ость особенно широко распространяются в научной и деловой литературе. Много новообразований появляется у М. В. Ломоносова и его современников, позже у Н. М. Карамзина (ср. известное его промышленность) и других писателей. Процесс этот продолжается в XIX и XX вв. В конце XVII—начале XIX в. язык обогащается такими обычными теперь словами, как личность, нераздельность, умозрительность, особенность, самобытность (Радищев) 112, необходимость, конечность, собственность, деятельность, народность, национальность, гражданственность (Карамзин соотносил его с фр. civilisation), человечность и т. д. В середине XIX в. фиксируются самодеятельность, целесообразность, правомерность и многие другие 113. Процесс нарастания имен на -ость продолжается и в наше время во всех лексических сферах, особенно в научно-технической и культурной терминологии. Возникают новые словообразовательные разновидности. Например, создаются имена на -ость от существительных {рядность, этажность, сортность и др. — не без воздействия прилагательных многорядный, многоэтажный, высокосортный и производных от них на -ость), которые идут как бы вразрез с обычной словообразовательной моделью, причем такие слова представляют собой не единичные аномалии, а «самостоятельный словообразовательный тип в пределах общей модели имен на -ость» 114. Несомненно праславянское происхождение образований на 110 Мальцева И. М., Молотков А. И., Петрова 3JM. Лексические новообразования. . ., с. 11. 111 Там же, с. 17. 112Веселитский В. В. Отвлеченная лексика в русском литературном языке XVIII-начала XIX в. М., 1972,^с. 81. 113 Земская Е. А. Из истории русской литературной лексики. . ., с. 36—37. 114 Данилепко В. П., Хохлачева В. Н. О словах типа этажность (Соотношение общелитературного и терминологического словообразования). — В кн.: Вопросы культуры речи» VII. М., 1966» с. 74. 43
-тель 115. Несомненно также и то, что эти образования стали особенно продуктивными со времени возникновения славянской письменности. Среди^ лингвистов идут споры: имена на -тель вовсе угасли в языке древнерусской народности и в древнерусскую письменность попали из старославянского языка или же они сохранялись в нем и старославянский язык только активизировал их образование? Вопрос этот остается открытым. Как отмечает В. Л. Воронцова, имена на -тель были распространены исключительно в псалтырях, евангелиях, служебных минеях, патериках, пандектах и иной заимствованной религиозной литературе, а также в оригинальной литературе клерикального характера, написанной в византийско-болгарском стиле. Часто встречаются они в религиозно-поучительных главах «Домостроя», в письмах Ивана Грозного и других произведениях книжного характера. Они имеются в деловых документах только церковно- монастырских (в духовных, вкладных, данных и иных грамотах). В ранних памятниках деловой письменности имен на -тель почти нет. Исключение: родитель, свЪд'Ътель (др.-русск. послоухъ), волостель (последнее, по В. Л. Воронцовой, из властель) 11в. Что касается волостель, то его образование"" из властель сомнительно. Др.-русск. волостель обычно в светских текстах и могло быть образованием, независимым от старославянского источника. Во всяком случае, чтобы окончательно решить вопрос о заимствовании или исконности имен на -тель в древнерусском языке, необходимо изучить историю каждого слова (как и в других случаях, когда речь идет о церковнославянских признаках). Пока вовсе не исследованы русские (и другие восточнославянские) диалектизмы на -тель, которые могут пролить свет на интересующую нас проблему. Интересно в этом отношении наблюдение Ф. Л. Скитовой о словах сказитель, сказительница. По свидетельствам Л. Н. Майкова, П. Н. Рыбникова, А. Ф. Гиль- фердинга и других фольклористов XIX в., так называли рассказчиков (певцов) былин олонецкие крестьяне. Можно полагать, что это образование в ранние времена имело более широкое распространение (как и сами былины). Из диалектной речи сказительница) постепенно проникает в литературный язык. Окончательно оно закрепляется в романе «Клим Самгин» М. Горького. Теперь оно обозначает творцов и исполнителей эпических произведений и других народностей СССР,"а"также разных стран. Если в Словаре под редакцией Д. Н. Ушакова слово еще сопровождалось пометой «обл.», то в Словаре С. И. Ожегова и в послевоенных академических словарях оно показывается без"^пометы 117. 116 Бернштейн^С. Б. К истории славянского суффикса ЧеГь."—В кн.: Русское и славянское языкознание. М., 1972, с. 36—42. 116 "Воронцова В. Л". Образование существительных с суффиксом -телъ-в древнерусском языке. — Тр. ин-та языкознания АН СССР, V. М., 1954, с. 24. 117 Скитова Ф. Л. Обогащение словарного запаса русского литературного языка XIX—XX веков областными словами. Сказитель, сказительница. — Уч. зап. Пермского гос. ун-та им. А. М. Горького. Языкознание, 162. Пермь, 1966, с. 61—85. 44
P. M. Цейтлин в древыеболгарских письменных памятниках нашла 72 существительных на ~(и)телъ со значением действующего лица B7 из них — гапаксы). Прилагательных на -телън- в старославянском языке еще не было: они возникли позже, в частности на русской почве (как и другие имена с сложными суффиксами -телъностъ, -телъство). Не было в старославянском и самих многих слов вроде писатель, повелитель и пр., которые А. Лескин ошибочно приводит в своей «Древнеболгарской грамматике» (его не интересовала реальная история слов) и которые вслед за ним переходят из книги в книгу. Слов на -телъ, обозначающих предметы, в старославянском языке также не было 118. Любопытно относящееся к категории слов, обозначающих предметы, явно др.-русск. житель 'навар из душистых трав, употребляемый для мытья', встретившееся в Ипатьевском списке «Повести временных лет» в сказании о новгородских банях, удививших Андрея Первозванного. Так или иначе, на русской почве происходит значительный рост имен на -телъ. В словаре И. И. Срезневского их зафиксировано около четырехсот 119. Г. Кайперт отмечает рост продуктивности этого типа словообразования во время «второго южнославянского влияния» 120. С середины XVII в. слова на -телъ начинают широко употребляться и в светской, в частности деловой литературе, причем и от глаголов с явно русскими признаками: оборонителъ, оберегателъ, забывателъ и пр. Слова с -телъ частично проникают из польского языка: обыватель (<польск. obywatel, которое в свою очередь из чешек, obyvatel, так как в польском должно было бы быть obywaciel) 121. «XVIII век был, по-видимому, периодом наибольшей продуктивности словообразовательного типа имен лиц с -телъ. Продуктивность его сохраняется и в первой трети XIX в.» 122. Во второй половине XVII— XVIII в. «имена лиц на -телъ потенциально могут быть образованы от любого глагола с основой на -и- и -а-» 123. В XIX—XX вв. происходит сокращение числа имен на -телъ (исключая профессиональную лексику): в Словаре под редакцией Д. Н. Ушакова их в два—два с половиной раза меньше, чем в Словаре 1847 г., причем многие из них в Словаре Ушакова имеют ограничительные пометы «устар.», «офиц.», «книжн.», «поэт.», «ритор.», «пуб- лиц.» 124. Многие слова XVII—XVIII вв. (такие как птицевраж- 118 Цейтлин Р. М. Лексика старославянского языка, с. 68—107. 119 Indeks a tergo, с. 280—283. 120 Keipert H. Zur Geschichte des kirchen-slavischen Wortguts im Russischen. — Zeitschrift fur slavische Philologie, XXXV, 1970. 121 Мельников Е. И. О чешских лексических элементах в русском языке, заимствованных посредством польского и других языков (в XIV— XIX вв.).—In: Slavia, XXXVI, 1, 1967, с. 104. Х22 Очерки по исторической грамматике русского литературного языка XIX века. Изменения в словообразованиях. . ., с. 25. 123 Суффиксальное словообразование существительных в восточнославянских языках XV—XVII веков. М., 1974, с. 28. 124 Очерки по исторической грамматике русского литературного языка XIX века. Изменения в словообразованиях. . ., с. 37. 45
битель стот, кто предсказывает что-либо по лету или крикам птиц5, смокоимателъ, древоизмерителъ и пр. — обычно кальки с иностранных слов) как искусственные образования не удержались в языке. В настоящее время, как считает Г. Хютль-Ворт, приблизительно одно русское слово из пятидесяти имеет суффиксы -телъ, -телъница, -тельностъ (т. е. слова с указанным суффиксом составляют около 2% всего словарного состава русского языкаI25. По данным «Обратного словаря русского языка» слов с -телъ и производными суффиксами имеется (по моим подсчетам) 1388, или 1,3% словарного состава. Многие из них проникают в общелитературный язык из специальной терминологии: знаменатель, льножителъ, числитель, распылитель, возбудитель, сенокопнитель, опрокидыватель и т. п. Г. Хютль-Ворт справедливо отмечает «невероятный рост» слов на -телъ в связи с индустриализацией, особенно в обозначении машин, и полагает, что на активизацию этого типа словообразования повлияли латинские имена па -tor 126. Так или иначе, совершенно очевидно, что к славянизмам подобного рода слова не имеют никакого отношения. До XVIII в. церковнославянское воздействие на распространение в русском языке образований на -телъ несомненно было, однако отделить церковнославянизмы от собственно русских неологизмов и установить их удельный вес невозможно. В наше время слова на -телъ в основном потеряли свой книжный характер и стали стилистически нейтральными или специальными. Имена на -ство, которые также пытались безоговорочно относить к старославянизмам или более поздним церковнославянизмам, в современном литературном языке несколько уступают в количественном отношении словам на -телъ: в «Обратном словаре» их насчитывается 1269 — немногим более 1% всего словарного состава. Происхождение образований на -ъство несомненно праславянское, следовательно, в бесписьменной древнерусской народной речи какое-то количество их было. Ср. ворожъство 'враждебность' в Ипатьевской летописи в записи 1252 г., голов- ничъство с убийство', в Синодальном списке «Русской правды», обычное в древнерусских текстах уродъство сбезумие', сглупость' (производное уродъствовати ^совершать безумства') и др. Характерны древнерусские новообразования от заимствованных слов вроде тиунъство, которые соответствовали специфическим особенностям жизни древней Руси. Имеются слова на -ство, образованные в русской диалектной речи или просторечии. Некоторые из них вливались в литературный язык. Так, под действием пьес А. Н. Островского появляются во второй половине XIX в. самодур и образованное от него самодурство 127. Е. И. Мельников 125 Хютлъ-Ворт Г. Изменения и преемственность в образовании имен на -телъ. — В кн.: Русское и славянское языкознание. М., 1972, с. 284. 126 Там же, с. 290. 127 Земская Е. Л. Из истории русской литературной лексики. . м с. 52—53. 46
такое «церковное» слово, как духовенство 'занятие духовного лица', 'духовность', затем собир. сдуховные лица', производит из чешек, duchovensvi, ducliovensvie creligio?, свера', религиозность', ?духовность' 128. Как и в рассмотренных выше типах словобразования, можно было бы привести огромное число слов на -ство, созданных и создаваемых в наше время вне всякой связке с церковнославянским языком. Ср. появляющееся в середине XIX в. соперничество 129, новые дехканство, кулачество, лакейство, холуйство, беднячество, чиновничество, юнкерство, офицерство, солдатство, холопство, поповство, толстовство и т. д., и т. п. Разумеется, повляется немало и окказионализмов, которые не включаются в словари. Ср. «дом Кшесинской, за дрыгоножество подаренный» (Маяковский) 130. Однако широкая распространенность имен на -ство в церковнославянском языке и, следовательно, церковнославянское влияние на лексику с этим суффиксом в русском языке несомненно было. В XVIII в. это влияние нейтрализуется, словообразовательный тип на -ство становится продуктивным. Появляются барство, бочарство, городничество, кузнечество, ростовщичество и многие другие слова, образования от заимствованных слов аббатство, авторство, банкротство и т. п., новообразования на -телъство: водительство, домогательство, обязательство и пр. В то же время резко сокращается количество слов на -ство от качественных прилагательных, бывших ранее очень продуктивными (ср. взаимство, враждебство, высокомерство и др.)? также от глагольных основ, т. е. значительно сокращается словопроизводство, характерное для церковнославянского языка ш. Правда, продуктивность имен на -ство заметно ниже продуктивности образований на -ость. Если в XVIII в. подавляющее большинство слов на -ость было новообразованиями, то число слов на -ство увеличилось только наполовину 132. Все же в отделившемся от церковнославянского языка русском литературном языке слова на -ство выросли наполовину. Продуктивность имен на -ство продолжалась в XIX в., продолжается и теперь. Происходят изменения в семантических разрядах этих имен, возникают новые подтипы. Например, «по-видимому, в середине XIX в. в литературном языке складывается новый словообразовательный тип прилагательных — образования на -ствующий, по своему морфемному составу напоминающие причастия, но лишенные 128 Мельников Е. И. О чешских лексических элементах. . ., с. 100. 129 Веселитский В. В. Отвлеченная лексика. . ., с. 66. ,130 Ножкина Э. М. О значении и употреблении имен существительных с суффиксом -ство в современном русском литературном языке. — В кн.: Вопросы стилистики, 1. Саратов, 1962, с. 75—82. 131 Мальцева И. М., Молотков А. И., Петрова 3. М. Лексические новообразования. . ., с. 75—78. 132 Веселитский В. В. Отвлеченная лексика. . ., с. 85. 47
форм времени и вида и образующиеся непосредственно от существительных»: крестьянствующий и т. п. ш Что касается образований с другими суффиксами, которые подозреваются в старославянском (церковнославянском) происхождении (-арь, -знъ, -тва, -ыня с отвлеченным значением, некоторые слова с -есн, -чий и др.)> то удельный вес их в словарном составе современного литературного языка крайне незначителен 134. Суффикс -арь был заимствован из латинского языка (-arius) еще в праславянскую эпоху и получил некоторое распространение в славянских диалектных зонах до возникновения письменности. Ср. др.-русск. гърньчаръ (из гърньчарь), исконно русские косарь, пахарь, возможно господарь 'господин', сповелитель' (имеется и в западнославянских языках: польск. gospodarz, верхнелу- жицк.по8роAаг,нижнелужицк. gospodaf), включившиеся в этот тип словообразования кесарь (из греч. хосюоср от лат. собственного Caisar) и некоторые другие. С возникновением старославянского языка произошло вторичное заимствование суффикса -аръ, но уже из греческого языка (-арюс), в котором он был широко употребителен. В старославянской письменности появляются келарь, пономарь, тра- пезаръ и др., проникающие и в древнерусский язык. Р. В. Же- лезнова нашла в словарях современного русского языка (включая номенклатурные) всего около 80 слов на -арь, -ар, -яръ 135. В «Обратном словаре» слов на -аръ 113, но большинство из них (скобарь, сизарь, кобзарь, секретарь, слесарь и др.) по своему происхождению к церковнославянизмам не имеют никакого отношения. Слов на -знъ в указанном словаре только 17 (считая явно русские рознь, нарознъ, врознь, порознь), на -тва — 19 (включая нецерковнославянские братва, дратва, жратва, плотва, ботва и др.)> на -ыня — 17 (к церковнославянизмам тут можно отнести разве что гордыня, благостыня, святыня, пустыня, милостыня), на -есн — 12 (типа чудесный, небесный), где ударное е не изменилось в 'о), на -чий — всего несколько слов типа кормчий, церковнославянское происхождения которых вероятно. Таким образом, при определении в словарном составе современного русского литературного языка удельного веса генетических церковнославянизмов показания образований на -аръ и другие перечисленные выше суффиксы практически не имеют значения. Остаются еще 133 Очерки по исторической грамматике русского литературного языка XIX века. Изменения в словообразованиях. . ., с. 433. 134 Сжатое, но обстоятельное описание суффиксов праславянского и древнерусского времени с соответствующей библиографией данов кн.: Kiparsky V. Russische historische Grammatik, III. Entwicklung des Wortschatzes. Heidelberg, 1975, с 181-305. 135 Железнова Р. В. Из истории личных имен существительных с суффиксом -аръ в русском литературном языке. АКД. М., 1974, с. 7. Об истории этого суффикса см. также: Чурмаева Н. В. Существительные с суффиксом -арь со значением действующего лица в древнерусском языке XI—XIV вв. — В кн.: Исследования по исторической лексикологии русского языка. М., 1964, с. 260—271. 48
яьйо церковнослаьяаского Иройсхо>ВДеййя Широко употребительные суффиксы -ущ-, -ющ-, -ащ-, -ящ-, но они стоят^на грани формообразования и рассматриваются при описании грамматического строя. В словарях они показываются по-разному. Однако некоторые из этих причастий превратились в прилагательные или выступают в качестве субстантивированных существительных, т. е. стали самостоятельными лексемами. Принцип подачи этих лексем (форм?) в «Обратном словаре» неясен. Во всяком случав я их насчитал в нем 506, т. е. приблизительно 0,4%. Многие из них созданы на русской почве вне каких-либо церковнославянских контекстов (ср. вперёдсмотрящий, гулящий, злющий, худющий, говорящий, гавкающий, бормочущий и т. п.). Для А. А. Шахматова была безразлична конкретная история слов, поэтому он все причастия и прилагательные с -ущ-, -ющ-, -ащ-, -ящ- относит к безусловным церковнославянизмам. Была бы только изолированно взятая примета щ вместо ч, причем в любом слове и любой форме. Даже слово товарищ, в котором щ не из *?/, зачисляется в разряд церковнославянизмов (вопреки этимологии слова) 136. Такова сила предвзятости у этого крупнейшего русиста конца XIX—начала XX в. Теперь остановимся на образованиях с приставками, которые относят к генетическим церковнославянизмам. Удельный вес их в словарном составе современного литературного языка по сравнению с суффиксальными образованиями невелик. Выше уже было сказано о приставках пре-, пред- чрез-, входящих в общее число слов с неполногласием 137. Уже давно замечено, что ко времени возникновения славянской письменности в западнославянской языковой области праславянская по происхождению приставка из- исчезла, зато широкое распространение получила праславянская приставка вы-(иу-). В южнославянской зоне произошло обратное: из- вытеснила приставку вы-. Правда, в Синайской псалтыри в Клоцовом сборнике есть единичные примеры с вы- (выврЪщи, выгонити, выгънати, выринути, вынести): они являются результатом западнославянского воздействия или же пережитками праславянского наследия. Во всяком случае вы- для южнославянских языков совершенно нехарактерно. Образования с вы- в современном болгарском литературном языке— поздние заимствования из русского 138. Наличие vy- в северных и западных говорах словенского языка, не участвовавших в южнославянском воздействии на русский язык, — остаток глубокой старины 139. 136 Шахматов А. А. Очерк. . ., с. 68. 137 Подробно об истории глаголов с приставкой пред- см.: Улуханов И. С. Глаголы с приставкой предъ- и в древнерусском языке XI—XVII вв. — В кн.: Лексикология и словообразование древнерусского языка. М., 1966, с. 123—152. 138 Мирнее К. Историческа граматика на българский език. София, 1953, с. 56. 139 Мейе А. Общеславянский язык. М., 1951, с. 65; Van-Wijk N. Les langues [slaves, de Tunite a la pluralite. Gravenhage, 1956, с 113—114; Hamm J. 4 Ф. П. Филин 49
Восточнославянские языки заняли промежуточное положение между западными и южнославянскими языками: в них сохранились обе приставки. В четырехтомном академическом «Словаре русского языка» по подсчетам Г. И. Белозерцева имеется около 1300 глаголов с приставкой вы- и около 800 с приставкой из- 140, причем не указано, сколько глаголов с из- имеют исконно русское и сколько — церковнославянское происхождение. По моим подсчетам в семнадцатитомном «Словаре современного русского литературного языка» всех образований с вы- (глаголы несовершенного и совершенного видов считаются за одно слово, наречия не принимаются во внимание) представлено около 2100, а образований с из-, -изо-, ис 1276. В свое время имелась тенденция все слова с из- {изо-, ис-) считать заимствованиями южнославянского происхождения. Б.М. Ляпунов показал необоснованность этой точки зрения. Он выделил в глаголах с приставкой из- два значения: локально-выделительное {исходить из чего- либо, противопоставленное выходить) и полноты, исчерпанности действия. Если первое значение по происхождению старославянское (церковнославянское), то второе {избить, изорвать, иссечь) — исконно русское, доставшееся нам от праславянской эпохи141. Положение Б. М. Ляпунова стало общепринятым. В течение длительной истории сосуществования приставок вы- и из- в русском языке произошло в образованиях с ними много семантических сдвигов и переплетений, также стилистических изменений 142, особенно в словах, производных от глаголов. Все же такие слова, как исчадие, искусство, искуситель{ница) и др. по всем своим признакам генетически старославянские (церковнославянские). Чтобы меня не упрекнули в пристрастности, все случаи, где каким-либо образом можно подозревать их южнославянское или русско-церковнославянское происхождение, я их отношу к генетическим церковнославянизмам. Таких церковно- Staroslovenska grammatika. Zagreb, 1958, с. 182 (Хамм указывает также на остатки образований с вы- в чакавских говорах). 140 Белозерцев Г. И. Префиксы вы- и из- как различительные признаки ранних славянских переводов. — В кн.: Памятники русского языка. Вопросы исследования и издания. М., 1974, с. 123. 141 Ляпунов Б. М. Семасиологические и этимологические заметки в области славянских языков: приставка из-. — Slavia, VII, 4, 1929, с. 754—765. 142 Об истории этих приставок см.: Белозерцев Г. И. Префиксы. . .; Он же. Соотношение глагольных образований с приставками вы- и из- выделительного значения в древнерусских памятниках XI—XIV вв. — В кн.: Исследования по исторической лексикологии русского языка. М., 1964; Он же. О соотношении книжного и народного языка в памятниках XV— XVI вв. (На материале глаголов с приставками вы- и из- выделительного значения). — В кн.: Лексикология и словообразование древнерусского языка. М., 1966; Дыбина Т. В. Развитие глагольной приставки из- и ее связь с различными глагольными основами. АКД. Л., 1965; Черепанова О. А. Глагольные образования с приставками из- и вы- в пинежских говорах. — В кн.: Вопросы изучения севернорусских говоров и памятников письменности. Череповец, 1970. 50
славянизмов с из- (изо-, ис-) по данным Семнадцатитомного словаря оказывается около 450. Остальные 800 с лишним образований с указанной приставкой являются исконно русскими, причем многие из них имеют ярко выраженный разговорно-просторечный характер (изболтаться, избродяжничаться, изобижать, изоби- жатъся, искочевряжиться и т. п.). Сосуществование приставок вы- и из- создало такие семантические отношения между ними, которых нет в западно- и южнославянских языках. Значения их и грамматико-семантические объемы неповторимы 143. К церковнославянским приставкам относятся также воз- (вос-) из въз-, где ъ находился в слабом положении и исчез. Его вокализация относится к искусственному церковному произношению, которое возникло после падения редуцированных. В качестве одного из доказательств этого положения С. П. Обнорский приводил то обстоятельство, что в русских народных говорах слов с воз-(вос-) будто бы очень мало, следовательно, эти образования не присущи русскому языку 144. На самом деле это не так. В русских говорах (особенно в фольклоре) имеется таких слов, вовсе отсутствующих в литературном языке, довольно много: возрынуть, возгавкать, возголомениться, восчиститъ (рыбу), воз- дынуть(ся) и т. п. 145. Что тут — воздействие искусственного церковного произношения на фольклорные жанры, имеющие также песенную ритмику (это не исключено) или же самостоятельная фольклорная вокализация, перешедшая затем в обычную диалектную речь? Вопрос остается открытым. Во всяком случае слова с воз- (вое-) в литературном языке будем считать генетическими церковнославянизмами. В Семнадцатитомном словаре их около 230. Мнение А. А. Шахматова, что воз- вероятно попало на Русь в XI в. из старославянского языка, в котором редуцированные исчезли или вокализировались раньше, чем в древнерусском языке, доказать трудно, так как разные рефлексы ъ и ъ в сильных и слабых позициях возникали во всех славянских языках. Разумеется, к церковнославянизмам А. А. Шахматов относит все слова с приставками со-, во-, в которых о находится на месте ъ в слабой позиции (собирать вместо сбирать, совет, созидать, 143 Ср. их сопоставление в русском и польском языках в работе: О str отеска- Frqczak R. Czasowniki dwuformantowy z prefiksem wy- w jezyku polskim oraz wy- i iz- w jezyku rosyjskim. — In: Rozprawy komisji jezykowej, XXII. ?6dz, 1976. 144 Обнорский С. П. К истории словообразования. . ., с. 79. 146 Павленко П. И. Слова с приставкой воз- в русских народных говорах в сопоставлении с литературным языком. АКД. Л., 1973, с. 12—14. В «Словаре русских народных говоров» П. И. Павленко насчитала 150 диалектных слов с воз- (не считая вос-\), из них 23 имеют помету «фольк.», а в половине других иллюстрации только фольклорные. См.: Павленко П. И. К вопросу о взаимодействии лексики литературного языка и диалектов на материале слов с приставкой воз-, — В KHv: Диалектная лексика» 1974, Л.> 1976, с, 28, 4* 51
сотрудник, сочинить у союз, вооружить, вообразить, вопрос и т. п.) 14в. Между тем со- и во-могли возникать и в русском языке, находясь в сильной позиции или при неудобопроизносимом стечении согласных: въгънати (Русская правда) ^> вогнать, въмъчати^> > вомчать, вънъзити > вонзить, и т. п. Эти закономерные со- и во- могли оказывать воздействие по аналогии на образование со-, во- независимо от церковнославянского влияния. Имеется диалектное сток (из въсток), но в русских говорах широко распространены и восток, восход свосток' {заход с запад'), книжное происхождение которых нужно еще доказать. Впрочем, все это — тема специального исследования, которое еще предстоит провести. А пока будем и мы считать слова с со- и во- генетическими церковнославянизмами. Слов этих в Семнадцатитомном словаре около 640. А всего префиксальных образований (без пре-, пред-, чрез-, которые вошли в наших подсчетах в группу слов с неполногласием) с возможными церковнославянскими признаками в Семнадцатитомном словаре оказывается примерно 1320, т. е. немногим более 1% всего словарного состава. К этому можно прибавить еще около 30 явно книжных слов с приставкой низ-(нис-): низвергать, нисходить (сюда же снисходить) и др. Большой удельный вес в лексике современного литературного языка занимают сложные слова. В Семнадцатитомном и Обратном словарях я их насчитал около 9000, т. е. примерно 7% всего словарного состава. Б. 3. Букчина и Л. П. Калакуцкая, использовавшие и источники, которые не представлены в указанных словарях, собрали их 10 100 147. К. Л. Ряшенцев по самим разным источникам собрал свыше 20 000 сложных слов 148. Если же обратиться к узкоспециальной терминологии и лексике народных говоров, то количество сложных слов возрастет во много раз. Чтобы иметь дело с равновеликими величинами, мы, как и во всех других случаях, будем ориентироваться на Семнадцатитомный и Обратный словари, отражающие лексическое богатство современного общеупотребительного литературного языка. Как известно, словосложение — древнейший способ словообразования индоевропейских языков. Представлено оно было и в бесписьменном праславянском языке, откуда его унаследовали всеславянские языки. Удельный вес его в словообразовании разных индоевропейских языков неодинаков. Очень богат был словосложением греческий (византийский) язык, оказавший серьезное влияние на первый письменный язык славян — старославянский. По Е. Дикенману, особенно широко словосложение представлено в немецком языке и сравнительно слабо во французском. Славянские языки в этом отношении занимают промежуточно Шахматов А. А. Очерк. . ., с. 82—83. 147 Букчина Б. 3., Калакуцкая Л. П. Сложные слова. М., 1974. *" Ряшенцев К. Л. Сложные слова и их компоненты в современном русском языке. Орджоникидзе, 1976, с. 4. 52
ное место между немецким и французским, причем наиболее продуктивно словосложение в русском и болгарском языках 149. В древнерусском языке отчетливо представлены сложные слова (нарицательные и собственные), унаследованные из^пра- славянской эпохи или созданные вне всякой зависимости от старославянского языка: медведь, березозолъ (название месяца), брато- чадо (племянник по брату), куноЪмьць, простоволосый, полугривьна, самосудъ, Новъгородъ, БЪлъгородъ, БЪлобережье, БЪлоозеро, Во- лодимиръ,Яропълкъ, Творимиръ, Вячеславъ, Домажиръ,ВоитЪшь и т. п. Народное словосложение продолжалось и продолжается в настоящее время. Активное участие принимают в нем деятели науки и культуры. С. И. Котков отмечает в южновеликорусских памятниках делового письма XVI—XVIII вв. сЪно- жать, сЪнокосъ, еолобой, т-Ълогр-Ья, полукафтанье, однорядка, двоюродный, воскобойник, сыромятник, водовоз, жерноков и т. п., многие из которых возникли, конечно, значительно раньше XVI — XVIII вв. 15° То же происходит и в других восточнославянских языках, а также в народных говорах. Л. П. Михайлова отмечает, например, обилие сложных названий тканей в новгородских говорах: двекепина, двукепина сткань из двух ниченок', трехке- пина, пятикепина, семикепина, восьмикепина, десятикепина, однозубина * грубый холст', однотрестина — то же и др. ш Многие исследователи отмечают рост сложных слов явно просторечного характера. Ср. в «Словаре Академии Российской» с пометой «простонародное» мирволить, полудурье, даже с признаками неполногласия вертопрах, вертопрашка, брадобрей, благодать собилие', сизбыток' («у него во всем благодать»),с прибыток', ' корысть' («Какую ты себе благодать получил, что меня обидел») (последнее с пометой «просторечное») и т. п. 1И В живой народной речи появляются опростоволоситься, простофиля (ср. у Пушкина «дурачина ты, простофиля»), холстомер стот, кто меряет холсты' (у Толстого название лошади Холстомер) и многие другие. Предстоит еще выявить огромный пласт сложных слов общенародного и диалектного происхождения в составе современного^лите- ратурного языка и вне его. В то же время происходил и происходит интенсивный процесс образования сложных слов в^сфере светской письменности. «Периодом особенно интенсивных процессов образования сложных слов в русском языке был XVIII век. Именно в нем находятся истоки образования целого ряда широко употребительных в настоящее 149 Dickenman E. Untersuchungen iiber die Nominalkompositionim Russischen. Leipzig, 1934, с 14—15. Ср. также: Доза А. История французского языка. М., 1956, с. 158. 160 Котков С. Я. Очерки по лексике южновеликорусской письменности^VI— XVII вв. М., 1970, с. 63-70, 106, 153 и др. 151 Михайлова Л. П. Названия тканей в новгородских говорах. — В кн.: Лексика северновешкорусских говоров. Вологда, 1976, с. 61—74. *$2 Сорокин Ю. С. Разговорная и народная речь. . ., с. 133—135, 143, 148. 53
время сложных слов» 153. Появляются вольноопределяющийся, нижеподписавшийся, скоропортящийся, кругозор и т. п. Очень активным впоследствии оказывается образование путем сложения причастий с основами других полнозначных слов, особенно в области терминологии: быстродействующие счетные машины, легковоспламеняющиеся вещества, цинкосодержащие отбросы, буквопечатающий аппарат, разноспрягаемые глаголы и т. д.154 По чисто формальному признаку (причастия с -ущ-, -ющ-, -ащ-, -ящ ) такие образования как будто следует отнести к генетическим церковнославянизмам, но созданы они вне всякой связи с церковнославянским языком 155. По данным Н. Д. Андреева, термины типа лесоводство, лесоведение, языкознание в начале XIX в. насчитывались единицами, а в словарях, вышедших до начала 50-х годов, Н. Д. Андреев нашел их 155 156. Если учесть всю современную специальную терминологию, их окажется гораздо больше. Возникают новые компоненты сложных слов, которых раньше в языке не было. Например, образования с первым компонентом свеже- появляются только во второй половине XVIII в. Впервые в «Российском целлариусе» 1771 г. отмечается слово свежпросолъ- ный. В Словаре Даля указано три слова: свежепросольный, свежепромывной и диалектное свежерубка. В Семнадцатитомном словаре таких слов приведено 37, а в академической словарной картотеке К. Л. Ряшенцев нашел их свыше 140 157. Многие сложные слова возникают из разговорных фразеологизмов. В. Ф. Одоевский из спустя рукава образовал окказионализм рукавоспустие. Появляются шапкозакидательство, шапкозакидательский, шапко- закидайство (из шапками закидаем). Салтыков-Щедрин составил пенкосниматель, пенкоснимателъница, пенкоснимательский, пен- коснимательный, пенкоснимателъностъ, пенкоснимательство, пенкоснимание (из пенки снимать). Появляются меднолобый, сиюминутный, водотолчение, всамделишный, бумагомаратель, бумагомарание, ничегонеделание и т. п.158 Как отмечает И. Ф. Прот- ченко, в XIX—XX вв. очень активными стали образования слож- 153 Петрова 3. М. Об образовании сложных слов в русском языке XVIII века. — В кн.: Очерки по истории русского языка и литературы XVIII века. Казань, 1969, с. 151. 164 Кавецкая Р. К. Образование терминологической лексики путем сложения причастий с основами других полнозначных слов. — В кн.:"Материалы по русско-славянскому языкознанию. Воронеж, 1966, с. 147 и ел. 156 Г. О. Винокур предполагал даже, что этот тип терминологической лексики возник в русском языке под влиянием немецкого языка (см.: Винокур Г. О. О некоторых явлениях словообразования в русской технической терминологии. — Тр. ИФЛИ по языкознанию, V. М., 1939, с. 46). Хотя тип этот старинный, вовсе исключить здесь старославянское влияние нельзя. 166 Андреев Н. Д. Термины типа «лесоводство», «лесоведение». — Доклады и сообщения Института языкознания'АН СССР, VI. М., 1954, с. 23—25. 157 Ряшенцев К. Л. О сложных словах в современном русском языке. — Уч. зап. Северо-Осетинского гос. пед. ин-та, XXVII, вып. 3, ч. III. Филологические науки. Орджоникидзе, 1967, с. 4—8. 158 Бабкин А. М. Русская фразеология, ее развитие pi источники, с. И, 12, 71, 103> 104, 248. 54
иых слов со вторичными компонентами -вед-, -вод-, -воз-, -ход-: почвовед, водопровод, паровоз (впервые отмечено в Словаре 1847 г. и является одним из первых слов па -воз-), теперь луноход, раке- товоз, горючевоз, панелевоз, банановоз и многие другие 159. Входят в огромном количестве в современную лексику (особенно специальную) сложные слова с одним или обоими компонентами западноевропейского происхождения: виброгрейфер смашина для рытья ям', биокомбайн с прибор для комплексной программы обследования больного', гастроскоп синструмент для осмотра внутренней поверхности желудка', гигропресс сприбор для измерения влажности материала' и т. д.160 От украинизма хлебороб пошли хлопкороб, свеклороб, лънороб и пр.161 Таким образом, сложные слова в современном литературном языке в течение многих веков складывались в общенародной и диалектной речи, образовывались и особенно интенсивно образуются теперь (в зависимости от безграничной потребности номинации, обусловленной развитием общества) в собственно русском литературном языке. Но был и другой мощный источник возникновения их, также имевший на русской почве многовековую традицию. Источник этот — старославянский (церковнославянский) язык. Р. М. Цейтлин в древнеболгарских памятниках нашла 636 сложных слов, из них 611 с соединительными гласными. Сложения в старославянском языке «широко употребляются для выражения различных наименований из области повседневной жизни славян», т. е. в первом письменном славянском языке нашла свое отражение народно-языковая традиция. И все же среди сложений преобладают слова отвлеченных значений и термины из философской, эстетической, этической и религиозной областей 162. А в этой части сложных слов большая их половина представляла кальки с соответствующих греческих оригиналов. Первый литературный язык славян многое воспринял из богатейшей византийской (шире — средиземноморской) языковой культуры. Эта традиция была перенесена на древнерусскую почву. Как и в старославянском языке, в древнерусских переводах слепого подражания греческому не было: нередко односоставные греческие слова передавались посредством сложных, и наоборот. И все же греческое воздействие было очень заметным. Поскольку многих эквивалентов греческим словам в родном языке не находилось, переводчикам приходилось изыскивать способы передачи гре- 159 Протченко И. Ф. Лексика и словообразование русского языка советской эпохи. М., 1975, с. 160—162. 160 Думитреску М. Новое в лексике современного русского языка A968— 1972). — Доклады и сообщения, представленные на VII международном съезде славистов (Варшава, 21—27 августа 1973 г.). Bucuresti, 1973, с. 5-6. 161 Мещерский Н. А. О некоторых закономерностях развития русского литературного языка в советский период. — В кн.: Развитие русского литературного языка после Великой Октябрьской социалистической революции. Л., 1967, с. 23—24. х?2 Цейтлин Р. М. Лексика старославянского языка, с. 283—284. 55
ческйх слов. «Один из способов был самый естественный — составлять сложные слова по образцу греческих. Переводчики так и поступали, и литературный церковнославянский язык наполнился множеством сложных слов» 163. Л. В. Вялкина обследовала картотеку «Словаря древнерусского языка XI—XIV вв.». (в которую не входят материалы из богослужебных книг, по языку заведомо старославянско-церковно- славянских) и нашла в ней 2689 сложных слов. Особенно много сложных слов оказалось в житийной литературе: Житии Феодосия Печерского, Сказании о Борисе и Глебе, Чтениях Борису и Глебу. В; переводной житийной литературе их еще больше. Например, в Житии Федора Студита, переведенного на Руси, их оказалось в шесть раз больше, чем в Ефремовской Кормчей 1282 г., тоже переводной и изобиловавшей сложными словами. По подсчетам Л. В. Вялкиной, прямых калек с греческого среди сложных слов оказалось менее 50%. Большинство калек (с благо-, бого-, зъло-, мъного-) непосредственно восходит к старославянскому языку 164. Однако практически собственно древнерусские сложения трудно отличить от старославянских (церковнославянских). Все же несомненно, что сложение нередко становится признаком книжности, искусственности языка. Это особенно сказывается во время расцвета «извития словес», когда появляется масса искусственных словосложений, не привившихся в языке. М. Н. Сперанский приводит такой образец из сочинений Максима Грека: «праздники духовныя совершая тебгЬ пънш красногласными боголЪпныхъ священниковъ и шумомъ доброгласнымъ свЪтлошумныхъ коло- коловъ и различными миры благоуханными и твоя честныя и пре- чистыя ти матере иконы велелЪпн'Ъ украшая златомъ и сребромъ и многоценными каменш». М. Н. Сперанский относит Максима Грека к представителям высокой торжественной литературы 165. Одно слово звЪзда у Грека входит в 13 сложений: свышез&Ьздный, звЪздоязвителъно, звЪздоблазнителъ, зв^здопужный, звЪздодвиж- ный и др.166 Образование искусственных сложных слов продолжалось и позже, имеет оно место и теперь. Ср. «громокипящий кубок», «молниевидный луч» у Тютчева, «тяжелозмейные волосы», «зима сереброснежная», «вьюга легковейная» у Блока и т. п. Такого рода образования продолжают традиции церковнославянского словосложения, хотя, разумеется, полностью утрачивают в XIX— 163 Истрин В. М. Хроника Георгия Амартола в древнем славянском переводе, II. Пг., 1922, с. 184. 164 Вялкина Л. В. Сложные слова в древнерусском языке (На материалах письменных памятников XI—XIV вв.). АКД. М., 1975, с. 11 и ел. См. также: Вялкина Л. В. Греческие параллели сложных слов в древнерусском языке XI—XIV вв. — В кн.: Лексикология и словообразование древнерусского языка. М., 1966. Щ Сперанский М. Н. Из наблюдений над сложными словами (composita) в стиле русской литературной школы XV—XVI вв. — В кн.: Из истории византийско-югославянских связей. М., 1960, с. 180—196. «б Там же, с. 183. 56
XX вв. печать церковнославянизмов. Являясь особенностями индивидуального стиля писателей, они, как правило/не входят в общеупотребительный литературный язык. f Число старославянизмов (церковнославянизмов) в словосложениях в литературном языке XIX—XX вв. резко сокращается. Например, в Словаре Срезневского слов с благо- помещено 252 167, в «Словаре русского языка XI—XVII вв.» — 428, а в современном Семнадцатитомном словаре только 100. Соответственно словосложений с бого- 124, 88 и30. Примерно такие же показатели получаются и в словосложениях с другими типичными старославянскими (церковнославянскими) компонентами (зъло-, мъного- и пр.). И это при общем огромном росте словосложений в XIX — XX вв. Итак, в составе сложных слов в современном литературном языке слились несколько различных по происхождению потоков: народно-разговорный, восходящий своими корнями к праславян- ской (и далее индоевропейской) древности, письменно-русский (в деловой, научной, художественной и иных сферах), старославянский и церковнославянский (прежде всего через него было воспринято византийское наследство) и западноевропейский (во многом в свою очередь имеющий греческо-латинскую основу: ср. в Семнадцатитомном словаре 180 сложений с электро-, 7 — с радио-, 60 — с теле- и т. п.) 168. Удельный вес каждого из потоков можно было бы определить, зная историю всех сложений, что неосуществимо. Во всяком случае, генетических старославянизмов (церковнославянизмов) значительно меньше половины состава современных сложных слов. Предположение, согласно которому бессуффиксальные образования типа паровоз, пулемет народного происхождения, а осложненные суффиксами восходят к церковнославянскому источнику169, совершенно бездоказательно. Сложносоставное слово любого происхождения подчиняется законам словообразования русского языка. Многие просторечные и диалектные слова, не связанные с церковнославянским влиянием, имеют суффиксальное оформление (кнутобойничатъ, кнутобоец, бабанежиться, баскобайник, белопушка и т. п.). Чтобы более или менее исчерпать формальные признаки церковнославянизмов, нам остается еще сказать о жд (из *dj), щ (из *tj), начальных а- (др.-русск. ja-), ju- (др.-русск. u-), je- (др.- 1в7 т. ф. Надвикова насчитала их 273 {Надвикова Т. Ф. Книжные слова в «Хожении игумена Даниила». — В кн.: Исследования по лексикологии и грамматике русского языка. М., 1961, с. 134). 188 Ряшенцев К. Л. Сложные слова. . ., с. 51. 189 Десницкая А. В. Архаичные черты в индоевропейском словосложении. — Ё кн.: Язык и мышление, XI. М.—Л., 1948; Немировский М. Я. Народные истоки словосложения в славянских языках. — В кн.: Вопросы славянского языкознания, 4. Львов, 1955; Царев А. А. Сложные слова в научной прозе М. В. Ломоносова. Очерки по истории русского языка и литературы XVIII века. Казань, 1969. 57
русск. о-), al- (др.-русск. la-) 170. В современном литературном языке наиболее употребительны слова с жд и щ (одежда, надежда, наслаждаться, зарождение, освещать, просвещение и т. п.). Слова с другими указанными признаками (азбука, агнец, юг, юный, едва, алчный и пр.) единичны. К тому же распределение слов с начальным je-, о- в древнюю эпоху жизни славянства было иным, чем в поздние времена 171, и вопрос о церковнославянизмах в этой лексической группе в некоторых случаях оказывается спорным. В других случаях мы имеем дело с явными архаизмами (есень, езеро, елень) или же с просторечными образованиями (алчничать). Всего слов с указанными признаками (не считая причастных форм, относящихся к области грамматики) менее 1 %. Итак, подведем итоги. Если произвести чисто механический подсчет слов с церковнославянскими признаками (действительными и мнимыми), то мы получим примерно 29 000 лексических единиц, или около 23% всего словарного состава литературного языка. Но эта цифра мнимая, а не действительная, так как в одном слове очень часто встречается по два, три и даже более признаков, которые выше мы сосчитали как взятые по отдельности (ср. хладнокровие, где сочетаются неполногласие, -ие и сложение, т. е. сразу три признака: самолетовождение — сложение, сочетание жд и -ие\ вредительство — неполногласие, суффиксы -тель и -ство; хладостроительство — неполногласие, сложение, суффиксы -тель и -ство, т. е. четыре признака, и т. п.). Как показал Ю. Г. Кадькалов, более 50% форм на -ие (и русифицированное -ъе) приходится на сложные слова 172. Сочетаемость других признаков в одном слове тоже широко распространена. По моей предварительной раскладке, слов, которые по А. А. Шахматову и Б. О. Унбегауну мы должны считать церковнославянизмами, в современном литературном языке оказывается не более 15 000, т. е. около 12%. Однако и эта цифра подлежит уменьшению. Из нее надо вычесть почти все слова на -ость, образовавшиеся на русской почве скорее в результате юго-западного (польского), а не церковнославянского влияния, добрую половину сложных слов, какую-то часть исконно русских слов с другими (праславянскими) суффиксальными оформителями. Иначе говоря, слов с формально-генетическими признаками церковнославянизмов насчитывается не половина, более половины или даже две трети словарного состава современного литературного языка, а менее 10%. 170 Лукина Г. А. Старославянские и древнерусские лексические варианты с начальными а—я, ю—у, е—о в языке древнерусских памятников XI — XIV веков. — В кн.: Русская историческая лексикология. М., 1968, с. 105-113. 171 Филип Ф. П. Образование языка восточных славян. М.—Л., 1962, с. 195 — 205. 172 Кадъкалов Ю. Г. Отвлеченные существительные на -ие, -ъе в русском языке и их взаимодействие с именами существительными других суффиксальных типов. АКД. М., 1967, с. 4, 58
