Общество Человек
DIALOGUES

Москва
Издательство
политической
литературы
1979
Полемические
статьи
о возможных
последствиях
развития
современной
науки
Земля и космос

86.30
Д44
Под общей редакцией академика
Б. М. КЕДРОВА
Составители:
А. М. ЛЕПИХОВ, О. П. МОРОЗ
Д 079(02)—79 Б3~68~8~78 0400000000
г 4 © ПОЛИТИЗДАТ, 1979 г.

Предисловие
В этой книге собраны некоторые из публикаций
«Литературной газеты» последних лет, а именно те из них,
где ведется полемика с представителями Запада по
вопросам, касающимся научно-технической революции и ее
социальных последствий.
Хорошо известно, что стремительное развитие науки
и ее детища — техники, характерное для нашего времени,
может принести людям неисчислимые блага. Однако,
разумеется, это лишь возможность. Ее реализация зависит
от социально-экономического устройства общества. Как
отмечалось на XXV съезде КПСС, «только в условиях
социализма научно-техническая революция обретает
верное, отвечающее интересам человека и общества
направление». В капиталистическом же мире положение науки
двойственно. С одной стороны, она способствует
гигантскому росту производительных сил, с другой — за научно-
технический прогресс простые люди в странах Запада
вынуждены расплачиваться ценой усиления эксплуатации,
ухудшения «качества» жизни, роста безработицы,
загрязнения окружающей среды... К тому же самые яркие,
самые выдающиеся достижения человеческого интеллекта
волей всемогущего военно-промышленного комплекса
ставятся на службу убийству и разрушению, способствуют
созданию все новых и новых средств массового
уничтожения, безудержной гонке вооружений.
Буржуазная пропаганда не жалеет сил, чтобы
доказать, что наука и техника повинны чуть ли не во всех
бедах. Они-де бесчеловечны по самой своей природе.
Утверждается, что накопление знаний не только не
помогает людям лучше ориентироваться в мире, а, напротив,
усиливает в них чувство отчужденности от этого мира.
Все эти разглагольствования преследуют одну цель —
скрыть свойственные капитализму пороки.
5

В статьях советских ученых, помещенных в этом
сборнике, обнажается первопричина зла, таящаяся в самой
природе антигуманного социального строя,
олицетворяемого капитализмом.
Сегодня в руках ученого находятся силы, способные
непосредственно воздействовать на судьбы человечества.
И поэтому вполне понятен интерес общественности не
только к тому, чем занимается исследователь, но и к
мотивам, которые движут его творчеством, к его
гражданской позиции. И вот здесь-то как раз совершенно ясно
обнаруживается разность подходов советских и
буржуазных деятелей науки. Активное вмешательство в жизнь,
постоянная тревога за судьбы цивилизации противостоят
пассивному взгляду на миссию ученого. Каковы пути и
способы повышения гражданской ответственности
исследователя? Это центральная тема споров между
западными и советскими учеными.
В этой книге читатель найдет также дискуссии по
поводу грядущих путей развития общества, эволюции
самого человека, его космической «экспансии»,
взаимоотношений науки и искусства, моральной допустимости и
оправданности тех или иных методов исследования...
В полемике с представителями буржуазного
мировоззрения наши ученые вновь и вновь раскрывают
истинность диалектико-материалистического понимания
действительности, демонстрируют глубокий анализ
сложнейших проблем современности и неизменные
гуманистические устремления, свойственные советской науке. В целом
же статьи ученых, собранные в этой книге, отражают
сложность и противоречивость развития науки в условиях
различных социально-экономических систем. Мне
думается, книга будет с интересом встречена читателями.
А. ЧАКОВСКИЙ,
Герой Социалистического Труда,
лауреат Ленинской премии

ство
Ul

ДВА ВЗГЛЯДА
НА СУДЬБЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Более 60 лет назад свершилась величайшая в истории
социальная революция, которая открыла невиданные перспективы не только
для нашего народа, но и для других народов мира. Позиции
социализма в мирном соревновании двух мировых систем все более
укрепляются, в то время как современный капитализм все в
большей степени вызывает разочарование у людей. Представители
самых различных общественных групп на Западе, в том числе
представители интеллигенции, задумываются сегодня над тем, как найти
выход из создавшегося положения. Эти поиски нередко ведутся
на ощупь, без понимания объективных законов исторического
развития, которые дают теория и опыт социализма, и потому не
приводят к положительным результатам. Однако самый факт
обращения к таким поискам продиктован гуманистическими
устремлениями. Именно попытку обозначить главные проблемы, стоящие перед
людьми, и наметить пути их решения представляет собой, по
нашему мнению, статья известного английского биолога, профессора
Джулиана Хаксли (она была опубликована западногерманским
журналом «Бильд дер Виссеншафт»), которую мы печатаем вместе с
ответом члена-корреспондента Академии наук СССР Т. Ойзермана.