Немаловажным является и учет частотности формальйо-гене- тичоских церковнославянизмов. Если верно, что первая по частотности тысяча слои составляет 70% «усредненного» литературного текста, то важно выяснить, сколько формально-генетических церковнославянизмов приходится на эту первую тысячу. Независимо от реальной истории слов (большинство из них образовалось вне пределов церковнославянского языка) таких единиц, по данным «Частотного словаря русского языка» под редакцией Л. Н. Засо- риной, оказалось 94, т. е. 9,4%. А что собою представляют формально-генетические церковнославянизмы? Какая-то часть слов (небольшая) вошла в словарный состав древнерусского языка (а из него в современный язык) непосредственно из старославянского языка {время, раб и пр.). Точно определить эту часть не представляется возможным. Сам словарный состав старославянского языка в его полном объеме (как, впрочем, и древнерусского) нам не известен, поскольку большая часть старославянских памятников до нас не дошла. Не случайно в лексике этих памятников значителен процент слов, известных только одному из них. Например, в Синайской евхологии 21,3% лексем (или 7,8% всего словарного состава самых объемных старославянских текстов — евангелия, псалтыри и евхология) засвидетельствовано только в этой рукописи. Впрочем, в будущем тщательное и сплошное сравнительно-историческое изучение старославянской и древнерусской лексики (по всем сохранившимся источникам) может многое прояснить в этой важной проблеме. Вторая часть интересующей нас лексики образовалась в церковнославянском языке русской редакции (и в других редакциях, воздействовавших на русскую). Церковнославянский язык, сохранивший исходную старославянскую основу, эволюционировал, а не просто повторял старославянский язык. Эволюционировал он прежде всего в грамотной церковной среде, отчасти в верхушечных кругах светского общества. В этом заключалась известная его искусственность, оторванность от окружающей его языковой среды, хотя эта среда оказывала на него определенное воздействие. Слово младость сюность', смолодость', например, отсутствовало в старославянском языке и возникло на русско-церковной почве. Сколько проникло в наш литературный язык таких церковнославянизмов, мы тоже не знаем. Третья и основная часть слов с признаками, о которых идет речь выше, сложилась в самом русском языке, вне пределов церковнославянских текстов, в XVIII и главным образом XIX— XX вв. Неологизмы этого рода непрерывно возникают и в наше время. Б. О. Уибегаун 173 и его ученики, вопреки фактам, настойчиво предлагают называть такие слова «новыми церковнославянскими словами» или «неославянизмами». Термин «неославянизм» 173 Унбегаун В. О. Русский литературный язык. . ., с. 332. 59
Явно непригоден к образованиям типа соцсоревнование, хладокомбинат, истребитель и т. п. Во-первых, никто из владеющих русским языком не связывает возникновение и употребление подобных слов с церковнославянским языком, ни в одном из словарей и других нормативных пособий не найти пометы «славянское» (исчезнувшей в русской лексикографии в первой половине XIX в.) и тем более «неославянское». Во-вторых, как уже было показано выше, аффиксы и сложение, характерные для церковнославянского языка, в подавляющем большинстве случаев были в разной степени свойственны и русской народной речи. Церковнославянский язык мог выступать только в роли активизатора средств, имеющихся в самом народном языке. А в случае бурного распространения образований на -ость его активное участие более чем сомнительно. В-третьих, говоря о лексике, нужно прежде всего видеть слово с его значениями, а не взятые в отвлечении его отдельные признаки, которые сами по себе не существуют в языке. Вновь созданное слово всегда принадлежит языку, в котором оно появилось. Какое отношение к церковнославянскому языку имеют сластена скто любит сладкое' и сыроежка сизвестный гриб'? В первом случае только косвенное (наличие неполногласия), во втором случае никакого (сложение — исконная особенность русского языка). В старославянском и церковнославянском языках таких слов не было. Из сказанного следует, что слов, усвоенных современным литературным языком из церковнославянского источника, немного. Вероятно, их не более трех—четырех процентов. Но даже если мы не будем считаться с реальной историей слов (чего мы не имеем права делать), все равно генетических церковнославянизмов не половина, не три четверти, а что-то около 10% словарного состава литературного языка. При всем уважении к памяти таких крупных ученых, как А. А. Шахматов и Б. О. Унбегаун, внесших значительный вклад в науку о русском языке, нельзя не сказать, что их гипотезы о происхождении русского литературного языка являются бездоказательным полетом фантазии, спекуляциями, которые чем скорее будут выведены из обихода, тем будет лучше для науки. Эти ученые не видели, что в истории церковнославянского языка на Руси в XVII—XVIII и тыл более в XIX в. произошел качественный перелом, резкий перерыв в традиции: этот язык из литературного превратился в церковный жаргон. Правда, были попытки приспособить его к резко изменившимся нуждам культурного общества. Например, Федор Гозвинский в 1607 г. сделал перевод на «славяно-русский», т. е. русский церковнославянский язык, с греческого басен Эзопа. Однако использовать церковнославянский язык в качестве светского литературного языка оказалось невозможным: светская тематика приводила к его внутреннему семантическому разрушению 174. 174 Тарковский Р. Б. Старший русский перевод басен Эзопа и переписчики его текста. Л., 1975, с. 42. 60
Что касается лексико-семантических церковнославянизмов, то они несомненно были, но, как уже было сказано выше, никто еще не сумел установить такие их признаки, которые позволили хотя бы приблизительно определить их удельный вес в современном языке. То, что нам известно (специфическая церковная терминология, названия месяцев — явно книжно-заимствованного происхождения, названия дней недели, разного рода культурные слова и др.)» в общей массе лексики составляет ничтожный процент. Дальнейшие исследования в этой области помогут уточнить общую картину, но вряд ли изменят ее существенным образом. Остается еще основной лексико-семантический пласт, общий у русского и церковнославянского языков как языков близкородственных. Сторонники церковнославянского происхождения русского литературного языка склонны считать его церковнославянским. А на каком основании? Общее у двух близкородственных языков принадлежит носителям каждого языка (если не доказано, что один язык не заимствовал это общее у другого, а в нашем случае это не доказано). Слова дуб, вода, камень, ходить, быть, ставить, есть, пить, светлый, темный и т. п., по крайней мере в их исходных значениях, со всеми их своеобразными семантическими полями были в словарном запасе не только у книжников, но и у неграмотных людей, вовсе не знавших церковнославянского языка. Переносные значения в основной своей массе формировались там, где употреблялся язык, и заимствовались они из других языков только частично: нет, нельзя отделить литературный язык от народа, его создавшего. Б. О. Унбегаун, как отмечалось выше, вынужден был признать, что вся фонетика (за немногими исключениями) и почти вся морфология нашего литературного языка является русской («русифицированной»). Это, конечно, не означает, что в этих уровнях языка не было расхождений между обычной разговорной речью и особыми литературными формами и произношением. Расхождения эти имели разные истоки. Например, в конце XVIII—начале XIX в. в чтении стихов господствовало окающее произношение, канонизированное Ломоносовым как норма высокого слога для чтения книг. Такое произношение было данью церковной традиции. И теперь при исполнении церковных обрядов священнослужители выдерживают оканье, даже если в быту они являются нормальными акальщиками. Однако можно ли такому оканью приписывать старославянское (древнеболгарское) происхождение? Конечно, нет. Христианизация древней Руси началась с Киева, Новгорода и других древнерусских городов, население которых было окающим. Церковное окающее произношение, сказывавшееся на манере чтения книг в XVIII—начале XIX в., исконно восточнославянского происхождения. Не следует также забывать, что в XVIII—XIX вв. огромные по площади русские земли занимали окающие говоры. Только в наши дни оканье повсюду стало поддаваться аканью, но отнюдь еще не исчезло. 61
То же нужно сказать и о сохранении в искусственно-литературном произношении ударяемого е перед твердыми согласными. Даже у И. А. Крылова нередки были рифмы полет — пет, орел — воскшгел, реки — упреки, лев — рев, вред — мед, умею — зарею и т. п. 175 «Рассматриваемый комитет» Академии Российской 20 августа 1820 г. писал об идиллиях Панаева: «Во многих словах сия двоегласная буква ё для произношения неприятна: слух наш чувствует в ней какую-то простоту выговора, очень грубую. Все сие можно ощутить из выписанных здесь рифм, которые, так сказать, дерут уши, особливо ежели они часты» 17(\ Со времен Пушкина начался переломный момент в произношении е — о, протекавший неравномерно в разных жанрах и в разных лексико-грам- матических категориях, пока не установились современные нормы 177 (в которых также имеется некоторое колебание). Сохранению е вместо о церковное произношение способствовало, но само это е — остаток собственно древнерусской фонетической системы. А оканье в современном литературном произношении исчезло. С церковным украинским влиянием XVII в. связано появление фрикативного у, которое стало энергично вытесняться и сохранялось до недавнего времени в отдельных словах вроде благодарить, ^осподь, бо^а, а теперь и вовсе сошло на нет, сдвиги в ударениях (в том числе в именах собственных) и некоторые другие явления. После культурной революции в нашей стране, в результате которой литературным языком стала овладевать (прежде всего через письменность) основная масса населения, на произношение начали воздействовать традиционные нормы написания (произношение -кий, -гий, -хий вместо -къй, -гъй, -хъй, Алексеевна вместо Алексевна и пр. теперь широко распространено). Эти процессы не имеют никакого отношения к иностранному воздействию. Вся фонетическая система литературного языка сформировалась в результате длительной культивации народного произношения на родной русской почве. Церковнославянское воздействие на отдельные звенья этой системы было косвенным. В этом вопросе мы с Б. О. Унбегауном не расходимся, как и в оценке исторических истоков морфологического строя. За исключением одного термина: по Б. О. Унбегауну, фонетика и морфология нашего литературного языка «русифицировались», а с нашей точки зрения они всегда в основе своей были русскими. Историкам русского языка хорошо известны процессы существенной перестройки морфологического строя, не сближавшего, а отдалявшего русский язык от языка церковнославянского: перестройка именного и 175 Ожегов С. И. Материалы для истории русского литературного произношения XVIII—начала XIX века. — В кн.: Материалы и исследования по истории русского литературного языка, 1. М.—Л., 1949, с. 58—59. 176 Сухомлинов М. И. История Российской Академии. — Сборник ОРЯС, вып. 8, т. ХЫП. СПб., 1888, с. 246. 177 Обнорский С. П. Пушкин и нормы русского литературного языка. — Труды юбилейной научной сессии ЛГУ. Л., 1946, с. 95. 62
местоименного склонения, категорий числа (разрушение двойственного числа), падение системы сложных времен (аориста, имперфекта, перфекта и плюсквамперфекта) и становление новых временных отношений, развитие своеобразий глагольных видов и т. п. Все это протекало в соответствии с внутренними законами самого русского языка. Решительное расхождение с Б. О. Унбегауном у нас начинается по вопросам синтаксиса. По Б. О. Унбегауну, как уже было отмечено выше, синтаксис современного русского литературного языка является церковнославянским не только по происхождению, он и теперь остается церковнославянским и далеким от синтаксиса русской народной речи. Однако доказательств для своего утверждения Б. О. Унбегаун не приводит, а верить на слово мы ему не обязаны. Прежде всего нужно сказать о различии между синтаксисом письменных текстов и разговорной речи (особенно непринужденной, специально не обработанной), существующем во всех языках мира, имеющих письменность. Письменная фиксация речи, особенно если она уже имеет богатую традицию, делает синтаксис более стройным и упорядоченным. Когда в IX в. возник первый славянский литературный язык, предназначенный для использования христианского богослужения на понятной для славян того времени речи, этот язык не мог не испытать влияния греческого (византийского) языка, имевшего длительные письменные традиции. Кирилл и Мефодий и их ученики и последователи, переводя с греческого, имели дело с высоко- упорядоченным синтаксисом. Синтаксис славянских переводов тоже должен был стать высокоупорядочен, для чего славянские синтаксические средства подверглись литературной обработке. Простого копирования греческого синтаксического строя быть не могло, иначе славянский язык перестал бы быть славянским. Переводчикам пришлось мобилизовать славянские синтаксические ресурсы. А они были. Как полагает Ц. Бартуля, еще в пра- славянском языке существовали не только сложносочиненные, но и сложноподчиненные предложения, в которых наряду с паратаксисом имелся и гипотаксис. Правда, гипотаксис был значительно проще, чем в греческом. Переводчики с греческого ориентировались на греческие образцы, развивая славянский гипотаксис, оттачивая структуру сложноподчиненного предложения 178. Старославянский язык, перенесенный в древнюю Русь, воздействовал на развитие сложноподчиненного предложения древнерусского литературного языка. По данным Г. Бирнбаума, исследовавшего синтаксис «Успенского сборника» XII в., гипотаксис в старославянских памятниках был более развит, чем в древне- 178 Bartula С. Elementy praslowianskie zdania ztozonego w j§zyku staro- cerkiewno-sJowianskim. — In: Z polskich studiow slawistycznych. Seria 4. Prace na VII miedzynarodowy kongres slawistow w Warszawie. 1973. War- szawa, 1973, с 5—11, 63
русских рукописях 179. По-видимому, это так, хотя для окончательного вывода нужно провести обширные исследования и разработать точную их методику. Во всяком случае, речь может идти не о заимствовании гипотаксиса из старославянского в древнерусский (последним он был унаследован от праславянской эпохи), а об активизации его под старославянским (церковнославянским) воздействием. Древнерусские переводчики, сами переводившие с греческого, сталкивались с той же проблемой, что и Кирилл и Мефодий. Правда, за их спиной был опыт Кирилла и Мефодия и их последователей, но если бы такого опыта не было, результат был бы тем же: развитие и дифференциация сложноподчиненных предложений. Старославянский язык лишь стимулировал этот процесс в древнерусском литературном языке. О собственно заимствовании в данном случае не может быть речи. Датский славист К. Йордаль ставит вопрос о заимствовании из греческого языка в древнерусский (через церковнославянский) употребления аккузатива вместо генетива в отрицательных предложениях, дательного самостоятельного оборота, конструкции с одним отрицанием ни вместо обычных ни ... не (при глаголе) и некоторых других синтаксических явлений 180. Правда, выдвигает он свои предположения с большой осторожностью, поскольку «все эти проблемы, систематически почти не разработанные, а имеющиеся подготовительные работы, — довольно немногочисленны» 181. Осторожность эта очень кстати. К. Йордаль не учитывает данных русской народной речи, в частности русских народных говоров, и судьбы рассматриваемых им конструкций в современном литературном языке. Наряду с genetivus negationis, который К. Йордаль справедливо относит к праславянской эпохе, аккузатив с отрицанием (кто матери не послушает — кто мать не послушает) весьма широко распространен в диалектной речи и даже заметно преобладает над ним. Трудно представить себе, что греко-церковнославянское влияние так глубоко проникло в диалектную среду и принесло с собой туда конструкцию «кто мать не послушает». О происхождении дательного самостоятельного (dativus abso- lutus) было много споров. «Может быть можно предположить, что славянский dativus absolutus, как бы ни хотели объяснить его происхождение, был активизирован греческим genetivus absolutus. В таком случае в русском языке его можно считать свидетельством византийского влияния» 182. Кажется, Б. И. Скупскому все же удалось доказать, что дательный самостоятельный действительно возник в старославянском языке под воздействием греческого родительного самостоятельного и является синтаксическим грециз- 179 Birnbaum H. On Medieval and Renaissance slavic writing. — In: Selected essays. The Hague—Paris, 1974 (статьи о синтаксисе Успенского сборника) . 180 Йордаль Кнуд. Греко-русские синтаксические связи. — In: Scando- Slavica, T. XIX. Copenhagen, 1973, с. 143-164. 181 Там же, с. 144. 18? Там же, с. 154Т
мом ш. Иа старославянского он проник в древнерусский литературный и довольно обычен в оригинальных летописных и иных текстах. Однако дательный самостоятельный оборот полностью исчез из современного литературного языка (незначительные его следы еще сохранялись в поэзии начала XIX в. как синтаксический архаизм). Конструкция с отсутствием негаций перед глаголом, встречавшаяся до конца XVIII в. (ср. у Кантемира «хотя внутрь никто видел живо тело» — никто не видел), хорошо известна в некоторых русских народных говорах: «дома-то никто есь» — никого нет, «в войну никакие письма были» — никаких писем не было, и т. п. 184 В связи с этим трудно утверждать, что мы здесь имеем дело с синтаксическим грецизмом (старославянизмом). Но даже если бы заимствование в данном случае было установлено, мы должны были бы им пренебречь, так как отсутствие негаций в указанной конструкции современному литературному языку совершенно не свойственно. Весьма спорными остаются и другие синтаксические грецизмы, предполагаемые К. Йордалем (хотя его поиски в этом направлении заслуживают всяческой поддержки). Вообще нужно сказать, что отличия в синтаксисе старославянского (церковнославянского) и древнерусского языков никем еще не установлены и методика их обнаружения не разработана. В наиболее авторитетных трудах по историческому синтаксису русского языка (В. И. Борковского и написанном под его руководством академическом «Историческом синтаксисе русского языка») проблема эта даже и не ставится (за исключением отдельных немногих явлений). Поэтому только данью авторитету А. А. Шахматова и консервативной традиции можно считать утверждение Л. А. Бу- лаховского, который в свое время писал: «Громадное влияние древнеболгарского книжного языка, синтаксис которого формировался под непосредственным воздействием греческого, наложило на русский литературный язык черты специфической книжности, особенно в построении сложного предложения» 185. Все же некоторое воздействие церковнославянского синтаксиса кажется очевидным. Как еще в свое время блестяще показал А. А. Потебня, в истории древнерусского языка происходило переосмысление древних именных и местоименных причастий: именные причастия изменялись в деепричастия, а местоименные — в прилагательные (причастия в функции второго сказуемостного центра сказуемого, ср. «вставъ и рече», постепенно сошли на нет). Во многих русских говорах причастные формы сохранились, но стали 183 Скупский Б. И. Дательный самостоятельный и вопросы истории славянского перевода евангелия. АДД. М., 1975; см. также: Скупский Б. И. Об одном греческом соответствии славянского дательного самостоятельного. — В кн.: Филологические науки, 4. М., 1973. 184 Филин Ф. Я. Из наблюдений над синтаксисом северо-западных говоров. — Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена, т. 69. Л., 1948, с. 159—161. 185 Вулаховский Л. А. Курс русского литературного языка. 2-е из а. Харьков, 1036, с. 18. 5 Ф И Филин Г»5
выполнять иные функции, например самостоятельного сказуемого («он уехавши» — он уехал), чему посвящена большая литература, что позволяет мне не останавливаться здесь на этом вопросе. В то же время причастия продолжают употребляться в письменном языке, причем некоторые из них с явными церковнославянскими признаками. Это причастия настоящего времени действительного залога на -ущ-, -ющ-, -ащ-, -ящ-, которые обычны в современном литературном языке. Еще Ломоносов считал их славянизмами, которые должны употребляться только в «высоком штиле», и, следовательно, образовываться только от «высоких» глаголов: хорошо венчающий, пишущий, читающий, а «весьма непристойно» говорящий, чавкающий. Сложнее обстоит дело с причастиями действительного залога прошедшего времени типа уехавший, пришедший, которые исконны для древнерусского языка и сохранились в русских говорах (ушодчи, ушедши(й), пришод(ши), пришедшей) и т. п.), хотя книжное воздействие на их распространение в литературном языке кажется несомненным. О словах брякнувший, нырнувший Ломоносов писал, что они «весьма противны». Утвердилось мнение о старославянском (церковнославянском) происхождении страдательных причастий настоящего времени на -м, хотя праславянское происхождение суффикса -м- и, следовательно, исконность его в русском языке несомненны (ср. незнаемый, любимый и пр.). Е. С. Истрина с определенными оговорками пишет: «Причастия на -м в литературном русском языке, несомненно, были связаны с церковнославянским влиянием в известную эпоху; но они были усвоены языком не только как отдельные формы, а как категория; жизненность этой категории как раз обнаруживается в том, что она вошла в продуктивную систему глагольных образований и оторвалась для современного русского языка от глаголов непродуктивных, сохраняющих только единичные причастные формы (ср. ведомый), притом готовые, а не образуемые. Категория эта как категория продуктивная имеет свою историю развития в языке, для ее характеристики важно именно ее развитие, ее отношение к системе современного языка, а не ссылка на церковнославянское влияние в прошлом»186. Хотя категория эта является продуктивной (и продуктивность эта развивается на русской почве), все же лексическое ее наполнение и употребительность во второй половине XVIII в. и начале XIX в. были шире, чем в последующее время. Ср. искусственные для современного русского языка образования: «Везде начальник уважаем. Тобой он мудро избираем» (Карамзин), «не будет никакого порочного поступка, который не был бы извиняем» и т. п. 187 Ломоносов относил и эти причастия к разряду славянизмов и счи- 186 Истрина Е. С. Грамматические заметки, 1. Причастия страдательные настоящего времени. — Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена, т. 20. Л., 1939, с. 17. 187 Очерки по исторической грамматике русского литературного языка XIX века. Изменения в системе простого и осложненного предложения в русском литературном языке XIX века. М., 1964, с. J82. (Hi
тал их ооразования от «простых слов» вроде трогаемый, качаемый, мараемый «весьма дикими и слуху несносными». Впрочем, теория — одно, а практика — другое. В деловом документе третьей четверти XVIII в. «Экстракте с присовокупленными рассуждениями и примечаниями о Колывано-воскресенских заводах по сие время состояния» обнаружилось около 2500 причастий от самых разных глаголов, в том числе и таких, которых не было в предшествующие века письменности: оказывающихся оговорок, пристраивающееся строение, накопившейся воде, выплавляемой меди, главнокомандующий и т. п. 188 Теория трех «штилей», сыграв положительную роль в упорядочении норм литературного языка, быстро себя изжила. Страдательные причастия на -н и -т (написан, принесен, залит и пр.) искони обычны в народной и диалектной речи, и их употребление в литературном языке с церковнославянским влиянием не связано. То же относится к образованиям на -лый: загорелый, осовелый и пр. 189 Из сказанного ясно, что причастия действительного залога и страдательные причастия на -м в современном литературном языке по своему происхождению прямо или косвенно связаны с церковнославянским влиянием. Названные причастия и теперь более обычны в письменном языке и менее свойственны разговорной речи. Характерно, что в украинском и белорусском языках, . а также в современном болгарском такие причастия заимствованы из русского литературного языка или образуются в них в результате русского влияния. «Русский язык осознавался как источник причастий в новом белорусском литературном языке всеми белорусскими писателями первых десятилетий нашего столетия, что в значительной мере предопределило дальнейшую судьбу этой глагольной формы» 190. Белорусские писатели и филологи, ориентировавшиеся только на ресурсы родного языка, пытались лишить действительные причастия настоящего времени прав литературного гражданства, изгнать их из белорусского языка, что нашло свое отражение даже в белорусской академической Грамматике 1962 г. Однако потребность в этой важной грамматической категории привела к ее сохранению или восстановлению почти во всех славянских литературных языках 191. Белорусский язык не может быть исключением из этого правила, что хорошо понимают белорусские языковеды, видящие перспективу развития своего родного языка 192. Пожалуй, ни в одном разделе синтак- 188 Погореленко Г. М. Об употреблении причастий в деловом языке XVIII века. — В кн.: Краткие очерки по русскому языку, 2. Курск, 1966, с. 251—253. 189 Гвоздев А. Н. Очерки по стилистике русского языка. М., 1952, с. 158—163. 190 Журавский А. Я. Из истории активных причастий настоящего времени в белорусском литературном языке. — ВЯ, 1976, № 5, с. 97. 191 Вступ до пор1вняльно-1сторичного вивчення слов'янських мов. Ки1в, 1966, с. 234. 19? Ляончанка Д. А. 3 ridopbii форм дзеепрыкметншау у беларускай мове. Гомель, 1957; Клюсов Г. Н. К вопросу о месте причастий в грамматической Г.* 67
сиса (причастные обороты) и морфологии (формы образования) церковнославянское влияние не оказалось более продуктивным и прогрессивным, как в сохранении действительных причастий и страдательных форм на -м. Сохраненное в русском литературном языке было творчески развито и включено как органическая часть в русскую синтаксическую (и морфологическую) систему. Автоматического переноса, слепка с церковнославянского языка не было. Очень важно определить характер эволюции в структуре предложения, ее истоки. В этом смысле развитие союзов и предлогов представляет собой своего рода лакмусову бумажку, показываю- щую, откуда язык черпает свои средства, в каком направлении он совершенствуется. Мы уже имеем ряд исследований, которые позволяют представить нам общую картину синтаксической эволюции. Р. Д. Кузнецова писала, например, о формировании союза что, который был связан с становлением отдельных разновидностей сложноподчиненного предложения, в частности с развитием конструкций косвенной речи и их отделением от конструкций прямой речи. Активизация превращения вопросительных местоимений с корнем -к (что, как и др.) в союзы уже ясно проявляется в XIII в., причем прежде всего в деловой письменности, в основе языка которой лежала народная речь. Что в системе изъяснительных связей в XIV—XV вв. начинает конкурировать с церковнославянским союзом яко. От него образуются в деловой письменности производные потому что, так что и др., обычные в современном литературном языке 193. В XVII и особенно в XVIII—XIX вв. происходит бурный процесс образования новых русских слов и замена ими союзов церковнославянских и архаичных исконно русских. Э. И. Ко- ротаева нашла в письменности XVII в. около 80 союзов, проследила их употребление и установила вытеснение церковнославянских союзов русскими. В XVII в. появляется на русской почве союз когда, бывший еще в праславянскую эпоху наречием времени, получает распространение в памятниках, находившихся под воздействием разговорной речи, временной союз как. Еще обычен был церковнославянский союз егда, редко встречался внегда, еще реже еда. Временной союз егда является нормой в произведениях Симеона Полоцкого, Сильвестра, Кариона Истомина, встречается и у Аввакума. Позже егда, внегда, еда выходят из употребления. Параллельно употребляются церковнославянские а\ие, дои- деже, яко, допележе, отнележе и др. и русские если, ежели, пока- месть, пока (становится общелитературным только в XVIII в.), системе современного белорусского языка. — В кн.: Тыпалопя i узае- модзеяние славянстх моу i литаратур. Минск, 1973, с. 130—131; Журае- ский А. И. Из истории. . ., и др. 193 Кузнецова Р. Д. Русские подчинительные союзы местоименного происхождения. Калинин, 1977. 68
едва, лишь и т. п. Решительную победу в литературном языке одержали русские союзы 194. Е. Т. Черкасова исследовала русские союзы неместоименного происхождения 195. Интересна история общеславянского ибо, который, по данным Т. А. Шуба, сохранился только в русском языке и только в причинном значении 196. Уступительный союз хотя, появляется и XIII в., по широкое распространение получает лишь с X VLI it.197 Ежели союзное значение приобретает не ранее XVII в. «Этот условный союз сложился п недрах живой народной речи» 198. Если. . . то сопоставительный появляется только во второй половине XVIII в. Целевой и ирреально-изъяснительный дабы сформировался в XIII—XIV вв., абы в западнославянских и восточнославянских языках с XIV—XV вв., чтобы возникает несколько позднее, кабы появляется с XVI в. (главным образом в письменности, близкой к разговорной речи), добро бы. . . а то, словно, ровно, точно, раз и /фугие образуются совсем поздно: в XVIII—начале XIX в. «Проникновение данных союзных новообразований в письменную речь и бурный рост их употребительности с начала XIX в. связывается с расширением функций языка художественной литературы, где чрезвычайной значимостью обладала категория образного сравнения, с одной стороны, с тенденцией к вытеснению из литературного обихода архаических (и к тому же неспециализированных) книжных элементов, с другой» 199. Тот же процесс отмирания архаических (в том числе церковнославянских) союзов и образования новых русских союзных слов отмечают авторы «Очерков по исторической грамматике русского литературного языка XIX века» 20°. В каждом славянском литературном языке национальной эпохи складываются синтаксические своеобразия, неразрывно связанные с развитием их народно-речевых баз. Говоря о союзах в изъяснительных предложениях, В. И. Кодухов пишет: «В западнославянских: языках основным изъяснительным союзом становится ze, в восточнославянских (и частично южнославянских) — что. Если в украинском языке столкновение разных изъяснительных наблюдалось в XVI —XVIII вв., то в сербохор- 194 Коротаева Э. И. Союзное подчинение в литературном языке второй половины XVII ст. (Из истории образования сложного предложения в русском литературном языке). АДД. Л., 1951. 195 Черкасова Е. Т. Русские союзы неместоименного происхождения. М., 1973. 196 Шуб Т. А. К генезису и истории союза ибо в славянских языках. — Уч. зап. Ленинградского гос. пед. ин-та, XV, 4, 1956, с. 89—130. 197 Лавров Б. В. Условные и уступительные предложения в древнерусском языке. М.—Л., 1941, с. 58, 116—117. 198 Черкасова Е. Т. Русские союзы. . ., с. 72. 199 Там же, с. 175. 200 Очерки по исторической грамматике русского литературного языка XIX века. Изменения в строе сложноподчиненного предложения в русском литературном языке XIX века. М., 1964, с. 18, 114, 133, 181. См. также: Очерки по исторической грамматике русского литературного языка XIX века. Глагол, наречие. . ., с. 283, 286, 298, 299. t>9
натеком языке до сих пор на положение основного изъяснительного союза претендуют да, где, е (из jer) и даже а. Более разнообразна история изъяснительно-целевых и изъяснительно-сравни- тельных союзов. Русский язык закрепил чтобы и будто, оттеснив все другие возможности. В южнославянских языках используется особая форма, образуемая сочетанием союза-частицы да и формы настоящего-будущего времени глагола (в современном болгарском языке возникает синонимия союзов не и да). В западное лав ян («кой области сохраняется иву, хотя и польском нозникает также /eby, а в чешском — at'. P> белорусском языке возникает каб, украинский язык еще п начале X VIИ в. выбирает щоб, оттесняя эюеби, аби, чтобы» 201. Перестройка происходит во всех группах союзов. В общем, как считает В. И. Кодухов, синтаксический строй языка второй половины XVIII в. становится близким к современному (и, соответственно, далеким от синтаксиса церковнославянского языка, сохранявшего много архаических черт). «Это первый период собственно русского национального литературного языка» 202. В XVIII—XIX вв. происходит, как показала Е. Т. Черкасова, массовое образование предлогов из русских полнозначных слов: вплоть (с XVII в.), вплоть до (с XVIII в.), вдоль по (с начала XVIII в.), вслед за (с XVIII в.), навстречу к (с XVIII в.), вовремя (с XVII—XVIII вв.), втечение, впродолжение, на протяжении^ по мере, по причине, по случаю, по поводу, вследствие, наподобие, сеиду, несмотря на, невзирая на (все с XVIII в.), вроде (с 50-х годов XIX в.) и др.203 Соответственно возникали новые словосочетания. Явно нецерковнославянского происхождения бессоюзные предложения, которые были очень^ редки в древнерусской письменности. «В противовес внутренней цельности современного предложения, сложное предложение древнего и старорусского языка, особенно в деловых документах, отличается большой расчлененностью» 204. Но уже в «Домострое», в сочинении «О России царствования Алексея Михайловича»2Котошихина удельный вес бессоюзных предложений значительно возрастает. Особенно это заметно в светских повестях XVII в., в которых бессоюзные предложения преимущественно встречаются в прямой речи, как вероятное отражение разговорной речи . Заметные сдвиги происходили в словосочетаниях. В литературном языке XIX в. они подверглись «очень существенным изменениям, обусловленным как действием идущих из предшествующих периодов тенденций внутреннего развития самой этой катего- 201 Кодухов В. И. Сложноподчиненное нредложение в русском литературном языке второй половины XVIII века. АДД. Л., 1967, с. 15. 202 Там же, с. 37. 203 Черкасова Е. 7\ Переход полнозначных слов в предлоги. М., 1967. 204 Коротаева Э. И. К вопросу о развитии бессоюзного предложения в рус- [ ском языке. — Уч. зап. Ленинградок, гос. ун-та, Сер. филол. наук, вып. 14. Л., 1949, с. 41. 2<* Там же, с. 42. 70
pint, так и разнообразными влияниями других фактором — грамматических, словообразовательных и лексических» 20в. А какова была роль в этом процессе церковнославянского языка? Авторы цитируемых мною «Очерков» отмечают лишь очень немногие явления, которые позволяют ставить такой вопрос. Например, не исключено, что употребление дательного присубстантивного в русском языке связано с церковнославянским влиянием, так как в древнерусской деловой письменности он полностью отсутствует, а в церковнославянских текстах имеется. Если это так, то сочетания виновник делу (—виновник дела), хозяин имению (—хозяин имения) и т. п. по"происхождению являются^церковнославяниз- мами 207. Выше уже было замечено, что дифференциальные признаки русского и церковнославянского языков еще мало изучены. И все же остается несомненным значительный прогресс русского предложения, движение его от не совсем упорядоченной «расчлененности к внутренней цельности, гармонической спаянности всех его элементов» (что впервые хорошо было показано А. А. По- тебней). Реализация этого процесса шла за счет средств русского языка (союзов и соответствующих конструкций предложения, бессоюзных оборотов, предлогов, игравших большую роль в изменении словосочетаний). Церковнославянское влияние в синтаксисе (насколько мы его можем проследить при теперешнем состоянии науки) было в складывавшемся современном русском литературном языке второстепенным. Можно вполне согласиться со словами Н. Ю. Шведовой: «Что касается синтаксиса, то, работая над грамматикой (и ранее — над изучением русского литературного синтаксиса в XVIII—XIX вв.), мы еще раз убедились, что ни о какой „русификации" церковнославянского синтаксиса, якобы представленной сейчас в нашем языке, говорить нельзя: весь строй простого предложения, система связей и соотношения частей в сложном предложении, система подчинительных связей слов и образующиеся на ее основе словосочетания являются собственно русскими. В книжной речи действительно сохранились отдельные конструкции церковнославянского происхождения, что является фактом общеизвестным. Влияние же "на русский синтаксис строя языков французского и немецкого, с одной стороны, сильно преувеличено, с~другой — синтаксические кальки XVIII в. сейчас в значительной своей части утрачены. В целом нужно сказать, что концепция проф. Унбегауна, внешне как будто стройная, отражает недостаточное знакомство с богатыми материалами, накопленными исслодовптолямп русского языка в последний десятилетия» 208. 2ов Очерки по исторической грамматике русского литературного языка. Изменения в системе словосочетаний в русском литературном языке XIX века. М., 1964, с. 7. 207 Там же, с. 158—160. 2ой Шведова Н. Ю. Лингвистика. Грамматика совремсппого русского литературного языка. — Русский язык за рубежом, 1971, № 3, с. 60—61. 71
Итак, о одной стороны, предвзятость А. А. Шахматова, доведенная Б. О. Унбегауном до абсурда, сГдругой стороны, факты, свидетельствующие о русской основе современного литературного языка. Факты, должным образом осмысленные и обобщенные, опровергнуть невозможно (если не найдутся бо л ее"* весомые, им противоречащие). Теория А. А. Шахматова (и ухудшенный ее вариант Б. О. Ун- бегауна) должна быть сдана в архив. Это, конечно, не означает, что ее можно вычеркнуть из истории науки. Историю переделать нельзя. Полезными бывают и неправильные гипотезы. Обострив дискуссионность своих положений, А. А. Шахматов и Б. О. Ун- бегаун способствовали разысканиям соотношения русских и церковнославянских элементов в литературном языке. Разыскания эти, безусловно, будут продолжены, и общая картина во всех сложностях ее деталей будет все более и более^проясняться. Ошибочность концепции А. А. Шахматова и Б. О. Унбегауна заключается в том, что эти исследователи произвольно вычеркнули из категории литературного языка все так называемые «низкие жанры» древнерусской письменности (государственные акты и другие деловые документы, погодные светские записи летописей и т. п.) и оставили в ее пределах только церковнославянскую литературу. Они оставили без внимания «Слово о полку Игореве», «Задонщину» и целый ряд других светских произведений, рост демократической литературы XVI—XVII вв. Они видели лишь культурно-языковую преемственность и непрерывную традицию в развитии на Руси старославянского (церковнославянского) языка от XI в. до'наших дней. Ими не был учтен'переломный XVIII век, когда в русской языковой ситуации произошли коренные перемены. В результате получилась крайне односторонняя схема, искажающая действительную историю языка. И если А. А. Шахматов пытался опираться на формальные признаки церковнославянизмов, без всякого основания расширяя их удельный вес в современном литературном языке, то Б. О. Унбегаун ограничился лишь общими соображениями, нисколько не заботясь об^их обосновании фактами. Для него церковнославянский язык~«Жития Бориса и Глеба» и язык произведений нашего современника К. Паустовского лежат на одной линии развития. Он утверждал, что деловой язык древней Московской Руси в XVIII в. прекратил своесу- ществование и новый канцелярский стиль образовался на~~базе церковнославянского языка, что совершенно тте соответствует действительности. 3. Д. Попова показала прямую преемственность делового языка XVII в. и формировавшегося канцелярского стиля XVIII в. Любопытно, что даже «священнослужители не '"смешивают профессионального стиля церкви с канцелярским» 209. Церковнославянский язык, переставая^быть литературным, становился все менее понятным для русских. В «Сатире» (сборнике поучений около 1683—1684 гг.) неизвестный автор 209 Попова 3. Д. Из истории русского канцелярского стиля XVTTT п. — В кттГ: Краткие очерки тго языку, 2. Курск, 10ПО. <\ 230- 240, 72
писал: «Настолько миряне, но и некоторые из священников говорят, что переводы творений Златоустовых писаны на иностранном языке» 210. С. И. Котков, обследовавший язык найденного списка журнала путешествия Петра I в страны Западной Европы в 1697—1698 гг., пишет: «Лингвистическое значение публикуемого текста заключается главным образом в том, что он выразительно представляет разговорную стихию русского языка конца XVII в. Как известно, в науке еще популярно утверждением автора Русской грамматики, напечатанной в 1696 г. в Оксфорде, Г. R. Лудольфа, что наши соотечественники в ту пору разговаривали по-русски, а писали по-славянски. Дневник убедительно показывает, что вне церковного обихода и писали обычно по-русски» 2И. Конечно, в конце XVII—XVIII вв. не все вне церковного обихода писали только по-русски. Употреблялся еще и церковнославянский язык, который сторонники старины пытались приспособить для светских нужд. Шла острая борьба за дальнейшие судьбы литературного языка русской нации, за которой стояли социальные противоречия того времени. В конце концов церковнославянский язык потерпел решительное поражение. «Славенский язык», за который ратовали в начале XIX в. (Шишков и др.), был связан с церковнославянским языком, но отнюдь не был равен ему, поскольку он был насыщен русизмами. Сторонники «славенского языка» пытались повернуть колесо истории назад, ратуя за старину, но сами не имели никаких критериев в определении «славянизмов». Любопытна в этом отношении дискуссия, вспыхнувшая ва20—30-х годах вокруг того, следует ли употреблять «славянизмы» сей и оный, по происхождению являющиеся исконно русскими словами 212. Церковнославянский язык в церковном обиходе употребляется и теперь, но даже невооруженному глазу видно, что по сравнению с нашим литературным языком он является другим, малопонятным для непосвященных. С него делаются переводы библии, евангелия и иных богослужебных книг. Если бы современный русский литературный язык продолжал оставаться церковнославянским, то надобности в переводах, разумеется, не было бы. Несмотря на эту очевидность, Б. О. Унбегаун продолжал настаивать на своем. За этой тенденциозностью скрывалось одно (субъективно хотел он этого или нет): распространить мысль, что русский литературный язык не создание русского народа, а явление чужое, заимствованное со стороны. ?10 Архангельский А. С. Из лекций по истории русской литературы. Литература Московского государства (конец XV—XVII вв.). Казань, 1913, с. 130. З1* Котков С. И. Дневник участника русского посольства в страны Западной Европы в конце XVII в. (Список государственного архива Рязанской области). — В кн.: Источники по истории русского языка. М., 1976, с. 205. ?х? Григорьева А. Д. К истории местоимений сей и оный в русском литературном языке начала XIX века (сей и оный у Пушкина). — Тр. Ин-та языкознания ЛИ СССР, 11. М., 1053, с. 140—193. 73
Ту же цель, но сугубо преднамеренно, преследовал и А. В. Исаченко, Если Б, О. Унбегауи видел истоки современного русского литературного языка в византийско-болгарской основе, то А. В. Исаченко возводил наш литературный язык к французскому источнику. Концепцию Б. О. Унбегауна он считал несостоятельной, фактически необоснованной, но сходился с Б. О. Унбегау- ном в главном: надо покончить с «ложной идеей» самобытности русского литературного яаыка. К этому «открытию» A. 1J. Пса ченко пришел не сразу. ]> 50-х годах он думал иначе. Отмечая наличие в разговорной речи образованного общества второй половины XVIII в. большое количество «так называемых галлицизмов»^ он писал, что «бытовой язык образованных русских был близок народному языку», что русским не нужно было отстаивать никем не оспариваемую свою национальную самобытность, поэтому возникла терпимость к иностранным словам213. Его взгляды резко изменились в конце 60-х—начале 70-х годов, причем не в результате каких-либо новых исследований, а по причине, к науке отношения не имеющей. Исследований по истории русского литературного языка у него не было, зато появились иные, чисто «внешние» стимулы. Нет надобности подробно излагать содержание публикаций А. В. Исаченко 214, поскольку в них нет каких-либо фактических наблюдений и лингвистических критериев, которые заставили бы языковеда оценивать их, спорить с ними или соглашаться. Имеются только декларации и голословные утверждения. Суть их сводится к следующему. До середины XVIII в. вообще не было никакого русского литературного языка, была только его пред- история. Были только две различные системы: богослужебно- литературный язык южнославянского происхождения и деловой обиходный (нелитературный) язык. Русь была изолирована от «благотворного влияния» Запада, коснела в азиатстве. В отличие от немцев и литовцев, чехов и словенцев, шведов и венгров и прочих «культурных народностей» русские не получили даже библию «на их простонародном языке». В XVI—XVII вв. «дикое средневековье» достигло на Руси своего апогея. Котошихин стал известен читателю только 250 лет спустя, «закоренелый обскурант и мракобес» Аввакум был в языковом отношении «мертворожденным детищем», вирши XVII в. не имели никакой эстетической ценност и т. д., и т. п. Для чего А. В. Исаченко понадобилось всю богатейшую многовековую историю русской литературы и культуры замазать черной краской? А вот для чего. 213 Исаченко Л. В, Ответ на вопрос: «Какова специфика литературного двуязычия в истории славянских народов?». — В кн.: IV международный съезд славистов. Сборник ответов на вопросы по языкознанию. М., 1958, с. 27. 214 Tssatschenko А. V. Vorgeschichte und Entstehung der raodernen russischen Literatursprache. — Zeitschrift fiir slavische Philologie, XXXVII, 1974, с 235—274; Idem. Mythen und TatsacheD liber die Enstehung der russischen Literatursprache. Wien, 1975, c. 52, и некоторые другие сочинения, 74
Наступает XVIII впк, когдл Россия повернулась лицом к Западу. Вся деятельность Петра, но А. В. Исаченко, целиком сводилась только к рабскому подражанию западным обычаям. На Западе, в частности, существовали высокоразвитые литературные языки. Понадобился литературный язык и русским, но откуда его было взять? Церковнославянский язык для светских целей не годился и был вытеснен в сферу церковных нужд. Деловой язык был слишком примитивен, консервативен, не поддавался западным культурным влияниям, поэтому не мог быть основой литературного языка. В первой половине XVIII в. воцарился языковой хаос, это был период языковой дезориентации, бессистемной смеси канцеляризмов, церковнославянизмов и неологизмов, своего рода «ничейной земли» (Niemandsland), языковой пустоты, «безъ- язычия». Попытки Тредиаковского, Ломоносова и других навести порядок в этом хаосе были неудачными и положительных результатов не дали. Произошел полный разрыв всех традиций. И только лишь тогда, когда русское высшее дворянство овладело высокоразвитым французским языком, возникли предпосылки для создания русского литературного языка. Русский литературный язык возник заново, так сказать, на пустом месте, в среде высшего дворянства и только для его нужд. В основу его лег французский язык, который сыграл роль «великого наставника и катализатора», был своего рода инженером, построившим искусственные каналы по французским планам, которые заполнялись по мере надобности церковнославянской или русской «водой». Не было никакого слияния русской и церковнославянской стихий, о котором так много писали русисты. Роль Пушкина, по А. В. Исаченко, тоже крайне преувеличена. Пушкин всего лишь перевел в художественный план литературный язык, созданный придворными кругами по французской модели. Не было никакой прямой линии развития между Пушкиным и Тредиаковским, а также всеми другими писателями XVIII в. и тем более ранних веков. Была пропасть также между литературным языком дворянской элиты конца XVIII—начала XIX в. и русской речью «безграмотной массы» коснеющего в азиатчине населения, не знавшего французского языка. Только высшее дворянство представляло в то время русскую нацию. И лишь позже русский литературный язык, скопированный с французского, но получивший «русский колорит», стал достоянием всех грамотных русских людей. Русский народ получил свой литературный язык из чужих французских рук со стола русских бар. Вот в какую трясину завела дикая озлобленность против своего народа А. В. Исаченко! Однако такие писания публикуются в заграничных изданиях и имеют некоторое хождение. Как нельзя крайне упрощенно представлять себе историю русского литературного языка как непрерывно развивающуюся систему без существенных качественных изменений в ней, так нельзя произвольно обрывать имевшие место на протяжении мно- 75
гих столетни культурно-языковые традиции. Здесь нег надобности говорить о богатстве и разнообразии литературы, оригинальной и переводной, существовавшей у восточных славян в XI—XVII вв. Всем это достаточно хорошо известно, и никому не дано покрыть черной краской яркое разноцветье нашей языковой культуры указанного времени. Оскорбительные эпитеты и определения, которые вырывались из-под пера А. В. Исаченко, являются всего лишь плодом его мрачной фантазии, и никем из серьезных людей не могут приниматься как научные доказательства. Впрочем, мы еще вернемся к освещению некоторых языковых проблем XI-XVII вв. Все современные исследователи выделяют XVIII век как переломный период в истории русского литературного языка. И это верно. Экономическое и социально-политическое развитие России вызвало к жизни бурное обогащение лексики русского языка, необходимость выдвинуть на первый план светские жанры письменности. Появилась острая потребность в приведении в единую систему литературно-языковых средств. Цель эта не могла быть достигнута в краткие сроки. Процесс сложения нормированного литературного языка завершается только в эпоху Пушкина. Весь XVIII век прошел в острой борьбе различных языковых направлений, единые нормы литературного языка только зарождались, но еще не стали единой литературной системой, обязательной для всех грамотных людей. В пределах одного и того же жанра нередко сталкивались различные нормы, во многом еще чужеродные друг другу (элементы общенародной речевой основы, церковнославянизмы, западноевропейские и иные заимствования, всякого рода новообразования, среди которых было много окказионализмов, диалектизмы и пр.). Высока была вариантность, еще не получившая должных семантических и стилистических разграничений. Особенно такое состояние было характерно для петровской эпохи и примыкающих к ней годам первой половины XVIII в. Однако наличие колебаний и некоторой неупорядоченности в языке вовсе не равно хаосу и «безъязычию». Если бы было «безъязычие», невозможно было бы общение и произошел бы распад русского общества. Однако ничего подобного не случилось. Как известно, Россия времен Петра сделала в своем развитии огромный шаг вперед. Русские отлично понимали друг друга. Прав Б. А. Ларин, когда писал: «Многие историки языка, исходя из плохих переводов, считали язык Петровской эпохи неоправданно пестрым, характеризующимся нелепым смешением славянских и заимствованных элементов. Верная оценка языка Петровской эпохи должна опираться на лучшие сочинения того времени. Необходимо также учитывать, на восприятие какого читателя рассчитаны эти произведения» 215. Например, язык газеты «Ведомости», начавшей выходить с декабря* 1702'г., постепенно освобож- -15 Ларин В. А. Лекции по истории русского литературного языка (X — середина XVIII в.). М., 1975, с. 282. 76
дался от архаизмов и становился все более близким к народной разговорной речи. Но даже и те «многие историки языка», которые преувеличивали смешанность и неупорядоченность литературного языка первой половины XVIII в., никогда не доходили до нелепых вымыслов о хаосе и безъязычии. О деятельности выдающихся русских писателей XVIII в. Кантемире, Тредиаковском, Сумарокове, особенно Ломоносове и других, их роли в становлении и упорядочении русского литературного языка написано очень много, поэтому вряд ли есть необходимость опровергать очернительные и не подтвержденные никакими фактами измышления А. В. Исаченко, будто бы названные писатели не достигли в своем языкотворчестве никаких положительных результатов. А вот проблема западноевропейских заимствований в русский литературный язык действительно является серьезной. Заимствования — нормальное явление в развитии языков на всех ступенях их развития. Как известно, заимствованные слова имелись в праславянском языке, не мало их было в языке древнерусской письменности. Процесс заимствования из западноевропейских языков у восточных славян усиливается вместе с увеличением контактов восточнославянского населения с его западными соседями. Большинство заимствований так или иначе включается в русский язык через переводную литературу. В петровскую эпоху первое место занимали переводы с латинского языка, второе — с немецкого. Французский язык в этом отношении стоял на третьем месте 21в. Как бы ни значительны были заимствования, они занимали в русской лексике скромный удельный вес и обычно ассимилировались в ней или отмирали. Моя (покойная теперь) ученица А. К. Рейцак обследовала академические Семнадцатитомный и Четырехтомный словари и Этимологический словарь Фас- мера и нашла в них около 4500 лексем (вместе с производными от них словами) с «германским отпечатком». В состав этих лексем входят слова разного происхождения (грецизмы, латинизмы, собственно германизмы и пр.), которые, как можно полагать, вошли в русский язык из различных германских языков 217. Уже в сборниках документов дипломатических и торговых сношений Московского государства с германскими странами XV—XVII вв. обнаружено 465 германизмов, причем свыше 300 из них датируется значительно раньше, чем в Словаре Фасмера 218. Подсчитать, сколько имеется греко-латинизмов и заимствований из западноевропейских языков в современном общеупотре- 216 Биржакова Е. «9., Воинова Л. А., К у тина Л. Л. Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века. Языковые контакты и заимствования. Л., 1972, с. 56—58. 217 Рейцак А. К. Германизмы в лексике памятников русской деловой письменности XV-XVII вв. АКД. Л., 1963, с. 4. 218 Рейцак А. К. О конкретно -историческом подходе к изучению заимствованной лексики. — Изв. АН Ост. ССР, XII, Сер. обществ, наук, № 1, Таллин, 1963, с. 63. 77
бйтельном литературном русском языке — дело очень сложное и чрезвычайно трудоемкое, тем более, что не все этимологии достаточно достоверны. В сложных словах нередки сочетания русских и заимствованных основ (ср. романо-славянский, партийно-правительственный и т. п.). Многие русские слова образованы при помощи заимствованных аффиксов (сенаж, антисоветский и пр.). О кальках и семантических сдвигах в значениях русских слов, происшедших под воздействием западноевропейской лексики, говорить не приходится, так как количество их вряд ли может быть выяснено когда-либо. И все же, ввиду крайней важности задачи (при решении вопроса об истоках современного нашего литературного языка следует опираться на факты, а не на домыслы), я попытался произвести такой подсчет. Не исключаю, что у другого исследователя могли получиться иные результаты, но не думаю, чтобы расхождение получилось очень значительным. В семнадцатитомном «Словаре русского литературного языка» оказалось около шестнадцати тысяч слов с греко-латинскими и западноевропейскими (французскими, немецкими, английскими и иными) основами, что составляет 13% всего словарного состава, описанного в указанном словаре. На самом деле их заметно меньше в общем счете нерусских по происхождению слов, поскольку часть их нами уже учтена, когда речь шла о сложносоставных словах, среди которых немало взято из греко-латинских и западноевропейских источников (ср. аэроклуб, фотовспышка, фотолюбитель, фруктопереработка и т. п.), и образованиях с суффиксами отвлеченности (адъективирование, адъютантство, академичность и т. д.). Очень важно заметить, что больше половины из шестнадцати тысяч заимствований составляют слова, созданные на русской почве с использованием русских аффиксов (ср. аккомпаниаторша, аккопанировка, аккомпанировать <^ нем. accompani- eren, фр. accompagnement, футболка, отфутболивать, отфутболивание <С англ. football и т. п.). В «Словаре иностранных слов» под редакцией И. В. Лехина и Ф. Н. Петрова 219, рассчитанном на широкие круги читателей, помещено около двадцати тысяч заимствований, т. е. несколько больше, чем в Семнадцатитомном словаре, что вполне понятно: в «Словаре иностранных слов» имеется немало специальных терминов, которые еще не утвердились в общелитературном языке сороковых годов. Например, в Семнадцатитомном словаре нет таких терминов, как абазия спотеря способности ходить', абдикация сотречение от престола, отказ от власти, должности или сана', абдукция fотведение конечности от средней линии тела', абзетцер *многочерпаковый экскаватор', и многих других. Значительная группа слов, удельный вес которой еще надлежит установить, образована самими русскими. Ср. нигилист, нигилизм, нигилистический, космонавт, космодром, космодромный, аэропочта, аэрошкола и т. п. 21 * Словарь иностранных слов. Под ред. И. В. Лехина, Ф. И. Петрова. 3-е перераб. и доп. над. М..» 1949. 78
Интересны Показатели частотности употребления греко-латй- низмов и западноевропеизмов. В «Частотном словаре русского языка» под редакцией Л. Н. Засориной на первую тысячу слов приходится 112 заимствований (на первом месте стоит русифицированное американский, имеющее частоту 619 на 1 056 382 словоупотребления, далее идут армия, комната, газета, класс, солдат, революция и пр.), на последнюю тысячу слов — 191 заимствование (с частотой 11—10 располагаются горизонтальный, госаппарат, гренадер, грипп, декларация, детально и др.)- 1* частотном словнике слово американский стоит на 180 месте и употребляется реже предлога в, занимающего первое место, в 69 раз. Общая суммарная частотность заимствованных слов, включая все образованные от иностранных основ русские слова, а также собственно русские новообразования, не превышает 13—14%, остальные 86—87% приходятся на употребление русско-славянских слов и слов иного происхождения. Это подтверждает мои подсчеты по Семнадцатитомному словарю, приведенные выше. Кстати заметим, что среди источников частотного словаря имеются газеты и журналы, которые не входят в состав источников Семнадцатитомного словаря. В газетах и журналах, особенно в статьях на научно-технические и производственные темы, заимствованные западноевропеизмы встречаются чаще, чем в художественных произведениях и общепринятой разговорной литературной речи, отражающейся в толковых словарях. В специальной терминологии и номенклатурных названиях количество заимствований резко возрастает. Никто не знает, сколько греко-латинских и западноевропейских слов находится в обиходе в научно-технической, производственной, торговой, культурной и иных сферах, как никто не знает, сколько слов в русском языке вообще. Заимствований у нас имеются, по-видимому, многие сотни' тысяч, а всех слов — миллионы. Однако у нас здесь речь идет не о словарном составе всего русского языка, а о лексике общепринятого литературного языка, происхождению которого посвящена настоящая глава. Было бы очень важно определить, какой удельный вес в заимствованиях занимает каждый из западноевропейских языков. Пока эта задача остается невыполнимой. Все же представляется несомненным, что первое место принадлежит греческому и латинскому языкам. Грецизмы и латинизмы, взятые непосредственно из греко-латинского источника (древнего и средневекового) или из западноевропейских языков, а также созданные на русской почве, несомненно составляют больше половины всех заимствований. Как показала Л. Л. Кутина в своей первой монографии, в первой трети XVIII в. происходило энергичное внедрение в русскую культурную жизнь основ наук. В 1708 г. появляется первая русская геометрия, в 1717 г. — «География генеральная» В. Варения и многие другие научные книги, большинство которых являлось переводами с латинского. Сначала переводы были темными, до- 79
словными, но в 30-х годах появляется плеяда блестящих переводчиков (В. Адодуров, А. Кантемир, Н. Голубцов). Язык научных оригинальных произведений Татищева, Кириловаг Скорнякова- Писарева и других был тесно связан с языком переводов. Происходил процесс становления русской научной терминология, насыщенной греко-латинизмами, имевшими в Европе интернациональный характер. Эти интернационализмы оказались необычайно стойкими и в большинстве своем дожили до наших дней. Попытки заменить их русскими словами имели только частичный успех (ср. корень вместо лат. radix, сложение вместо additio, вычитание вместо substractio и т. п.) 220. С середины XVIII в. первое место начинают занимать переводы с французского языка (особенно в художественной литературе), но греко-латинская интернациональная основа в науке и технике сохраняется до наших дней, что и дало свои результаты в лексике современного русского литературного языка. Собственно галлицизмы составляют не более трети греко-латинских и западноевропейских элементов. Иными словами, лексических единиц французского происхождения мы можем насчитать около четырех процентов словарного состава современного литературного языка, не более того. Остаются еще «гибкость и изящность слога», которым русский литературный язык якобы целиком обязан французскому, богатство новых словосочетаний и синтаксических конструкций. Что и по этой линии французский язык оказал влияние на русский, в этом сомневаться не приходится (кое-какие наблюдения имеются), но вот в каком объеме? Г. Хютль-Ворт справедливо полагает, что французский язык послужил основой определенных русских словосочетаний и вторичных переносных значений слов. «Однако содержание этого процесса совершенно невыяснено. Какие выражения действительно восходят к французскому? Каково их приблизительное количество? Когда они появились?» И далее: «Необходимо констатировать, что конкретный ответ об источнике словосочетаний в большинстве случаев может быть дан только после исчерпывающего исследования обширного материала» 221. Мы можем полагать, что тронуть в значении свызвать сочувствие., сострадание' возникло под влиянием фр. toucher (А. П. Сумароков употребил в этом смысле слово тронуть в 1747 г. в своем «Гамлете», за что был раскритикован — и несправедливо — В. К. Тредиаковским), что живой с ожив ленный', 'выразительный', сбыстрый' взято из фр. vif, что сочетания и синтаксические конструкции типа холодный прием, приезоюайте меня посещать, я желаю быть наедине с собой и др. скопированы с фр. 220 Кутила Л. Л. Формирование языка русской науки (Терминология математики, астрономии, географии в первой трети XVIII века). М.—Л., 1964. См.: Она оке. Формирование терминологии физики в России. Период предломоносовский: первая треть XVIII века. М.—Л., 1966. 221 Хютль-Ворт Г. О западноевропейских элементах в русском литературном языке XVIII в. — В кн.: Вопросы исторической лексикологии и лексикографии восточнославянских языков. М., 1974, с. 148, 152. 80
i'roid accueil, venez me vou*, jo desire d'etre seul avec moi-meme и пр., но все выявленные такого рода примеры составляют сотни случаев, тогда как переносных значений слов в русском литературном языке имеется сотни тысяч, а количество словосочетаний почти бесконечно. Верно, что многого мы еще не знаем, но ведь нельзя же незнание выдавать за знание, как попытался сделать А. В. Исаченко. К тому же то, что считалось нормальным во второй половине XVIII—начале XIX в., перестало быть таковым п наше время. Теперь всякий почувствует искусственность, не- обычность таких оборотов, как приезжайте меня посещать (нормально посетите меня, приезжайте ко мне) или я желаю быть наедине с собой. Говоря об иноязычных влияниях, Г. Хютль-Ворт отмечает, что словосочетания строились в основном по ранее существовавшим моделям и синтаксический тип русского языка не изменился 222. Те французские словосочетания, которые проникали в русский язык, обычно творчески перерабатывались. С. И. Хаютина сравнила тексты французских оригиналов и русские переводы с них, начиная с середины XVIII в., объемом свыше миллиона словоупотреблений и исследовала в них глагольно-именные обороты с одиннадцатью глаголами: брать, взять, делать, дать, иметь, навести, навлечь, принести, приобрести, причинить, чинить с их французскими соответствиями. Она обнаружила 613 глагольно-именных оборотов с этими словами (иметь — 259 оборотов, делать — 190, дать — 69 и т. д.). Оказалось, что в русских переводах глагольно-именных оборотов имеется широкая вариантность, далекая от копирования. Из этого следует вывод, что «представляется целесообразным решать вопрос о возникновении русских ГИО (глагольно-именных оборотов. —][Ф. Ф.) под влиянием французского языка для каждого из^ГИО, характеризующихся совпадением их формальной структуры и семантики с соответствующими французскими прототипами таких ГИО, в отдельности и только после проведения специальных исследований на материале значительного числа русских оригинальных и параллельных текстов на русском и французском языках» 223. Если глагольно-именные и иные обороты найдутся в русских оригинальных текстах, особенно до времени французского влияния, то эти обороты являются исконно русскими, даже если они по своей семантико-синтаксической структуре полностью совпадают с соответствующими французскими. Совпадения в различных языках, возникающие независимо друг от друга, — хорошо известное явление. 222 Там же, с. 148. 223 Хаютина СИ. К вопросу о синонимии и вариантности устойчивых глагольно-именных оборотов в русской переводной литературе XVIII в. (На материале переводов с французского языка). — В кн.: Исследования по русскому и славянскому языкознанию, VII. Самарканд, 1976, с. 112— 113. § Ф. П Филин 81
По продварйтельньМ подсчетам, в XVIII в. на русском вышло свыше десяти тысяч изданий. Кроме того, сохранилась масса неопубликованных рукописей 224. Каково было количество слов этой письменности, неизвестно. Неизвестно также, сколько было заимствований. В книге Е. Э. Биржаковой, Л. А. Воиновой, и Л. Л. Кутиной 225 называется общее число заимствований — около 8500 плюс производных от них около 3500. Правда, в слов- пике у авторов приводится значительно меньше заимствованных слов, так что остается неизвестным, откуда взялась цифра 12 000. Если взять все отрасли специальной лексики, то можно сказать с уверенностью, что заимствований было гораздо больше. Однако большая часть узкоспециальной лексики так и не вошла в состав общеупотребительного литературного языка. Значительная часть заимствований по разным причинам не удержалась в русском языке (исчезли излишества, перестали существовать реалии, обозначаемые иностранными словами, русские эквиваленты оказались более жизнеспособными и т. п.). В письмах и бумагах Петра I имеется немало таких слов, являющихся данью увлечения Западом: секу л с столетие', претекст с предлог', десперация с отчаяние', * смятение', регула с правило', ауксилиум спомощь', салвироватъ (охранять', сикуровать Подкреплять', депендоватъ сзависеть', 'относиться' и т. п.226 Заимствования, не освоенные русским языком, имелись и в допетровское время. Г. Леминг нашел в памятниках допетровской Руси свыше 720 слов латинского и романского происхождения (из них 350 имеют более раннюю датировку, чем в этимологическом словаре Фасмера, а свыше 230 слов у Фасмера вообще отсутствуют). Многие из этих слов давно перестали употребляться: алкекенги, анкекенги, алкихенги (и другие варианты) — «песьи вишни», антос — «сахар цв-Ьту розмарин или антос», артетика сболезнь суставов', балена — «ц'Ьтус или балены, великие морские рыбы, в то время акы абы носом отдыхаючи воду вверх выметают, а как на корабли найдут и превратят корабль», бал- вер, балбер — «балбер, а по нашему лекарь» и т. п.227 Непривив- шиеся на русской почве слова нередко встречаются в глоссах, разного рода древнерусских словариках и словарях (азбуковниках и др.)» «Излишества» в заимствованиях, особенно в письменности, — обычное явление в разных языках разных эпох. И чем большее влияние оказывает на русский язык какой-либо из иностранных языков, тем больше повышается коэффициент ненужных или временных заимствований. 224 Словарь русского языка XVIII века. Проект. Л., 1977, с. 7. 225 Биржакова Е. ?., Воинова Л. А., Кутина Л. Л. Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века. 226 Гайнуллина Н. Я. Окказиональные слова иноязычного происхождения в лексической системе русского языка конца XVII—начала XVIII века. — В кн.: Филологический сборник, XII. Алма-Ата, 1973, с. 106. ri-7 Leeming Я. Rola jqzyka polskiego w rozwoju leksyki rosyjskiej do roku 1696. Wyrazy pochodzenia iacinskiego i romanskiego. Wroclaw—Warszawa— Krakow—Gdansk, 1976. 82
Во второй половине ХУШ—начале XIX в. особенно характерна судьба галлицизмов в русском языке. «Уже со второй половины XVIII в. французский язык для русского дворянства — необходимое условие входить в серьезный контакт с Европой и ее цивилизацией. Важная потребность в бытовом сознании преломляется в моду — в настойчивое требование, предъявляемое к дворянину, желающему ,,авансировать** в светском обществе, в большей или меньшей мере владеть французским языком, делающимся таким образом уже классовым признаком, безотносительно к его практической потребности» 228. Французский язык был особенно распространен среди женщин-аристократок. Какое воздействие оказывал он на речь разных слоев дворянства и образованных людей того времени? Не одинаковое. Лица, равно владевшие русским и французским языками, были двуязычны, причем, как отмечает И. А. Паперно, оба языка у них «были не смешаны, а диалогически противопоставлены, интерференция естественных языков в практике их многолетнего сосуществования в одной области была ничтожной»229. Обычно не переводились бытовые реалии, специфические для русской и французской жизни. «Но панталоны, фрак, жилет — всех этих слов на русском нет» (Пушкин). «Французские фразы часто проскакивают в русских текстах автоматически, вследствие привычки говорить и думать на двух языках» 230, как и русские — во французских текстах. Стало быть, в двуязычных кругах русского дворянства никакой перестройки русского языка на французский образец не происходило (вопреки голословным заявлениям А. В. Исаченко), а существовал языковой параллелизм. Имели место лексические заимствования из французского в русский, что вполне естественно, изменение значений некоторых слов, калькирование отдельных оборотов речи (как было сказано выше, об удельном весе галлицизмов в лексической семантике и калькировании нам мало что известно). Были и галломаны, и галломания, которые .играли не конструктивную, а отрицательную роль. То же нужно сказать и об излишествах в заимствованиях более раннего времени. Уже в «первые десятилетия XVIII в., когда развитие светского образования, производства, мореплавания и т. д. сделало особенно острой нужду в специальной и отвлеченной терминологии, в книжный язык попало большое число заимствований. Среди них немало было окказиональных, недолговечных образований, перегружавших и засорявших русский язык; уже во времена Кантемира это ощущалось как нарушение чистоты языка» 231. Галло- 228 Булаховский Л, А. Русский литературный язык первой половины XIX века, т. 1. Лексика и общие замечания о слоге. Киев, 1941, с. 194. 229 Паперно И. А. О двуязычной переписке пушкинской эпохи. — Тр. по русской и славянской филологии, XXIV. Литературоведение. Тарту, 1975, с. 152-153. 280 Там же, с. 155. гзх Веселитский В. В. Иноязычные слова и их русские эквиваленты у Кантемира. — В кил Проблемы современной филологии. М., 1965, с. 53. 6* .-83
маны переходили на смешанный русски-французский жар!он, «французско-нижегородское наречие», против которого выступали передовые люди того времени. Примеров этой борьбы в литературе приводилось много. Ср. высказывание в «Сатире» И. Баркова середины XVIII в.: Великость языка российского народа Колеблет с яростью неистовства погода, Раздуты вихрями безумными голов, Мешая худобу с красой российских слов, Преславные глупцы хотят быть мудрецами, Хвалятся десятью французскими словами, И знание себе толь мало ставят в честь, Хоть праведно и тех не знают произвесть. Природный свой язык неважен и невкусен, Груб всяк им кажется в речах и неискусен. . . Мериты* знатные сто крат усугубляют. За склонность ли кому сей род благодарит, — Не благодетель тот ему, но фаворит; Не дар приемлют, что ж? — дражайшие презенты; И хвалят добрые не мысли — сентименты 232. * M6rite — заслуги, достоинство. Борьба с галломанией временами приобретала антидворянскую направленность. Таковы, например, высказывания артиста петербургских театров П. А. Плавилыцикова, родом из купеческой семьи. «Борьба с иноязычными заимствованиями, с преклонением перед культурой Запада, которую со второй половины XVIII в. вели передовые представители русской культуры, в публицистической деятельности Плавилыцикова приобрела форму резкого антидворянского выступления» 233. Сумароков, Ломоносов, Новиков, Фонвизин, Крылов, Грибоедов и многие другие знаменитые представители русской литературы, роль которых в создании русского литературного языка никто не может преуменьшить, относились к речевой галломании отрицательно. Используя французские заимствования,.все они писали на языке, истоком которого была русская народная речь. Как показал А. И. Горшков, Д. И. Фонвизин прочно опирался на живое речевое употребление 234. Нередко неправильно оценивают реформу Карамзина, которая будто бы «была произведена на базе салонной речи офранцуженного общества русского „высшего света" и отличалась аристократизмом» 235. Язык Карамзина развивался, приемы его были разнообразны. Помимо всего прочего, нельзя отождествлять изысканность и манерность слога, стремление избегать «грубого» просто- 232 Моисеева Г. Я. Из истории русского литературного языка XVIII в. («Сатира на употребляющих французские слова в русских разговорах» И. Баркова). — В кн.: Поэтика и стилистика русской литературы. Л., 1971, с. 73. 233 Ожегов С. И. Лексикология. Лексикография. Культура речи. М., 1974, с. 146. <ш Горшков А , //. Проза Д. И Фонвизина в истории русского литературного языка. АДД. М., 1969, с, 26. 235 Орлов А. С. Язык русских писателей. М.—Л., 1948, с. 38—39. 84
речия с французским языком, Карамзин писал по-русски. Его противник Шишков, ратуя за славянскую старину, тоже по-своему был изыскан и манерен, выступал против просторечия, но все же писал не на языке богослужебных книг. Кроме того, «необходимо предварительно развеять очень рано создавшуюся легенду о коренном преобразовании всей русской литературной стилистики под пером Карамзина» 236. «Новый слог» Карамзина сыграл свою значительную роль, но он «был лишь одной из разновидностей русского литературного языка конца XVIII—начала XIX в.» 237. Как полагает Л. А. Булаховский, после Карамзина кальки с французского «почти не поступают в книжный русский язык» 238. В русской художественной литературе после 30-х годов XIX в. новые галлицизмы в синтаксисе и фразеологии — относительно редкое явление, не заслуживающее серьезного внимания239. Заимствования из французского продолжаются вплоть до нашего времени, но по сравнению с заимствованиями из других западноевропейских языков они не играют выдающейся роли. В то же время многие галлицизмы не удерживаются в русском языке, происходит процесс очищения от них русского языка. Л. Гальди собрал немало такого рода примеров: адорироватъ, меритироватъ, мепризироватъ, ремаркироватъ, презанс, пайсе, дискурировать, экскюз, орёр, иниорантство, капабелъный, бизарный, комплезант, билъеду, резонеман, эр, аверсия, авенантненъкая (фр. avenante) спривлекательная', преавенантненъкая, бланбек и т. д., и т. п. Любопытно, что Л. Гальди выражает недоумение, почему подобного рода слова отсутствуют в «Словаре современного русского литературного языка» и других русских толковых словарях нашего времени 240. Их и не должно быть там, так как наши толковые словари являются не историческими, а прежде всего нормативными. Приведенные Л. Гальди слова, как он отмечает и сам 24\ принадлежали к салонному дворянскому жаргону, «французско- нижегородскому наречию», которое было паразитическим явлением в истории русского литературного языка и не могло оказать серьезного на него влияния. Дальнейшие разыскания могут значительно увеличить примеры исчезнувших галлицизмов. Итак, подведем итоги. Формально-генетических церковнославянизмов (не забудем, что большинство из них возникло на русской почве) в современном русском литературном языке оказалось что-то около 10%, а греко-латинских и западноевропейских заимствований (включая слова, созданные самими русскими, и все русские производные от иноязычных основ) — около 13%. Какая-то доля (в общем незначительная) приходится на заимствования из всех других языков (инославянских, тюркских, финно- 236 Виноградов В. В. Проблема авторства и теория стилей. М., 1961, с. 223. 237 Горшков А. И. Проза Д. И. Фонвизина. . ., с. 56. 133 Булаховский Л. А, Русский литературный язык. . ., с. 198. ;39 Там же, с. 199. ~i0 Гальди Л. Слова романского происхождения и русском языке. М., 1958. 241 Там же, с. 25. 85
угорских, кавказских и т. д.). Галлицизмов не более 4%. Свыше трех четвертей словарного состава нашего современного литературного языка составляет исконно русская по происхождению лексика. Исконно русская лексическая основа нашего литературного языка значительно превосходит исконную основу английского языка, в котором около половины словарного состава романского происхождения. Никто не знает, сколько значений и словосочетаний в русском литературном языке возникло под влиянием иных языков. Если бы можно было их подсчитать, то скорее всего оказалось бы, что они заметно превышают количество заимствованных лексем. Однако значений слов и специфических словосочетаний в общеупотребительном литературном языке гораздо больше, чем самих слов, поэтому общая картина, которая проясняется теперь, не изменилась бы. Наша фонетика и морфология — русские по всему своему облику и происхождению, что признают Б. О. Унбегаун и другие. В словообразовании имеются заимствованные вкрапления, ассимилированные русской словообразовательной системой. Инородные по происхождению элементы синтаксиса настолько растворились в структуре предложения и текста, что мы не отличаем их от своих нормированных синтаксических средств. Лексико- семантический строй, вся структура русского языка с бесконечно- разнообразными связями ее бесчисленных элементов составляют уникальное неповторимое средство общения. Если бы русский литературный язык был слепком с французского, то русским было бы легче изучать французский язык, как и французам — русский, по сравнению с другими европейскими языками. Между тем практика обучения иностранным языкам показывает, что это совсем не так. А практика, как известно, является критерием истины. «Действительность», «факты» («Tatsachen») А. В. Исаченко оказываются дурной мифологией, которую следует предать забвению. Великий Пушкин, продолжая лучшие традиции своих предшественников, по праву считается основателем русского литературного языка. Это положение, принятое всеми, никому никогда не-удастся опровергнуть. Главный источник его творчества — общенародная русская речь, которую он, пропустив сквозь призму своего гения, поднял на высокую ступень национальной культуры, в которой переплавил церковнославянские и западноевропейские элементы. Не было бы народного русского языка, не было бы и самого Пушкина. Здесь уместно привести слова В. Г. Белинского: «Создать язык невозможно, ибо его творит народ; филологи только открывают его законы и приводят их в систему, а писатели только творят на нем сообразно с сими законами» 242. До. образования национального языка языковая ситуация на Руси была существенно иной, но об этом мы будем говорить в другом месте настоящей книги. 242 Белинский В. Г. Поли. собр. соч., т. 1. М., 1953, с. 44,
Глава вторая РУССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЯЗЫК [гациональный и литературный языки не одно и то же, как оши- ¦П-бочно полагают некоторые лингвисты. Особенно это относится к эпохе становления нации, когда современный литературный язык только формировался, а подавляющая часть нации была неграмотна и говорила на местных диалектах и городских койне. Да и в наше время не все разновидности разговорной речи нации являются составными частями литературного языка. Очень важно определить место литературного языка среди других речевых средств нации, его роль в жизни нации. Но сначала несколько слов о самой нации. Как известно, научное определение нации впервые дано в трудах классиков марксизма-ленинизма. Обогащаясь данными современной жизни нации, оно сохраняет и теперь всю свою действенность и будет сохранять ее впредь. Домарксистское и нынешнее немарксистское понимания нации отличаются крайней расплывчатостью и неопределенностью (многие буржуазные историки применяли и применяют термин «нация» к древним этническим образованиям и не представляют себе ее будущее), нередко узостью и эгоистически-националистической направленностью. Если обратиться к дореволюционным русским и старым и новым зарубежным словарям, составленным немарксистами, мы обнаружим в толкованиях слова нация хаос и разнобой и не сумеем составить себе вразумительное представление о нации. Сам термин natio в латинском языке, откуда он попал в современные языки, многозначен и неопределенен, он означал ^рождение', срод', свид\ 'народ', скласс', сразряд\ Эта его семантическая расплывчатость вошла в традицию. Но не только лексикографы, но и буржуазные философы, историки и политики определяют нацию по произвольно избираемым признакам, толкуя ее как сообщество, объединенное одной волей или идеей, одним сознанием, характером, единством религии и т. д. Внеисторическое толкование нации позволяло и позволяет всякого рода расистам выдвигать в злонамеренных целях измышления о нациях «высшей крови», «избранных», «мессианских» и т. п. Однако нация — конкретно-историческая категория, неразрывно связанная с развитием и сменой общественных формаций. Нация имеет свое начало и будет иметь свой конец. Она возникает лишь в эпоху становления капиталистического общества. До зарождения буржуазных отношений наций не существовало. 87
Были народности и племена. В эпоху социализма возникают социалистические нации с присущими им особенностями. Они создаются и из народностей и племен, которые переходят к строительству социализма, минуя стадию капитализма. В современном мире после свержения колониализма идет бурный процесс формирования многих новых наций из населения, освободившегося от колониальных пут и ставшего на путь самостоятельного развития (с преобладанием социалистического или капиталистического начала в общественном укладе жизни). При социализме нации достигают своего полного расцвета и в то же время начинают сближаться между собой в рамках единого государства и содружества государств. Когда человечество достигнет высшей ступени своего развития — коммунизма, сближение коммунистических наций несомненно значительно усилится. Начнется слияние наций в единую семью человечества, и нация как историческая категория перестанет существовать. Когда и как это произойдет, определить невозможно. Несомненно одно: процесс отмирания наций будет длительным. Пройдут многие столетия, а может быть, и тысячелетия. В. И. Ленин в своей работе «О праве наций на самоопределение» писал: «Во всем мире эпоха окончательной победы капитализма над феодализмом была связана с национальными движениями. Экономическая основа этих движений состоит в том, что для полной победы товарного производства необходимо завоевание внутреннего рынка буржуазией, необходимо государственное сплочение территорий с населением, говорящим на одном языке, при устранении всяких препятствий развитию этого языка и закреплению его в литературе. Язык есть важнейшее средство человеческого общения; единство языка и беспрепятственное развитие есть одно из важнейших условий действительно свободного и широкого, соответствующего современному капитализму, торгового оборота, свободной и широкой группировки населения по всем^ отдельным классам, наконец, — условие тесной связи рынка со всяким и каждым хозяином или хозяйчиком, продавцом и покупателем» *. Говоря о сложении русской нации, начало ее В. И. Ленин относит примерно к XVII в.: «Если можно было говорить о родовом быте в древней Руси, то несомненно, что уже в средние века, в эпоху московского царства, этих родовых связей уже не существовало, т. е. государство основывалось на союзах совсем не родовых, а местных: помещики и монастыри принимали к себе крестьян из различных мест, и общины, составлявшиеся таким образом, были чисто территориальными союзами. Однако о национальных связях в собственном смысле слова едва ли можно было говорить в то время; государство распадалось на отдельные «земли», частью даже княжества, сохранявшие живые следы прежней автономии, особенности в управлении, иногда свои особые войска (местные бояре ходили на войну со своими полками), осо- * Ленин В. IL Поли. собр. соч., т. 25, с, 258—259,
бые таможенные границы и т. д. Только новый период русской истории (примерно с 17 века) характеризуется действительно фактическим слиянием всех таких областей, земель и княжеств в одно целое» 2. «Нации неизбежный продукт и неизбежная форма буржуазной эпохи общественного развития» 3. В то же время В. И. Ленин указывает, что «развитие капитализма все более и более ломает национальные перегородки, уничтожает национальную обособленность, ставит на место национальных антагонизмов классовые» 4. Нация характеризуется определенными признаками, которые нужно обязательно брать в их совокупности. Она представляет собой устойчивую общность людей, которой свойственны общность языка, территории, экономической жизни и психического склада (проявляющегося в общности культуры). Это определение является в марксистской литературе общепризнанным. Правда, время от времени возникают дискуссии по поводу отдельных признаков и их значимости. Одна из таких дискуссий возникла в 1966— 1968 гг. на страницах журнала «Вопросы истории». Некоторые ее участники пытались поставить язык на третье или последнее место, а отдельные из них вовсе исключали язык из признаков нации на том основании, что нередки случаи, когда один язык обслуживает несколько наций (например, испанский язык является языком более двадцати наций в Латинской Америке, английский — язык английской, североамериканской, англоязычной канадской, австралийской, новозеландской и некоторых других наций и т. п.) или, наоборот, имеет~несколько языков (четырехъ- язычие в Швейцарии, наличие у мордовцев двух литературных языков — эрзянского и мокшанского, финско-шведское двуязычие в Финляндии и т. д.). I Такая точка зрения является поверхностной и глубоко ошибочной. В случаях, когда один язык обслуживает несколько'наций, нужно иметь в виду, что этот язык для каждой нации представляет собой родной и неотъемлемый язык, без которого нация не может существовать. Если попытаться такой нации навязать другой чуждый ей язык, нация даст отпор, и из этой'затеи ничего"не получится. ОбслуживаетТли язык одну или^несколько наций, к определению признаков'нации это не имеетникакого'отношения. Нужно также иметь в виду, что с течением времени у таких наций образуются локальные варианты одного^языка.48* Североамериканский вариант английского языка имеет некоторые особенности, что позволяет некоторым американцам даже говорить об особом «американском языке». Австрийские патриоты дают отпор тем, ктопытается заменить австрийский вариант немецкого языка языком,гупотребляющимся в ГДР и ФРГ. Близкородственные таджикский и персидский, молдавский и румынский языки по • Ленин В. И. Поли. собр.'соч.Гт. 1, с. 153—154, 8 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 26, с. 75. 4 Там же.