Д. ХАКСЛИ
Ключ к будущему
гуманизм
Судьба не навязывается человечеству извне.
Напротив, она, скорее всего, есть следствие идей и поступков
самих людей, хотя внешние силы могут ограничить и
изменить ее. Наш взгляд на свою судьбу изменяется
параллельно с изменениями в структуре нашего мышления и
веры.
Чтобы легче понять все, о чем в дальнейшем пойдет
речь, обратимся к примеру биологической эволюции.
В биологическом развитии основные шаги делаются
благодаря усовершенствованию господствующих
(доминантных) типов. Самый простой пример доминантного ряда:
амфибии — рептилии — млекопитающие — человек.
Каждый новый доминантный тип представляет собой
улучшенный вариант своего предшественника, он
размножается и усовершенствуется далее своими особыми путями.
В конце концов, однако, такой ряд усовершенствований
подходит к своему пределу. Дальнейший прогресс может
быть достигнут теперь лишь новым типом, который
медленно развивается и переходит через некий критический
порог, достигая доминантности. Так было, например, с
млекопитающими после периода господства рептилий,
длившегося более 200 миллионов лет, или с человеком
после 60 миллионов лет господства млекопитающих.
Аналогичную картину мы видим в культурном,
духовном и общественном развитии человека, однако здесь
10

роль нового доминантного типа играет улучшенная
организация мышления и веры совместно с социальными и
экономическими надстройками. В качестве примера
замены одного типа другим можно привести революцию
периода неолита, когда появилась новая доминантная идея
одомашнить животных и «окультурить» растения и
возникли связанные с ней ритуалы, такие, как ритуалы
плодородия, обожествления власти правителя и т. д. Они
привели к тому, что бывшие охотники и кочевники
занялись сельским хозяйством и стали вести оседлую жизнь.
Другой пример являет собой научная революция XVII
века с новой доминантной идеей — исследовать природу и
результаты такого исследования использовать
практически. Вместе с развитием этой идеи укреплялась вера в
разум и причинную связь всех явлений. Эта вера
привела к замене теологических догм научно обоснованной
философией, церковной власти — властью светской, а
«законов кулака» — научными законами.
Бурный критический период, когда появляется новый
доминантный тип, знаменуется также возникновением
определенных тенденций в старом типе, приводящих к
его самоограничению или даже самоуничтожению. Эти
тенденции проявляются главным образом в
идеологической и социологической области и в конце концов
разрушают всю старую доминантную систему.
В настоящее время существование определенного
числа таких саморазрушающих тенденций стало совершенно
очевидным. Первая из них — бурный рост населения
земного шара. Чисто арифметические соображения
показывают, что если он и дальше будет продолжаться такими
темпами, то катастрофа неизбежна. Уже сейчас
перенаселение создает значительную «нагрузку» для нашей
природы. Уничтожаются красивые ландшафты,
располагающие к отдыху, все меньше становится нетронутых мест,
предоставляющих одиночество, иссякают важные источ-
11

ники сырья, питания, воды, минералов, сокращаются
площади с плодородной почвой. Большая плотность
населения приводит, особенно в сочетании с высокой степенью
индустриализации, к загрязнению пространства,
окружающего человека. Например, каждый год более 100
кубических километров различных веществ, большей частью
с вредными свойствами, выбрасываются в воды земного
шара. Перенаселение порождает города, которые
слишком велики, чтобы нормально функционировать, и
обитатели которых полностью отрезаны от природы. Оно давит
на пространство и свободу, вызывает чувство
обреченности и политической беспомощности. Огромное количество
людей пагубно отражается, так сказать, на «качестве»
человеческой жизни. Постоянное увеличение населения
фактически ведет к саморазрушению: оно превращает
человека в раковую опухоль мира, которая уничтожает
как самого человека, так и всю остальную жизнь на
планете.
Число автомобилей растет вдвое быстрее, чем число
людей. Автомобильный хаос может в конце концов стать
патологическим явлением и задушить всех нас, если мы
не сумеем своевременно обуздать его и направить в
нужное русло.
Вообще продукты естественных наук и техники
«размножаются» теперь примерно в 4 раза быстрее, чем люди.
Если дело и дальше пойдет так, то уже к концу этого
века интеллектуальный мир человека будет погребен под
лавиной научных идей и трудов. Ни один человек не
сможет тогда «увидеть лес из-за деревьев». Наука
специализируется слишком узко и становится все менее понятной
для общества. Она утрачивает равновесие. Уже и сейчас
намечается тенденция расходовать непомерно большую
часть средств и энергии научных работников на физику,
химию и технику в ущерб биологии, социологии и т. д.
Столь же велики расходы на исследования в области кос-»
12