праву считаются самостоятельными языками. И таких примеров можно было бы привести много. Это лишний раз подчеркивает, что каждая нация имеет свой, родной для нее язык, независимо от того, обслуживает он одну нацию или несколько. Когда же заходитУречь о швейцарцах, бельгийцах, финнах и иных подобных объединениях, то не следует отождествлять нацию и государство. Как известно, существуют многонациональные государства. В Финляндии имеются коренная финская нация и пришлое шведское население. Слияние шведов с финнами происходит, но оно далеко до своего завершения. Шведское меньшинство сохраняет свой язык; многие финны не знают шведского языка. Имеет место и естественный в таких условиях финско-шведский билингвизм. В Финляндии проживают и русские, сохранившие свой родной язык. Являясь гражданами Финляндии,'по национальности они остаются русскими. Сложнее обстоит дело в Швейцарии. По языковому признаку население Швейцарии разделяется на французов, немцев, итальянцев и ретороманцев. Швейцарцы скорее всего государственная, а не национальная единица. Время от времени происходящие лингвистические волнения в Бельгии, борьба за существование французского языка в Канаде (за всем этим стоят не только национальные, но и социальные противоречия) и другие аналогичные явления ясно показывают, что бельгийцев, канадцев и иные такого же рода образования нужно считать государственными, а не национальными объединениями. Разноязычных наций не существует. Следует при этом заметить, что нельзя смешивать разноязычие с двуязычием и многоязычием. В определенных исторических условиях члены нации, сохраняя свой язык, овладевают другим языком. Такой процесс происходит теперь в нашей стране, где многочисленные нации в своих интересах кроме родных языков пользуются русским языком как средством межнационального общения. Двуязычие и многоязычие в разных своих проявлениях и по разным причинам существовало и существует во многих странах и па всех континентах земли б. Что касается литературных языков — эрзянского и мокшанского, возникших на базе двух диалектов мордовского языка, или двух марийских языков (восточнолугового и горного) и иных близких явлений, то это обстоятельство лишний раз подчеркивает, что национальный и литературный языки не тождественные категории. Таким образом, язык безусловно первостепенный признак 6 Подробно об этом см.: Филин Ф. П. История общества и развитие двуязычия. — Изв. АН СССР, Сер. литер, и языка, 1970, т. 29, вып. 3, с. 193—202 (перепечатано под заглавием «Современное общественное развитие и проблема двуязычия» в кн,: Проблемы двуязычия и многоязычия, М., 1972, с. 13-25). 00
нации ". Л;шк — такая специфическая особенность нации, которую нация может утерять только в самую последнюю очередь. Писатели и общественные деятели всех стран восхваляли и восхваляют свой родной язык, на котором они пишут и говорят, поскольку он является орудием их деятельности. Какая-либо несправедливость, проявленная кем-либо по отношению к родному национальному языку, обычно расценивается как оскорбление нации. В связи с этим так понятно предупреждение В. И. Ленина, что нельзя допускать никаких насилий jto отношению к любому языку, что использование того или иного языка в разных сферах общественной деятельности (например, в обучении) должно определяться только желанием самого населения. Язык — знамя нации (по определению Микаэла Налбандяна), душа нации 7. После этих общих замечаний попытаемся осветить проблемы русского национального языка. Надо выявить его особенности в устной и письменной сферах как во время его становления и развития, так и в современную эпоху. В XIII—XIV вв. в результате распада древнерусского языка стали складываться близкородственные, но самостоятельные языки великорусской, украинской и белорусской народностей. Унаследованной основой их был язык древнерусской (восточнославянской) народности, просуществовавшей около семисот лет. Время существования языка великорусской народности в основном совпадает с эпохой возникновения и расцвета Московского государства. Победа на поле Куликовом A380 г.) — одно из наиболее ярких проявлений единства великорусов и сплочения их вокруг Москвы. Язык великорусской народности благодаря исследованиям поколений языковедов-русистов в главнейших своих особенностях нам известен. Сведения о нем почерпнуты из данных великорусской письменности XIV—XVII вв., из описаний русских говоров XIX—XX вв., из сравнения русского, украинского, белорусского языков. Многие лингвисты считают, что разговорная речь в великорусской письменности отражается только в отдельных и немногих своих фрагментах. Ее можно восстанавливать только «по крупицам». Даже в пытошных ответах истязуемых, записанных в московском «Слове и деле государевых» (документы 1613—1635 гг. времен Михаила Федоровича), «непосредственностью живой народной речи» которых «восхищались писатели А. Н. Толстой и А. Чапыгин, мы имеем дело с традиционным языком деловой письменности. Ответы записывались по смыслу, а не буквально» 8. Подлинные речевые выражения прорываются 6 Имеются и другие аргументы в пользу этого положения. См.: Исаев М. И. Нация и язык. — Вопросы истории, 1968, № 2. 7 О нации и языке см.: Филин Ф. П. Ленинское учение о нации и некоторые проблемы национального языка. — Изв. АН СССР, Сер. литер, и языка, 1970, т. 29, вып. 2, с. 141—152; Он же. Нация и язык. — Prace filologiczne, Warszawa, 1973, t. 24, с. 13-26. 8 Ларин Б. А. Разговорный язык Московской Руси. — В кн.: Начальный :>таи формирования русского языка. Л., 1961, с. 26-—.30.
сквозь письменный языковой штамп лить изредка, время от времени. То, что мы называем деловой письменностью, по своему речевому выражению очень разнообразно и в то же время как бы заковано в броню многовековых языковых традиций. Имелись и исключения. К ним относится, например, частная переписка (грамотки 9), в которых живая устная речь передавалась более непосредственно. Сквозь штампы, имеющиеся в частной переписке, проступают жиные обороты л фразеологизмы: не начался, пожалей; у ми ли с надо мною, слезы май .места вады; как станем тебя кликать i она также кличет п т. и. 10 Одним словом, писали так, как говорили. В поисках живых речевых текстов неслучайно Б. А. Ларин обратился к записям иноземцев п. Иностранные источники, безусловно, очень интересны, но они отрывочны, содержат в себе неясные места, реконструкция которых неизбежно гипотетична 12. Восстановление текстов живой речи великорусов XVI — XVII вв. в ее полном объеме — задача явно невыполнимая, но язык великорусов, как было сказано выше, нам известен (хотя его изучение никогда не будет исчерпано). Он описан в исторических грамматиках, во многих исследованиях. В нем завершились все фонетико-фонологические процессы, вызванные падением редуцированных ъ и ъ (исчезновение ъ и ъ в слабых позициях и прояснение их в о и в е в позициях сильных, оглушение звонких согласных перед глухими и в абсолютном конце слова и озвончение глухих согласных перед звонкими и др.)? произошло изменение ев 'о под ударением перед твердыми согласными (с некоторыми колебаниями по говорам), отвердение шипящих согласных ж и ш и свистящего ц (в основной части говоров), имел место ряд других явлений, что придало русскому языку неповторимый облик, стало отличать его от всех других славянских языков, в том числе от украинского и белорусского, в которых также произошли свои особые новообразования. Серьезные изменения произошли и грамматическом строе. Окончательно разрушились древние типы склонений по основам на гласные и согласные, унаследованные древнерусским языком от праславянского языка, и явно обозначились современные типы склонения, было утрачено двойственное число, в глагольных формах был утрачен супин, коренной перестройке подверглась система времен (аорист, имперфект, перфект и плюсквамперфект были за- 9 Грамотки XVII—начала XVIII века. Издание подготовили Н. И. Тара- басова, Н. П. Панкратова. Под ред. С. И. Коткова. М., 1969. х° Котков С. И. Русская частная переписка XVII—XVIII вв. как лингвистический источник. — ВЯ, 1963, № 6, с. 108—109. 11 Ларин Б. А. Русская грамматика Лудольфа 1696 года. Л., 1937; Он же. Парижский словарь московитов 1586 года. Рига, 1948; Он же. Русско- английский словарь Ричарда Джемса 1618—1619 годов. Л., 1959. *? Филин Ф. П. Об источниках изучения устной речи Московской Руси [Рец. на:] Б. А. Ларин. Русско-английский словарь Ричарда Джемоа 1618— 1619 годов. - Вестн. ЛГУ, 1961, вып. 2, с. 152-155. 92
мененьт универсальной формой прошедшего времени на -л, в будущем составном главное место заняла форма буду), стала архаичной глагольная связка при имени, стабилизировались глагольные виды, именные и местоименные причастия действительного залога изменились в деепричастия и прилагательные, возникло много других новообразований. В синтаксисе имена собирательные, имеющие форму единственного числа, стали согласовываться с глаголами в единственном, а не но множественном числе, как было в древнерусском языке, происходит бурный процесс образования вторичных союзов и предлогов из исконно русского лексического материала, отмирают вторые косвенные падежи и т. п. Русский народный язык к XVIII в. по своему фонетико-фонологическому и грамматическому строю стал очень близок к современному русскому языку. Не случайно, что более или менее безыскусственные письменные произведения того времени не нуждаются в переводе. «Грамотки», изданные под редакцией С. И. Кот- кова, даны без перевода, и их понимание не вызывает особых затруднений у современных читателей. Сложилась также и общенародная русская лексика. Все, что нужно было для обиходной жизни, хозяйственные и бытовые предметы и процессы, явления живой и неживой родной природы, выражение конкретных и отвлеченных понятий, без которых не мог обойтись ни один русский, все это обозначалось исконно русскими словами с некоторой долей иноязычных вкраплений. Мы имеем уже довольно много исследований, посвященных различным тематическим группам лексики языка великорусской народности, а также лексике отдельных великорусских памятников письменности. Одно перечисление этих исследований заняло бы немало места, поэтому ограничимся здесь изложением только некоторых наблюдений. Ф. П. Сороколетов устанавливает, что основная масса военной лексики, начала которой восходят к прасла- вянскому периоду, сформировалась в живой устной речи, в том числе и в речи великорусов, в XIV—XVII вв. Примесь церковнославянизмов в военной лексике незначительна, причем характерно, что церковнославянские элементы военного словаря обычны лишь в клерикальной письменности. Только в XVII в. в связи с модернизацией войск и вооружения становится заметным наплыв западноевропейских заимствований 13, особенно возросший в петровское и послепетровское время. В общем та же картина наблюдается Ф. П. Сергеевым в дипломатической терминологии. Чрезвычайный (чрезъизвычайный) посолъ, появившийся в 70-х годах XVI в. (калька с лат. extraordi- narius legatus), — чуть ли не единственное церковнославянское образование (на русской почве!) в дипломатической лексике того времени. В 1549 г. в Москве было положено начало Московскому 13 Сороколетов Ф. П. История военной лексики в русском языке XI— XVII вв. Л., 1970. 93
приказу. Появляются новые слова типа печатник (впервые в 1517 г.) и др. Иностранных заимствований разного рода (вроде киличей, сеун, легат) было немного, но в XVI и особенно в XVII в. приток их заметно увеличивается {секретарь, канцлер, агент, комиссар, резидент, министр, курьер и т. п.) 14. В. Н. Туркин описывает довольно обширный состав социальных терминов в восточнославянских языках XI—XVI вв., в том числе в великорусском языке XIV—XVI вв., находит в нем незначительное количество церковнославянизмор» и отдельные заимствования и.ч греческого, германских, тюркских и некоторых других языков 1Г>. Явное и подавляющее преобладание исконно славянских и собственно великорусских новообразований отмечается в терминологии строительного дела и ремесла 16, в административной лексике 17, в названиях одежды 18, тканей 19 и т. п. Незначительны иноземные вкрапления в сельскохозяйственной, ремесленной и иной производственной лексике. А. С. Герд, А. И. Корнев и М. П. Рускова собрали 965 названий рыб, из них 698 употребляются только в русском языке, 116 — только в восточнославянских языках и лишь 16 — в русском и южнославянских языках 20. Названия различных действий и состояний, количеств и качеств и иных явлений, которые были известны великорусскому населению, несомненно в основном были по происхождению исконно славянскими или собственными новообразованиями. В составе междометий (первичных и вторичных) А. И. Германович вовсе не нашел церковнославянизмов 21. В наименованиях мер длины Г. Я. Романова из 104 лексических единиц нашла только 5 церковнославянизмов и 10 заимствований из разных языков, причем большинство из них приходится на время существования великорусской народности (миля — с XIV в., аршин — с конца XV в., фут — с конца XVII в. и др.) 22. Мы могли бы продолжить изло- 14 Сергеев Ф. //. Русская дипломатическая терминология XI—XVII вв. Кишинев, 1971. J5 Туркин В. II. Семантика социальных терминов восточнославянских языков XI—XVI вв. (По материалам письменности). АДД. М., 1972. 16 Закупра Ж. А. Номинация лиц по профессии в памятниках письменности русской народности XIV—XVI вв. (Строительное дело и ремесло). АКД. Киев, 1973. 17 Чайкина Ю. И. История административной терминологии Белозерья. — В кн.: Лексика севернорусских говоров. Вологда, 1976. 18 Судаков Г. В. Лексика одежды в севернорусских актах XVII в. — Там же. 19 Михайлова Л. П. Названия тканей в новгородских говорах. — Там же. 2° Герд А. С, Корнев А. И., Рускова М. П. О русских названиях рыб. — В кп.: Всесоюзная конференция по славянской филологии. Л., 1962, с. 67. 21 Германович А. И. Междометия русского языка. Киев, 1966. ?? Романова Г. Я. Наименование мер длины в русском языке. М., 1975. См. еще работы по другим тематическим группам слов: Денисенко Ю. Ф. Посольские «речи» псковских летописей — важный источник изучения делового разговорного языка XV—XVII вв. — В кн.: Вопросы изучения севернорусских говоров н памятников письменности. Череповец, 1970; Терехова В. С. О местных медицинских названиях в лечебниках XVII — XVITT вв. - Там же, л мн. др. 94
жение этих наблюдений, но и сказанного, как мне представляется, достаточно, чтобы контуры лексики самобытного и оригинального великорусского языка прояснились. Не случайно многие исследователи отмечают, что лексика различных памятников великорусской письменности в основе своей русская. Таковы, как считает Б. А. Ларин, «Русская торговая книга», написанная в Москве около 1575 г., ремесленные, мастерские книги и многие другие произведения 23, такова южновеликорусская письменность, начинающаяся с 1570 г. 24, смоленские деловые документы с редкими церковнославянскими вкраплениями 25 и другие памятники великорусского периода. Интересна в этом отношении лексика «Слова и дела государева», исследованная С. С. Волковым. В документах 1613—1635 гг. приведены записи ответов обвиняемых: 68 крестьян и посадских людей, 26 низжих служилых людей (стрельцов, пушкарей и др.), 14 средних служилых людей, 14 духовных лиц и 4 из высших сословных групп (князь, воевода, товарищ воеводы и полковник). Лексика их показаний близка современному языку 26. Конечно, мы еще очень далеки от того, чтобы считать исследование словарного состава живого великорусского языка XIV— XVII вв. близким к завершению, но кое-что существенное уже проясняется. Очень полезным пособием для исторической лексикологии XIV—XVII вв. является (несмотря на почти неизбежные в таком сложном деле недостатки) «Словарь русского языка XI—XVII вв.» (вып. 1. М., 1975 и следующие выпуски). Основная часть этого словаря приходится на источники XV—XVII вв. (первоначально словарь и его картотека и были задуманы как словарь языка великорусской народности). По подсчетам В. Я. Дерягина, 75% иллюстративного материала словаря извлечено из письменности именно этого времени и 1,5% из произведений начала XVIII в.27 Было бы важным также установить лексико-семантические отличия великорусского языка от украинского и белорусского языков того же времени. Эти отличия исчислялись тысячами ле- ксико-семантических единиц, составлявших специфику каждого из близкородственных языков. К сожалению, тут нами сделано еще очень мало. Я. А. Спринчак сравнил некоторые московские 23 Ларин Б. А. Лекции по истории русского литературного языка, с. 260— 261. 24 Котков С. И. Очерки по языку южновеликорусской письменности XVI — XVIII веков. М., 1970. 2* Борисова Е. //. О соотношении русской и церковнославянской лексики в смоленской деловой письменности XVI—XVIII веков. — В кн.:Проблемы славянской исторической лексикологии и лексикографии, вып 1 М 1975, с. 7-8. " " *' 2? Волков С. С. Изменение в лексике делового языка Московской Руси ттрл- вой трети XVII века. АКД. Л., 1962, с. 4-5. ~ ' 27 Дерягин В. Я, Словарь русского языка XI—-XVII вв., вып. * (Г—Д) — Реферативный журнал. Общественные науки СССР. Сер. 6, 1977, № 5, с. 46.
и украинские грамоты XIV—XV вв. и наметил некоторые лексические различия великорусского и украинского языков: год — рок, господин — пан, горожанин — м%стичь, колодязъ — криница, но — але, пруд — став и др. Только в русских грамотах имеются деревня, рухлядь сдвижимое имущество', впрок ^навечно', пуговица, кружево, лавка 'торговое заведение', дворянин, крестьянин и др., и только в украинских брунатный 'коричневый'; копа с60\ когут 'петух5, згадати 'подумать' и т. п. 28 И. В. Петренко обнаружено в деловой письменности XIV— XVI вв. 164 собственно русских слова типа бобыль, приказчик, починок, гарь и др., причем, за исключением немногих заимствований из финно-угорских языков, все эти слова, как полагает И. В. Петренко, являются великорусскими новообразованиями 29. Выяснению лексических особенностей русского, украинского и белорусского языков посвящена одна из глав моей книги «Происхождение русского, украинского и белорусского языков» (см. также и литературу предмета) 30. Все это только начало и к тому же подлежит строгой проверке. Итак, к началу становления русской^нации существовал устный язык великорусской народности со своими неповторимыми особенностями, который в общих чертах нам известен. На нем говорило все русское население Московской Руси, от царя до крестьянина, от патриарха до самого захудалого церковного служителя. Архангелогородец хорошо понимал курянина, смоленец — приуральских русских поселенцев. Ермак открыл пути распространению русского языка в зауральские бесконечные просторы. По всей вероятности, были и какие-то речевые отличия между различными социальными слоями, но мы о них мало что знаем. Язык великорусской народности представлял собой систему, в основе которой лежали общерусские закономерности. Отклонения от них, конечно, сразу осознавались. Если кто-либо из нерусских народностей (часть которых в рамках Московского государства осваивала русский язык) произносил «он ушла», то это безусловно оценивалось как ошибка, нарушение нормы (ср. примеры нарушений разного рода в новгородских берестяных грамотах, написанных нерусскими). Общая основа была унаследована от древнерусского языка и наращивалась в совместной жизни великорусской народности по внутренним законам развития русского языка. Этому процессу способствовала централизация Московского государства. Как полагает Л. П. Якубинский, в создании общерусского устного языка играли определенную роль 8 Спринчак Я. А. К сравнительному изучению лексики московских и украинских грамот. — ВЯ, 1956, № 6, с. 119—122. 29 Петренко И. В, Собственно русская лексика в памятниках деловой письменности русского централизованного государства XIV—XVI вв. АКД. Днепропетровск, 1968. Н: 30 Филин Ф. П. Происхождение русского, украинского и белорусского языков, Л., 1072, г. 015-624, 96
бродячие певцы (скоморохи, гудочники, гусельники и пр.) 81. Однако не следует преувеличивать их значение. Бродячие певцы разносили по разным местам Руси произведения фольклора, а по своей повседневной речи они вряд ли отличались от основного населения (разве что своими местными диалектизмами). При становлении русской нации общерусскому устному языку предстояло, как необычайно емко и точно определил В. И. Ленин, устранить всякие препятствия и закрепиться в литературе. Это и произошло в XVII—начале XIX в., причем пришлось преодолеть не одно препятствие и пройти через ряд существенных изменений, обогативших национальный язык, особенно его ведущую литературную разновидность. Серьезные изменения произошли в самом народном языке. Общерусская основа языка великорусской народности реализовалась в местных говорах и городских койне. Нормы у этого языка были, но они не охватывали диалектных различий. Не было единой образцовой системы, которая проводилась бы во всех без исключения звеньях языка. Каждый говор и каждое койне были образцом самим для себя. Разве что только в песенном фольклоре оставалось место для подражания, переноса из одной земли в другую одних и тех же речевых отличий, да еще в пословицах и поговорках. Происходило дальнейшее диалектное дробление языка, нарастание новых местных особенностей на всех языковых уровнях. Диалектное дробление было одним из серьезных препятствий для возникновения национального языка. Оно должно было быть остановлено, что и стало происходить примерно с конца XVII в. Подавляющее большинство известных нам диалектных явлений возникло в XIII—XVII вв. и в еще более раннее время. В XVII—XX вв. (эпоха русского национального языка) рост диалектизмов в основном прекратился, а в наши дни идет интенсивный процесс их разрушения и вытеснения, что является одной из характерных особенностей национального языка. Описанию русских говоров посвящена огромная литература. Первые диалектологические наблюдения начались в XVIII в. и со все возрастающей интенсивностью продолжались в XIX—XX вв. Это позволило Н. Н. Дурново, Н. Н. Соколову и Д. Н. Ушакову в 1915 г. опубликовать первый опыт диалектологической карты русского языка в Европе 32, не утратившей своего значения и в настоящее время. Положительной стороной карты является показ всей европейской территории русского, украинского и белорусского языков, учет диалектных явлений начала XX в., когда изоглоссы находились еще в относительно стабильном состоянии. 31 Якубинский Л. П. Краткий очерк зарождения и первоначального развития русского национального литературного языка (XV—XVII века). — Уч. зап. Ленинградск. гос. пед. ин-та, 1956, т. XV, вып. 4, с. 6. 32 Дурново Н. Н., Соколов Н. #., Ушаков Д. Н. Опыт диалектологической карты русского языка в Европе. — Тр. Моск. диалектол. комиссии, вып. 5. М., 1915. 7 Ф. П. Филин 97
Слабое ее место — в основу диалектного членения были положены лишь немногие фонетико-морфологические явления, что приводило к крайне упрощенному изображению диалектного членения русского языка. Многие местности вообще оказались слабо обследованными или вовсе не изученными. Границы русского, украинского и белорусского языков оказались обозначенными неточно: целый ряд районов с несомненно русским населением (например, Смоленщина, белгородчина) вовсе выведены из состава русскоязычной территории и включены в состав белорусских и украинских земель. Но главное было картографировано: выделены северно- великорусское и южновеликорусское наречия, между которыми расположилась длинная полоса средневеликорусских говоров. Фонетико-грамматических отличий с огромным количеством исключений из закономерностей на территории русского языка очень много, а лексико-семантические особенности не поддаются полному учету. В издающемся в настоящее время сводном «Словаре русских народных говоров» будет помещено около полутораста тысяч диалектных слов, а диалектных значений сотни тысяч. На самом деле в говорах их больше. Каждый из диалектизмов имеет свою изоглоссу и свою историю. Все их изучить невозможно, но какую-то часть, считающуюся характерной, можно и нужно. Так возникла идея составления диалектологического атласа русского языка 33, сбор материала для которого начался в 1936 г. Первоначально предполагалось, что в основу атласа будут положены не только записи современных диалектологических экспедиций, но и все диалектологические сведения, собранные предшествующими поколениями наблюдателей (конечно, с соответствующими критическими коррективами). Это позволило бы нащупать историю развития диалектных явлений, находить изоглоссы тех времен, когда они были относительно стабильными и, следовательно, более близкими к диалектному членению русского языка XVII—XVIII и более ранних веков. К тому же учитывались бы не только общие закономерности, но и исключения из них, не только фонетико-грамматические явления, но и в достаточной мере лексико-семантические особенности. В результате «мы получили бы объемную голографию, а не плоскостную фотографию» 34. К сожалению, этому плану не суждено было сбыться. С 1950 г. в русской лингвистической географии стало безраздельно господствовать направление, ориентирующееся лишь на современные записи с игнорированием всего накопленного в прошлом, с упором только на закономерности, что фактически ограничивало возмож- 83 Филин Ф. П. О диалектологическом атласе русского языка. — Литературный критик, 1935, № 12, с. 207—223; Он же. Диалектологический атлас русского языка. — Фронт науки и техники, 1936, № 12, с. 65—77, и другие статьи на ту же тему. 84 Трубачев О. Н. Федот Петрович Филин (К 70-летию со дня рождения). — Изв. АН СССР, Сер. литер, и языка, 1978, т. I, с. 83. 98
ности историко-лингвистйческих реконструкций и обрекало атлас на получение «одноплоскостной фотографии». С самого начала был сделан один грубый просчет: европейская территория русского языка была разделена на двенадцать регионов, каждому из которых отводился отдельный том атласа. Естественно, ценность отдельного тома атласа резко снижалась, поскольку подавляющее большинство изоглосс уходило за пределы карт тома. Из нескольких составленных томов был напечатан лишь один, посвященный говорам юго-восточнее Москвы, остальные же тома обречены оставаться в архиве. В настоящее время подготовляется сводный диалектологический атлас, но в искусственно урезанных географических границах (атлас «старорусских земель»). Конечно, накопленные и в таком «одноплоскостном» виде диалектологические материалы, взятые в целом, имеют первостепенное научное значение. На их основе уж напечатано много интересных монографий и статей, продвинувших вперед наши знания о русских говорах. Только нужно иметь в виду, что «одноплоско- стная фотография» сделана в послевоенное время, когда диалектные изоглоссы в большинстве своем «дрогнули» под мощным натиском литературного языка, стали неустойчивыми, конфигурация их быстро изменяется. На месте былых диалектов возникают полудиалекты, т. е. переходное состояние от диалектной речи к разговорной литературной речи (см. исследования Л. И. Баранниковой, Т. С. Коготковой, Л. М. Орлова, Л. Л. Орлова и многих других современных диалектологов). Регионализмы еще долго будут сохраняться, но в стертом и географически смещенном состоянии. Это обстоятельство, а также субъективный отбор немногих противопоставленных друг другу явлений при «последовательно-синхронном подходе к данным лингвистической географии» 85 приводят к искажению исторической перспективы. Например, в обобщенной карте Р. И. Аване- сова и В. Г. Орловой 36, К. Ф. Захаровой и В. Г. Орловой 37 новгородские говоры, один из важнейших центров северновелико- русского наречия, делятся на две части, причем их западная и южная части вместе с самим Новгородом включаются в средневели- корусские говоры. Это нонсенс. Между тем карта эта стала обязательным наглядным пособием по русской диалектологии. На карте Н. Н. Дурново, Н. Н. Соколова и Д. Н. Ушакова 1915 г. западная часть средневеликорусских говоров изображена вернее, чем на указанной новой карте (хотя на самом деле все обстоит гораздо сложнее: тысячи и тысячи разнообразных изоглосс пересекают русскую территорию в самых различных направлениях). Многие диалектные явления и соответствующие им изоглоссы возникли в древнерусскую и даже праславянскую эпохи и были 36 Захарова К. Ф., Орлова В. Г. Диалектное членение русского языка. М., 1970, с. 11. 86 Русская диалектология. Под ред. Р. И. Аванесова и В. Г. Орловой. М., 1964. 87 Захарова Е. Ф., Орлова В. Г. Диалектное членение. 7* 99
унаследованы языком древнерусской народности. Северный и южный диалектные массивы в общем предшествовали великорусскому языку. С образованием великорусского языка эти диалектные массивы превращаются в северновеликорусское и южновеликорусское наречия. На границах наречий возникают средневели- корусские говоры со смешанными особенностями. Такие «переходные» говоры заново образовывались и в местах поздних поселений (в Приуралье, Сибири, в среднем и южном Поволжье и т. д., где встречались потоки северных и южных поселенцев, что происходило и в XVII—XX вв.). Средневеликорусские говоры не составляли единого диалектного массива. Их появление само по себе не составляло характерной особенности национального языка. Нормы диалектных отличий имели авторитет только у носителей того или иного говора. В 1936 г. на озере Селигер (в полосе средневеликорусских говоров) мне пришлось слышать от одной местной старушки характерное высказывание: «В нашей деревне говорят хорошо, а в соседней плохо: там все ушовши да ушовши, а ведь по-правильному надо ушодцы». Надо полагать, что осознание «правильности» именно своей диалектной нормы, а не чужой, было свойственно всему населению древней и Московской Руси. Не случайно поэтому, что в древне- и среднерусской письменности, даже сугубо богослужебной, пробиваются особенности местной речи, противопоставленные и непротивопоставленные друг другу (на радость нам, современным лингвистам). Чтобы возникла разговорная речь, в которой не только ее общерусская основа (что само собой разумеется), но и местные отличия могли бы претендовать на роль авторитетных наддиалектных норм, нужны были особые условия. В каждом возникающем национальном языке такие условия, в зависимости от конкретно-исторической ситуации, бывают различными. В 1950 г. по каким-то случайным обстоятельствам была высказана совершенно недоказуемая гипотеза о «курско-орловском диалекте» как основе русского национального языка, которая была отвергнута как антинаучная 38. Говором, получившим общерусское национальное значение, стал говор Москвы — столицы русского государства. Особая роль московского говора была ясна еще в XVIII в. Теоретически общерусское значение московского говора обосновал А. А. Шахматов 39. Москва стала не только культурно-политическим центром великорусской народности. Она оказалась в чрезвычайно выгод- 38 См. об этом: [статья без подписи] Состояние разработки и задачи дальнейшего изучения вопроса о диалектной основе русского общенародного языка. — ВЯ, 1958, № 5; Филин Ф. П. К вопросу о так называемой диалектной основе русского национального языка. — В кн.: Вопросы образования восточнославянских языков. М., 1962, с. 22—30. 39 Шахматов А. А. К вопросу образования русских наречий. — Русский филологический вестник. Варшава, 1894, № 3; Он же. Введение в курс истории русского языка, ч. 1. Пг., 1916, и многие другие его работы. 100
ном лингво-географическом положении, поскольку была расположена в самой середине стыка северновеликорусского и южновеликорусского наречий. Первоначально (в XIV—XV вв.) говор Москвы был смешанным: одна часть ее населения (особенно правящая верхушка) окала, другая часть — акала. В XVI в. аканье берет верх, а в XVII в. становится нормой. На XVII век приходится окончательное становление московского койне, в основу которого легла южновеликорусская система произношения безударных гласных и северновеликорусская система произношения согласных. Последующие исследователи пошли по пути А. А. Шахматова, так или иначе модифицируя его схему. Обычно считают (Н. Н. Дурново, Б. О. Унбегаун, Р. И. Аванесов, В. Н. Сидоров и др.), что Москва находилась на окающей территории и воздействие акающего населения, приведшего к образованию койне, стало ощутительным только в XVII в. Как полагает К. В. Горшкова, говор Москвы и в XVII в. был еще смешанным40. Пересмотр традиционных точек зрения предпринял С. И. Котков. Он считает, что «на протяжении семи десятилетий московский говор в его истории неоднократно привлекал внимание исследователей, но и поныне ясных представлений о его конкретном облике в те или иные времена еще не сложилось» 41. Чтобы такие представления сложились, нужно привлечь самый широкий круг письменных источников, которые позволили бы установить общее, объединяющее говор Москвы, и выявить привносные и периферийные элементы, не свойственные речи коренных московских жителей. С. И. Котков использует прежде всего данные московской деловой и бытовой письменности XVII в.42, «Вести- куранты» 1600—1639 гг.43 и ряд других, в том числе и более ранних, памятников. Он предполагает, что аканье имело широкое распространение уже в говоре Москвы XIV—XV вв., что в XVII в. в нем уже было иканье, что Ъ под ударением не произносилось как и 44, что в московском говоре существовали и другие фонетические явления, которые обычны для современного литературного произношения. В московском говоре XVII в. нет никаких следов утраты форм среднего рода в отличие от периферийных диалектов, в нем формируются типичные для современного литературного языка другие грамматические формы. С. И. Котков приходит к выводу: «Московская речь XVII в. не являлась речью „смешанной", а была вполне сложившимся и влиятельным городским койне, способным активно нейтрализовать лингвистические влияния извне 40 Горшкова К. В. История безударного вокализма в старомосковском наречии. — В кн.: Вопросы истории русского языка. М., 1959. 41 Котков СИ. Московская речь в начальный период становления русского национального языка. М., 1974, с. 31. 42 Московская деловая и бытовая письменность XVII века. Изд. подготовили С. И. Котков, А. С. Орешников, И. С. Филиппова. М., 1968. 43 Вести-куранты. 1600—1639 гг. Изд. подготовили Н. И. Тарабасова, В. Г. Демьянов, А. И. Сумкина. Под ред. С. И. Коткова. М., 1972. 44 Котков С. И. Московская речь. . ., с. 54, 102, 142. 10J
й определяющим образом Ёоздействовать на формирование литературного языка и, шире, национального» 4б. Главенствующим началом формирования московского койне были не северновелико- русские, а южновеликорусские говоры. Койне образовалось не в XVII, а по крайней мере в XVI в., а может быть, и раньше. Рецензент исследования С. И. Коткова В. В. Иванов, в целом положительно оценивший работу автора, высказал сомнение в предположении, что московское койне возникло раньше XVII в., чуть ли не в XV в.46 Для решения этого вопроса у нас нет достаточных прямых свидетельств памятников письменности как для фонетики, так и для морфологии (морфологические явления С. И. Котковым взяты избирательно, а не во всей их совокупности). Вовсе не исследованы для характеристики московского койне словообразование, синтаксис и лексика. Таким образом, вопрос о том, когда сложился говор Москвы как особая наддиалектная система, остается открытым и решен будет еще не скоро. Важно другое: в XVII в., когда стала складываться русская нация, появляется уже наделенное авторитетом столичного центра койне, стоявшее не наряду с другими говорами, а возвысившееся над всеми говорами, переставшее быть диалектом, становившееся явлением общерусским. Складывалось противопоставление: общерусское (образцовое) — местное, диалектное, что является еще одним характерным признаком национального языка. Московское койне не представляло собой арифметическое сложение северновеликорусских и южновеликорусских особенностей, оно стало новой речевой единицей. В нем не оказалось яканья, представленного самыми разнообразными типами в южновеликорусских говорах, установилось полное аканье в первом предударном слоге с отчетливо выраженной редукцией гласного на месте е, о, ав других (закрытых) безударных слогах, еканье-иканье в первом предударном слоге и т. п. Не случайно в XVIII в. В. К. Тре- диаковский писал, что «московский выговор есть всех других наших провинциальных громогласнее и выше», а великий архангелогородец М. В. Ломоносов считал московский говор «главным», «отменно красивым». Московское койне легло в основу устной литературной речи в конце XVIII—начале XIX в., конечно, обогащенной в своей неразрывной связи с письменным литературным языком. Все общенародное, имевшееся в многочисленных говорах, при ведущей роли московского койне, положило начало в XVII в. русскому национальному языку. Аввакум в своем «Житии» (по Казанскому списку) писал: «Не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной языкъ, виршами филосовскими не обыкъ р'Ьчи красити». Сказано не без лукавства: талантливый протопоп, когда писал на 46 Там же, с. 282. 46 Иванов В. В. [Рец. на:] С. И. Котков. Московская речь в начальный период становления русского национального языка. М., 1974, 359 с. — ВЯ, 1975, № 6, с. 139—142. 102
религиозные темы, пользовался церковнославянским языком своего времени и «виршами филосовскими». Но он осознавал искусственность и тематическую ограниченность церковнославянского языка, противопоставляя ему «природной русский язык» и называя последний «просторечием». Конечно, термин «просторечие» употреблялся им не в современном смысле, а был синонимом русского народного языка, причем неважно, был его родной говор (б. села Григорова Княгининского уезда Нижегородской губернии), как считает П. Я. Черных47, окающим северновеликорус- ским теперешнего «новгородского типа» (надо полагать, что это так) или нет. Когда в первой главе настоящей книги мы писали, что не менее трех четвертей состава лексики русского литературного языка генетически не имеет отношения к церковнославянизмам и западноевропейским заимствованиям, мы неизбежно приходили к выводу, что эта основная лексика восходит к «природному русскому языку», следовательно, и к одному из его исторических звеньев — к языку XVII в., начала становления русской нации. Вместе с возникновением русского национального языка назревала потребность в реформе русского правописания, хотя в XVII в. она не была осуществлена. Царь Алексей Михайлович издал указ, по которому в письме допускались «наречия, подобные тем, по природе тех городов, где кто родился и по обыкностям говорить и писать навык» 48. Иными словами, намечалась некоторая демократизация в правописании, правда, неупорядоченная. Наряду с обиходной речью у русских (как и у других народов) издревле существовал язык фольклора, разнообразного в жанровом отношении (пословицы и поговорки, ходячие фразеологизмы, сказки, обрядовые песни, былины и т. д.). Русскому фольклору и его языку посвящена огромная литература, полная не только важных наблюдений, но и всякого рода противоречий, разбор которых мог бы занять не одну книгу. Здесь мы коснемся только общего положения языка фольклора в системе возникающего и развивающегося национального языка. Язык фольклора был тесно связан с обиходным языком, но отождествлять обе эти разновидности русской речи нельзя, во- первых, потому, что у них были разные назначения (фольклор — язык искусства), во-вторых, что фольклор был разноплановым в жанровом отношении и это не могло не сказаться на его речевых особенностях. Л. П. Якубинский, ради стройности своей схемы явно упрощая дело, подчеркивает общерусский, а не областной характер языка народной поэзии. К сожалению, прямые записи 47 Черных П. Я. Очерки по истории и диалектологии северно-русского наречия. Гл. I. «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» как памятник северно-русской речи XVII-ro столетия. Гл. П. Формы словообразования, синтаксис. Иркутск, 1927. 48 ¦'¦¦1пвлин И. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях, ч. 1. 4 с изд. М., 1918, с. 323. 103
устной поэзии начинаются только в XVII в., и их очень немного. Все же язык отрывка исторической песни об отравлении на пиру князя Михаила Скопина-Шуйского был совершенно «народный общерусский», тоже и «Сказания о киевских богатырях» в записи XVII в. Вообще «в XV—XVII вв. в творчестве народных певцов создается общерусский устный литературный язык», который позже продолжал развиваться в языке крестьянских былин и был проявлением национального самосознания. Правда, этот язык имел незначительное влияние на книжную литературу XV— XVII вв., а сам термин «скоморох» в боярских и дворянских кругах приобрел бранное значение 49. Прежде всего остается неясным выражение «национальное самосознание». Можно ли его применять к XV—XVII вв.? Совершенно очевидно, что устная поэзия существовала задолго до XV в., что косвенно подтверждается целым рядом древнерусских летописных сказаний и иными памятниками письменности. Разумеется, никто теперь всерьез не примет утверждения А. А. Шахматова, согласно которому устный эпос пришел в древнюю Русь из Болгарии, где еще в Преславе воспевали Святослава, и по образцу этих болгарских воспеваний восточные славяне стали прославлять Владимира Красное Солнышко и других героев, а болгары заимствовали эпос у греков 50. Получается, что народные массы лишены были творческой активности и все воспринимали только у верхушки населения, что явно тенденциозно и совершенно бездоказательно. Но в данном случае не в этом дело, а в «национальном самосознании», которого не было до появления нации. Теперь, после работ Б. Н. Путилова б1, можно считать, что собственно исторические песни, как одна из разновидностей эпоса, возникли на Руси в XIII—XIV вв. Самой ранней песней этого жанра Б. Н. Путилов считает песню об Авдотье Рязаночке, относя ее к разорению Рязани Батыем в 1237 г., в чем сомневается К. Стиф, но тот же Стиф признает, что повествование о Евпатии Коловрате в «Повести о разорении Рязани Батыем» является прозаической переработкой эпической песни б2. Что касается общерусского, внедиалектного языка фольклора, то здесь дело обстоит гораздо сложнее, чем предполагает Л. П. Яку- бинский. Язык сказок включает некоторые наддиалектные элементы (ср. «жили-были», «в некотором царстве, в некотором государстве» и др.)> но в общем совпадает с диалектной речью. Свадебные песни, причитания, заговоры и другие малые жанры поэтического народного творчества в лингвистическом отношении мало 49 Якубинский Л. П. Краткий очерк. . ., с. 20—25. 50 Шахматов А. А. Введение в курс истории русского языка, с. 82. 51 Исторические песни XIII—XIV веков. Под ред. Б. Н. Путилова и Б. М.Добровольского. М.—Л., 1960; Путилов Б. Н. Русский историко-песенный фольклор XIII—XIV веков. М.—Л., 1960; см. также: Соколова В. К. Русские исторические песни XVI—XVIII вв. М.—Л., 1960. 52 Стиф Карл. Ранние русские исторические песни. — Scando-Slavica, IX. Munksgaard Copenhagen, 1963, с. 17, 104
чем отличаются от повседневной народной речи. Об этом ясно свидетельствуют материалы «Словаря русских народных говоров», в которых диалектная лексика одинаково представлена в бытовых и фольклорных текстах. Иначе обстоит дело с более крупными жанрами; (былинами, историческими песнями и др.): большая часть помет «фольклорное)» приходится на примеры, взятые из этих жанров (иными словами, диалектизмы встречаются только в них). Язык таких жанров более консервативен и не во всем совпадает с живым говором их исполнителей. Смысл архаизмов для самих исполнителей бывает темен. Не случайно, что в русской (и не только в русской) диалектологии установился запрет на использование фольклорных записей для характеристики особенностей местных говоров. И все же во всех случаях, как показала А. П. Евгеньева, есть глубокое различие между жизнью письменного и устного произведений. Рукопись или книга могут переделываться, иметь варианты, но в основе они, как правило, сохраняются. Устное произведение исполняется многократно, воспроизводится творчески, поэтому его текст, при самом бережном отношении к нему, неизбежно меняется (хотя кое-что в нем сохраняется с ранних времен). «Певец творит на своем диалекте, пользуясь своими нормами, но в создаваемом им произведении будет меньше диалектизмов, чем в его обиходной речи, потому что былину, песню и т. д. он создает, опираясь на традицию, которая помогает ему в отборе типических и ярких форм» бз. К этому нужно добавить, что в результате фольклорных традиций в устных поэтических произведениях могут сохраняться архаизмы, не свойственные обычной речи, а также диалектизмы, занесенные со стороны. Например, только в записях Гильфердинга и Соболевского мы обнаружили слово боярушка сдевица\ с девушка': «И все-то девушки боярушки замуж даны, А один у вас во Киеве я холост не женат» (олон.), «Подойди-ко, боярушка, поближе. Поклонись-ко-ся, боярушка, пониже» (вят.M4. В повседневной олонецкой и вятской речи слово не употреблялось. Такого рода примеров можно было бы привести много. В деле рыльского «рейтара» Савинки Якимова была найдена запись песни о рябинушке 1699 г. В этом редчайшем по древности тексте отсутствует выражение, записанное А. П. Евгеньевой в д. Барышники Яранского района Кировской области в 1942 г.: «Да опалила мужу бороду, Да побежала вдоль по городу» 55. Что означало «вдоль по городу» для жителей д. Барышники в 1942 г.? Когда я спросил у поющей старушки д. Унежма Беломорского района КАССР летом 1939 г., что означает «он дал ей куны серебра», она ответила: «а кто же ёво знает, поётся так». Мы можем полагать, что взаимоотношение языка русского фольклора и повседневной народной речи в XVII в. было таким же, 63 Евгеньева А, П. Очерки по языку русской устной поэзии в записях XVII— XX вв. М.—Л., 1963, с. 17. 54 Словарь русских народных говоров, вып. 3. Л., 1968, с. 145. 66 Евгенъева А. П. Очерки. . ., вставочный лист между с. 10—11.
как и в XIX—XX вв.: между ними были некоторые различия, обусловленные неодинаковым функциональным назначением, но основа их была общерусской. Не случайно, что фольклорные записи XVII—XVIII вв., как и записи XIX—XX вв., в переводах не нуждаются, так как они понятны любому русскому человеку (за исключением отдельных слов и выражений, которых в каждом отдельном произведении немного). То же самое можно сказать и о диалектной речи. Лексико-семантических диалектизмов в русских народных говорах имеются сотни тысяч, но это потому, что территория распространения русского языка огромна и говоров на ней расположено великое множество. В каждом же отдельно взятом говоре совершенно очевидно проступает общерусская основа, а пласт диалектизмов не мешает русскому человеку свободно понимать речь любого другого русского, в какой бы местности он ни проживал. В процессе возникновения и развития национального литературного языка специфические фольклорные элементы неизбежно включались в его систему. Особенно это относилось и относится к пословицам, поговоркам, фразеологизмам, метким народным словам и выражениям. Вот что пишет о языке ремесленника по рождению И. Т. Посошкова A652—1726) А. М. Бабкин: «Речевая культура И. Т. Посошкова, автора „Книги о скудости и богатстве" 1724 г., сложилась на широкой народной основе. Обилие фольклорных диалектных элементов в произведениях Посошкова — убедительное тому доказательство. Пословицы, поговорки, острые и меткие словечки в роли сравнений, малоупотребительные в книжной речи его времени, на каждом шагу в „Зеркале очевидном", „Завещании отеческом" и „Книге"» 56. И. Т. Посошков приводит эти элементы в натуральном и трансформированном виде. Ср. Офицеры и подавно не променяют своего брата на солдата, жили бы все в одну душу, нам не игрушки надобно делать и т. п. А. И. Федоров обследовал фразеологизмы в комедиях Сумарокова, в сочинениях Давыдова и Пушкина и пришел к выводу, что абсолютное большинство фразеологизмов имеет явный разговорно-просторечный характер, а книжно-церковных элементов этого рода (вроде суд божий, страшный суд) встречается немного б7. Положение это сохраняется и в современном литературном языке: основная масса фразеологизмов в «Словаре современного русского литературного языка» имеет пометы «разг.» и «простореч.». Народный характер пословиц, поговорок, идиомов и пр. сохранился. Эти элементы фольклора широко используются писателями, как, впрочем, и всеми говорящими на русском языке в различных ситуациях. Их притягательная сила велика. Об этом, в частности, свидетельствует огромная популярность Словаря Даля. После Словаря И Бабкин Л. М. Фразеология Посошкова (По материалам «Книги о скудости и богатстве»). — Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена, т. 69, Л., 1948, с. 77. V Федоров Л. И. Развитие русской фразеологии в конце XVIII—начале XIX века. Новосибирск, 1973. 106
Даля вышло много толковых словарей, в лексикографическом отношении несравненно более совершенных, но они не заслонили Даля, не отменили его. Секрет успеха Даля заключается в широком показе глубинных лексико-фразеологических средств, отобранных не просто лексикографом, а художником, талантливым мастером русского слова, в частности пословиц, поговорок, фразеологизмов, которых в его словаре свыше тридцати тысяч. Малые жанры фольклора тесно переплелись с разговорной народной речью, поэтому не случайно, что отличные находки в этой области поэтов и писателей (например, А. С. Грибоедова) теряют свою индивидуальность, получают широкое распространение и сами становятся как бы элементами фольклора. Более крупные фольклорные произведения также оказывают заметное воздействие на литературный язык, всю нашу культуру, но не прямо, а в переработанном виде, «под фольклор». Достаточно вспомнить сказки Пушкина, Салтыкова-Щедрина, «Песню про купца Калашникова» Лермонтова и многие другие произведения русских писателей XIX—XX вв., отражения фольклорных сюжетов в живописи, музыке, архитектуре и других видах искусства. И все же фольклор не растворился в литературе, сохранял и отчасти сохраняет свою самобытность и в наше время высокой общенародной цивилизации. Вряд ли можно согласиться с И. П. Ереминым, который считал, что все основные варианты народно-поэтической речи XVII—XX вв. стали достоянием русского литературного языка, «постепенно ассимилировались в нем» б8. Если бы это было так, то в XIX—XX вв. мы уже не могли бы отличать литературу и народно-поэтическое творчество, литературный язык и язык фольклора. Язык фольклора, включая в себя наддиалектные особенности, элементы своего рода общерусского койне, все же не выходит из рамок диалектной речи, оставаясь одной из ее разновидностей, как то убедительно показала А. П. Евгеньева 59. Основой, костяком начавшего складываться примерно в XVII в. русского национального языка была общевеликорусская система бесписьменной разговорной речи, нашедшей наилучшее свое воплощение в московском койне, в том числе и фольклорная ее разновидность. Региональные особенности говоров, хорошо представленные в XVII—XVIII вв. и в известной мере сохраняющиеся и теперь, были составной, но не решающей его частью. В XVII в. не было разговорной разновидности литературного языка, не было просторечия в современном смысле слова, не оформился еще и сам национальный литературный язык. Вся устная народно-разговорная стихия реализовалась в бесчисленном количестве местных и социальных говоров во главе с московским 68 Еремин И. П. Русская литература и ее язык на рубеже^ХУП—XVIII веков. — В кн.: Начальный этап формирования русского национального языка. Л., 1961, с. 15—16. 68 Еегенъева Л, П. Очерки. . . 10?
койне. Вероятно, были койне и других городских центров, но о них мы ничего не знаем. Так обстояло дело с устной основой возникавшего русского национального языка. Ситуация в письменности XVII—XVIII вв. была очень сложной. Единого письменного литературного языка с упорядоченной системой норм, обслуживающего все нужды общества, в XVII и первой половине XVIII в. не существовало. Грамотными были лишь незначительные слои населения. Даже не все священнослужители, исполнявшие церковные обряды (особенно в сельских местностях), умели писать. Читать уставное и полууставное письмо они могли, а бытовавшей в то время довольно сложной скорописью они не владели. Между тем русская нация уже складывалась, что лишний раз подтверждает ложность мнения, согласно которому национальный язык будто бы тождествен литературному языку. Практически почти вся нация была неграмотна и письменным языком не владела. Национальному языку еще предстояло, преодолевая всяческие препятствия, закрепиться в литературе. В специальной литературе широко распространено мнение, будто бы в допетровскую эпоху единственным литературным языком был язык церковнославянский, который господствовал в письменности, при этом нередко ссылаются на Лудольфа, утверждавшего в своей оксфордской грамматике, что на Руси говорят по- русски, а пишут по-славенски. А. И. Горшков отмечает, что Лу- дольф просто не знал многих произведений, написанных по-русски 60. Церковнославянский язык действительно был распространен широко, и его знание «было вопросом образованности» 61. Элементарной грамотности обычно обучали по псалтыри и другим богослужебным книгам. Сам церковнославянский язык был неоднороден. В нем в XVII в., помимо произвольно и непроизвольно проникающих в его состав живых русских элементов, московская и южнославянская редакции скрещивались с редакцией юго-западной (украинско-белорусской), что вносило в церковнославянские тексты языковое варьирование и пестроту. Велась борьба разных направлений. М. Свенцовский напечатал интересное «рассуждение» предположительно инока Евфимия, в котором поднимается на щит церковнославянский язык, ориентирующийся на греческий (византийский), и всячески осуждается латино-польское влияние, которое имело место в украинско- белорусской редакции 62. Наоборот, Ф. Поликарпов считал, что «еллинско-славенская» редакция грешит малодоступной «необыкновенной славенщизною»63. Впрочем, «славенщизны» было предо- 60 Горшков А. И. История русского литературного языка. М., 1969, с. 157. 61 Unbegaun В. О. Russian grammars before Lomonosov. — Oxford Slavonic papers, VIII. Oxford, 1958, с 102. 62 Свенцовский М. Братья Лихуды. СПб., 1899, с. VI—-XXVI, Приложения. 63 Браиловский С. Ф. П. Поликарпов-Орлов, директор Московской типографии. — ЖМНП, 1894, _№ 9, с. 31. 108
статочно и у самого Ф. Поликарпова (ср. у него искусственные образования типа разнопестровидный, разумоподателъный, веро- крепителъный и пр.), и у Епифания Славинецкого (рукохудожество- ватъ, адоплетенный, телъцолияние и т. п.), и у Кариона Истомина (гордовысоковыйствоватъ, всевидомиротворокружная и т. д.N4, и у других книжников, которые всячески противились проникновению в письменность устной народной речи или, по-тогдашнему, «просторечию». Впрочем, нельзя было вовсе не считаться с реальной действительностью. Любопытно употребление в этом отношении самого термина «русский». Еще в XVI в. Нил Курлятев из рода князей Курлятевых, ученик М. Грека, назвал перевод Грека псалтыри, выполненный в 1552 г., русским, подчеркивая его отличие от сербской и болгарской редакций 65. Но русский понимается здесь как церковнославянский московской редакции. Установка церковников была ясной: внедрять церковнославянский язык в речевой обиход немногочисленных (по сравнению со всей массой населения) тогда грамотных людей. «Отличие языка церковных книг от слов и выражений обиходного языка хорошо осознавалось в XVI в. Об этом можно судить, в частности, по сочинениям Зиновия Отен- ского, который не хотел „уподобляти и низводити книжныя речи от общих народных речей". Более прилично, по его мнению, „от книжных речей и общие народные речи исправляти, а не книжные народными обезчещати"»66. К этому, разумеется, стремился не один Зиновий Отенский, но и все, кто упражнялся в церковном писании и книжном красноречии. Дм. Герасимов перевел в 1535— 1536 гг. Толковую псалтырь Брунона с латинского языка и тоже назвал язык своего перевода русским, хотя этот язык мало чем отличался от языка переводов М. Грека. Однако ясно, что попытки выдвинуть церковнославянский язык как язык русской нации, продолжавшиеся и в XVIII в., не могли иметь успеха из-за того, что «зело украшенный» и архаичный церковнославянский язык был малопонятен народу. Конечно, мы ни в какой мере не должны преуменьшать роли этого языка в истории русской языковой культуры, а церковнославянской литературы в истории нашей литературы и культуры вообще. Приходится только сожалеть, что современные русисты мало занимаются историей церковнославянского языка поздних редакций (см. работы Л. С. Ковтун, Б. А. Успенского, Н. И. Толстого, и немногих других авторов). Л. С. Ковтун ставит вопрос: что читалось на Руси в XVI—XVII вв.? В наше время читается литература XIX—XX вв., в отрывках XVIII в., а тогда читалась вся литература XI—XVII вв., которая постоянно переписывалась. 64 Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX вв. 2-е изд. М., 1938, с. 12. 65 Ковтун Л. С. Русские книжники XVI столетия о литературном языке своего времени. — В кн.: Русский язык. Источники для его изучения. М., 1971, с. 8. «5 Там же, с. 23. 109
В круг чтения обязательно входили разнообразные церковные произведения. В них накапливались различные языковые ценности, использованные впоследствии в русском литературном языке. Церковные книги исправлялись. Л. С. Ковтун не согласна с негативной оценкой исправления книг церковных М. Греком и его сподвижниками, которую дает Л. П. Якубинский, по которому М. Грек и другие «занимались исключительно церковнославянским языком, бесконечными и бесплодными исправлениями цер- ковно-богуслужебных текстов» 67. Л. С. Ковтун задает вопрос: «Но так ли бесплодны были эти исправления Писания и других церковных книг? Разве не отражали и они в свою очередь процессов формирования русского литературного языка, по крайней мере процессов сложения одного из его стилистических вариантов, который в XVIII в. М. В. Ломоносов называет „высоким штилем"» 68? Чтобы правильно ответить на этот вопрос, нужен конкретный лингвистический анализ этих исправлений, которого мы пока не имеем. М. Грек и его последователи, как считает Л. С. Ковтун, пытались сблизить церковнославянский язык с русским, и общие для церковнославянского и русского языков слова и выражения «воспринимались на Руси как свои, как русские слова, обороты, звучания» в9. Нам представляется такая постановка вопроса неправильной: в церковнославянском контексте такие общие элементы оставались церковнославянскими, как в русском — русскими, если мы эти близкородственные языки считаем самостоятельными языками (а это так), а не разными штилями одного и того же языка (которого не существовало). Находя в украинском языке слово вода (и многие подобные элементы), мы не имеем права вырывать его из украинского контекста и считать не украинским, а русским. Многие русские, знающие украинский язык, с неменьшим увлечением читают Шевченко, чем русские грамотеи XVI—XVII вв. во время господства религиозного мировоззрения читали псалтырь. Но так или иначе, вклад церковнославянского языка в русский литературный язык несомненен. Особенно заметен он был в XVIII и начале XIX в., потом он пошел на убыль. Не случайно М. В. Ломоносов писал «о пользе книг церковных». Об удельном весе церковнославянизмов в современном русском литературном языке подробно рассказывалось в первой главе настоящей книги. Если говорить об исправлениях книг церковных XVI—XVII вв. и бесчисленных вариантах в них слов и выражений, то можно сказать, что церковнославянский литературный язык, имея общую исходную основу, не обладал единством норм, не был такой слаженной системой, какой является современный русский литературный язык и многие другие современные литературные языки. 67 Якубинский Л, П. Краткий очерк. . ., с. 7. ?в Ковтук Л. С. Лексикография в Московской Руси XVI—начала XVII в. Л., 1975, с\ 73. 69 Там же, с. 113.
Не следует преувеличивать цельность церковнославянского языка: в разных регионах и тем более в разные времена он был неодинаковым и довольно пестрым. Кроме церковно-религиозной литературы в XVII в. имели широкое распространение светские письменные памятники самых различных жанров, разнообразных по своему языку, языковым нормам и упорядоченности. Никто не знает, сколько документов деловой письменности хранится в наших центральных и местных архивах, а также за рубежом. Вероятно, их десятки тысяч, если не больше, еще не обследованных и не описанных. Все же представления об их языке у нас имеются. Как и следовало ожидать, языковеды отмечают, что язык деловой письменности близок к народному русскому языку. Близок, но не равен ему. Б. А. Ларин правильно замечает, что.«язык грамот ни в коем случае нельзя представлять себе неизменным и однородным». Формулы (начало и конец грамот, в которых представлены речевые штампы с вкраплениями церковнославянизмов) это только «речевая рамка», а сердцевина грамот подвижна и отражает большие изменения, происходившие в «общем языке» (т. е. языке общенародном). Сама живая речь (не язык) в грамотах представлена скудно, односторонне. Только в пытошных документах, «явках» и частных письмах прорываются ее отдельные фрагменты70. Д. Ворт не согласен с прямолинейной схемой Б. О. Унбегауна, по которой русский деловой язык (в отличие от литературного церковнославянского Б. О. Унбегаун считал его, как и многие другие, нелитературным) замыкался в свои рамки и в XVIII в. полностью прекратил свое существование. На примерах судебников 1497, 1550, 1589 гг. и сводного судебника 1606—1607 гг. Д. Ворт показывает рост проникновения церковнославянизмов в язык русского права (особенно в орфографии). Д. Ворт заключает, что «может быть придется и совсем отказаться от предвзятых бинарных схем, пока не исследовано достаточное количество фактического материала разных жанров» п. От наличия в древней и Московской Руси двух близкородственных, но разных письменных языков отказаться невозможно, но Д. Ворт прав в том отношении, что в результате взаимодействия этих двух языков постоянно создавались различные «средние» языковые типы. Прямолинейная бинарная схема не соответствует действительности. До этой своей статьи Д. Ворт опубликовал работу, в которой показал наличие церковнославянских элементов в Соборном уложении 1649 г. п Соборное уложение 1649 г. — важнейший памятник языка Московского приказа. Это был свод законов общерусского значения. Его источниками были церковные постановления вселенских и поместных соборов, византийское светское право, указы прежних 7° Ларин В. А. Лекции. . ., с. 255—257. u Ворт Д. О языке русского права. — ВЯ, 1975, № 2, с. 75. 7? Worth D. S. Slavonisms in the UloZenie of 1649. -—Russian linguistics. Dordrecht-Holland/Boston-U. S. A., 1974, 1/3. Ill
великих князей и государей российских, боярские приговоры, старые судебники, «указные книги» московских приказов и иные юридические документы, а также печатный Литовский статут 1588 г. Редактировали Уложение 1649 г. высокопоставленные лица во главе с боярином князем Н. И. Одоевским. Уложение было отпечатано в количестве 2400 экземпляров (большой по тому времени тираж), было разослано по всей России и долгое время было главным юридическим законом. Патриарх Никон отнесся к Уложению резко отрицательно за умаление церковной власти. Справщики московского печатного двора, которые корректировали Уложение, переиздали также церковнославянскую грамматику (с некоторыми следами русификации) М. Смотрицкого, но влияние этой грамматики на язык Уложения малозаметно. Язык его в своей основе был русский с некоторыми характерными чертами московского койне (например, часто шн вместо чн: прожитошную, порушную и т. п., окончание -во, -ва вместо -го: доброво и т. д.) 73. Но, конечно, язык этого документа, включавший юридические штампы и всякого рода архаизмы, как и других деловых памятников, не совпадал с обыденной разговорной речью Москвы и других русских областей. Е. Н. Борисова исследовала лексику смоленских приходо- расходных монастырских книг XVI—XVIII вв. (наименования земельных владений, их границ, меры земельных площадей, другую сельскохозяйственную лексику, наименования посуды и иной утвари, обуви и иных хозяйственных предметов). Во всей этой лексике нет церковнославянизмов (что и следовало ожидать), зато имеется польская примесь и диалектизмы 74. Характеризуя язык смоленской деловой письменности в целом, она отмечает в нем лишь ограниченные церковнославянские вкрапления 75. С. С. Волков изучил лексику челобитных, наиболее распространенную и массовую разновидность актовых материалов XVIII в. (в работе С. С. Волкова рассмотрено 1167 челобитных: 874 официально- деловых и 293 частно-деловых). Формулы в них (устойчивые предложения, штампы, клише) повторяются из документа в документ. «Для языкового выражения просьбы, мольбы, для описания бедственного положения просителя привлекались экспрессивные средства церковной книжности, специальные средства деловой письменности, лексика и фразеология обиходно-разговорной речи» 76. О работах С. И. Коткова, основанных на изучении языка южновеликорусской и московской деловой письменности, упоми- 73 Черных Я. Я. Язык Уложения 1649 г. М., 1953, с. 88 и ел. 74 Борисова Е. Н. Лексика смоленского края по памятникам письменности. Смоленск, 1974. 75 Борисова Е. Н. О соотношении русской и церковнославянской лексики в смоленской деловой письменности второй половины XVI—XVIII вв. — В кн.: Проблемы славянской исторической лексикологии и лексикографии, вып. 1. М., 1975. 76 ВолковС. С. Лексика русских челобитных XVII века. Изд-во Ленингр. ун-та, 1974, с. 159. 112
налось выше. Имеются и другие, теперь уже довольно многочисленные, описания языка деловых документов XVI—XVII вв., в которых отмечается сверх общерусской основы пестрота, сочетание разнородных элементов: архаизмов, церковнославянизмов, диалектизмов и пр. Деловой язык XVII в. исправно обслуживал административные, хозяйственные и иные нужды населения, но он был лишь одним из источников современного литературного языка. Интересное и характерное для письменности XVII в. явление — сочинения Аввакума. «Протопоп Аввакум — один из величайших писателей эпохи, предшествовавшей развитию русской национальной литературы. Словесным мастерством Аввакума, блеском и колоритностью его художественной речи восхищались наши классики XIX в. — Тургенев, Л. Толстой, Лесков и др.» 77. В смелом сочетании «просторечия» и церковнославянского языка, в свободном переходе от одного к другому мы находим своеобразное проявление «среднего стиля», начавшегося в древнерусской письменности первых этапов ее развития и закончившегося в начале XIX в., вместе с возникновением современного русского литературного языка. Правда, А. И. Горшков заметил, что после Аввакума так никто больше не писал 78, но и после Пушкина никто не сумел написать, как Пушкин. В XVII в. очень заметно расширяются рамки литературы, не связанной с богослужением. Читателю достаточно обратиться к соответствующим учебным пособиям и исследованиям по русской литературе, чтобы убедиться в этом. Одно перечисление произведений, предназначенных для светского чтения, заняло бы много места. Продолжается летописание, общерусское и местное, большая часть которого состояла из статей, посвященных описанию событий мирских и церковных, связанных с мирскими. Язык летописей играл важную роль еще с древних времен в выработке «среднего» литературного стиля (всегда находившегося на стыке между русским и церковнославянским языком и, конечно, с течением времени изменявшегося, причем творческой основой его была народная речь); из него в конечном счете вырос современный русский литературный язык, в котором растворились все старые стили. В летописях более всего сплавлялись генетически разнородные языковые элементы при явном господстве исконной основы. Примером русского летописания преднационального периода могут послужить Сибирские летописи, лексика которых была близка к общерусскому языку XVII в.79 Летописи существовали в огромном количестве списков, следовательно, их много читали, язык их оказывал большое воздействие на русскую речевую куль- 77 Виноградов В. В. К изучению стиля протопопа Аввакума, принципов его словоупотребления. — Тр. отд. древнерусск. литературы Ин-та русск. литературы АН СССР, т. 19. М.—Л., 1958, с. 371. 78 Горшков А. И. История русского литературного языка, с. 161. 79 Порохова О. Г. Лексика сибирских летописей XVII века. Л., 1969. 8 Ф. П. Филин 113
туру. В переломном XVIII в. В. Н. Татищев, М. В. Ломоносов и многие другие писатели и ученые многое брали из их языка. Двенадцать томов «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина (три издания: 1816—1829, 1834—1835 и 1892 гг.), написанных «под летопись», были своего рода завершением древнего «среднего» языкового стиля. Язык русских летописей XVII в. еще ждет своих исследователей. С самого начала XVII в. появляются «Вести-Куранты» — предшественники печатных газет. Их содержание составляют сообщения о военных, политических и других событиях из разных стран, сведения о посольских сношениях, природных явлениях и т. д. В основном это были переводы с западноевропейских языков донесений из-за границы для Посольского приказа. Куранты были важнейшим источником для ведения внешней политики Московского государства. Естественно, в языке Курантов встречается много западноевропейских и инославянских слов (особенно имен собственных и производных от них), но основа их русская. Церковнославянизмы встречаются, но только как вкрапления. Например, слово голова в текстах 1600—1639 гг. встретилось (в разных значениях) 46 раз, головной — 4 раза, головство — 1 раз, а формы с глав не встретились ни разу, соответственно слово город — 463 раза, городовой — 7 раз, горододержавец — 2, городок — 37, городской — 14 раз, а град — 6, градский — 4, граждане — 1 раз 80. Еще в XVI в. появляется перевод с польского издания 1549 г. работы Петра Кресценция, написанной около 1300 г. на латинском языке, под названием «Книга, глаголемая назиратель». Это было первое основательное пособие по сельскому хозяйству. «Назиратель» читался в XVII и XVIII вв. В лексике «Назирателя» содержится немало польских, латинских и иных иноязычных слов, имеются церковнославянизмы, отчасти уже давно освоенные в русском разговорном языке (время, вред и т. п.), отчасти сохранявшие книжный характер (глаголемая, безразумие, бесплодствие и пр.). Но чтобы составить общее представление о языке этого переводного памятника, возьмем на удачу один отрывок из него: «и оного поля столь много надобеть, чтобы исполнило нужу къ обра- нию и къ паханию. И тое пашню отвеюду кругом подобает окопати и осыпати рвом какимъ. И оставити у того рва столко места какова есть половина ширины оного рву. дабы там въ меце ееврале и марте, тако жив осень меца октября и ноября вербою или тополею. вязом или иным деревням на пять степеней от себе или мало что поближе потому что подобаетъ копачом почищати оные перекопы и рвы. высыпаючи землю к ниве» 81. Мы замечаем здесь архаичность формы изложения (это XVI в.), но как далек язык «Назирателя» от «плетения словес» «богомудрых» церковнославянских Вести-куранты. 1600—1639 гг., с. 250—251. Назиратель. Изд. подготовили В. С. Голышенко, Р. В. Бахтурина, И. С. Филиппова. Под ред. С. И. Коткова. М., 1973, с. 159. 114
книг своего времени. Русская основа языка этого памятника очевидна. Е. М. Иссерлин исследовала язык шести независимых друг от друга переводов второй половины XVII в. польской книги Симона Старовольского «Двор турецкого султана» («Dwor cesarza tureckiego»). Переводчики по-разному относились к русскому и церковнославянскому языкам. В переводах, ориентирующихся на церковнославянские нормы, явно стремление избегать конкретной, терминологической лексики и заменять ее словами с общими, расплывчатыми значениями, тогда как в переводах с русской языковой ориентацией бытовые слова сохраняются. В книжном церковнославянском переводе польск. bndynek передается через создание, а в русских переводах через дом, хоромы, соответственно wiqziene — соблюдение и тюрьма, targ — продаяние и торг, sniadanie — пищи употребление и завтрак и т. п. Как считает Е. М. Иссерлин, стремление заменить бытовую и конкретно-терминологическую лексику словами абстрактными, далекими от реалистического изображения жизни, было харак терно для церковнославянского языка XVII в. в целом 82. Когда же такая лексика все же проникала в церковнославянскую книжность, она расшатывала основы церковнославянского языка, вызывала его кризис, поскольку противоречила его функциональному назначению. «Основной путь обогащения литературного языка конкретной и бытовой лексикой во второй половине XVII в., начальном периоде образования национального языка, выражался в широком усвоении народного словаря. Литературный язык не только деловой письменности, но и произведений повествовательных, публицистических, научных отчетливо отражает этот процесс. Различные наименования бытовых предметов, терминов торговли, производства, семейных и общественных отношений из народно-разговорного языка проникают в литературный язык, становятся постепенно основным его ядром» 83. Насыщение языка народной лексикой наблюдается и в языке многих других переводных произведений, даже когда речь идет о жизни в отдаленных странах (ср., например/русский перевод конца XVII в. «Истории Эфиопии», написанной 'немецким ученым Иовом Лудольфом). ^ Конечно, лексика не единственный показатель строя языка. Г. А. Хабургаев и ОЛЛ. Рюмина считают, что лексика и фразеология и вовсе ничего'не"решают при определении, к какому^языку относятся те или иные тексты, а определяющее значение имеет грамматика. Они взяли исследования Ю. В. Фоменко языка Есиповской летописи 1637—1638 гг. и моей ученицы Г. Н. Аверьяновой языка оригинальных бытовых повестей и сатиры XVII в. и Фацеции 1680 г. По их подсчетам, в указанных произведениях 82 Иссерлии Ё. М\ Лексика русского литературного языка XVII века. М., 1971, с. 22. •• Там же. с. 24, %* 115
господствует старая система глагольных времен (преобладают формы аориста), что решительно расходится с русским языком XVII'в., в котором была одна общая форма прошедшего времени на -л. Из этого делается общий вывод: «Авторы всех обследованных произведений использовали одну и ту же систему глагольных времен, являющуюся церковнославянской и ничего общего не имеющую со сложившейся к этому времени русской системой» 84. Русский литературный язык светских произведений XVII в. был церковнославянским и только в XVIII в. он подвергся русификации, причем грамматические явления, не имевшие противопоставления (например, система причастий, отсутствовавшая в русском языке XVII—XVIII вв.), остались церковнославянскими 85. Таким образом, Г. О. Хабургаев и О. Л. Рюмина пытаются гальванизировать схему А. А. Шахматова, о которой подробно см. в первой главе. Вывод их совершенно несостоятелен. Во-первых, система прошедшего времени — важная, но не единственная особенность грамматического строя с его громадным комплексом форм и значений, вовсе оставленных авторами без внимания. Во-вторых, архаическая система прошедших времен была свойственна не только церковнославянскому, но и древнерусскому народному языку, поэтому в письменном языке XVII в. она может рассматриваться не только как церковнославянизм, но и как исконно русский архаизм, удерживавшийся в письменной (отчасти и в устно-фольклорной) традиции. В-третьих, в очень многих светских памятниках XVII в. безраздельно господствует общая форма прошедшего времени на -л, и реставраторы шахматовской схемы слишком поспешили со своими выводами. В-четвертых, нельзя противопоставлять грамматический уровень языка (тем более только по одному единичному его проявлениею) другим языковым уровням. Наконец, фактически неверно утверждать, что в народном языке не было никаких причастных форм. В связи со сказанным выше представляют интерес наблюдения Е. Г. Ковалевской, относящиеся к языку русских драматических произведений. В текстах драм школьного театра XVII — первой половины XVIII в. еще широко представлены церковнославянизмы разных уровней, особенно в пространных цитатах из Библии и других церковных книг, в том числе аорист, имперфект, перфекты со связкой. Совсем иная картина открывается в интермедиях того же времени, в которых господствует русская народная языковая стихия с грамматическим строем, близким к современному, с широким употреблением общей формы прошедшего времени на -л, В ряде пьес происходит своеобразный сплав русской языковой основы с церковнославянскими элементами, образуется своего рода «средний стиль», в связи с чем «нельзя 84 Хабургаев Г. А., Рюмина О. Л. Глагольные формы в языке художественной литературы Московской Руси XVII века (К вопросу о понятии «литературности» в предпетровскую эпоху).— Научн. докл. высшей школы. Филол. науки, 1971, № 4, с, 69. П Там же, с. 70-73. 116
отождествлять русский литературный язык XVII в. и церковнославянский язык» 86. В XVII в. быстро раетет демократическая литература, литература для грамотных людей из народа или связанных с народной жизнью. Б. А. Ларин неправомерно называет ее «посадской». Как он считает, посадские люди — «прообраз зарождающейся буржуазии», самая передовая прослойка населения Московской Руси XVII в. 87 Однако на посадах жили разные люди (ремесленники, стрельцы и т. п.), и не все они относились к зарождающейся буржуазии, пусть хотя бы к ее «прообразу». Грамотные люди из народа жили не только на посадах, но и в других районах городов, а также и сельских местностях. Гипотеза Б. А. Ларина о «посадской письменности как первой фиксации русского национального языка», которую он высказывал многие годы устно и письменно, нельзя не назвать упрощенческой. Авторы и переводчики демократической литературы и ее читатели в социальном отношении были неоднородными. Григорий Карпович Котошихин, автор сочинения «О России в царствование Алексея Михайловича» A667 г.), был подьячим Посольского приказа, состоял в Русском посольстве, которое вело переговоры со Швецией, в 1664 г. вел канцелярские дела в войсках князя Я. К. Черкасского, перебежал к литовцам, затем к шведам и казнен в Швеции в 1667 г. Его сочинение-памфлет близко к языку московских приказов с известной долей стилистической обработки. Котошихин, неверный слуга московского царя, — посадский человек? Можно было бы привести и другие примеры социальной неоднородности демократической литературы. Ясно одно, что демократическая литература по своему содержанию и языку резко отличалась от литературы клерикальной, хотя ей вовсе не чужды были церковнославянские элементы. В демократической литературе художественного назначения И. П. Еремин находит тесные связи с фольклором, в связи с чем усматривает в ней двойственный характер: «полуустно-поэтический» и «полукнижный». Это повествовательная проза, представленная разного рода «повестями», «гисториями», «сказаниями»: «Сказания о семи богатырях, ходивших в Царьград» (старейший список 1642 г.), «Повесть о Сухане», сказочная «Повесть об осаде Азова», «Повесть о Горе-Злосчастии», «Повесть о тверском отроче монастыре», «Сказание о молодце и девице», «Калязинская челобитная», «Список судного дела Ерша Ершовича», «Повесть о"Шемякине суде», «Повесть о Карпе Сутулове» и др. Как считает И. П. Еремин, «в истории русского литературного языка демократическая литература XVII—XVIII вв. оставила глубокий и не- 86 Ковалевская Е. Г. Лингвистическое исследование текстов русских драматургических произведений конца XVII—первой четверти XIX веков. АДД. Л., 1971, с. 17. 87 Ларин Б. А. Лекции. . ., с. 259. 117
изгладимый след. В выработанный предшествующим развитием книжный язык она влила две мощные струи — речь народнопоэтическую и живое разговорное просторечие, — влила в объеме, древней Руси неведомом» 88. Некоторые произведения, такие как «Повесть о Фроле Скобееве» (конец XVII—начало XVIII в.), «Повесть о Ерше Ершовиче» и др., почти вовсе были лишены церковнославянизмов (не считая, конечно, те, которые полностью ассимилировались в русском языке). Более того, в XVII в. впервые церковнославянизмы начинают сознательно использоваться как стилистическое средство пародии. Типична в этом отношении повесть «Праздник кабацких ярыжек», язык которой исследован Н. А. Орловой. Приведем здесь некоторые примеры. В церковнославянском языке отпуст f заключительное благословение священника в конце богослужения'. В «Празднике» «и отпуст на полати спати», «и отпуст на полати голым гузном лежати». Обыгрываются суффиксы отвлеченных существительных на -ие, -ство, -тель: в кабаке «падение бывает колпаком, ронянию шапкам пред обедом. Брани и драки возвизание, рукам грязнение, костей ломание, взашей пхание»,дуров- ство,шалство,«лупителъпъяитщ&м»ит. п. В «Часослове» «святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас», а в «Празднике» — «свяже хмель, свяже крепче, свяже пьяных и всех пьющих, помилуй нас,голянских». На каждой странице «Праздника» производится нарочитое совмещение различных языковых элементов. Ср. «днесь пьян, бывает и богат вельми, как проспится, перекусить нечего, с сорому чужую сторону спознавать». «Таким образом, комический эффект, создаваемый сталкиванием противоречивых языковых средств, был использован автором сатиры XVII в. для снижения ореола возвышенности, торжественности, присущего языку „высокого слога". В плане лингвистическом повесть „Праздник кабацких ярыжек" интересна как свидетельство борьбы против старых книжных традиций, как попытка демократизации литературного языка» 89. То, что было начато в XVII в., продолжалось и продолжается в XVIII—XX вв.: использование церковнославянизмов в сатирических и комических целях — прием, широко представленный у многих писателей (например, у Д. Бедного, В. Маяковского) и в современном фольклоре. Итак, перед грозовым XVIII в. языковая ситуация на Руси была достаточно сложной. Существовал устный русский язык, которым пользовалось все русское население и часть предста- вителейгнерусских|народностей, входивших в состав многоязычной России. [Русский устный язык был представлен многочисленными 88 Еремин И. П. Русская литература. . ., с. 15. 8f Орлова Н. А. Стилистическое использование книжной лексики в сатире XVII в. (На материале повести Праздник кабацких ярыжек). — В кн.: Russko-безкё studie. Venovano prof. L. V. Корескёпш к petu§eds?tym na- rozeniam. Praba. I960, с. 347. 118
местными говорами и московским наддиалектным койне, причем все говоры и койне были спаяны общерусской основой, которая позволяла русским всех местностей, классов и сословий свободно понимать друг друга. Русский устный язык был главным средством общения, а для подавляющего большинства неграмотного населения и единственным. Эстетические потребности народа удовлетворялись посредством фольклора. Обработанного разговорного литературного языка, столь обычного в наши дни, не существовало. Русский народный язык еще не закрепился в литературе, хотя имел разное воздействие на язык письменности с самого начала ее возникновения. Не имелось общепринятого, с единой системой и употребляемого во всех сферах жизни письменного литературного языка. Среди грамотных, особенно среди духовенства, был широко распространен церковнославянский язык (древнеболгарский в своем генетическом ядре), подвергавшийся русскому, инославянскому и византийскому воздействию, поэтому колеблющийся в своих нормах от памятника к памятнику и даже в пределах одного и того же памятника. Имел длительную историю своими традициями и архаизмами язык деловой литературы, в основе своей русский, но также пестрый, с колеблющимися нормами. В XVI и особенно в XVII в. выдвигается язык московских приказов, обслуживавший общегосударственные нужды Руси. Появляется бытовая письменность, наиболее близкая к русской устной речи, развивается художественная, публицистическая и научная литература (оригинальная и переводная), разная по своему языку. В результате длительного и сложного взаимодействия русского и церковнославянского языков во многих произведениях (например, в летописях, в демократической и иной литературе) исстари развивался особый, «средний» тип литературного языка, который Г. О. Винокур называл «скрещенным» е0, поскольку в нем особенно интенсивно скрещивались родственные русская и церковнославянская стихии. С течением времени рамки «среднего» языкового типа то расширялись, то суживались, границы его были нечеткими, нормы неустойчивыми, но линия его развития никогда не прерывалась. Это был предвозвестник современного русского литературного языка. XVIII век справедливо называется переломным в истории русского языка. О нем имеется уже обширная лингвистическая литература, во многом противоречивая. Но написанное о языке этого века — только начало его изучения. Подавляющее большинство письменных произведений и документов XVIII в. в языковом отношении остается еще не обследованным. Письменное наследие XVIII в. огромно. Как сообщают составители проекта «Словаря XVIII века», на протяжении этого века было выпущено свыше 10 000 изданий! масса памятников того же вре- •° Винокур Г. О. Избранные работы по русскому языку. М., 1959, с. 44 и ел. 119
мени опубликована впервые в XIX—XX вв., в архивах остается множество неопубликованных и в значительной своей части не описанных рукописей 91. Естественно поэтому, что обстоятельная и всесторонняя история русского языка XVIII в. — задача будущих поколений лингвистов. Все же язык XVIII в. для нас не terra incognita. Одна группа «Словаря XVIII века» Института русского языка АН СССР, начиная с 1964 г., опубликовала свыше десяти монографий. У нас и за рубежом напечатаны многие сотни работ, посвященных языку интересующего нас времени. Мы не будем пытаться обобщить здесь эту огромную литературу и хоть сколько-нибудь подробно останавливаться на данном предмете, а попробуем только поставить несколько общих вопросов, относящихся к проблеме русского национального языка. Если XVII век—начало сложения русской нации, то в XVIII в. она уже существовала. В это время происходят события огромной важности, сплотившие русскую народность в единую нацию. Развиваются промышленность и торговля, оформляется всероссийский рынок, который находит себе выход на международный рынок через вновь приобретенные удобные порты на Балтийском море. От прежних уделов остаются одни воспоминания. Создается единая регулярная армия, государственные институты. В процессе освоения новых обширных земель и основания новой столицы — Санкт-Петербурга происходят значительные передвижения населения и его перемешивание. Развивается светское образование (общее, военное, морское и др.), начинается бурный рост науки, отделившейся от церкви, а также публицистики, художественной литературы, создаются Академия наук, Московский университет, гимназии и другие учебные заведения. Эти и иные важные исторические перемены подготовили благоприятные условия для закрепления русского языка, обогащенного церковнославянской языковой стихией и западноевропейским влиянием, в литературе. Процесс этого закрепления был сложным, во многом противоречивым, происходившим в острой борьбе различных направлений, и длительным. Завершился он только в начале XIX в. Основная масса русской нации, конечно, продолжала оставаться неграмотной, и единственным средством общения для нее был устный язык, который образованными людьми по-прежнему назывался «просторечием» или «простонародным языком». Однако дальнейшее диалектное дробление его в общем прекратилось. На новых землях сохраняются говоры переселенцев из метрополии или образуются смешанные, «переходные» говоры (что типично для Сибири и многих других областей). Диалектные явления обращают на себя особое внимание и впервые начинают записываться (было положено начало русской диалектной лексикографии). А это означало, что диалектизмы в конце XVIII в. сознательно противопоставляются общенародной языковой основе. Рус- в* Словарь русского языка XVIII века. Проект. Л., 1977, с. 7. 120
екая народная речь стала главным ориентиром письменности. Не случайно в 1708 г. по повелению Петра I создается гражданская азбука, которой (после некоторых изменений) мы пользуемся и теперь. «Это был первый шаг к созданию народно-письменного языка» 92 и сильный удар по позициям церковнославянского языка. Образованное русское общество говорило на народном русском языке, причем ведущую роль играло московское койне, а также петербургский его вариант (в койне диалектные расхождения были сглажены, хотя вовсе еще не устранены). Как утверждает В. В. Виноградов, при Петре «светско-деловой язык решительно выступил в роли средней нормы литературности» 93. Конечно, нормированная разговорная разновидность литературного языка возникает позже вместе со сложением единой системы письменного литературного языка, но основы ее закладывались в XVII в. и особенно в петровское время. Более или менее очищенное от диалектизмов «просторечие» бытовало в жизни, прорывалось в письменность. При Петре I трижды переиздавалась книжка для дворянских детей «Юности честное зерцало, или Показания к житейскому обхождению». В этом наставлении имеются такие советы, как держать себя на улице и за столом: «Никто не имеет повеся голову и потупя взгляда вниз по улице ходить или на людей косо взглядывать, но прямо и не согнувшись ступать», «Над ествой не чавкай как свинья и головы не чиши, не проглотя куска не говори, ибо так делают невежи. Часто чихать, сморкать и кашлять не пригоже». Как далек язык подобных выражений от «высокого» церковнославянского «красноречия»! >*я В XVIII в. появляется кодификация литературного языка с русской основой. Б. А. Успенский открыл рукопись грамматики В. Е. Адодурова 1738—1739 гг., принадлежавшую слушателю лекций Адодурова И. М. Сердюкову и написанную большей частью Сердюковым. «Эта грамматика характеризуется отчетливым противопоставлением церковнославянских и русских ^форм и явной ориентацией на собственно русскую языковую стихию» •*. До этого В. Е. Адодуров напечатал по-немецки краткую грамматику русского языка как приложение к Лексикону Вейсмана 1731 г. «Адодуров последовательно отстаивал самостоятельные права русского языка. Уже в очерке 1731 г. он провозгласил, что „ныне всякий славянизм, особливо в склонениях, изгоняется из русского языка и жесток современным ушам слышится"». «Итак, „славенский" и „русский" являются для Адодурова двумя равноправными языками, причем собственные его усилия были всегда направлены на описание именно русских языковых норм», причем великорусских, а не модных тогда "украинских 95. 92 Грот Я. Филологические разыскания, т. 2. СПб., 1876, с. 125. 93 Виноградов В. В. Очерки. . ., с. 63. 94 Успенский Б. Л /Первая русская грамматика на родном языке. М., 1975, с. 17. 95 Там же, с. 89, 90. т
«Появление грамматики на родном языке знаменует кодификацию норм живой речи и представляет собой тем самым кардинальный этап в истории литературного языка» вв. То же отношение к церковнославянскому языку выражал В. К. Тредиаков- ский, который в 1730 г. писал: «Язык словенский моим ушам жесток, хотя прежде сего не только я им писывал, но и разговаривал со всеми» 97. Кодификация касается и лексики. А- П. Аверьянова опубликовала «Рукописный лексикон первой половины XVIII века», который, по ее предположению, был составлен в 30—-40-е годы В. Н. Татищевым 98. В этом словаре, доведенном до слова трус и содержащем 16 300 слов, имеются пометы «русское» и «славен- ское», причем под «русскими» обычно понимаются слова стилистически нейтральные, общеупотребительные в разговоре, а под «славенскими» — стилистически окрашенные, «высокие». Впрочем, подавляющее большинство слов «Лексикона» вовсе не имеет помет и обычно совпадает с современным словоупотреблением. Орфографическая, фонетическая, грамматическая и лексическая кодификация русского языка начала XVIII в.— яркое проявление русского национального самосознания, отражение становления русской нации. Сама жизнь настоятельно требовала изменений в письменном языке, устранения церковнославянского языка из светской деятельности. Не случайно Петр I относился к употреблению церковнославянского языка в светской литературе отрицательно. Когда он прочел первую редакцию перевода «Географии генеральной», то отозвался о его языке сурово из-за его «славенской темности». Поэтому Мусин-Пушкин написал Федору Поликарпову, чтобы он исправил перевод «Географии» не высокими словами славенскими, но простым русским языком, а «высоких славенских слов класть не надобеть» " (пример, ставший хрестоматийным). Конечно, между началом кодификации русского языка в письменности и фактической литературной обработкой народной речи нельзя ставить знаки равенства. В той же «Географии генеральной» русские речевые средства продолжают сосуществовать с архаизмами, сохранившимися только в церковнославянском языке: «Моя должность есть объявить, яко преводих сию (книгу) не на самый славенский высокий диалект. . ., но множае гражданского посредственного употреблях наречия». Конечно, в «гражданском посредственном наречии», т.е. в русском языке, аористы перестали употребляться за ^несколько веков до XVIII в. Вообще различия между «славенским» и «русским» языками в первой половине XVIII в., да и много времени спустя, определялись интуитивно, главным образом'ио понятности слова и всего контекста, •в Там же, с. 11. 97 Unbegaun В. О. Russian grammars before Lomonosov, с. 110. 98 Аверьянова А. П. Рукописный лексикон первой половины XVIII века, Изд-во Ленингр. ун-та, 1964. 99 Русский архив/ 1868, с. 1054—1055.