моса и вооружений. В сравнении с ними затраты,
скажем, на разработку способов предупреждения
беременности, на преобразование окружающей природы,
изучение внутренних стимулов поведения человека и
«секретов» человеческой души слишком скромны.
Современное представление о необходимости
прогрессирующего развития экономики по сути своей также са-
моразрушающе: оно ведет в итоге к авантюристской
конкурентной борьбе между отдельными нациями. В
отношении одной экономической системы, которая
основывается исключительно на прибыли, можно определенно
сказать, что эта система склонна к перепроизводству
материальных благ и особенно к нелепому и
расточительному потребительству — потребителя все время подстрекают
к тому, чтобы он покупал как можно больше вещей, в
которых он подчас вовсе не нуждается, с одной-единствен-
ной целью — стимулировать производство, приносящее
прибыль.
Ужасающая пропасть между уровнем жизни высоко-
и слаборазвитых наций все увеличивается, в то время
как «революция ожидания» в бедных странах становится
все более мощной. Если оба эти явления и впредь будут
бесконтрольно развиваться, они наверняка приведут к
еще большей нищете и росту насилия.
Другая тревожная тенденция заключается в
монотонности, культурном единообразии и идеологическом
конформизме. Мир наводняют изделия массового
механизированного производства, свобода мысли все больше
удушается конформизмом, а монотонность жизни вызывает
у людей агрессивные настроения.
Мы слышим также со всех сторон, что традиционные
моральные ценности падают в цене, а традиционные
религии разрушаются. Все большее число людей
утрачивает ощущение личного значения и сознание того, что
они играют какую-то целесообразную роль во Вселенной.
13

Сама эта Вселенная представляется им все более
бессмысленной.
Наше часто превозносимое «богатое» общество
превращается в общество, отягощенное пороками.
Можно было бы и дальше продолжать в том же духе,
однако уже и эти примеры позволяют сделать
определенный вывод: направление развития человечества, вместо
того чтобы быть четко определенным, часто меняется, а
его поток наталкивается на всевозможные препятствия.
Судьба человечества разрушается, а наше представление
о ней терпит крах.
Разумеется, многие из этих саморазрушающих
тенденций вызвали и контрмеры, а в дальнейшем, очевидно,
будут приложены еще большие усилия, чтобы сократить
прирост населения, сохранить животных, растения и
красоту природы, уменьшить риск атомной войны,
ликвидировать пропасть между бедными и богатыми, между
искусством и наукой, позаботиться о более яркой
форме человеческого самовыражения, сделать жизнь в
городах более сносной, а конкуренцию заменить
сотрудничеством.
Но всего этого недостаточно. Мы должны постараться
решить проблему в целом — придать собственной судьбе
форму чего-то единого. Для этого нам предстоит усвоить
новый, более четкий взгляд на наше положение и нашу
роль во Вселенной, а также создать новую доминантную
организацию мышления и веры, которая сможет
стимулировать наши поиски и двинуть нас вперед.
Прежде всего нужно сопоставить судьбу
человечества с общим ходом развития живого мира. Человечество
сейчас не только молодо, но и еще очень несовершенно,
у него колоссальные возможности для
совершенствования. Вполне очевидно, что судьбой человечества, включая
и его усовершенствование, всем будущим развитием
Земли должен руководить сам человек. Разумеется, он мо-
14

жет сделать это лишь на основе лучшего понимания
своих собственных возможностей и лучшего использования
природных богатств нашей планеты. Мы должны
позаботиться о сохранении природы и о сотрудничестве с ней,
вместо того чтобы односторонне и безжалостно
эксплуатировать ее.
Наша мысль должна быть направлена на
удовлетворение чаяний все большего числа людей, на
достижение целей, которые представляются разумными все
большей части человеческого общества. Вместо того чтобы
стремиться к обществу благосостояния, мы должны
намечать планы создания общества «осуществляющихся
чаяний».
Основная предпосылка для проведения разумной
политики на нашей планете состоит, конечно, в том, чтобы
уменьшить прирост населения и, если необходимо,
вообще сделать его отрицательным.
Недостаток равновесия в науке и постоянно растущую
чрезмерную специализацию в ней следует устранить,
сведя вместе группы ученых из различных областей науки
и поставив перед ними задачу — решить насущные
человеческие проблемы.
Необходимо вновь продумать вопросы воспитания и
образования, чтобы гарантировать более всестороннее
развитие молодых людей и дать им представление о
подлинном значении индивидуума, а также той или иной
социальной группы. Воспитание должно позволить
каждому ребенку лучше узнать свои способности. Этой цели
могут служить определенным образом построенные игры,
участие в осуществлении общих проектов, исследований
и т. д.
С ростом автоматизации нам не следует зачарованно
взирать на увеличение свободного времени; ученые,
экономисты, философы, социологи, педагоги должны вновь
15

и вновь продумать весь комплекс проблем, возникающих
в связи с этим.
Нам следовало бы также как можно скорее
превратить города в оплот действительно цивилизованной
жизни, приносящей радость.
Таким способом, а также и многими другими мы
поможем новой, появляющейся теперь
духовно-общественной системе — автор назвал ее «эволюционный
гуманизм»— стать доминантной. •
В основе «эволюционного гуманизма» лежат четыре
ключевые идеи:
1. Сознание того, что человек несет ответственность
за свое будущее, а также за развитие своей планеты и
что эту ответственность он не может возлагать ни на
бога, ни на судьбу, ни на что другое — только на самого
себя.
2. Признание факта, что человек представляет собой
лишь один вид, одну единицу существующей на Земле
жизни и что поэтому человечество не должно
превращаться в совокупность конкурирующих или даже
враждебно настроенных друг к другу «псевдовидов», которые
мы называем нациями, религиозными группами или
блоками государств с различной идеологией.
3. Идея осуществления человеческих чаяний вместо
идеи материального благополучия.
4. Стремление повысить качество — «качество» жизни
и всей окружающей среды, а не увеличивать
количество— человеческих групп, денег, продуктов производства
и материальных благ.
Новая доминантная система может и должна
строиться на этой комбинации идей, они определяют ее
пределы. С помощью этих идей мы можем преодолеть нашу
разобщенность, слиться в единое действенное целое и
построить судьбу человечества на прочном и
капитальном фундаменте.
16

Однако самой важной задачей при этом останется
развитие новой системы мышления и веры как целого —
вширь и вглубь. И чем раньше мы приступим к решению
этой задачи, тем лучше.
Первым христианам потребовалось более двух
столетий, для того чтобы познать и продумать тогдашние
аспекты развития вновь появившегося христианства. В
нашем сегодняшнем мире нам, должно быть, потребуется не
больше двух-трех десятилетий, чтобы сделать то же
самое для «эволюционного гуманизма». Это великая
задача, и каждый может и должен способствовать ее
решению.

Т. ОЙЗЕРМАН
Гуманизм:
реальность и утопия
Перед нами статья выдающегося английского
ученого-зоолога, известного деятеля науки и литературы,
автора многих специальных исследований. Д. Хаксли
известен также как один из основателей «эволюционного
гуманизма» — философского учения, которое исходит из
материалистического понимания природы и
эволюционной теории Чарлза Дарвина и пытается
натуралистически истолковать историю человечества, учитывая при
этом социальные факторы общественного прогресса.
Небезынтересно отметить, что близкую к «эволюционному
гуманизму» концепцию в XIX веке развивал выдающийся
последователь Дарвина Томас Гекслн (дед Д. Хаксли;
разница в транскрипции фамилий — всего лишь причуды
перевода), которого Энгельс называл «стыдливым
материалистом» за те непоследовательные
материалистические убеждения, которые сам Гексли именовал
агностицизмом. Именно он впервые ввел в философскую
литературу этот термин.
«Эволюционный гуманизм» — в отличие от многих
псевдогуманистических учений, распространенных ныне
на Западе,— действительно является гуманизмом,
пытливо ищущим пути обеспечения прогресса всего
человечества.
В сентябре 1917 года, накануне Великой Октябрьском
социалистической революции, В. И. Ленин опубликовал
18

статью «Грозящая катастрофа и как с ней бороться».
В ней шла речь о голоде, разрухе, развале
промышленности и транспорта в царской России, которые были
вызваны империалистической войной, бездеятельностью
правительства и политикой саботажа, проводимой
капиталистами и помещиками, надеявшимися с помощью
голода подавить революционные массы. Профессор Хаксли
пишет о надвигающейся катастрофе — катастрофе,
которая, по его мнению, угрожает сегодня всему
человечеству. Его трудно заподозрить в сознательном сгущении
красок. Но действительно ли существует такая угроза?
Мы понимаем и разделяем гуманистическую
озабоченность английского ученого, когда он говорит о
некоторых негативных последствиях социально
неконтролируемого научно-технического прогресса — загрязнении
атмосферы, воды, «разрушении» природы. Не вызывает
поэтому возражений и тот общий вывод, к которому
приходит автор статьи в этой связи: «Мы должны
позаботиться о сохранении природы и о сотрудничестве с ней,
вместо того чтобы односторонне и безжалостно
эксплуатировать ее».
Нельзя не согласиться и с мнением Д. Хаксли
относительно «экономической системы, которая основывается
исключительно на прибыли». Эта система «склонна к
перепроизводству материальных благ и особенно к
нелепому и расточительному потребительству — потребителя
все время подстрекают к тому, чтобы он покупал как
можно больше вещей, в которых он подчас вовсе не
нуждается, с одной-единственной целью — стимулировать
производство, приносящее прибыль».
Мы полностью разделяем убеждение Д. Хаксли
относительно генетического единства всего человечества.
Однако здесь напрашивается оговорка: оттого, что
капиталист и пролетарий относятся к одному и тому же виду
homo sapiens, нисколько не уменьшается вопиющая про-
19