а йё с йсФорйко-лйнгвйстической точки зрения, которой ^огда йё было, да и не могло быть. Даже сами термины «славенский» и «русский» нередко смешивались и, в зависимости от разных обстоятельств, подменяли друг друга. В указе послу в Вене А. Ве- селовскому Петр I предлагает договориться с пражскими переводчиками о переводе некоторых книг на «славенский язык»: «и понеже некоторые их речи несходны с нашим славенским языком, и для того можем к ним прислать русских несколько человек, которые. . . лучше могут несходные речи на нашем языке изъяснить» 10°. Под «славенским языком» здесь разумеется русский язык (как один из славянских языков). Можно было бы привести множество примеров, свидетельствующих об отсутствии верного исторического взгляда на церковнославянизмы, об определении «славянизмов» по недостаточно еще ясному употреблению, а не по происхождению. У В. Е. Адодурова слово этот противопоставляется слову сей, как «природно русское» «весьма неупотребительному» славенскому, хотя сей тоже «природно русского» происхождения. Между прочим, дискуссия об употреблении «славянизмов» сей и оный (тоже исконно русское слово, а не древнеболгаризм) вспыхнула в 20—30-х годах XIX в. Интересным было мнение А. С. Пушкина: «Шутки г. Сенковского на счет невинных местоимений сей, сия, сие, оный, оная, оное — не что иное как шутки. Вольно же было публике и даже некоторым писателям принять их за чистую монету. Может ли письменный язык быть совершенно подобным языку разговорному? Нет, так же, как разговорный язык никогда не может быть совершенно подобным письменному. Не одни местоимения сей и оный (здесь в сноске Пушкин замечает: Впрочем, мы говорим: в сию минуту, сейчас, по сию пору и пр.), но и причастия вообще и множество слов необходимых обыкновенно избегаются в разговоре» 101. Постановка помет «русское» и «славенское» во многих случаях производит впечатление случайности. Ср. в «Рукописном лексиконе первой половины XVIII в.» длинный — «слав.» долгий, добыча — «русск.» добычь, крупа — «русск.» зоспа, легче — «слав.» легчае% знаток — «русск.» знахарь, зола — «слав.» пепел и т. п. Нам очень трудно определить, чем В. Н. Татищев руководствовался в определении русских и «славенских» слов. В других случаях «славенское» явно совпадало с архаичным, вышедшим или выходящим из употребления в русском языке, но сохранявшемся в языке церковнославянском: глаз —«слав.» окоу котора — «русск.» распря, желвъ — «русск.» черепаха, за ся — «русск.» за себя и др. Имеются и совпадения генетических церковнославянизмов со «славенскими», но они не часты и случайны: кружка — «слав.» стамна (из греч. cycafiviov скружка'), некоторые слова с неполногласием, сочетаниями жд, щ и др. 100 Воскресенский Н, А. Законодательные акты Петра I, т. 1. М.—Л., 1945, с. 47-48. 101 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. Изд. АН СССР, 1937, т. 12, с. 94—95. 123
Та же в общем картина наблюдается и в других кодификационных работах XVIII в. Как отметила В. В. Замкова, в «Словаре Академии Российской» из 43 900 слов помету «славенское» имеют 3549 слов, т. е. около 8% всего словника словаря. В «сла- веиизмы» попадают буй, вепрь, рамо, иго, уста, око, вено, зрю, мзда, весь (селение), блюсти, бодрый, борзо, коло, мгла, конь, тать, пес и многие другие слова исконно русского происхождения, но устаревшие или имеющие синонимы в русской разговорной речи. Ср. вепрь — «русск.» кабан, вол — «русск.» бык, конь — «русск.» лошадь, пес — «русск.» собака и т. п. В «славенизмы» попадают волна совечья шерсть', даже полонизм блона (Ыопа), а при алчничаю стоит примечание «употребляется токмо в просторечии», при хранить нет никакой пометы и т. п. Составители словаря зависели от своей картотеки, которая в основном состояла из выписок из библии, евангелия, тропарей, молитв и иной церковной литературы. Цитат из светских писателей (главным образом, из сочинений Ломоносова) на «славенизмы» очень немного. Подход к «славенизмам», если исключить всякие случайности, был не историческим, а стилистическим 102. В. В. Колесов пишет: «В этлитае от предыдущей эпохи, в XVIII в. актуальным было не противопоставление церковнославянское — русское, а противопоставление живое русское (—общерусское) — архаическое (в том числе славянизмы разного рода)» 103. Это в общем верно, но не совсем. Церковнославянский язык устранялся из светского обихода, но еще продолжал играть определенную роль. Грамматики церковнославянского языка . Смотрицкого, И. Копиевича A706 г.), Ф. Максимова A723 г.) оставались учебными пособиями и для светских людей. М. В. Ломоносов в 1758 г. пишет «Предисловие о пользе книг церковных в российском языке». Составители «Словаря Академии Российской» расписывают для своей картотеки богослужебные книги. Светские писатели оглядываются на церковнославянский язык. Иначе и не могло быть: религия сохраняла [еще [прочные позиции в образовании и культуре. Наряду с активным противопоставлением живое русское — архаичное еще не исчезло противопоставление церковнославянское — русское. Отзвук последнего еще слышится в «Словаре церковнославянского и русского языка» 1847 г., составители которого не решились отказаться от объединения двух языков под одной лексикографической крышей. В XVIII в. закладываются начала современного русского литературного языка. Однако если взять всю функционировавшую в то время письменность, вопрос о существовании единой системы литературного языка по крайней мере оказывается 102 Замкова В. В. Славянизм как стилистическая категория в русском литературном языке XVIII в. Л., 1975, с. 26. 1 3 Колесов В. В. К характеристике стилистического варианта в литературном языке. — В кн.: Поэтика и стилистика русской литературы. Памяти акад. В. В. Виноградова. Л., 1971, с. 347. 124
Дискуссионным io4. Особого внимания заслуживает становление «среднего стиля». Как известно, учение о стилях возникло давно. Считается, что впервые оно было сформулировано главой античной философствующей филологии Кратетом в Пергаме в середине II в. до н. э» Применительно к науке о красноречии Кратет выделил «величественный» или «пышный» стиль, противоположный ему «скудный» или «тощий» и промежуточный между ними «средний» 105. Учение о трех (и ином количестве) стилей из античной эпохи перешло в средневековую Европу. Интересно, что независимо от греко- латинской античности оно было известно и древнесанскритским грамматикам. Это свидетельствует о том, что оно было порождено практическими потребностями варьирования, в зависимости от стилей речи, средствами литературных языков. Историю учения о трех стилях на русской почве исследовал В. П. Вомперский 106. Первая русская «Риторика» Макария написана в Вологде в 1617 г. Макарий, отлично ориентированный в теории античного красноречия, последнюю главу своей «Риторики» назвал «О тройных родех глаголания». В ней он выделяет глаголание высокое — украшенный, далекий от народной речи церковнославянский язык. М. И. Усачев в своей «Риторике» 1699 г. значительно расширяет учение о трех стилях Макария. В XVII в. на Украине появляется и само слово «стиль» в сочинении «Ключ разумения» ректора Киевско-Могилянской Академии Иоаникия Галятовского (Киев, 1659). Сочинение Галятовского пользовалось популярностью у всех восточных славян. Употребление термина «стиль» («штиль») в начале XVIII в. становится у нас повсеместным. Большие усилия в нормализа- торской деятельности предпринимал Феофан Прокопович A681 — 1736). Он писал, что высокий стиль известен в эпосе, героических поэмах, трагедиях, ораторском искусстве, средний—в лирике, прозе, низкий — в письмах, диалогах, комедии. Прокопович считал, что церковнославянский язык непонятен для «необык- лых» и что новый литературный язык на народной основе — вроде «простой мовы», опыты создания которой были на Украине и в Белоруссии. Впрочем, сам он писал на одном из вариантов церковнославянского языка. Расхождение между теорией и практикой дало основание Г. П. Блоку сказать, что «система трех стилей русского литературного языка в XVII в. была провозглашена только теоретически, а реальным, влиятельным фактом литературной жизни 104 Гельгардт Р. Р. Теоретические принципы разработки исторического словаря русского языка. — ВЯ, 1978, № 6. 106 Меликова-Толстая С. В, Античные теории художественной речи. — В кн.: Античные теории языка и стиля, Л., 1936, с. 160—161. 106 Вомперский В. П. Стилистическое учение М. В. Ломоносова и теория трех стилей. М., 1970; Он же. Очерки по истории стилистических теорий в русском литературном языке XVII—первой половины XVIII века. АД Д. М., 1970. 125
Стала лишь после того, как ее творчески переосмыслил и с предельной ясностью изложил Ломоносов»107. Это верно, что в XVII в. на Руси понятия стилей были восприняты из античной литературы и выводились логически, умозрительным путем 108. Однако почему вопрос о стилях встал в XVII—XVIII вв., почему он оказался актуальным и в других европейских странах эпохи становления национальных языков? Возникновение национальных языков влекло за собой постепенное сложение литературных языков с единой системой норм. Распространение теории трех стилей означало, что возникла потребность в нормализации литературных языков. В старые античные мехи вливалось новое вино. То, что на Руси теория трех стилей появилась в XVII в.,— одно из доказательств, что именно в это время начался процесс превращения языка великорусской народности в русский национальный язык. Идея национального литературного языка созревала. И если доломоносовские риторики в своей собственной языковой практике были не близки к ее реализации (писателям из духовенства трудно было порвать с церковнославянскими традициями), то жизнь вне религиозной сферы брала свое. Уже у Аввакума, как считает В. В. Ко лесов, проступают черты «среднего стиля». Слова гораздо и зЪло являлись неполными синонимами и оба были стилистически маркированными. Но вот появляется очюнь, очунъ, очень, которое с конца XVII в. становится выразителем нейтрального среднего стиля. В XVIII в. очень окончательно упрочивает свои позиции. У Аввакума намечается тенденция совмещать в одном контексте элементы русского и церковнославянского языков и варьировать их 109. Наряду с разнобоем, создававшимся разными языковыми средствами, в бумагах Петра I проступает некая средняя литературная норма, делавшая его язык достаточно эффективным средством общения. Эта средняя норма, достаточно устойчивая и определенная, прослеживается и в деловых письмах, документах, донесениях, реляциях и других текстах, написанных Веселовским, Макаровым, Матвеевым, Головкиным, Шафировым, Брюсом, Щукиным, Остерманом, Мусиным-Пушкиным и другими деятелями петровского времени, в «Ведомостях», «Журнале или поденных записках» и некоторых других изданиях. В языке этой письменности имеются, конечно, устарелые для современного читателя слова и выражения, не привившиеся на русской почве заимствования, окказионализмы, места, содержание которых нуждается в пояснениях (что часто встречается и в современных произведениях), но переводить их, как древнерусские и церковнославян- 197 Блок Г. П. К характеристике источников «Словаря русского языка XVIII века». — В кн.: Материалы и исследования по лексике русского языка XVIII века. М.~Л., 1965, с. 47. 108 Вомперский В. Я. Стилистическое учение М. В. Ломоносова. . ., с. 35. 109 Колесов В. В. Лексическое варьирование в литературном языке XVII в. — В кн.: Вопросы исторической лексикологии и лексикографии восточнославянских языков. М., 1974, с. 136—137. 126
ские памятники, не надо. Однако наряду с наметившимся средним стилем существовали и другие формы языкового выражения. Церковнославянский язык явно сдавал свои позиции, но еще был активной языковой силой. Он служил базой для «славяно-русского» типа книжности. Заметен был напор западноевропейских заимствований. Такая сложная ситуация нуждалась во всеобъемлющем упорядочении, в проведении которого выдающуюся роль сыграл М. В. Ломоносов. О теории трех штилей М. В. Ломоносова написано уже многое. Все же и здесь нелишне напомнить о ее основных положениях, сжато сформулированных в сочинении «Предисловие о пользе книг церковных в российском языке» по. Прежде всего речь идет о «российском» (русском), а не церковнославянском языке. М. В. Ломоносов четко разграничивает оба этих языка, которые пытались отождествлять или сводить русский литературный язык с «славенороссийским» (церковнославянским в своей основе) не только многие его современники, но и филологи XIX—XX вв. (о чем подробно рассказано в первой главе настоящей книги). М. В. Ломоносов с уважением относится к церковнославянской традиции (церковным книгам), поскольку русский язык через церковнославянский обогатился великим наследием античной языковой культуры: «Оттуду умножаем довольство российского слова, которое и собственным своим достатком велико и к приятию греческих красот посредством славенского сродно»111 . Церковнославянский источник во времена Ломоносова еще не был исчерпан, поэтому было бы неразумно от него отказываться, да и практически игнорировать его было бы невозможно. М. В. Ломоносов всячески рекомендует образованным людям, «дабы с прилежанием читали все церковные книги» 112, чтобы извлечь из них все полезное для русского языка. Однако пределы церковнославянских элементов в составе русского литературного языка ограничиваются. М. В. Ломоносов предложил упорядочить русскую языковую стихию рамками трех стилей: высокого, посредственного (среднего) и низкого. В высокий стиль допускаются церковнославянизмы, которые известны и русскому языку (т. е. слова общеславянского происхождения и церковнославянизмы, укоренившиеся в языке образованных русских людей): бог, слава, рука, ныне, почитаю. Высшим стилем надо писать героические поэмы, оды, прозаические речи о важных материях. В посредственный стиль вводятся все общерусские слова и церковнославянизмы, «вразумительные» всем грамотным людям: отверзаю, господень, насажденный, взываю. Запрещается «обветшалая» лексика: оба- ваю, рясны, овогда, свене «и сим подобные» 113. «Средний штиль состоять должен из речений, больше в российском языке употре- 110 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч., т. 7. М.—Л., 1952. 111 Там же, с. 587. 112 Там же, с. 591. 113 Там ж,е, с. 588. 127
бительных, куда можно принять некоторые речения славенские, в высоком штиле употребительные, однако с великой осторожностью, чтобы слог не казался надутым. Равным образом употребить в нем можно низкие слова, однако отстерегаться, чтобы не опуститься в подлость» 114. К среднему стилю относятся стихотворные дружеские письма, сатиры, эклоги, элегии, а в прозе — «описания дел достопамятных и учений благородных». Из этого видно, что средний стиль занимает центральное место: он охватывает лирику, сатирические произведения, публицистику и науку. В нем потенциально заложено объединение всех стилей в единую систему литературного языка. Наконец, низкий стиль, в котором рекомендуется употреблять русские разговорные слова (за исключением «презренных», «непристойных»), вовсе отсутствующие в церковных книгах: говорю, ручей, который, пока, лишь. Это язык комедий, эпиграмм, песен, прозы, дружеских писем, описаний «обыкновенных дел». М. В. Ломоносов — убежденный противник увлечения западноевропейскими заимствованиями (хотя, разумеется, он способствовал освоению нужных научно-технических и культурных терминов западноевропейского происхождения), он желал, чтобы от нас отвратились «дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих языков»115. Наконец, следует отметить, что М. В. Ломоносов продолжал линию «просвещения Петрова» и подчеркивал определяющую культурно-языковую роль «великой Москвы» П6. Как известно, авторитет Ломоносова во второй половине XVIII и начале XIX в. был огромен. Пушкин назвал его «нашим университетом», что не было преувеличением. Крупнейшие деятели того времени старались идти по его путям. В реформе Ломоносова были правильно отражены тенденции развития русского литературного языка, пути его нормализации: через упорядоченное разделение к объединению. Это был необходимый этап в нашей культурно-языковой истории. Конечно, суть дела заключалась не в букве, а в духе этой реформы. «Буквы» тогда и не могло быть, так как еще не существовало научного понятия исконно русских языковых явлений, церковнославянизмов и иных составных элементов языка, все нащупывалось интуитивно, поэтому во многих частностях имелись ошибки, а в общем направление было взято правильное. (Как уже неоднократно отмечалось исследователями, сам Ломоносов в своей языковой практике в ряде случаев выходил за рамки своей теории трех стилей. Однако не следует понимать эти рамки как жесткие и неизменные рекомендации. После того как был возведен в права литературного гражданства средний стиль, началось перерастание его в общелитературную систему. «Перед русским обществом того времени стояла задача создания единого литературного языка, который бы при- 114 Там же, с. 589. 116 Там же, с. 597. 116 Там же, с. 592. 138
менялся в различных жанрах литературы и в различных функциональных стилях» 117. Некоторые исследователи высказывали сомнения в самом существовании среднего стиля только на том основании, что его признаки, в отличие от высокого и низкого стилей, у Ломоносова очерчены неясно. Этот скептицизм опровергается всем ходом развития литературного языка XVIII в. и более ранних времен. А. П. Сумароков, Д. И. Фонвизин, А. С. Аблесимов, С. П. Крашенинников («Описание земли Камчатки») и многие другие писатели и ученые писали не на церковнославянском языке и не «подлым слогом». Их язык с разными вариациями шел в русле расширяющегося среднего стиля. Права А. Т. Кунгурова, которая пишет: «Средний слог — это действительный факт истории русского литературного языка. Наиболее интенсивно он развивается во второй половине XVIII в. в связи с дальнейшим развитием и усложнением государственного производства в условиях укрепления русской нации, в связи с ростом культуры, науки, техники, торговли, с развитием и формированием устной разновидности русского литературного языка» 118. Ю. С. Сорокин подчеркивает, что Ломоносов «первый указал на важное и особое место среднего слога в системе различных стилей, на его центральное, нормализующее положение» 119. Как считал Ю. С. Сорокин, средний стиль прежде всего находил свою реализацию в деловой письменности — в указах, манифестах, реляциях, памфлетах, полемических сочинениях, регламентах, «Ведомостях», переводах научных книг и технических руководств и т. д., а не в художественной литературе, которая занимает еще скромное место. Язык перевода «О множестве миров» Кантемира более важен, чем язык его сатир. С этим можно согласиться, когда речь идет о первой половине XVIII в. Во второй половине, а особенно в его конце, большую роль начинает играть и художественная литература. Новый (т. е. национальный) литературный язык, сложившийся на почве среднего стиля, как верно замечает Г. О. Винокур, стал и деловым и художественным 120. И это проявилось уже в эпоху классицизма. Мы могли бы привести здесь множество высказываний и конкретных наблюдений о роли среднего стиля и других исследователей. Можно считать, что положение об определяющем значении среднего стиля стало общепринятым и неопровержимым. 117 Боек у Fleckenslein, Freydank. Der russischen literatursprache. Leipzig, 1974, с 104. 118 Кунгурова А. Т. К вопросу формирования лексики среднего слога русского литературного языка второй половины XVIII века. — В кн.: Вопросы теории и методики изучения русского языка, вып. 2. Чебоксары, 1962, с. 352—353. 119 Сорокин Ю. С. О задачах изучения лексики русского языка XVIII в. (Вместо введения). — В кн.: Процессы формирования лексики русского литературного языка (От Кантемира до Карамзина). М.—Л., 1966, с. 12. 120 Винокур Г. О. Избранные работы по русскому языку, с. 85. 9 Ф. П. Филин . 120
Иногда указывается, что разряды слов по трем стилям, в отличие от грамматических форм и фонетических особенностей, у Ломоносова «оказываются изолированными, лишенными стилистической соотносительности. Можно думать, что Ломоносов исключал возможность синонимизации высоких слов с низкими и средними. Следовательно, он признавал невозможной (по крайней мере в теории) и в речи замену слов одного разряда синонимами, принадлежащими к другим разрядам. Именно поэтому материалы по синонимике словарно-стилистического характера не использованы . . . как иллюстрации различий между стилями» 121. Для того чтобы прийти к такому выводу, надо было бы исследовать лексическую синонимику в сочинениях Ломоносова, что еще не сделано. Но в противопоставлениях форм, имеющихся в трудах Ломоносова, явно присутствует лексическая семантика: святого духа — розового духу, в потЪ лица — в поту домой пришел, «лучше сказать толкаючи, нежели толкая, но, напротив того, лучше употребить дерзая» и т. п.122 Совершенно очевидно, что при разграничении грамматических форм по стилям Ломоносов исходил именно из значения слов. И в «теории» он явно не рекомендовал заменять в одном и том же стиле слова и формы соответствиями из других стилей, иначе не было бы самого учения о трех стилях. Главный смысл разграничений по стилям языковых средств заключался в упорядочении литературного языка. Это был временный, но необходимый подготовительный этап к созданию единой языковой системы. Иногда пишут о крушении, ломке, вытеснении и т. п. теории трех стилей Ломоносова в конце XVIII — начале XIX в. Мне такие определения представляются несправедливыми, по крайней мере неточными, поскольку в них волей- неволей заключается отрицательная оценка. Это то же самое, что сказать о «крушении» языка «Слова о полку Игореве» или «Повести временных лет». Созидательная деятельность Ломоносова подготовила почву для последующего высшего этапа развития нашего литературного языка. Сослужив свою службу, она стала достоянием истории. Широкая публика перестала читать поэзию Ломоносова, хотя и теперь и в будущем не угаснут такие перлы, как «открылась бездна звезд полна, звездам числа нет, бездне дна». Современная отечественная наука далеко ушла от научных открытий Ломоносова, но в ее исходных основах лежат труды предшественников теперешних ученых, среди которых почетное место занимают сочинения великого Ломоносова. После стилистического упорядочения по письменным жанрам произошло объединение на базе среднего стиля всех письменных источников в единую литературную систему, выдающуюся роль в создании которой сыграл гений Пушкина, с которого по спра- 121 Черемисин Я. Г. Опыт сопоставления системы русского литературного языка с современной стилистической системой. — В кн.: Очерки по истории русского языка п литературы XVIII века, Каз~ань; 1909, с, 34, 122 Там же, с. 35 и ел, 130
ведливости все начинают современный русский литературный язык. Церковнославянский язык окончательно сходит с литературной арены, становясь исключительно языком религиозного культа. Стилистическое богатство и разнообразие письменного языка резко возрастают и продолжают обогащаться, но под единой литературной крышей и с едиными нормами. Так обстояло дело с письменностью, а что происходило в сфере устной речи? Несомненно решающую роль для всех слоев населения (за исключением немногочисленных дворян, владевших французским языком лучше, чем родным русским) играла общенародная основа, включавшая в себя все территориальные и социальные диалекты, наиболее авторитетной разновидностью которой была речь Москвы и новой столицы страны Санкт-Петербурга (та же московская речь с небольшими изменениями). Все крестьяне и другие необразованные слои сельского (отчасти и городского) населения говорили на местных, близких друг к другу говорах. А как складывалась разговорная разновидность литературного языка? Ее возникновение — явление огромного значения. Только лишь со времени ее формирования можно говорить о сложении современного литературного языка, немыслимого без своей устной разновидности. Многое для нас тут остается и будет оставаться неясным, ведь магнитофонных и других звучащих записей в то время не существовало. Свидетельства об устной речи дошли до нас лишь в их отражении в письменных текстах, грамматиках и словарях и в высказываниях о языке деятелей предпушкинской эпохи. Известные мысли Пушкина о том, что устный язык не всегда и не во всем совпадает с письменным, ясно свидетельствуют о существовании в его время нормированной устной литературной речи. В статье «О предисловии Лемонте к переводу басен И. А. Крылова» А. С. Пушкин писал: «Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей». Всем известен его совет «иногда прислушиваться к московским просвирням: они говорят удивительно чистым и правильным языком». Не всегда, а «иногда». Из всех его высказываний ясно 123, что наш великий поэт считал наличие устного литературного языка фактом само собой разумеющимся. В основе его лежало московско-петербургское наречие, обогащенное письменностью и упорядоченное писателями (прежде всего Пушкиным, а также его предшественниками и современниками), грамматиками и лексикографами. Конечно, московско-петербургское наречие получило литературную обработку в среде образованных людей, и устная разновидность литературного языка 123 Краткий очерк лингвистических высказываний Пушкина см. в статье: Филин Ф. П. Заметка о взглядах А. С. Пушкина на литературный язык. — Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена, 1949, т. 76, с. 5—11. 9* \М
в начале XIX в. была достояпием немногих тысяч лиц. Формироваться она начала приблизительно в середине XVIII в. В «Российской грамматике» М. В. Ломоносова A755 г.) в сжатом виде изложены не только правила письменного русского языка, но и намечены некоторые фонетические и грамматические черты устной речи. Если снять «славенские» наслоения, то мы обнаруживаем особенности живого произношения (е > 'о под ударением, склонение, спряжение, сочетания слов в предложении и прочее, свойственное русской речи образованных людей московско-петербургского круга). Дело Ломоносова продолжил А. А. Барсов, опубликовавший в 1771 г. «Краткия правила российской грамматики» для учащихся гимназий, а в 1784—1785 ir. составивший «Обстоятельную российскую грамматику», к сожалению, не увидевшую свет. У Барсова мы находим интересные сведения о нормах московского произношения, попытку описать типично русское префиксально-суффиксальное образование глагольных видов, предложение по реформе орфографии в сторону ее сближения с фонетикой живого русского языка и ряд других любопытных соображений. В 1831 г. (еще при жизни Пушкина) выходят в свет знаменитые грамматики А. X. Востокова: «Сокращенная русская грамматика для употребления в низших учебных заведениях» (переиздавалась 15 раз до 1877 г.) и «Русская грамматика ... по начертанию его Сокращенной грамматики полнее изложенная» (переиздавалась 11 раз до 1874 г.). Грамматики Востокова ориентировались на нормированный литературный язык, в том числе и на его устную разновидность, и сами немало способствовали его нормализации. Много полезных сведений об устном литературном языке имеется в «Словаре Академии Российской» 1789—1794 и 1806—1822 гг. Появление солидных кодификационных трудов само по себе говорит о многом. С появлением устной разновидности литературного языка возникает противопоставление: нормированная речь — ненормированные (с литературных позиций) языковые средства. В основу нормированной речи легло литературное московско-петербургское наречие — база нейтрального языкового пласта. Все, что включалось в нейтральный пласт (генетические исконнорусизмы, новообразования, церковнославянизмы, западноевропейские и прочие заимствования), теряло признаки своего происхождения, становилось функционально-стилистически равноправным. В ненормированную речь отошли особенности местных говоров (как уже было сказано выше, записи диалектизмов как таковых начались в XVIII в. и особенно широко развернулись в XIX в.), внетерри- ториальное просторечие, жаргоны (среди них «смесь французского с нижегородским»), ломаная русско-инонациональная речь. Конечно, диалектизмы (языковые явления, употреблявшиеся не всем народом, а только его частью на определенной территории) существовали издревле ш. Только оценивались иначе, пред- 124 Подробно об этом см. в кн.: Филин Ф9 #• Происхождение русского, украинского и белорусского языков, 132
ставления о нпх были ночеткимрц смутными. Надо полагать, что не только у носителей этих особенностей, но и во всем обществе отношение к ним было в общем терпимым, даже со стороны тех, кто владел наддиалектными койне. Не случайно проявление диалектизмов (вольное или невольное) имело место в древнерусской письменности и в письменности Московской Руси, включая все виды богослужебной литературы. Отношение к диалектизмам начинает изменяться в XVIII в. вместе с формированием устной литературной речи. Сначала неотчетливо, затем все более сознательно образованные люди начинают чуждаться диалектизмов в своей собственной речи, а если и используют их, то в стилистических целях. В XVIII в. даже наметилась особая пейзанистская языковая тенденция: изображать речь героев из низших слоев населения в нарочито «крестьянском» стиле. Ср. в комедии И. Соколова «Выдуманный клад» A782 г.): [Фома (дворник):] «Изловил. Оны мне-ка сами велели изловить-то. Я чаял заправские клады цолуются, ан это оны. . . Да что вам приспичило пойти в сад цо- ловаться, разве в избе-то места нет что ли? А вы спросите-тко ее, где она хохол-от дела». В комедии В. И. Лукина «Щепетильник» A765 г.) работник Мирон говорит: «Что же ста боярин галишься надо мною? Вить на нас дивить нецево, еще только с неделей двадчать, как мы из Галица сюда прибрели, а у нас эдаких мудрых слов ниту, и мы голчим по старинному поверью». Цокает старуха в комедии «Опекун» А. П. Сумарокова («Ах, цесной господин»), крестьянин в комедии Д. И. Фонвизина «Коркон» («цасце», «цем», «поцасту», «без посцады») и т. п. А. Граннес полагает, что авторы русских комедий второй половины XVIII в. в этом отношении целиком следуют за французскими: во французских комедиях речь крестьян изображалась в нарочито диалектной окраске 125. Так это или нет, для нас в данном случае не имеет никакого значения, так как в русских комедиях второй половины XVIII в. были сделаны попытки передать особенности русской (а не французской) народной речи. Интересно отношение к диалектизмам составителей «Словаря Академии Российской». Как замечает Ю. С. Сорокин, «на ряд этих слов составители и редакторы Словаря не могли смотреть еще как на чисто областные слова. Они ведь довольно часто употреблялись в языке произведений «низкого слога», в простом повествовании, в живой разговорной речи даже дворянского круга» 12в. Иными словами, отделение нормативного от ненормативного произошло не вдруг, а нарастало постепенно. И в XIX в. предпринимались попытки повернуть колесо истории вспять — уравнять диалектную и литературную лексику. Наиболее выразительным примером тому является автор знаменитого «Толкового 125 Граннес Альф. Просторечные и диалектные элементы в языке русской комедии XVIII века. Bergen—Oslo—Tromso, 1974, с. 40. 126 Сорокин Ю. С. Разговорная и народная речь в «Словаре Академии Российской» A789—1794). — В кн.: Материалы и исследования по истории русского литературного языка. М.— Л., 1949, с. 135. 133
словаря живого великорусского языка», который находит себе сторонников даже в наши дни. Часть диалектизмов «низкого стиля» растворилась впоследствии в литературной лексике, другая часть осталась принадлежностью местных говоров (ср. баской, рахманный, некошной и др.? употребленных Поповым в «Анюте»I27. Сложным является вопрос о происхождении просторечия. До XVIII в. под просторечием или простонародностью понимался весь некнижный язык русского народа (ср. аввакумовское «не позазрите просторечию нашему)». В него входило все: общерусская речевая основа, не подвергшаяся литературной обработке, и вся совокупность диалектных средств. «Просторечие» было обиходным устным языком всех русских, крестьян и бояр, военных и ремесленников, купцов и духовенства. В него включалось и московское койне. То есть просторечие было понятием недифференцированным. Следы такой недифференцированности сохраняются и в грамматиках и в словарях XVIII—начале XIX в. В «Словаре Академии Российской» 1806—1822 гг. термин «просторечие» толкуется как «простая речь простых людей, непросвещенных науками», а как стилистическая помета проводится противоречиво и непоследовательно. Все же, как определяет Г. П. Князькова, во второй половине XVIII в. вместе со становлением устной разновидности литературного языка возникает и просторечие как особая разновидность русского языка. До конца XVIII в. «в сознании русского общества существуют два аспекта понимания просторечия: широкое функциональное (просторечие — разговорная форма существования русского языка) и функционально-стилистическое — по отношению к литературному языку, при котором маркированным признаком просторечия выступает его снижен- ность, обусловившая характерность для низкого стиля» 128. Легко заметить, что широкий аспект восходит к формулировке Аввакума, и в XIX—XX вв. его уже нет. Новый литературный язык только вырабатывает свои нормы, он еще не совсем приспособился к обиходно-бытовому общению, поэтому герои литературных произведений (да и сами авторы) вынуждены пользоваться иным набором средств, отсутствующим в письменном языке, почерпнутым из устного языка низов населения. Среди этих средств было немало элементов с явно сниженным значением. Так стало формироваться просторечие в системе литературного языка 129. Вместе с этим возникло просторечие, стоявшее за пределами литературного языка. В городских койне утрачивались многие диалектизмы, появлялись (прежде всего в лексике и лексической семантике) новообразования, территориально не ограниченные, не полностью усваивались литературные нормы. Так образовалась 127 Там же, с. 143. 128 Князькова Г. П. Русское просторечие второй половины XVIIT века. Л., 1974, с. 25. 129 Ковалевская Е. Г. Лингвистическое исследование текстов русских драматических произведений конца XVIII—первой четверти XIX в. АДД. Л., 1971. 134
наддиалектная обиходная речь, которая оказалась своеобразной прослойкой между устным и литературным языком и местными говорами. Как считает Л. И. Баранникова, социальная база этого просторечия была расплывчатой. Им пользовались разные слои городского населения, не получившие должного образования или в целях производственного и бытового общения: дворяне, мещане и т. п.130 Главное отличие внелитературного просторечия от диалектов — общерусское распространение его особенностей. Лица, говорившие (и говорящие теперь) на внелитературном просторечии, пользовались (и пользуются) и средствами литературного языка, недостаточно освоенными, и диалектизмами, неполностью изжитыми, однако нельзя все смешивать в одну кучу. Диалектизмы проникают и в речь высокообразованных людей, но из этого не следует, что диалектные особенности можно ставить в один ряд с литературно нормированными явлениями. Не следует приравнивать и принципиально различные категории: специфические особенности общерусского внелитературного просторечия и обязательно территориально ограниченные диалектизмы, имеющие изоглоссы на землях русского языка. Впрочем, к этому вопросу мы еще вернемся. Сам термин «просторечие» оказывается двусмысленным, но за неимением другого подходящего обозначения мы вынуждены им пользоваться. Вопрос о генезисе просторечия предстоит еще исследовать, что правильно отметила Пиренка Пенкова в своей рецензии на монографию Г. П. Князьковой т. Итак, в эпоху Пушкина завершается сложение русского национального языка во всех его разновидностях. Народный язык, обогащенный разнообразными средствами, окончательно закрепляется в литературе. Разумеется, на этом его развитие не заканчивается и не может быть закончено. Кое-что, что было нормой в пушкинское время, устарело или вовсе вышло из употребления. Ср. в произведениях Пушкина: засуха (теперь это диалектизм), музыка (ударение, тоже сохранившееся в некоторых говорах), клоб склуб\ турка стурок', взойти свойти', восполнить («и вос- помнил ваши взоры, ваши синие глаза»), филомела — в переносном значении ссоловей' (из древнегреческой мифологии), форте- ция снебольшое укрепление', снебольшая крепость' и т. д. А главное не это. В современном языке появилось огромное количество новых понятий и соответствующих им слов и выражений, изменились стилистические оценки языковых явлений, произошли другие существенные изменения в языковой структуре и ее функциях. Все это наталкивает некоторых лингвистов на мысль, что установление хронологических границ современного русского литературного языка времени Пушкина условно и нуждается 130 Баранникова Л. И. Просторечие как особый социальный компонент языка — В кн.: Язык п общество, вып. Я, Саратов, 1974, с. И. 131 Пенкова П. [Ред. на:] Князькова Г. П. Русское просторечие второй половины XVIII века. — Russian linguistics, 1975, t. 2, N 1/2, с. 125.