тивоположность между социальным положением и
образом жизни того и другого. К сожалению,
социологический натурализм нашего уважаемого автора оставляет
в тени этот фундаментальный факт.
Единство судьбы человечества, о котором говорит
Д. Хаксли, есть не столько свершившийся факт, сколько
историческая перспектива, отнюдь не обусловленная
антропологическим единством человеческого рода.
Как видим, многое из того, о чем пишет Д. Хаксли,
можно, пусть с некоторыми оговорками, принять. А
теперь о том, чего принять нельзя.
Английский марксист Д. Льюис, положительно
оценивая «эволюционный гуманизм» как союзника в борьбе
марксистов против наиболее реакционных сил
современности, вместе с тем справедливо указывает, что
сторонники этой концепции «не в состоянии понять (и в этом
состоит их ограниченность), что развитие общества
приводит к разделению его на классы и что сегодня интересы
будущего требуют сделать новый шаг вперед в
социальном развитии по пути уничтожения классов и построения
бесклассового общества». Статья Д. Хаксли наглядно
иллюстрирует правильность этой оценки «эволюционного
гуманизма».
Совершенно очевидно, что ученый, который пытается
с позиций абстрактного гуманизма возвыситься над
противоположностью между эксплуатирующими и
эксплуатируемыми, между социалистическим и капиталистическим
строем, лишает себя реальной возможности постигнуть
подлинные причины «грозящей катастрофы» и средств
для ее предотвращения. Д. Хаксли утверждает, что
первой из «саморазрушающих тенденций» современной
эпохи является «бурный рост населения земного шара». Он
пишет затем: «Чисто арифметические соображения
показывают, что если он (рост населения.— Т. О.) и дальше
будет продолжаться такими темпами, то катастрофа не-
20

избежна». Отсюда следует вполне логичный вывод,
который Д. Хаксли делает с неустрашимой
последовательностью истинного ученого: «Основная предпосылка для
проведения разумной политики на нашей планете
состоит, конечно, в том, чтобы уменьшить прирост населения
и, если необходимо, вообще сделать его отрицательным».
Мы весьма далеки от того, чтобы недооценивать4
демографическую проблему, особенно в развивающихся
странах Азии и Африки, где прирост населения значительно
опережает увеличение количества материальных благ и
вследствие этого, по-видимому, не способствует развитию
производительных сил, а в известной мере и тормозит
его. Однако констатация этого факта, вызывающего
истерику у некоторых западных пропагандистов, голосящих
о желтой и черной угрозе существованию белой расы,
никоим образом не позволяет сделать вывод, что рост
населения составляет причину нищеты и других социальных
зол, что наша планета уже перенаселена или же станет
перенаселенной в ближайшем будущем. Рост населения,
вопреки учению Мальтуса и неомальтузианцев, которое
и по сей день «эксплуатируется» идеологами
империализма, может в определенных исторических условиях
ускорять или замедлять развитие общества, но он
никогда не был и никогда не станет определяющей силой
этого развития. Рост населения не причина, а следствие
большого числа социальных факторов, изменение
которых определяется в конечном счете способом
материального производства.
Сейчас население земного шара превышает 4
миллиарда человек. По данным ООН, которые получены,
исходя из нынешних темпов роста населения (такой метод
подсчета не является, конечно, строго научным), к
2000 году население нашей планеты достигнет 6—7
миллиардов человек. В то же время посевные площади,
которыми располагают в совокупности все страны мира
21

(1,43 миллиарда гектаров), при современной технике их
обработки могут прокормить примерно 10 миллиардов
человек. Эти площади можно увеличить до 9,33
миллиарда гектаров; в таком случае продуктов питания хватит
на 65,3 миллиарда человек. Кроме того, благодаря
успехам науки можно добиться такого увеличения
урожайности, при котором те же 9,33 миллиарда гектаров
посевных площадей обеспечат полноценное питание 130
миллиардам человек.
Однако дело, по-видимому, не идет к значительному
увеличению посевных площадей (кстати, чрезмерное их
расширение привело бы и к тому самому уничтожению
красивых, располагающих к отдыху ландшафтов, о
которых столь впечатляюще говорит Д. Хаксли). Скорее
всего, решение проблемы подсказывают безграничные
возможности химического синтеза продуктов питания,
исследуемые ныне академиком А. Н. Несмеяновым и
другими выдающимися учеными.
Таким образом, нашей планете не угрожает ни в
текущем, ни, очевидно, в следующем столетии
перенаселение, несмотря на то что большая часть ее населения все
еще недоедает. «География» голода определяется
экономикой капитализма, недостаточным уровнем
производительных сил и другими исторически преходящими
условиями.
Это, конечно, не означает, что человеческое общество
может позволить себе относиться к вопросу об
увеличении населения с безответственностью трески. Социальный
прогресс все более способствует превращению
стихийного развития общества в сознательно управляемый
процесс. Распространение культуры, медицинских знаний,
всестороннее развитие человеческих способностей и
потребностей ведут к ограничению безудержного роста
населения, и эта тенденция уже сегодня выявляется во
всех высокоразвитых индустриальных странах. С другой
22

стороны, поскольку народы, освободившиеся от
колониального рабства, успешно развивают свою экономику и
культуру, постольку и в экономически отсталых ныне
странах в ближайшее десятилетие сгихийная высокая
рождаемость все более будет сдерживаться
сознательным материнством, сознательным отцовством.
Если же в более или менее отдаленном будущем
возникнет необходимость искусственного ограничения роста
населения, то человечество, которое к этому времени,
конечно, покончит с эксплуатацией, классовыми
противоречиями, расовой и национальной дискриминацией, решит
эту проблему научными и демократическими методами.
Кстати говоря, Энгельс предвидел такого рода
перспективу еще в 1881 году, когда писал: «Абстрактная
возможность такого численного роста человечества,
которая вызовет необходимость положить этому росту
предел, конечно, существует. Но если когда-нибудь
коммунистическое общество вынуждено будет регулировать
производство людей, так же как оно к тому времени уже
урегулирует производство вещей, то именно оно и только
оно сможет выполнить это без затруднений».
Главным источником угрозы для человечества,
вопреки мнению Д. Хаксли, является не стихийный рост
населения, а современный капитализм, который порождает
многие из тех отрицательных явлений, о которых
говорится в статье ученого. К сожалению, Д. Хаксли не
видит подлинных причин социального зла и реальных
путей его устранения. Ведь единственное, что он
предлагает, за исключением совершенствования и распространения
средств для предупреждения беременности, сводится
к изменению сознания, которое, согласно логике
идеалистического понимания истории, должно повлечь за
собой изменение социальной действительности. Все дело,
по мнению Д. Хаксли, сводится к тому, чтобы «создать
новую доминантную организацию мышления и веры, ко-
23

торая сможет стимулировать наши поиски и двинуть нас
вперед». Но, как свыше ста лет назад разъясняли Маркс
и Энгельс, само по себе изменение сознания означает
лишь изменение истолкования существующего
положения вещей, то есть признание его путем иного
истолкования. Но не к этому же стремится профессор Хаксли?!
Вся статья его говорит о другом — о необходимости
изменения не только общественного сознания, но и
общественного бытия.
Размышления Хаксли — это драматическая честная
попытка найти выход из сложной, чреватой опасностями
ситуации, попытка, приводящая его во многом к
блужданиям вслепую, к наивным, утопическим выводам. Однако
мне кажется, что, споря с такими людьми, как Хаксли,
мы не должны занимать позу этакого надменного
всезнайства, что нередко случается. У нас есть свои
трудности, свои нерешенные проблемы, в том числе и
крупные, хотя главное наше преимущество, конечно,
заключается в том, что нам известно направление, в котором
следует работать.
В частности, по поводу наших проблем я хотел бы
сказать следующее. Мне представляется, что тезис
Д. Хаксли — не ограничиваться стремлением к
материальным благам, искать пути для духовного роста —
тезис, который всегда был бесспорным для марксистов, мы
принимаем пока скорее теоретически, чем практически.
Мы недостаточно ясно представляем себе, каким будет
новый человек — полноценный гражданин
коммунистического общества. Если это стопроцентный ангел, то я
думаю, многие из нас захотят заняться делом менее
скучным, чем отращивание крыльев у себя за спиной.
В то же время все увеличивающийся ресурс свободного
времени может толкнуть человека в совершенно
противоположную сторону, примеры этому мы встречаем не
так уж редко. Коммунистический идеал не имеет ничего
24

общего с библейской легендой о рае: в раю не было ни
труда, ни познания, ни любви. Но есть, конечно,
существенная разница между тем, как проблема
совершенствования человека стоит у нас и как она стоит на Западе.
Мы, разумеется, за то, чтобы у людей буржуазного
общества изменилось сознание, чтобы они более трезво
оценивали положение вещей и искали причины
социального зла не вне этого общества, а в нем самом. Для этого
необходимо концепцию «эволюционного гуманизма»
заменить теорией реального, революционного гуманизма,
который направлен на то, чтобы уничтожить не
отдельные проявления и последствия существующего
социального зла, а его коренную, материальную основу.
В статье В. И. Ленина, о которой шла речь выше,
выдвигались конкретные меры для предотвращения
грозящей катастрофы: контроль, надзор, учет, регулирование
потребления, отмена коммерческой тайны,
национализация банков. Все это, разъяснял В. И. Ленин, не
социалистические, а демократические меры, но, поскольку они
носят революционно-демократический характер, они
представляют собой шаг к социализму.
Объективный ход общественного развития таков, что
от государственно-монополистического капитализма
нельзя двигаться вперед, не идя к социализму. Тот, кто хочет
быть подлинным демократом на деле, а не на словах,
не должен бояться шагов к социализму.
Великая Октябрьская социалистическая революция
и ее исторические последствия указывают человечеству
проверенный жизнью, верный путь социального
прогресса. Исторический опыт разумного, социалистического
переустройства общественных отношений должен быть
осмыслен, усвоен каждым действительным гуманистом. Это
единственная возможность, которую можно
противопоставить либеральному прекраснодушию, благими
пожеланиями которого, как говорят, вымощена дорога в ад.