в пересмотре, «что во многих научных работах, в том числе и в Академических грамматиках A953, 1954 и 1970), язык нашего времени если не противопоставляется, то сопоставляется с языком эпохи Пушкина. Представление о таких хронологических рамках современного русского литературного языка иногда толкуется как расширительное, даже как дань традиции» 132. С такими сомнениями согласиться нельзя. Традиция вести начало современного русского литературного языка от Пушкина настолько укоренилась в нашем обществе, что она сама по себе стала также объективным фактом, с которым не считаться нельзя. В самом существенном языковая система литературного языка времени Пушкина и современная система совпадают. Языковое наследство Пушкина остается актуальным. Пушкина и его современников современный массовый читатель понимает и считает своими любимыми писателями. В академических грамматиках и словарях многочисленные примеры из произведений Пушкина приводятся наравне с цитатами из сочинений наиновейших авторов. И если к некоторым из этих примеров приставляется стилистическая помета «устар(елое)», то ту же помету мы ставим и при некоторых примерах поздних писателей, в том числе и советской эпохи. Глубоко прав был В. И. Ленин, когда считал необходимым составить для культурных нужд современного населения словарь современного русского языка «от Пушкина до Горького» (что и было выполнено советскими языковедами). Язык Пушкина и язык Горького — один и тот же национальный язык в его ведущей письменно-литературной разновидности. Разумеется, этот язык, совершенствуясь и обогащаясь, изменяется. Образно можно сказать, что если пушкинский язык — современный русский литературный язык времени своей юности, то язык Ленина, Толстого, Горького — тот же язык времени своей зрелости, могущества и расцвета. Все развивающееся проходит через определенные этапы. Поиски этапов развития современного русского языка вполне законны хотя, как уже было сказано в первой главе, устанавливаемые границы искомых этапов условны. Лермонтов, Гоголь, Герцен, Белинский, Тургенев, Достоевский, Толстой, Чехов, Горький и многие другие наши писатели, общественные деятели и ученые, многочисленная интеллигенция — все вносили свой вклад в изменение и обогащение литературного языка. Но есть один несомненный рубеж, который стал весьма заметной вехой на пути развития современного русского языка, — Великая Октябрьская социалистическая революция, за которой последовали общенародная культурная революция, становление социалистической русской нации. Для русского литературного языка послеоктябрьского периода характерны огромное и все возрастающее лексико-семантическое обогащение, особенно в связи с на- Горбачевич Я. С. Нормы современного русского литературного языка. М.Л1978, с. 15.
^чно-технической революцией, демократизация его норм, вызванная наступившей грамотностью широких слоев населения и активным их участием в строительстве некого социалистического общества, и соответственно заметные сдвиги во всей стилистической системе. В первые послеоктябрьские годы дело не обошлось без потрясений. Некоторые (далеко не все) прежние нормы под наплывом ненормативных элементов из просторечия, местных говоров и жаргонов заколебались, что отмечается всеми исследователями литературного языка того времени (А. Мазоном, А. П. Баранниковым, Л. В. Успенским, А. М. Селищевым и другими 133). Нашлись паникеры и недоброжелатели, которые (кто со страхом, а кто со злорадством) заговорили о разрушении и гибели русского литературного языка. Однако не они определяли ход исторического развития. Деятели народного просвещения призывали повышать языковую культуру масс. Л. П. Якубинский в те времена писал: «Едва ли в этот переходный период следует сидеть сложа руки и ждать у моря погоды, полагаясь на „естественный" ход вещей. Необходимо руководить развивающимся процессом, учитывая все его особенности» 134. Плоды образования не замедлили сказаться. «В 30-е годы начинается укрепление и стабилизация норм литературного языка» 135. Теперь нормы нашего литературного языка представляют собой стройную и устойчивую систему (конечно, не застывшую, а постепенно изменяющуюся). Таким образом, можно выделить два самых крупных и наиболее существенных этапа в истории современного русского литературного языка: 1) от Пушкина до Великого Октября и 2) после 1917 г. до наших дней (что не исключает, а предполагает частные подразделения внутри каждого этапа). Это деление относится ко всему национальному языку, только с некоторыми уточнениями. Перелом в истории местных говоров произошел в результате социалистической коллективизации сельского хозяйства. Старая деревня исчезла, а вместе с ней и относительная замкнутость крестьянской жизни с ее прежними обычаями, песенным фольклором (в тридцатых годах на наших глазах хороводные, свадебные и иные песни заменились частушками как жанром, отражающим злободневные интересы сельского населения) и всем бытовым укладом, характерным для частнособственнического хозяйства. Наметилось заметное сближение деревни с городом. Началось интенсивное переселение деревенских жителей в города. Стала распространяться всеобщая грамотность. База местных говоров оказалась подорванной, их системы стали расшатываться *33 Обзор литературы о русском языке после Октября см. в статье: Кожин А. Н. Из истории изучения и развития словарного состава русского языка в советском обществе. — Уч. зап. Московск. гос. пед. ин-та им. Н. К. Крупской, 1963, т. 138, вып. 8, с. 45—65. 134 Якубинский Л. Я. Ответ на анкету журнала. — Журналист, 1925, № 2, с. 7. *36 Русский язык и современное общество. Лекгпка современного русского литературного языка. М., 1968, с 61. 137
и разрушаться под мощным воздействием литературного языка. В языке колхозников происходят значительные перемены 136. Серьезные изменения происходят и в просторечии. Начинают интенсивно исчезать производственные жаргоны (условные языки), которые теперь мало кто знает137. Одним словом, в структуре современного русского языка происходят заметные изменения. Все это не могло не наложить отпечатка на так называемое «языковое сознание» (этот термин впервые, кажется, был употреблен Л. В. Щербой). А что это такое, языковое сознание? Это осознанное представление владеющих литературным языком о том, что в языке (письменном и устном) правильно или неправильно, возможно или невозможно, предпочтительно или менее предпочтительно, нейтрально или стилистически маркировано, допустимо или недопустимо. Такое представление опирается на знание объективно существующих в данное время норм языка (кодифицированных и некодифицированных, так как все бесконечное многообразие языковых явлений, например всех возможных сочетаний слов, кодифицировать практически нельзя). Нормы языка не совпадают с так называемым узусом, т. е. как на самом деле пишут или говорят не все, кто пользуется литературным языком, владеют им в полной мере, не все чувствуют его законы. С языковым сознанием имеют дело все, а особенно кодификаторы, т. е. лица, пишущие грамматики, составляющие словари современного языка, редакторы изданий, корректоры, правщики и т. д. Кодификаторам всегда приходится быть начеку. Они и сами могут ошибаться. Чтобы избежать ошибок, необходимо иметь все нужные справочные пособия, картотеки (извлечения цитат из авторитетных источников), учитывать коллективное мнение. В неопубликованной рукописи академической грамматики (!) встретился пример «учитель уважаем». Возможно ли такое сочетание? Возможно, но оно не соответствует современному языковому сознанию, такой конструкции не нашлось в большой картотеке академического словаря. Нормальны «уважаемый учитель», «учителя уважают», но «учитель уважаем» теперь явно искусственное сочетание (между прочим, оно было в книжном языке XVIII в.). Так никто не пишет и не говорит, языковое чутье подвело лингвиста, предложившего этот пример. Кодификаторы на каждом шагу встречаются с разного рода затруднениями. Поскольку они опираются на источники (картотеки и пр.), им нужно определить, с какого времени начинается наше языковое сознание, живая система языка. В. В. Виноградов в 1966 г. высказал мысль, что эта система, «язык нового времени», Щ Одно из первых описаний этого процесса дано в статье: Филин Ф. П. Новое в лексике колхозной деревни. — Литературный критик, 1936, № 3, с. 135—159. 137 Бондалетов В. Д. Условные языки русских ремесленников и торговцев, вып. 1. Рязань, 1974. 138
сложился в 90-е годы XIX в.—начале XX в.138 В словаре-справочнике «Трудности словоупотребления и варианты норм русского литературного языка» (Л., 1973) под редакцией К. С. Горбачевича «нижней границей» современного литературного языка был признан период конца 30-х—начала 40-х годов нашего века 139. Иные предлагают считать нижней границей современного литературного языка 1917 г., другие — 1945 г. (конец Великой Отечественной войны) и т. д. В таких предложениях нет недостатка, причем в каждом из них есть свои разумные основания. Однако наличие разнобоя в мнениях указывает на то, что попытки установить начало современного языкового сознания или, что одно и то же, современного (в узком смысле этого слова) языка, неосновательны, субъективны. В системе литературного языка постоянно что-то изменяется, день сегодняшний в чем-то не совпадает с днем вчерашним. Языковая система изменяется не сразу во всех своих звеньях. Основа ее сохраняется в течение длительного времени, а некоторые детали живут недолго. Строго говоря, современное языковое сознание, если бы его можно было «сфотографировать» со всеми его мельчайшими оттенками, это сознание текущего года или даже дня. Не случайно в многочисленных переизданиях однотомного «Словаря русского языка» С. И. Ожегова мы находим постоянные поправки и дополнения, часть которых отражает действительно происходящие изменения в языке (в ударениях, стилистической окраске слов и форм и т. п.). Практически такую «фотографию» осуществить невозможно. На что же в таком случае нужно ориентироваться? На доброкачественные источники литературного языка со времен Пушкина с поправками, которые вносит коллективное языковое сознание высокообразованных и имеющих хорошее чувство языка людей времени, когда создается то или иное кодификационное пособие. А если это пособие для своей подготовки требует многие годы (таковы, например, большие академические словари)? Может случиться (и случается), что начало многотомного пособия будет кое в чем (но, разумеется, не в своей основе) расходиться с его концом. Устранение таких расхождений можно осуществлять в повторных исправленных изданиях, на которые не затрачиваются долгие годы. Другого выхода я не вижу. Развитие русской социалистической нации неизбежно выдвинуло литературный язык на роль главного средства общения подавляющего большинства русского населения и всех лиц нерусского происхождения, владеющих русским языком. Однако пока существуют и другие разновидности русской национальной речи. Выше уже говорилось о резком сужении базы местных говоров, об интенсивном разрушении их системы. Как показывают исследования Л. И. Баранниковой, Л. М. Орлова и других современ- 138 Виноградов В. В. Семнадцатитомный словарь современного русского языка. — ВЯ, 1966, № 6, с. 8. 139 Горбачевич /?, С. Нормы современного русского литературного языка, с. 16. 139
ных диалектологов, местные говоры как цельные речевые единицы со своей особой системной организацией, известные по учебникам русской диалектологии и прежним диалектологическим описаниям, теперь уже почти не существуют. Носители говоров в своей основной массе ориентируются на литературный язык. Конечно, всеми нормами литературного языка они овладевают не сразу. Возникает переходное состояние от архаических говоров, типичных для доколхозной деревни, к литературному языку, которое можно назвать полудиалектной речью. Сельские полудиалекты сближаются с городским внелитературным просторечием вплоть до их полного совпадения. В полудиалектах лишь явственнее проступают региональные рудименты. Границы полудиалектов расплывчаты и зависят от степени образованности их носителей. Полудиалекты — явление временное. Они исчезнут, как только их носители овладеют литературным языком. Современным диалектологам приходится обычно не просто записывать системы архаических говоров, как это делалось недавно, а производить отбор фактов из общего потока полудиалектной речи, чтобы реконструировать прежние системы (что таит в себе опасность субъективизма). Во всяком случае, представителей относительно хорошо сохранившихся архаических говоров приходится теперь разыскивать — так далеко в культурно-языковом отношении продвинулась вперед современная колхозная деревня. Однако это еще не значит, что диалектные особенности вовсе исчезли и перестали так или иначе воздействовать на литературный язык. Многие из них оказываются живучими и в виде отдельных элементов сохраняются в речи даже высокообразованных людей (особенно интеллигентов первого поколения). Проявляющаяся в той или иной степени региональная окрашенность речи носителей литературного языка и послужила основанием для утверждения о существовании территориальных вариантов русского литературного языка. Однако это является недоразумением. Вариант, как известно, -г видоизменение, разновидность чего-либо. По отношению к литературному языку термин «территориальный вариант» может означать только равноправное существование в различных местностях неодинаковых средств выражения одного и того же, причем на всех языковых уровнях. Существуют, например, американский вариант английского языка, канадский вариант французского языка, различные центрально- и южноамериканские варианты испанского языка и т. д. Каждый из таких вариантов считается в своей стране образцовым, общепринятым. При определенных исторических обстоятельствах один вариант может оказывать воздействие на другой. В настоящее время, например, нормы американского варианта начинают распространяться в Англии и сосуществовать с литературными нормами метрополии, но это другой вопрос. Но есть ли основания говорить о московском, воронежском, архангельском, сибирском и т. д. территориальных вариантах русского литературного языка, одинаково образцовых, равноправных? Таких 140
оснований нет. Нельзя ставить в один ряд общепринятые литературные нормы и диалектные отклонения от них. Между тем некоторые лингвисты делают это, смешивая категории нормы и узуса. Например, Н. Б. Парикова считает «южнорусским вариантом литературной речи» обследованные ею фонетические особенности языка четырнадцати интеллигентов — жителей города Орла. В речи этих интеллигентов она отмечает очень высокую частотность фрикативного у с его оглушением в х, звонкий губно-зубной неоглугааемыи в или губно-губной w в позициях, когда в литературном языке произносится оглушенный ф, и некоторые другие явления, типичные для южновеликорусских говоров 140. Действительно, фрикативный у очень устойчив в речи интеллигенции южновеликорусского происхождения, так же как билабиальный w и его позиционные замены. У вполне образованных людей встречаются и диалектное отвердение губных (любою или любоу, крои? 'кровь', сем ссемь'), следы диссимилятивного аканья (например, у смоленцев), оканья (у северновеликорусов), формы род.-вин. падежа ед. ч. мене, тебе, себе, лексические регионализмы и иные диалектные явления. Однако подобные регионализмы в речи образованных людей — остатки полудиалектов, о которых речь шла выше, которые стоят за пределами литературной нормы и которые следует изживать. Разумеется, изучать их следует, но только не в качестве вариантов литературного языка. В языке художественной литературы, а в определенных случаях и вне ее, диалектизмы используются для характеристики особенностей речи героев произведений, обстановки, эпохи и в других стилистических целях. В тех же случаях, когда диалектизмы приобретают права литературного гражданства, они теряют свой региональный характер, становятся неотъемлемыми элементами русского литературного языка. Примеров тому можно было бы привести множество. Упомянутая выше норма мене, тебе, себе когда-то была общеславянской и общевосточнославянской нормой, а новообразования меня, тебя, себя — диалектизмом, но с развитием московского койне и закреплением норм московской речи в литературном языке меня, тебя, себя стало литературным достоянием, а мене, тебе, себе было вытеснено в диалектную сферу. То же самое произошло с окончанием 3-го лица настояще-буду- щего времеви -ть, которое было вытеснено окончанием (ранне- диалектным) -т, словом орать, замененным в литературном языке бывшим диалектизмом пахать, и т. п. Включение лексических диалектизмов в состав литературной лексики происходит и в наше время, особенно в сельскохозяйственной терминологии: стерня, теребить (от которого производные льнотеребилка, лънотеребление, льнотеребильщик), зябь, лущить (стерню) ш, окот (овец) и многие другие слова стали 140 Парикова Н. Б. О южнорусском варианте литературной речи. — В кн.: Развитие фонетики современного русского языка. М., 1966, с. 125—135. 141 Мещерский П. А. О некоторых закономерностях развития русского литературного яаыко в советский период. — В кн.: Развитие русского языка 141
общелитературными. Какими были их диалектные ареалы, можно установить только путем специальных разысканий. Между прочрш, высказывается мнение, будто бы диалектизмы становятся словами литературного языка, пройдя ступень просторечия. Просторечие рассматривается как обязательная прослойка между говорами и литературным языком 142. Л. И. Балаходова показала, что это совсем не так: многие диалектизмы (лекрйческие и семантические) проникают в литературный язык непосредственно, минуя просторечие, когда возникает потребность в общенародном обозначении реалии, ранее бывшей местной, и при некоторых других обстоятельствах. Так произошло со словами пимы, вобла, каюр, поморье и др.143 Сказанное выше относится и к употреблению русского языка нерусскими как в нашей стране, так и за ее пределами. Известно, что степени овладения неродным языком различны. Лица, для которых русский язык стал вторым языком, нередко привносят в, его систему особенности своих языков. Украинцы, говорящие по-русски, вместо взрывного г могут произносить (и произносят) фарингальный h (hopa вместо гора), белорусы, в соответствии с фонетическими особенностями своего языка, — твердый р вместо мягкого (зорка, а не зорька), узбеки могут назвать арыком любую канаву и т. п. Явления интерференции бывают на всех уровнях и подуровнях языка, они своеобразны в зависимости от структур родных языков. Естественно, что русский литературный язык с чертами интерференции в национальных республиках, областях, округах, а также в зарубежных странах оказывается локализированным. Возникают его украинский, белорусский, эстонский и очень многие другие ареалы. Некоторые особенности интерференции по мере усовершенствования знаний русского языка сравнительно быстро изживаются, другие оказываются довольно устойчивыми. К ло- кализмам диалектным прибавляются локализмы инонациональные. Можно ли все эти локализмы ставить в один ряд с нормами, утвержденными в русском литературном языке, и говорить об инонациональных вариантах нашего языка? Конечно, нет. «Кавказский акцент» всегда останется акцентом, как и «русский акцент» любого другого языка (т. е. явления интерференции, привносимые русскими при овладении какими-либо другими языками). В отличие от американского и других равнозначных территориальных вариантов английского языка образование подобных вариантов русского языка пока не предвидится. Единственное, в чем есть объективная потребность, это повышение культуры русской речи у нас и за рубежом, полное овладение нормами русского литера- после Великой Октябрьской социалистической революции. Л., 1967, с. 16 и ел. 142 Гецова О. Г. О характере областного (диалектного) словаря. — Филол. науки, 1964, № 3, с. 96—105. 143 Балахоиова Л. И. Диалектного происхождения слова в литературном языке. — В кн.: Слово в русских народных говорах, Л., 1968, с. 18—36, 142
турного языка, чему посвящена обширнейшая научная и учебная литература ш. Наивными являются рассуждения, которые иногда приходится слышать, что оканье ничуть не хуже аканья, фрикативный у или фарингальный h не уступает взрывному г, а «кавказский акцент» вовсе не так плох. Нормы литературного языка — категория не биологическая, а глубоко социальная. Они складывались веками, утверждались обществом и изменяются только обществом. Их объективная кодификация хотя и устанавливается учеными, не подлежит произвольному изменению. Когда речь идет о «территориальных вариантах» русского литературного языка, то сложнее обстоит дело с явлениями, проникающими не из говоров, а возникающими в больших культурных центрах, но ив этих случаях положение в принципе не изменяется. Авторы книги «Русский язык и советское общество» затрагивают вопрос о петербургско-ленинградском и московском произношениях как о «локальных разновидностях» русского литературного языка. Правда, считают они, локализмы в произношении «не были значительными даже и в XIX в. Они характеризовали речь только некоторой части населения», прежде всего представителей чиновных слоев Петербурга и в известной степени полумещанской среды 145. Что же это за локализмы? В первую очередь это «драматическая борьба» петербургского эканья и московского иканья: эканье будто бы поддерживалось северновеликорусским диалектным окружением, а иканье — южновеликорусским. Такое утверждение бездоказательно. В северновеликорусских говорах кроме эканья имеются разные виды ёканья и иканья, а для южновеликорусских говоров были характерны прежде всего многочисленные типы яканья. Закономерное иканье — новообразование московского койне. Происхождение эканья, имевшегося не только в Петербурге, связано с «высоким», книжным стилем произношения (аналогично ему «книжное», а не диалектное оканье, державшееся в XVIII—первой половине XIX в., например в чтении поэтических произведений). Не случайно Р. И. Аванесов писал по поводу декламации стихотворения С. Я. Маршака «Словарь»: «В связи с торжественно-философским характером стихотворения, икающее произношение было бы неуместным» ш. То же самое можно сказать и о других «петербургско-ленинградских» фонетических особенностях: произношении а после шипящих перед твердыми согласными, а по аналогии и перед мягкими {жара, шагать, шаги вместо старомосковского жэира, шэигатъ, шэ^ги), твердое произношение губных перед заднеязычными {немкой, лапкой вместо 144 См. книги (с большой библиографией в них): Русский язык в современном мире. М., 1974; Русский язык как средство межнационального общения. М., 1977; Развитие национально-русского двуязычия. М., 1976; Русский язык — язык межнационального общения и единения народов СССР. Киев, 1976; Культура русской речи на Украине. Киев, 1976, ^ др. 145 Русский язык и советское общество. Фонетика современного веского литературного языка. М., 1968, с. 20. 146 Аванесов Р. И, Русское литературное произношение. М., 19t> ,, . 168. 143
старомосковского нем'к?и, лап'к?и) и других явлениях. Сюда же надо присоединить и широко распространившееся произношение -гий% -кий, -хий (старомосковское -гъй, -къй, -хъй): долгий г горъ- кийх тихий, произношение -ги, -ки, -хи В/^тлагольно-именных формах (подрагивать % подрагиванье1 постукивать, смахивать наряду с старомосковским подрагивать, постукивать, смахывать)% резкую убыль слов с сочетанием -шн на месте -чн (молошный, сер- дешний и пр. теперь произносятся мдлочний, сердечный и т. п.; еще удерживаются конешно^ скушно й немногие другие) и ряд других изменений, которые с местными говорами никак не связаны. То^ что получило обозначение петербургско-ленинградского в орфоэпии, возможно1 в своих истоках и было особенностями речи петербургского чиновничества (что еще надлежит доказать), стремившегося сблизить московские нормы произношения с орфографией и больше сохранявшего традиции «высокого» книжного стиля. Однако тенденция относительного сближения орфоэпии с нормами письма, получившая особенно отчетливое выражение после Октября, когда литературным языком стали овладевать широкие массы населения (прежде всего через письменность, так как семейных традиций литературного произношения у них не было), с самого начала, т. е. еще в XIX в., была общерусской, обусловленной причинами культурно-социальными, а не территориальными. Произношение -гий, -кий, -хий, а также -ги, -ки, -хи в глаголах и именах и некоторые другие явления, вошедшие в современные литературные нормы, совсем не были свойственны русским говорам. Они, несомненно, книжного происхождения (стали произносить так, как написано, глаза воздействовали на органы речи). Таким образом, название «петербургско-ленинградское» произношение весьма условно, его нельзя понимать буквально. Не имеет какого-либо территориального ограничения и московское произношение. Еще в XVII—XVIII вв. оно стало восприниматься как образцовое, т. е. из локального превратилось в общерусское. Городские локализмы, которые могли возникать и возникали в ограниченном количестве, не поднимались выше жаргона и стояли, как и сельские диалектизмы, за пределами литературных норм. Мне самому приходилось слышать в речи представителей коренной петербургской интеллигенции произношение Швэция, швэдский, цвэт (гиперкорректное произношение на манер хри- зантэма и такого же рода заимствованных слов?), однако оно не было таким же нормативным, как Швеция, шведский, цвет. Удивили меня в 1931 г. никогда не слыханные в Москве «ленинградские» слова вставочка сручка, в которую вставляют стальное перо' и сапоги слюбая кожаная обувь'. В ССРЛЯ слово вставочка сопровождается пометой «в просторечии и обл.» и цитатой из «Детства Никиты» А. Н. Толстого: «Но дальше про лес писать было трудно. Никита грыз вставочку, глядел в потолок». В СРНГ помещены с тем же значением вставка (Солецк. Новг.), вставочка (Иван., Кирил., Новгм Ленингр.). Ручки для письма со стальными 144
перьями появились только в XIX в., этимология их обозначения прозрачна. Скорее всего слово вставочка, называющее предмет (по происхождению) городско%культуры, образовалось в среде петербургского населения, откуда стало проникать в сельские местности. Оно вошло в разряд диалектизмов и не стало в русском языке конкурентом слову ручка. Что касается пометы «в просторечии^ то она явно ошибочна, поскольку вставочка не получило общерусского распространения. Слово сапоги слюбая кожаная обувь' совсем не помещено в ССРЛЯ как стоящее за пределами литературного языка. Нет его и в Словаре Даля. Между прочим, сапоги с любая кожаная обувь, в том числе и башмаки' было хорошо представлено в текстах старославянского и древнерусского письма. По-видимому, этот семантический архаизм попал в речь петербуржцев из местных говоров. Но каково бы ни было происхождение подобного рода городских локализмов, они не дают никаких оснований говорить о территориальных или локальных вариантах русского литературного языка. Существующие в современном литературном языке орфоэпические и иные варианты (а их имеется очень много) или одинаково свойственны речи любого носителя литературного языка, или же их преимущественное употребление (и даже неупотребление) зависит от возраста, культурных навыков, стилистической установки речи и иных причин. Локальные же разновидности носят совсем иной характер. В наше время совершенно исключено, чтобы какие-либо территориально-обособленные идентичные по функции явления русского языка были бы в равной мере нормативными. То, что считается правильным или неправильным в Москве, точно так же оценивается в Ленинграде и в любом другом месте, где звучит русский литературный язык. Нужно решительно отличать литературные языковые варианты (нередко имеющие разную степень употребительности и неодинаковую стилистическую окраску) от диалектных примесей, свойственных и многим грамотным людям. Диалектные примеси обществом оцениваются как лингвистический дефект, подлежащий устранению. Современный русский литературный язык можно определить как в высшей степени централизованную систему норм, через призму которой всякие территориальные отклонения (исключая художественную речь, в которой диалектизмы бывают в умеренной дозе необходимы для стилистических целей) рассматриваются как явление отрицательное, от которого культурному человеку нужно избавляться. Не исключено, однако, что в отдельных случаях общепринятые варианты норм в различных местностях употребляются неодинаково часто. Возможно, например, что в Москве чаще употребляется мягкое произношение т в слове пет?ля (нормально и петля с твердым га), чем в Ленинграде, но констатация таких фактов (интересная для науки) не имеет никакого отношения к проблеме локальных вариантов литературного языка, поскольку ттСл и тал и им подобные явления нормативны на всей территории распро- Ю Ф. П, Филин 145
странеиия русской литературной речи. Можно считать даже несомненным, что многие вариативные нормы им/ют диалектное происхождение, но не следует смешивать генетический план с функциональным. Если оба варианта считаются приемлемыми для всех, говорящих на русском литературном языке, то в аспекте современной нормы их локальное происхождение безразлично, оно представляет интерес только для цбтории языка. Осторожности ради к этому следует добавить, Что опыты статистического учета частоты употребляемости в разных местах того или иного варианта не могут не вызывать сомнений, поскольку анкетным способом охватывается обычно небольшое количество лиц (десятки или сотни, в лучших случаях — тысячи говорящих), тогда как анкетирование, во избежание случайностей, должно быть массовым (особенно при современной подвижности населения). Следует заметить, что ложное представление о территориальных вариантах русского литературного языка смыкается с существующим у некоторых писателей-антинормализаторов мнением, будто бы русского литературного языка с его строгими централизованными нормами вообще не существует, что прав был В. И. Даль, предлагавший открыть неограниченный доступ в литературу всем ненормативным средствам русской речи; вся огромная работа по повышению культуры речи, ведущаяся в нашей стране, в таком случае оказывается ненужной. Но мы хорошо помним задание В. И. Ленина создать словарь образцового русского языка (которое выполнено советскими языковедами), его заветы бороться за чистоту русского языка. Помним об отношении А. М. Горького к злоупотреблению областными словами и выражениями. Эти писатели явно смешивают обязательное подчинение любого грамотного человека общепринятым литературным нормам и право художника на индивидуальность способов воплощения его замыслов в языке. Конечно, ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову предложение, чтобы все писатели стремились к одному («усредненному» стандартному языку. Общепринятый литературный язык и язык художественной литературы, как и другие способы индивидуального образного выражения мысли, как уже говорилось выше, не одно и то же. К этому вопросу мы еще вернемся в последней главе настоящей книги. Говоря о языковых вариантах, нужно еще сказать о профессионализмах. Лексика профессий безгранична, непрерывно возрастает и к проблеме вариантов отношения не имеет 147. Все же в своей незначительной части она содержит особенности (в произношении, формах, словообразовании), представляющие собою дублеты по отношению к своим общелитературным эквивалентам. Ср. морские компас, маяка (мн. ч. маяков), бота (вместо боты), танкера, на флоте, у горнодобытчиков добыча, математическое 147 Специфика специальной терминологии исследована в обстоятельной книге: Даниленко В. П. Русская терминология. Опыт лингвистического описания. М., 1977. 146
разбиение (вместо разбивка) и т. п. Среди профессионализмов имеются явно разговорно-просторечные элементы (загранка Заграничное плавание', заякорить ^поставить на якорь', каботажка 'каботажное плавание', скаботажное судно') и локализмы (арх. багренёц смелкие кусочки льда'; волж. банок 'подводный рукав реки'; касп. 'фарватер'; черномор. берцб скол для укрепления рыболовной снасти'). Профессиональные локализмы относятся к разряду диалектизмов и, естественно, в состав литературного языка не входят. Они достаточно многочисленны 148. Наличие общерусских централизованных норм литературного языка, конечно, не означает, что современный литературный язык представляет собой застывшую систему. В любом языке (исключая искусственные кибернетические языки) всегда имеются противоречия, антисистемность 149, обусловленная как внутренними законами его развития, так и внешними воздействиями (внутреннее переплетается с внешним). Преодоление постоянно возникающих противоречий — движущая сила развития языка. Прогресс мышления, расширение и углубление знаний — непременные факторы его совершенствования. Русский литературный язык не представляет собой исключения из этого общего правила. Он находится в непрерывном движении. Одним из важных проявлений его движения являются сосуществование, борьба и размежевание вариантов на всех языковых уровнях. Вообще если бы не было различных способов выражения «одного и того же» в пределах одной языковой системы (эти способы выражения и есть варианты), не существовало бы и категории нормы: если не из чего выбирать, то нет и явления правильности—неправильности. Индивидуальные ошибки в речи, всякого рода окказионализмы (например, придуманные и не принятые в обществе слова) в счет не идут, поскольку они стоят вне языковой системы. Не случайно интерес к правильностям и неправильностям в русском литературном языке возник в XIX в. в русской лексикографии и оказался устойчивым 150. Особый подъем лексикографии вариантов речи происходит в последние два десятилетия. Выходят в свет труды: «Русское литературное произношение и ударение. Словарь-справочник» под редакцией Р. И. Аванесова и С. И. Ожегова (М., 1960), «Правильность русской речи. Трудные случаи современного словоупотребления. Опыт словаря-справочника» под редакцией С. И. Ожегова (М., 1962), «Правильность русской речи. Словарь- справочник» Л. П. Крысина и Л. И. Скворцова под редакцией 148 Р. Э. Порецкая в своей работе «Орфографический морской словарь. Опыт словаря-справочника» (М., 1974) приводит свыше девятисот областных морских терминов (с. 234—262 словаря). 149 Будагов Р. А. Система и антисистема в науке о языке. — ВЯ, 1978, № 4, с. 3—17. 150 Подробный обзор такого рода словарей дается в книге: Граудина Л. К., Ицкович В. А., Катлинская Л. П. Грамматические варианты. Опыт частотного словаря. (Проект). М., 1971. 10* Ш
С. И. Ожегова (М., 1965), «Краткий словарь трудностей русского языка для работников печати» (М., 1968), «Трудные случаи употребления однокоренных слов русского языка. Словарь-справочник» Ю. А. Бельчикова и М. С. Панюшевой (М., 1968), «Трудности словоупотребления и варианты норм русского литературного языка» под редакцией К. С. Горбачевича (Л., 1973), «Грамматическая правильность русской речи. Опыт частотно-стилистического словаря вариантов» Л. К. Граудиной, В. А. Ицковича, Л. П. Катлинской (М., 1976) и другие работы. В. И. Чернышев открыл обсуждение проблемы языковой вариантности в связи с нормами литературного языка в теоретическом планеш. В. И. Чернышев указывал на большие трудности в установлении того, что является правильным и что — неправильным. Нужно ориентироваться на лучшие образцы классической литературы, на авторитетные грамматики и словари. Однако в этих источниках в наше время многое устарело, вышло из употребления. Например, очень внимательный к языку Карамзин находил хорошими нетерпимые теперь формы домы, постеля, перед ражнивая, ярмонка, картеча. Стало быть, «основной источник лучшей современной речи — нынешнее ее употребление». Но как определить это употребление, когда число лиц, говорящих на литературном языке, очень велико, «а личный опыт говорящего ограничивается сравнительно небольшим случайным кругом людей»? «Вообще мы должны признать, что для изучения современного литературного языка необходимо пользоваться всеми его источниками, т. е. существующим употреблением, словоупотреблением писателей и грамматиками, излагающими факты языка в научном и критическом освещении» 152. Ответ на поставленный вопрос дан верный, но слишком общий. Наблюдения В. И. Чернышева, сделанные в начале нашего столетия, и теперь не утратили своей ценности, но они неполны, а кое в чем устарели. Даже от некоторых более поздних (двадцатые-тридцатые годы) норм, зафиксированных отличным знатоком московских норм произношения Д. Н. Ушаковым, приходится отступать, так как современная орфоэпия уже не во всем совпадает с этими нормами. Крупнейший специалист в области русской орфоэпии, ученик Д. Н. Ушакова и ревнитель московских норм произношения Р. И. Аванесов пишет: «Во всех неясных случаях следует обращаться к специальным пособиям и справочникам. Подробные сведения читатель найдет в „Толковом словаре русского языка" под ред. Д. Н. Ушакова. Во введении к этому словарю кратко описаны важнейшие особенности русского литературного произношения, но почти целиком применительно к старым московским нормам, без достаточного учета изменений в произношении, имевших место в советскую эпоху. Естественно, что этот словарь, вышедший до войны 1941—1945 гг., не мог 1Ъ* Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи. Опыт русской стилистической грамматики. СПб., 1909; 2-е изд.: СПб., 1913. I»? Чернышев В, И. Избр. труды, т. 1. М., 1970, с. 448—449. 148
учесть изменений в произношении, пережитых русским языком в последние десятилетия. . . Однако, следует иметь в виду, что в случаях колебаний в словаре под редакцией Д. Н. Ушакова указываются старые московские нормы, многие из которых. . . уже устарели и вышли или выходят из употребления» 1б3. Книга Р. И. Аванесова «Русское литературное произношение» широко известна у нас и за рубежом, о чем свидетельствуют ее многочисленные издания, в том числе и для заграницы. Нормы орфоэпии, которые в ней рекомендуются с поправками на современность, можно считать образцовыми, на них нужно ориентироваться. Однако и в рекомендациях Р. И. Аванесова имеется кое- что из тех старомосковских особенностей, которые «вышли и выходят из употребления». В качестве примера можно привести произношение наиболее употребительных женских отчеств от имен на -ей. Р. И. Аванесов считает единственно правильным произношение одного стяженного е на месте сочетания ее: Алек- севпа (вспомним здесь грибоедовское, «что станет говорить княгиня Марья Алексевна»), Андревна, Матвевна, Сергевна и т. п. «Произношение этих отчеств без стяжения, со звуками [еэ], не может быть рекомендовано даже в публичной речи, в которой вообще в большей мере допускаются книжные элементы»154. То же относится к отчеству Николавна, которое следует произносить с одним а. Однако это старомосковское (и широко распространенное в говорах) произношение теперь пришло в явное противоречие с тенденцией сближения произношения и право* писания. Интеллигенция, не искушенная в филологических тонкостях, воспринимает его как фамильярно-сниженное и даже оскорбительное (ведь Алексевна, Николавна относится к личностям), в чем я неоднократно убеждался на собственном опыте в разных городах страны, в том числе и в Москве. Проблема вариантности и нормы продолжает оставаться остро актуальной. Из огромной посвященной ей литературы следует выделить содержательные работы К. С. Горбачевича 155. К. С. Гор- бачевич небезуспешно попытался критически обобщить все написанное по указанному вопросу, определить сущность вариантности (прежде всего в пределах слова), причины ее возникновения, а в плане конкретного исследования опирался на огромные накопленные его предшественниками материалы, включая обширные академические картотеки. Всякая вариантность, в том числе и слова («варианты слова — это регулярно воспроизводимые видоизменения одного и того же слова, сохраняющие тождество морфолого-словообразовательной структуры, лексического 153 Аванесов Р. И. Русское литературное произношение. 5-е изд., переработанное и дополненное. М., 1972, с. 28. 154 Там же, с. 177. 165 Горбачевич К. С. Изменение норм русского литературного языка. Л., 1971; Он же. Вариантность слова и языковая норма. Л., 1978; Он же. Нормы современного русского литературного языка. 149
и грамматического значения и различающиеся либо с фонетической стороны (произношением звуков, составом фонем, местом ударения или комбинацией этих признаков), либо формообразовательными аффиксами»I56, т. е. передача одного и того же разными средствами, на первый взгляд избыточна. Однако эта избыточность — естественное и непременное свойство живого литературного языка, обусловленное внешними (влияние диалектизмов, других языков и пр.) и внутренними (действие аналогии, неэквивалентность формы и содержания, возникающая в результате неравномерного развития этих категорий, и др.) причинами. Она может считаться аномалией разве что с позиций теории информации, «предусматривающей однозначное прямолинейное соотношение между знаком и референтом» 157. В избыточности заключены противоречия, которые в конечном счете разрешаются путем или устранения одного из вариантов-дублетов, или же их размежевания (семантического, стилистического и позиционного). Нередко варианты долгое время сосуществуют. «Стадия варьирования и постепенная замена конкурирующих способов выражения обеспечивают менее ощутимый и не столь болезненный сдвиг нормы, в немалой степени способствуя существованию известного парадокса: язык изменяется, оставаясь самим собой» 158. Особое внимание к постоянным изменениям в литературном языке приводит к выдвижению «динамической теории нормы», которая противопоставляется прежним статистическим описаниям, в основе которых лежало представление о чрезвычайной устойчивости литературных норм159. Конечно верно, что это упрощенное («статическое») понимание нормы, требующее всегда и непременно однозначного ответа «так правильно, а так неправильно», таит в себе субъективную оценочность, вкусовщину, что не помогает, а мешает повышению культуры речи, не позволяет объективно оценивать действительное состояние языка, и это хорошо показал Л. И. Скворцов в своей монографии «Теоретические основы культуры речи». Но никогда не следует забывать и о другой опасности: представление о непрерывной текучести норм, их относительности может способствовать дезориентации, языковой небрежности, а следовательно, падению языковой культуры. Объективность и объективизм — разные явления. В обществе обязательно должен существовать на данном отрезке времени языковой идеал, система установленных авторитетными учреждениями образцовых норм, к полному овладению которыми должен стремиться каждый образованный человек. Такой культурно- языковой компас (а он в эпоху стабильности литературного языка 156 Горбачевич К. С. Вариантность слова и языковая норма, с. 17. 157 Там же, с. 8. 158 Там же, с. 9. 159 Скворцов Л. И. Теоретические основы культуры речи. М., 1979; ср. также: Горбачевич К. С. Нормы современного русского литературного языка, с. 26-28. 150
действительно существует) корректирует наши ошибки, обмолвки, бывающие у каждого из нас, позволяет (а в будущем это будет осуществляться в несравненно большей степени) сознательно вмешиваться в языковые процессы, делать прогнозы и управлять этими процессами, чтобы наш язык был еще более выразительным и точным. Кодифицировать, опираясь на объективные данные, весь комплекс существующих теперь норм (включая всю допускаемую нормами вариативность) — важнейшая задача языковедов. Принимая и исследуя изменчивость языка, в плане культуры речи главный акцент следует делать на устойчивость, образцовость норм. Разумеется, время будет вносить в эти образцовые нормы свои коррективы. Когда мы говорим о литературном языке, мы не может оставить без внимания просторечие и разговорную речь. Как уже было отмечено выше, просторечие и разговорная речь в их современном виде возникли в русском языке в конце XVIII—начале XIX в. Просторечие — двойственная категория, как и разговорная речь. С одной стороны, просторечие — языковые средства (слова, обороты, синтаксические конструкции, грамматические формы, особенности произношения), употребляемые всеми образованными людьми для грубоватого, сниженного изображения предмета мысли (своего рода «низкий стиль» нашего времени). Например, такие слова и выражения, как канючить, над нами не каплет, караулка (не то, что нейтральное караульная — в караулке может помещаться не только караул, но и сторож), на карачках, карга (бранное название старухи), карачун, катнуть (съездить, поехать), каюк, хрыч, хрычевка и т. д., во всех толковых словарях современного русского литературного языка определяются как просторечные. Статус этого просторечия тот же, что и разговорной разновидности литературного языка. Не случайно в современных толковых словарях стилистические пометы «просторечное» и «разговорное» проводятся непоследовательно, ставятся одна вместо другой, так как составителям нелегко определить степень сниженности. Большая часть разнобоя в стилистических пометах приходится на смешение указанных помет. Современный литературный язык не может состоять только из одних нейтральных, стилистически однородных средств выражения, хотя эти средства и составляют его основу. То, что в словарях и грамматиках определяется как просторечное средство, может быть употреблено и употребляется в подходящей ситуации любым образованным человеком, независимо от его социальной принадлежности и культурности. Кто, например, может воздержаться от употребления слова хорохориться Сдержаться заносчиво', 'храбриться не к месту, по-пустому', когда в нем возникает нужда? Ср. в «Искателях» Д. Гранина: «Ее спокойно-рассеянный тон обрадовал Андрея. А может быть, она просто хорохорится, а у самой все дрожит внутри?» Или: Матрос «произвел на барыню, видимо, неприятное впечатление. — Точно лучше не мог найти, — мысленно произнесла она, досадуя, что муж выбрал такого гру- 151