«САМОРЕГУЛИРОВАНИЕ»
И ПЛАНИРОВАНИЕ
История знает различные формы правления — от самых
деспотических до таких, которые с большим или меньшим на то правом
именовались демократическими. Однако в большинстве случаев
власть оставалась у эксплуататорских классов, социальная
справедливость беззастенчиво растаптывалась и попиралась. Только в XX
веке возникли предпосылки построения общества, которое обладает
наиболее здоровой динамичной экономикой и в котором воплотился
в жизнь идеал социальной справедливости,— социализм.
Некоторые ученые, вольно или невольно разделяя заблуждения
или фальсификации буржуазной социологии, до сих пор пытаются
доказать, что наиболее жизнеспособным — с социальной,
экономической и других точек зрения — является именно капиталистический
строй. Одну из таких попыток предпринимает известный
американский биохимик, лауреат Нобелевской премии, профессор Джордж
Уолд в статье, написанной им для «Литературной газеты». Он
считает, что наилучшим образом развитие общества могут обеспечить
принципы «естественного саморегулирования», определяющие
эволюцию животного мира. Как раз эти принципы, полагает он, лежат
в основе управления буржуазным обществом. Известный советский
экономист, академик Н. Федоренко возражает против
механического перенесения законов природы на социальную среду.
Наиболее эффективное движение вперед, утверждает он, может быть
достигнуто лишь при плановой, социалистической организации
общества, гармонически сочетающей централизованное управление
и автономное саморегулирование.
2(т

д. уолд
Эволюция в неизвестность?..
В чем различие между наукой и техникой? Прежде
всего наука имеет дело со знаниями — это попытка
понять все сущее. Что касается техники — она
представляет собой применение науки для какой-либо полезной
цели. Техника связана с пользой.
Должен ли человек знать все, что возможно?
Очевидно, да. Должен ли человек делать все, что
возможно? Очевидно, нет.
Столь же существенно и другое различие между
наукой и техникой. Я имею в виду различие между
технической конструкцией и тем, что можно было бы назвать
конструкцией естественной. Процесс технического
конструирования протекает в такой последовательности:
человек решает, что именно он хочет или должен
сделать, а потом предпринимает попытки добиться этого.
«Естественное конструирование» происходит почти
в обратном направлении. Его механизм был описан
столетие назад Дарвином и назван естественным отбором.
Он включает в себя четыре компонента: во-первых,
механизм наследования; во-вторых, постоянный приток
изменений, передаваемых по наследству и называемых
мутациями; в-третьих, непрекращающуюся жестокую
конкуренцию между живыми организмами — «борьбу
за существование»; в-четвертых, «выживание наиболее
приспособленного» — постоянное отбраковывание тех
«новшеств», которые функционируют плохо.
27

В этом смысле отбор не столько авторство, сколько
редактирование. Само конструирование выступает лишь
в ретроспективе как результат исключения множества
альтернатив. Это полностью открытый процесс, в
котором все решения пробные.
На первый взгляд «естественное конструирование»
представляется страшно неэкономным, медленным и
неверным по сравнению с привычными для нас
техническими процедурами, но не нужно думать о нем плохо: оно
создало самые сложные и эффективные механизмы,
какие мы только знаем, и такие миниатюрные, что все
произведения техники кажутся по сравнению с ними
безнадежно грубыми и примитивными.
Все эти рассуждения лишь необходимая
предпосылка для обращения к нашей главной теме. Дело в том,
что последние достижения науки в принципе позволяют
распространить технический подход на самого
человека— на его физическое устройство, его поведение и
убеждения, а также на общество.
В настоящее время ничто принципиально не
препятствует выращиванию человеческого эмбриона вне
тела. Существуют и другие возможности. Проведенные
эксперименты говорят, что когда-нибудь мы сможем
активировать человеческие яйцеклетки ядрами
соматических клеток. Если это окажется осуществимым,
можно будет получить множество одинаковых
индивидуумов— в каком-то смысле идеальных близнецов. Мы
могли бы так изготовить, например, тысячу Эйнштейнов
или тысячу Гитлеров.
Пока такого рода возможности все еще далеки от
осуществления, но уже сейчас в какой-то степени
используется ряд методов искусственного
«конструирования» человека.
Цель этих приемов — существующих или
предвидимых—вовсе не ускорить производство людей. Боль-
28