бого мужлана» (Станюкович, Нянька). Не только барыня XIX в., но и любой ив нас теперь может в досаде назвать грубого, некультурного, невежественного человека мужланом не только мысленно, но и вслух. Вывести из состава литературного языка функционирующее в нем просторечие означало бы лишить литературный язык средств сниженной речи, обычно несущих высокую эмоционально- оценочную нагрузку. Все, что используется в литературном языке и является в данное время общепринятым в среде образованных людей, принадлежит его системе. Нормативность и нейтральность — категории не тождественные. Стилистически окрашенные элементы литературного общеупотребительного языка также нормативны, как и его нейтральная основа. Между литературной разновидностью просторечия и нормативными пластами литературного языка (внелитературным просторечием, диалектизмами, жаргонизмами) имеется принципиальное различие: употребление первых в образованном обществе общепринято (в письменной и устной речи), вторые же употребляются в речи только отдельных групп населения (социальных, территориальных) и у отдельных писателей для разных стилистических целей. Между прочим, подсчет стилистических позиций в 7-м томе ССР Л Я (буква Н), проведенный мною, дает любопытные результаты. Из 15 530 таких позиций (под стилистической позицией понимается любой элемент словаря — слово, значение слова и его оттенки, оборот, фразеологизм, форма слова, ударение, — который имеет стилистическую помету или не имеет ее, когда отсутствует стилистическая окраска) нейтральных оказалось 11 606 G5 %), стилистически отмеченных 3925 B5 %). По-видимому, это соотношение нейтральной основы и стилистически окрашенных пластов характерно для всей письменной разновидности современного литературного языка, хотя, разумеется, следовало бы провести такой подсчет по всем томам ССР ЛЯ. Итак, нейтральная основа составляет три четверти всех нуждающихся в стилистической оценке элементов современного литературного языка, а одна четверть стилистически маркирована. Из этой четверти на просторечие приходится 24,4% маркированных позиций F,22% всех позиций), на разговорные элементы — 38,47% (9,71%), на диалектизмы — только 3,7 2% @,94%), на прочие стилистически окрашенные элементы (специальные, устарелые и др.) — 33,41% (8,13%). Конечно, приведенные цифры характеризуют язык источников ССРЛЯ, среди которых явно преобладает художественная литература XIX—XX вв. (но оценки составители словаря давали с позиций «современного языкового сознания»). Как выглядело бы соотношение нейтральных и стилистически окрашенных элементов в разговорной литературной речи, нам неизвестно, но можно полагать, что оно было бы другим. Иным оно должно быть и в разных жанрах (в научном языке удельный вес просторечной, разговорной и диалектной стихий несомненно резко уменьшается, но зато значительно возрастает удельный 152
вес специальных элементов, не считая формул и иных графических изображений). Иным оно, несомненно, было и в прошлые времена. Конечно, нужно иметь в виду некоторую условность стилистических помет в словарях, и хотя преувеличивать эту условность- нет оснований, все же трудность разграничения элементов просторечных и разговорных, о чем уже сказано выше, будет сохраняться, что уже само по себе показательно в смысле равной принадлежности этих явлений литературному языку. Интересную работу выполнили П. Н. Денисов и В. Г. Костомаров. Они провели подсчет соотношения стилистических помет по всему тексту третьего издания однотомного словаря С. И. Ожегова. У них на помету «разг.» получилось 33,92% стилистически отмеченных позиций (у нас — 38,47%), на помету «прост.» — 9,29% B4,4%) и на помету «обл.» — 1,76% @,94%) 1в0. Расхождение в цифрах (оно значительно только шГ'просторечию), надо полагать, объясняется прежде всего разницей в источниках словаря, словнике и других элементах словарных статей. В ССР Л Я значительно шире словник (слов, особенно фразеологизмов, в основном разговорно-просторечного характера), состав значений слов и т. п. Многое, что имеется в ССРЛЯ, отсутствует в словаре С. И. Ожегова. В последнем, как в словаре малого типа, нейтральная основа литературного языка представлена шире, чем в семнадцатитомном ССРЛЯ. Чем меньше словарь по своему объему (имеются в виду словари общие), тем меньше в него включается стилистически окрашенных позиций, что очевидно. Фактор случайности при высокой квалификации лексикографов не может играть существенной роли. Представляется, что нам удалось установить немаловажную закономерность в стилистическом распределении средств современного литературного языка. Литературное просторечие, как и любая другая разновидность языка, имеет различные источники своего пополнения, из него также выпадают устарелые элементы. В книге «Литературная норма и просторечие» (отв. редактор Л. И. Скворцов) ш приводится немало тому примеров. Приведем некоторые из них. Слово обязательно до конца XIX—XX вв. имело значение * любезно', 'обходительно'. Его новое значение 'непременно', появившееся в указанное время, было воспринято как странное, просторечное и только позже стало нейтральным. «Впоследствии белоэмигрантская литература ошибочно относила это значение к советизмам» ш. Наоборот, слово кружковщина «первоначально употребляется как нейтральное, обозначая кружок, сеть кружков», «а с конца XIX в., 160 Денисов П. #., Костомаров В. Г. Стилистическая дифференциация лексики и проблема разговорной речи (По данным «Словаря русского языка» С. И. Ожегова. 3-е изд. М., 1953). — В кн.: Вопросы учебной лексикографии. М., 1969, с. 112. 161 Литературная норма и просторечие. М., 1974. 162 Грановская Л. М. Из истории русской лексики конца XIX—начала XX в. (Изменения в пормах п система оценок). — В кн.: Литературная норма и просторечие, с. 9. 153
приобретая отрицательный смысл, переходит в разряд просторечия» 163. Из жаргонов в просторечие попадают такие слова, как ловчить, драпать, стрелять 'просить', 'выпрашивать', верняк и многие другие 164. Любопытно, что авторы названной книги сознательно или несознательно берут за одни скобки слова, которые в словарях получают разные пометы: «просторечное» и «разговорное». Кроме литературного существует и внелитературное просторечие — элементы речи лиц, не вполне овладевших литературным языком или вовсе малограмотных. К внелитературному просторечию относятся языковые элементы, которые образованный человек не может употребить ни при каких обстоятельствах (разве что только нарочно, подражая малограмотному или передразнивая его). К. И. Чуковский с полным основанием писал: «Ни под каким видом, до конца своих дней я не мог бы ни написать, ни сказать в разговоре: палъта, пальту или пальтом» 165. Тут вне- литературное просторечие, его суть схвачена верно. Элементы этого просторечия многочисленны. Ср. пресловутое крайний 'последний в очереди', получившее широкое распространение в последние годы (результат отталкивания от отрицательного значения слова последний), броюсь 'бреюсь', ихний, жестов, хотит («не хотится ль вам пройтиться»), хочут («они свою образованность хочут показать»), выбора, корысть (не знают пушкинского «в корыте много ли корысти», оставшегося нормативным теперь), арбуз, магазин, полуклиника'поликлиника', тролебус 'троллейбус', в кине и т. п. От диалектизмов внелитературное просторечие отличается (и принципиально), тем, что оно не имеет изоглосс, распространено всюду. В перспективе оно обречено, как и диалектизмы: по мере полного освоения всем населением норм литературного языка оно будет отмирать. Разумеется, это не исключает возможности проникновения его отдельных особенностей в литературный язык. Как и в местных говорах, стилистические оценки языковых особенностей во внелитературном просторечии (а они несомненно имеются) являются иными, чем в литературном языке. Сторонники взгляда на просторечие как на единое целое высказывают мнение, по которому выходит, что дело тут в различии оценок: говорящие на литературном языке используют просторечие как стилистически сниженный, ненормативный пласт языка, являющийся своего рода острой приправой к литературной речи, а для не владеющих литературным языком просторечие — обычный, нейтральный способ общения. Верно, что разная оценка способов общения у грамотных и малограмотных — явление объективное, и тут расхождения во мнениях нет. Однако верно 163 Там же, с. 15. 164 Скворцов Л. И. Литературный язык, просторечие и жаргоны в их взаимодействии. — Там же, с. 29—57. 166 Чуковский К, И. Живой как жизнь. М., 1962, с. 20. 154
также, что между выражением «у меня что-то сердце барсилит» (так может сказать и написать каждый) и выражением «надо ехать тролебусом» (так говорит только человек, не владеющий литературным языком) имеется принципиальное и объективное различие. Нельзя искусственно расчленять и обесцвечивать наш живой, богатый и гибкий литературный язык и в то же время сваливать в одну кучу разные явления. Стилистически окрашенное в литературном языке, если оно общеупотребительно, не менее нормативно, чем нейтральное. Устная разновидность современного русского литературного языка или разговорная литературная речь в широком смысле также имеет двойственную природу. С одной стороны это ее жанры, целиком ориентированные на письменную кодифицированную речь, совпадающие с ней, являющиеся ее продолжением в сфере устного общения (доклады, лекции и иные виды публичных выступлений, театр, кино, радио, телевидение, подготовленные монологи и изложения литературных произведений, чтения, выученные наизусть, обработанные диалоги и т. п.). Разумеется, в каждом из этих «жанров» имеются свои особенности, как и в письменной речи. Многое зависит от культурного уровня говорящих, их степени владения литературным языком, даром красноречия и прочих индивидуальных особенностей личности. Однако все это устное речевое многообразие основывается на кодифицированных нормах. Стилистическая структура кодифицированной устной речи та же, что и в письменности. С точки зрения лингвистической эта речь является ведущей, определяющей в речевой деятельности образованных людей современного русского общества. Не случайно, что вся кодификаторская деятельность ученых и педагогов направлена на описание, установление и пропаганду нормированного литературного языка, письменного и устного. Когда возникает потребность, как сказать правильно, чтобы не ошибиться, мы заглядываем в словари, грамматики и иные пособия или советуемся со знающими людьми. Знание литературных норм и владение ими дисциплинируют наше мышление. В кодифицированной устной разновидности литературного языка, как и в письменном языке, кроме нейтральной стилистической основы, имеются и стилистически окрашенные пласты: просторечные, разговорные и прочие. Разговорное в разговорном? Именно так. В устной кодифицированной литературной речи кроме полного (по Л. В. Щербе) или нейтрального (по Р. И. Аванесову) произношения, которое можно считать основным, существует и беглое, менее отчетливое, сниженное. Его можно назвать собственно разговорным, стилистически окрашенным на фоне нейтрального. Для разговорного пласта характерна непринужденность, некоторая сниженность, своего рода фамильярность, так сказать, обращение с языком «на ты», но не грубовато-отрицательная окраска. Эти стилистические различия очень похожи на различия в формах приветствия: здравствуйте (приветственное обращение ко 155
, с кем говорящий не «па ты»), здравствуй (фамильярно-интимное приветствие, которое может вызвать нежелательную реакцию со стороны того, с кем говорящий не «на ты» — «а вы не тыкайте») и здорово (то же, что здравствуй, но с грубым оттенком; в словарях это слово сопровождается пометой «простореч.»; ср. в «Казаках» Л. Н. Толстого: «Здорово, дядя! Уже ты тут? — отвечал хорунжий, небрежно кивая ему головой»). Правда, эти стилистические отношения не всегда отчетливы, как в данном случае, о чем уже говорилось выше, но они существуют, о чем свидетельствует система помет во всех наших нормативных пособиях. Имеется и другая разновидность разговорной литературной речи, которой пользуются все владеющие литературным языком, это обыденная бытовая речь. Как говорил в свое время Л. В. Щерба, для нее прежде всего характерно, что ее «сознательность» (т. е. сознательная ориентация на литературно-письменные нормы) стремится к нулю (но никогда не падает до нуля). Эта речь как объект исследования долгое время оставалась в тени. Интерес к ней резко возрос в шестидесятые годы, что нашло свое проявление в дискуссии 1965—1966 гг. на страницах журнала «Русский язык в национальной школе». Теперь по этому вопросу образовалась обширная литература, обзор которой занял бы много места 166. Среди этой литературы видное место занимают работы Е. А. Земской и ее последователей. См. также исследования Т. Г. Винокур167, О. А. Лаптевой, О. Б. Сиротининой 168 и других русистов. Особенности непринужденной, специально неподготовленной разговорно-бытовой литературной речи проявляются на всех языковых уровнях, но наиболее ярки они в самом построении речи, т. е. в синтаксисе (в структуре предложения и в самом контексте). Разговорный синтаксис обстоятельно обследован О. А. Лаптевой 169. В общем это нечеткость в делении предложения, разного рода недоговоренности, обрывы, неожиданные вставки, повторения, своеобразные конструкции, необычный порядок слов, алогизмы и т. п. В книге «Русская разговорная речь. Тексты» приведена богатая коллекция образцов такой речи, записанных фонетической транскрипцией. Ср., к примеру, такую запись: нуштбжъ бу- димбш'ин' рады || тол'къшъбанан'ислуч'илъс'так |шоана пр'и эит | кам'н'а дбмън'эт=ну что же будем очень рады, только чтобы оно 166 См. библиографию в книге: Лаптева О. А. Русский разговорный синтаксис. М., 1976. 167 Винокур Т. /\ Стилистическое развитие современной русской разговорной речи. — В кн.: Развитие функциональных стилей современного русского языка. М., 1968. х?8 Сиротинина О. Б. Разговорная речь (Определение понятия, основные проблемы). — В кн.: Вопросы социальной лингвистики. Л., 1969; Она же. Первые итоги социального изучения разговорной речи. — В кн.: Язык и общество, вып. 2. Саратов, 1970. *69 Лаптева О. А. Русский разговорный синтаксис. 156
не случилось так, что она приодет, когда меня дома пет ш (запись мною приводится здесь в несколько упрощенном виде; знак обозначает членение высказывания при его незаконченности, а знак || — завершение высказывания). В фонетическом отношении это низкий небрежный стиль произношения, с редукцией и даже пропуском неударяемых гласных, нечеткое или усеченное произношение согласных. Нам, привыкшим воспринимать язык через письмо, не так просто читать и понимать эти транскрибированные записи. Сами авторы книги, перенося на бумагу магнитофонные записи, не все сумели расшифровать в них и в таких случаях помечают «нрзбр.» (т. е. неразборчиво). А как же понимают друг друга разговаривающие? Им помогает конкретная ситуация, мимика, жесты, когда можно понимать, что называется, с полуслова. При непонимании или недослышании следует просьба повторить или непонятое остается без внимания. И такие беседы могут продолжаться часами. На лексическом уровне можно обнаружить повышенную вариативность лексики, некоторые сдвиги (особенно окказиональные) в значениях и употреблениях слов, разного рода другие окказионализмы, больший удельный вес просторечия, диалектизмов и жаргонизмов. Определенные сдвиги имеются и в стилистических оценках. То, что в строго организованном литературном языке имеет окраску непринужденности и фамильярности, некоторой сниженности и даже грубости, в бытовой разговорно- литературной речи может оказаться нейтральным. Редко кто из нас в разговоре употребит «поеду на электропоезде», обычным будет электричка. В официальном языке, однако, нейтральным будет электропоезд, а слово электричка все современные словари с позиции кодифицированных литературных норм дружно оценивают как разговорное, т. е. имеющее сниженную стилистическую окраску. Разумеется, границы между стилистическими оценками подвижны. В академических словарях слово раскачиваться, раскачаться свыходить из состояния апатии, бездеятельности' помечено как разговорное, а производное от пето раскачка в том же значении вовсе не зафиксировано. Нет его и в словаре «Новые слова и значения. Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 60-х годов» под редакцией Н. 3. Котеловой и Ю. С. Сорокина (М., 1971). Между тем в передовой статье газеты «Правда» от 18 сентября 1978 г. мы читаем: «Осень не дает земледельцу времени для раскачки». Разговорный это неологизм или нейтральный? Некоторые лингвисты, когда им представляют тексты неподготовленной разговорной речи, удивляются и выражают сомнение: так не говорят, а если кто и говорит, то разве малообразованные люди на кухне, особенно коммунальной, это «кухонный жаргон». Однако так говорят, причем говорим все мы, но обычно не замечаем этого. Достаточно посмотреть стенограммы непод- *70 Русская разговорная речь. Тексты. М., 1978, с. 7. 137
готовленных выступлений (бывает такое), чтобы убедиться в этом. Для печати такие стенограммы надо переделывать или вовсе переписывать заново. Не исключено, что энтузиасты изучения неподготовленной устной речи сгущают краски, подбирая коллекции непривычных для наших глаз записей, но существование этой разновидности разговорного литературного языка несомненно. Другое дело — определить его место в общей системе современного русского литературного языка. Е. А. Земская и ее последователи считают неподготовленную непринужденную речь не подсистемой в общей системе литературного языка, а самостоятельной независимой системой, особым языком. «В нашем понимании, РР (т. е. разговорная речь. — Ф. Ф.) — это особая языковая система, которая имеет специфический набор языковых единиц и специфические законы их функционирования. По существу, это разговорный язык, но мы сохраняем за ним название „разговорная речь" в силу его привычности»171. И далее: «В отличие от книжного литературного языка нормы РР никем сознательно не устанавливаются и не опекаются. По отношению к РР не ведется кодификаторская работа, борьба за сохранение ее норм, их чистоту и устойчивость» 172. Причем носитель литературного языка фактически владеет двумя языками. В термин «система» «вкладывается то содержание, которое ему придавал Ф. де Соссюр» 173. Все это преувеличение. Ссылка на Ф. де Соссюра не проясняет дела, так как соссюровское понимание системы достаточно неопределенно, что привело к большому разнобою в его толковании, в том числе и в разных направлениях структурализма. Хотя наша «сознательность» при непринужденной разговорной речи и стремится к нулю, но никогда до него не доходит. Носители литературного языка ни при каких обстоятельствах не будут окать, произносить фрикативный у, якать и т. д. (если в их речи нет диалектных отклонений, стоящих вне литературных норм). В основе их речи лежат литературные нормы произношения в их, так сказать, ухудшенном, небрежном стиле. Лексика, словосочетания, грамматические формы (примеры типа «дайте два молока» к морфологии не относятся, здесь грамматически все правильно), принципы построения предложения (с некоторыми деформациями) — все те же, что и в нормативной речи. И если неподготовленную речь непосредственно никто не кодифицирует, то опосредственно кодифицированные нормы всегда находятся в нашем подсознании. Если бы это было не так, общество несомненно позаботилось бы об этой кодификации, так как эта разновидность разговорной речи играет важную роль в нашей жизни. Считается (и будет считаться), что существующей кодификации для целей любого речевого общения достаточно. 171 Русская разговорная речь. М., 1973, с. 25, Введение (Е. А. Земская). 172 Там же, с. 26. 173 Там же, с. 18. 158
О. А. Лаптева справедливо пишет: «Не будет преувеличением утверждение, что устно-разговорная литературная речь в основной своей массе состоит из общелитературных речевых средств, которые имеют повсеместное распространение во всех ее сферах, так что в этой части ее нормативность — это нормативность литературного языка в целом» 174. Если можно говорить о системности особенностей неподготовленной разговорно-бытовой речи (несомненно имеющихся), то это такая системность, которая является частью общелитературной языковой системы. Существует один, а не два русских литературных языка, о чем свидетельствует и наше общественное сознание. Не случайно, что, переходя на разговорно-бытовую речь, мы обычно не замечаем ее своеобразия. Только сравнение ее с речью письменной позволяет установить неполное совпадение этих разновидностей литературного языка. Еще Пушкин заметил, что устная и письменная речь не могут быть подобны. Сама по себе мысль о разговорной речи, как особом языке (не только применительно к русской языковой традиции), не нова. Время от времени ее повторяют разные лингвисты. Ср., например, высказывание В. Мотша: «Письменный и устный язык следует рассматривать как два языка» 175. Виной тому неразборчивое употребление слова «язык» как термина. В ССРЛЯ значения слова язык, имеющие отношение к нашей теме: «система словесного выражения речи» (любой язык как средство человеческого общения: русский, польский, немецкий и т. п. языки), «разновидность речи, обладающая теми или иными характерными признаками» (газетный, официальный, литературный и т. п. языки; . язык кого- или чего-либо: «Язык Пушкина чрезвычайно много разнится от языка Жуковского и Карамзина», язык Чернышевского, сочинений Пушкина; злой, острый и т. п. язык). Язык — слово полисемантичное, и пользоваться им надо с осторожностью. В нашем случае речь идет о литературном языке как о цельной системе, входящей в более широкую систему — национальный язык. Имеются случаи литературного двуязычия (ср., например, сосуществование литературных языков в Норвегии) и даже многоязычия, но во всех этих случаях мы имеем дело с литературными языками разного происхождения и осознаваемыми обществом как разные языки. Это одно и точное понимание языка как независимой системы. Другое дело, когда не известно, для чего выдвигают такое терминообразное сочетание, как «диалектный язык», «диалектный тип языка» (Р. И. Аванесов), содержание которого равно понятию «местные говоры, диалекты, наречия». Русский (или какой-либо другой) местный говор, имея характерные особенности, представляет собой частную систему (в настоящее время разрушающуюся), наподобие литературного 174 Лаптева О. А. Русский разговорный синтаксис, с. 34. 175 Мотш В. К вопросу об отношонитт между устным и письменным языком. ВЯ, 1963, № 1, с." 95, 159
языка. Конечно, по своему богатству и общественной функции литературный язык и противопоставленный ему местный говор очень различны, но с позиции системности они равны. Местные говоры (диалекты, наречия) как частные системы противопоставлены друг другу. Совокупность местных говоров не составляет одной системы и является всего лишь суммой разных местных систем. Объединяет все говоры русского языка общенародная основа, присутствующая во всех разновидностях русского языка, в том числе и литературной, что делает русский язык средством национального общения. Никто не может доказать, что все вместе взятые говоры русского языка, в своих дифференциальных особенностях противопоставленные друг другу, составляют свою особую единую систему. Если бы они составляли единую систему, их бы не было. А язык (в любом его толковании) без системы не существует. Следовательно, никакого «диалектного языка» нет и не может быть. Этот термин — результат какого-то недоразумения. В связи со сказанным выше следует остановиться на понятии система систем». Р. И. Аванесов считает, что «диалектный язык» не просто механическое собрание частных диалектных систем, а «система систем», которая реализуется в общенародном языке и его локальных разновидностях 176. Эту мысль стараются довести до крайностей некоторые из его учеников. В частности, С. В. Бром- лей пытается установить структурную «модель диалектного языка» («метасистему» или «диасистему»), в которой «диалектный язык» имеет общие «ядерные» элементы, обязательные для всех носителей диалектов, и частные, периферийные, локально ограниченные, поэтому необязательные для всех элементы 177 (которые обычно называют диалектизмами). Как считает СВ. Бром- лей, идея системности — «центральный постулат современной лингвистики» 178. Какой лингвистики? Конечно, структуралистской (а не вообще современной), которая возвела системные связи между языковой субстанцией в абсолют, считая системность явлением первичным, а субстанцию — вторичным, производным. Достаточно выпукло этот постулат выразил, например, Л. Р. Во 179 (разумеется, не он первый и не он последний). С марксистской точки зрения, взаимосвязь явлений (в частности, языковых), системность — важнейшая сторона любого вида материи, но она является производной от субстанции, не зависящей от нашего сознания. Не было бы субстанции, не было бы никаких связей, 176 Аванесов Р. И. Вопросы фонетической системы русских говоров и литературного языка. — Изв. АН СССР. Отд. литер, и языка, 1947, т. 6, вып. 7. Подробно об этом см.: Филин Ф. П. О так называемом «диалектном языке».-ВЯ, 1981, № 2. 177 Бромлей СВ. Роль описательной диалектологии в характеристике свойств языка (К постановке вопроса). — Изв. АН СССР. Отд. литер, и языка, 1979, т. 38, вып. 2. 178 Там же, с. 108. 179 Waugh L. R. Roman Jacobson's science of language. Liss: de Ridder, 1976, с 115. 160
никакой системы. Исследуя системность, мы должны отправляться от языковой материи во всей ее сложности и противоречивости, от фактов языка. Само развитие языка идет через преодоление постоянно возникающих в нем противоречий 180. Обо всем этом никогда не следует забывать. Абсолютизируя системность, С. В. Бромлей строит свои модели. Ядерная часть ее «диасистемы» («диалектного языка») — простая модель, тогда как «диасистема» в целом, включающая в себя и локально варьирующие «периферийные» элементы структуры (попросту говоря, диалектные отличия), — «идеально сложная развернутая модель», которая от местности к местности может «свертываться» и «развертываться». Модель «работает» как машина, все так просто, но забыто одно: наличие противоречий, а машине «противоречия» не полагаются, иначе она испортится и сломается. Но язык не «модель» и не «машина», благодаря противоречиям (антисистемности) он живет и развивается. И вот такая упрощенная и надуманная «модель диалектного языка» представляется С. В. Бромлей как принципиально новая ступень в развитии диалектологии. Что русский язык представляет собой «систему систем», в этом нет никакого сомнения. Ее всегда называли и называют общенародной основой, которая отличает русский язык от других языков и которая включает в себя все его разновидности («подсистемы» или, как выражаются некоторые современные лингвисты, «подъязыки»), в том числе и ведущую разновидность — литературный язык. Диалектизмы, социальные и профессиональные особенности подчиняются общенародной основе и воздействуют на нее. Наиболее ярко и авторитетно общенародная основа представлена именно в литературном языке нашего времени. Зачем же именовать эту основу странным названием «диалектный язык» (ведь диалекты — противостоящие друг другу локальные подсистемы, само слово «диалектный» — антоним «общераспространенному»)? А вот зачем. Литературный язык, по С. В. Бромлей, «только одна из разновидностей языковых систем», которой нет места в «диалектном языке», поскольку она письменная, консервативная, кодифицированная, что «еще более обособляет литературный язык, если он создан на иноязычной основе» («ср. в грамматике развитую систему причастных форм, наличие членных форм сравнительной степени, не говоря уже о лексике и синтаксисе, отличия которых от живого народного языка особенно глубоки»). Исключение делается только для неподготовленной литературной «разговорной речи» (как понимает ее Е. А. Земская). Эта «разговорная речь» отрывается от кодифицированного языка и включается в «диасистему», сиречь в «диалектный язык», и существенно не может ее осложнить 181. Итак, «диалектный язык» исконно русский, а литературный язык как будто иноязычного происхож- 180 Филин Ф. П. Противоречия и развитие языка. — ВЯ, 1980, № 2. 181 Бромлей С. В. Роль описательной диалектологии, . ., с. 109, 115, 116. И Ф. П. Филин 161
дения, поэтому ему нет места в характеристике общих свойств структуры языка. Как сложна проблема происхождения русского литературного языка, об этом говорится в настоящей книге. И не только говорится, но и приводятся факты, в частности впервые устанавливается действительный удельный вес генетических церковнославянизмов в лексике (на основе сплошного обследования Семнадцатитомного академического словаря и большого Обратного словаря). Этот вес относительно невелик (около 10%). Надо опираться на факты, а не повторять зады устаревших и бездоказательных гипотез Шахматова и особенно Унбегауна. Русский литературный язык не оторвать от родной почвы, в том числе и диалектной, нельзя представить его чужеродной системой, пусть даже для этого придется отвергнуть надуманную и в корне неверную схему «диалектного языка». После этих вынужденных замечаний (живучи попытки отнять у русского народа его важнейшее культурно-языковое создание — литературный язык, объявить его без особых для этого доказательств «иноязычным») продолжим наши размышления. Очень важное значение для развития русского литературного языка нашего времени имеют качественные социальные сдвиги после Великого Октября, культурная революция, убыстряющи еся темпы научно-технического прогресса. Много полезных наблюдений на этот счет содержится в серии книг, напечатанных под общим заглавием «Русский язык и советское общество» (М., 1968), которые дополняются другими многочисленными исследованиями. Особенно это относится к лексике и активизации различных способов словообразования. Бурно растет и обогащается социально-политическая лексика самых различных разрядов, что хорошо показано в монографии И. Ф. Протченко 182. Происходит огромный рост спеиальных терминов. Например, если до революции в словарях названий профессий насчитывалось около 5300 слов, то в наше время их десятки тысяч. В 60-х годах И. Судерев- ский писал: «В настоящее время в народном хозяйстве имеется примерно 60 тысяч занятий» 183. Теперь их несомненно больше. Какая-то часть их проникает в язык художественной литературы и в общеупотребительный литературный язык. А. И. Моисеев отметил в романе Г. Николаевой «Битва в пути» более 150 профессиональных и должностных наименований: водитель, диспетчер, контролер и др.184 Никто не знает даже приблизительно, *8? Протченко И. Ф. Лексика и словообразование русского языка советской эпохи. Социолингвистический аспект. М., 1975, с. 101—167. 183 Судеревский И. Проблемы разделения труда. Коммунистический способ производства. М., 1963, с. 190. 184 Моисеев Л. И. Развитие русского языка после Великой Октябрьской социалистической революции (Наименование профессий советского периода). Отд. оттиск. Изд-во Ленингр, ун-та, 1967, с. 39, 162
сколько терминов имеется в настоящее время в русском языке. Во всяком случае, их миллионы. В подавляющем большинстве своем они находятся за пределами общелитературного употребления, оставаясь достоянием языка рабочих, колхозников, служащих, ученых, представителей разных профессий. Это специальная часть лексики русского литературного языка. Несомненно, такое положение сохранится и в будущем, так как невозможно представить себе человека, пусть самого знающего, лексический запас языка которого (включая и пассивный) составляли бы миллионы слов. Не будет преувеличением, если мы скажем, что специальная терминология в наше время является самым важным источником пополнения словарного состава общеупотребительного литературного языка. В этом отношении ей уступают другие источники: терминотворчество, происходящее в разговорной речи, в художественной литературе, диалектизмы, жаргонизмы. Жаргоны и арго, какими бы яркими они ни были, вообще занимают скромное место среди других средств общения русского языка. Практически жаргонизмы (не считая лексики отмирающих в наше время условных языков) часто бывает трудно отличить от профессионального просторечия. Ср. баранка со ноле очков, баллов в спортивном соревновании', ляп 'ошибка', 'промах' и т. п. Имеются и жаргонизмы, входящие и в состав общего внелитера- турного просторечия: женатик сженатый мужчина', сообразить с выпить какой-либо спиртной напиток', с выпить спиртное в складчину', схимичить ссделать что-либо незаконное', ссплутовать', Смошенничать' и пр. Для значительной части этой лексики характерна высокая подвижность, недолговечность. В двадцатые годы среди молодежи широкое распространение имело слово шамать сесть\ 'кушать' (с его производными: пошамать, сшаматъ, шамовка и др.), которое как-то незаметно исчезло совсем. Конечно, жаргонизмы — любопытное явление, и лингвисты должны их изучать, но в большинстве своем они представляют словесный мусор, которому не место в речи культурных людей. Конечно, кое-что входит в литературный язык и из жаргонов и во всяком случае употребляется в художественной литературе для стилистических целей 185. Сложным и во многом нерешенным остается вопрос об определении функциональных разновидностей русского литературного языка, о его стилях и их роли в истории нашего языка, его современном состоянии, хотя по этому поводу писалось и пишется много 186. Нам представляется заслуживающим внимание положение Ю. А. Бельчикова, что с середины XIX в. особо важное 185 Косцинский К. Существует ли проблема жаргона? (Несколько мыслей по поводу). — Вопросы литературы, 1968, № 5, с. 181—191. *86 Библиографию см. в книге: Кожина М. II. Стилистика русского языка. М., 1974; см.: Она же. К основаниям функциональной стилистики. Пермь, 1968. И* 163
значение приобретает публицистический стиль, в котором вырабатываются многие современные лексические нормы 187. Близкий к нему деловой стиль в наше время, как считает К. А. Логинова, «ближе всего по своим нормам стоит к нормам кодифицированного литературного языка, функционально-стилистической разновидностью которого он и является». В нем мало стилистически окрашенных средств188. Интересную дискуссионную книгу опубликовал Д. Н. Шмелев 189. Многое зависит от того, как определяется само понятие «стиль», которое автор считает научной абстракцией, а не непосредственной данностью. Он предлагает руководствоваться «триединой направленностью» каждого высказывания, зависящей от того, о чем сообщается, кто сообщает, кому сообщается. Стороны этой данности меняются в функциональных разновидностях языка, чем и определяется каждая разновидность. Многообразие ситуаций вызывает высокую подвижность «точек отсчета» при группировке разных языковых явлений, что вообще делает условным разграничение всех возможных типов речи. По Д. Н. Шмелеву, общепринятое мнение, согласно которому существует стилистическая шкала: высокое — нейтральное — сниженное, не соответствует действительности 190. Нет сомнения, что в языке стилистические средства находятся в сложном переплетении. Однако если исходить не из абстрактных предпосылок, а из непосредственной данности языка (что обычно и делают лексикографы и грамматисты), то если не стилистические законы, то стилистические тенденции (в частности, вышеупомянутая шкала) прощупываются достаточно ясно. Заканчивая эту главу, мы можем сделать общий вывод о русском национальном языке. Некоторые языковеды (В. М. Жирмунский, А. В. Десницкая) считают, что в категорию «национальный язык» входит только литературный язык, а все остальные речевые разновидности находятся вне пределов национального языка, другие лингвисты (Р. И. Аванесов, М. М. Гухман) включают в национальный язык и диалекты. В. В. Виноградов оценивает последнюю точку зрения антиисторичной и механичной. А как определяет национальный язык сам В. В. Виноградов? Он пишет: «Литературно-письменный язык, подчиняясь общим тенденциям национально-языкового развития, питаясь живыми соками народно-разговорной речи, вбирая в себя наиболее ценные 187 Белъчиков Ю. А. Вопросы соотношения разговорной и книжной лексики в русском литературном языке второй половины XIX столетия. АДД. М., 1974, с. 16; см.: Он же. Общественно-политическая лексика В. Г. Белинского. Изд-во МГУ, 1962. 188 Логинова К. А. Деловая речь и ее стилистические изменения в советскую эпоху. АКД. М., 1975, с. 11. 189 Шмелев Д. Н. Русский язык в его функциональных разновидностях (К постановке проблемы). М., 1977. 190 Оценка книги Д. Н. Шмелева дана в рецензии О. А. Лаптевой: ВЯ, 1979, № 1. 164
и целесообразные для нужд тех или иных сфер речевого общения диалектные средства, формируется в своеобразную, стилистически дифференцированную, семантически развитую нормализованную систему внутри национального языка. Диалекты же как бы приспособляются к национальному языку, постепенно оттесняемые и преобразуемые им. Они относятся к качественно иному уровню того же языка, так как кишат пережитками прошлого. При таком понимании национальный язык рассматривается не как «мешок», куда втискиваются наряду с литературным и общенародным литературным языком развитые социальные диалекты донациональ- ной эпохи, но как сложная, динамическая и целенаправленная система, в которой — при ее глубоком внутреннем структурном единстве — происходит взаимодействие и взаимовлияние разных функциональных частей, неравноправных по своей общественной 1 Q1 природе и историческому назначению» 1У±. Нельзя сказать, чтобы в этом высказывании было все ясно и непротиворечиво. С одной стороны, по В. В. Виноградову, письменно-литературный язык — «внутри национального языка», в национальный язык входит и общенародная разговорная речь, с другой стороны, диалекты подвергаются сильному воздействию со стороны литературного языка и как бы приспосабливаются к национальному языку, но находятся на качественно ином уровне, так как по своему происхождению относятся к донацио- нальной эпохе и «кишат пережитками прошлого». Включать диалекты в национальный язык прямо — значит рассматривать национальный язык как «мешок», в который насильственно втискиваются разнородные явления. Таким образом, В. В. Виноградов присоединяется к первой точке зрения, с которой согласиться невозможно. Получается, что любой язык эпохи нации разрывается на две части: национальный язык и территориально-социальные диалекты, лежащие вне его пределов, а это фактически означает, что существуют не один русский (немецкий и пр.), а два языка. Но так ли это? Как известно, критерием истины является практика, в данном случае речевая. Любой русский, вне зависимости от своего образования и от того, владеет ли он литературным языком или нет, отлично поймет другого русского, если речь между собеседниками идет не на специальные темы (в последнем случае физик может не понять лингвиста, а биолог — геолога, строитель — электроника и т. п., так ни один человек не может владеть всеми накопленными знаниями, производственными навыками и пр. и соответствующими специальными средствами языкового выражения). Общенародная основа русского языка соединяет все его разновидности, в том числе и территориально-социальные диалекты, полудиалекты, внелитературное просторечие, жаргоны (исклю- 191 Виноградов В. В. Проблемы литературных языков и закономерности их образования и развития. М., 1967, с. 76—77. 165
чая тайные языки, понятные только посвященным). Иначе общение между русскими было бы невозможным, чего, к нашему счастью, нет. Мысль И. А. Оссовецкого, что в местных говорах все «диалектно», что все слова одной диалектной системы чем- нибудь да отличаются от соответствующих слов другой и от литературного языка, а полное совпадение одной речевой единицы с другой может быть лишь редким исключением 192, является явным преувеличением 193. Действительно, каждый говор представляет собой своеобразную микросистему, но отличия одной микросистемы от другой и от всех других разновидностей русского языка не нарушают взаимного понимания русских. Следовательно, существует единая макросистема, а не какой-то воображаемый «мешок», в который некоторые лингвисты будто антиисторично и механично втискивают все подряд. Как мы излагали выше, все разновидности русского языка эпохи нации на каждом этапе развития взаимодействуют друг с другом, взаимно переплетаются, их границы подвижны. Русский национальный язык — живая развивающаяся система, необычайно богатая и расцвеченная многочисленными своими разновидностями. Как и всякая система, она заключает в себе разного рода противоречия, через преодоление которых и осуществляется ее развитие. Чем шире рамки системы, чем больше в ней подсистем и микросистем, тем больше она заключает в себе противоречий. В XVII—XVIII вв. главными противоречиями были еще не изжитое русско-церковнославянское двуязычие и противопоставление литературного письменного языка местным народным говорам. В XIX—XX вв. возникло противоречие между нормированным литературным языком и местными говорами вместе с городским внелитературным просторечием. В наше время противопоставлены прежде всего нормированный письменный язык и устный литературный язык, разговорно-бытовая речь, внелитера- турное просторечие и смыкающиеся в ней современные полудиалекты, разрушающиеся местные говоры. Имелись и имеются многие другие противоречия (например, между общеупотребительным литературным языком и языком художественной литературы, между различными стилями литературного языка и т.п.). Все в макросистеме языка взаимосвязано, прогрессивное развивается, отжившее отмирает. Представление о современных местных говорах как о продукте донациональной эпохи, пронизанной «пережитками прошлого», 192 Оссовецкий И. Л, Словарь говора д. Деулино Рязанского района Рязанской области. — В кн.: Вопросы диалектологии восточнославянских языков. М., 1964, с. 188—190, 198 и ел. См. его же «Введение» в книге: Словарь современного русского народного говора (д. Деулино Рязанского района Рязанской области). М., 1969. 193 См. об. этомг^Филин Ф. П. Актуальные проблемы диалектной лексикологии и лексикографии. — В кн.: VII международный съезд славистов. Славянское языкознание. М., 1973, с. 352—355. 166
наивно. Конечно, местные говоры своим происхождением обязаны языковым процессам донациональной эпохи, в том числе и очень отдаленных времен, в них (к счастью лингвистов, историков и этнографов) имеется много пережитков прошлого. Однако то же самое можно сказать и об общенародной языковой основе, состав которой не оставался ^неизменным. Кстати, многие диалектные теперь элементы были когда-то общерусскими, праславянскими и даже индоевропейскими. Местные говоры времени нации не оставались неизменными. В них совмещалось местное и общенародное, они трансформировались (что особенно ярко проявилось в образовании на новых местах расселения русских переходных и смешанных говоров), подвергались и подвергаются все более мощному воздействию литературного языка и сами оказывали на него влияние. Национальный язык нельзя представить себе без нации, он одна из ее важнейших особенностей. Если мы^будем сводить национальный язык только к литературному языку (а общенародная основа сама по себе не существует, реально она воплощается в конкретных разновидностях языка), то кто же в таком случае составлял нацию в дореволюционное время, когда подавляющее большинство населения было неграмотным или малограмотным и говорило только на местных диалектах или городском просторечии? Получается, что крестьяне, рабочие, значительная часть других социальных слоев населения находились вне наций, а нацией была лишь верхушка общества. Народ из нации вычеркивается! Да и в наше время всеобщей грамотности еще многие миллионы людей не полностью овладели литературным языком, у многих еще преобладает пусть разрушающаяся, шГеще живучая диалектная речь. На первый взгляд сложнее обстоит дело в тех языках, где местные диалекты в своем развитии разошлись до такой степени, что понимание друг друга их носителей становится затруднительным и даже невозможным. Северный немец с трудом понимает (а иногда и вовсе не понимает) баварца, если разговор между ними ведется не на литературном языке. Однако исходная генетическая основа немецкого языка еще^не распалась, усилились только противоречия его в макросистеме. Все^немцы, включая и носител