шинство из нас согласно с тем, что старыми добрыми
способами и так уже производят их слишком много.
Цель иная — управление человеческой
наследственностью. Новым путем можно как будто бы улучшить
«качество» человеческой породы.
Такие предположения очень настойчиво
выдвигаются некоторыми кругами на том основании, что нельзя-
де столь важную область деятельности —
спаривание людей — пускать на самотек, как это было в
прошлом.
Я отношусь ко всем подобным предприятиям с
большим недоверием. В конце концов, они направлены на то,
чтобы заменить естественный отбор искусственным,
«естественное конструирование» — техническим.
Именно таким путем мы вывели всех наших домашних
животных. За много поколений контролируемого
скрещивания мы сделали их такими, какими хотели: свиней —
жирными, коров — удойными, лошадей — крепкими и
сильными и всех их — глупыми, ибо с умным животным
возни не оберешься.
Неужели теперь мы должны «одомашнивать»
человека, делать его более стандартизованным и надежным,
а стало быть, и более полезным продуктом? А кто будет
устанавливать критерии? Человек должен быть
полезным? Полезным кому? И для чего?
Но меня беспокоит не только этическая сторона
этой проблемы. Любому живому организму, который
«чересчур» соответствует какому-либо одному
комплексу требований, грозит серьезная опасность. Хотя такой
организм будет идеально приспособлен к
соответствующему комплексу условий, он окажется менее способным
адаптироваться, если эти условия изменятся.
Великое преимущество естественного отбора —
гибкость. Ценность эволюции не в изменении, она — в
адаптации. Все биологи склонны думать, что чрезмер-
29

ная стандартизация организмов со временем
наказывается вымиранием.
Еще одно обстоятельство. То, что мы называем
свободой воли, человеческой свободой,— это вовсе не
индетерминизм человеческого устройства и поведения, а,
скорее, их непредсказуемость. Человеческое устройство
определяется генетически, человеческое поведение —
и генетически, и путем воспитания. В той мере, в какой
физиология и психика человека ставятся под контроль,
в такой мере они становятся предсказуемыми, и в этой
же мере страдают свобода человека и вытекающая из нее
ответственность.
Разумеется, высказывая все эти соображения, я не
выступаю за что-нибудь вроде прямолинейной политики
невмешательства в природу человека, но считаю, что
здесь нужно действовать с величайшей осторожностью
и пониманием тех структур и сил, с которыми имеешь
дело. Важнее всего понять, что мы стали людьми в
результате процесса, совершенно отличного от
технического конструирования, и что с этой точки зрения
всякое предложение применить к человеку технический
подход является глубоко противоестественным.
В «Происхождении человека» Дарвин, не колеблясь,
применил понятие естественного отбора и к
человеческому обществу. Здесь тоже действует естественный
отбор. Признаки тут выступают главным образом в виде
обычаев и политических институтов. От поколения к
поколению они передаются благодаря культурным, а не
естественным механизмам.
Некоторые из наиболее дорогих нам политических
убеждений произвольны и необъяснимы. Как сказал
Лютер, «на этом я стою». Однако подобные убеждения,
превратившиеся в обычаи и традиции, могут оказаться
полезными с точки зрения естественного отбора.
«Культурная» передача часто столь напоминает генетические
30

механизмы по своим результатам, что лишь тщательные
опыты могут их различить — отделить врожденные
качества индивидуумов от воспитанных.
И разумеется, помимо традиций и обычаев один из
самых мощных механизмов культурного наследования —
право. Демократия как правовая система, каковы бы ни
были другие ее качества, совершенно явно обладает
свойством естественно развивающейся структуры. Она
обладает этим свойством благодаря тому, что способна
к изменениям, допускает самые разнообразные вариации
и бесконечно тонко реагирует на новые обстоятельства
и условия. Напротив, «плановое общество», несмотря на
свою логическую привлекательность и кажущуюся
эффективность, представляет собой техническую
конструкцию, жестко соответствующую одному комплексу
условий. Демократия как политическая система допускает
социальный естественный отбор. Она может
развиваться, как развиваются биологические существа — путем
эксперимента, проб и ошибок, выбора из многих
альтернатив. Наоборот, «плановое общество» должно
изменяться в соответствии с планом, предопределяющим
новые методы и тем самым их результат.
Понятие «приспособленность», как его употреблял
Дарвин и как его употребляем сегодня мы, оставляет
желать много лучшего в отношении логики. Это
немногим более, чем тавтология. Когда мы, биологи, видим
какую-нибудь новую мутацию, то, если только она не
вызовет сразу гибели организма, мы совершенно не
можем предсказать, каково будет ее влияние на данный
вид — выживет ли он или погибнет. Приходится ждать.
Лучший способ оценить приспособленность —
посмотреть, что же выживет.
Единообразие, сопутствующее «плановому обществу»,
не оставляет возможности для такой проверки, оно не
оставляет возможности для эволюции. Напротив, разно-
31

образие демократической системы лежит в основе
процессов отбора, и все приспособительные изменения
определяются непосредственно им. Я уже не говорю о том,
что естественный отбор предполагает наиболее
эффективную защиту социальной и политической терпимости.
Нужно отдавать себе отчет в том, что величайшая
ценность эволюции — как биологической, так и
политической — не изменения как самоцель, а скорее
приспособление, постоянная гибкость во взаимодействии с новыми
условиями. Даже больше того: и без всяких изменений
внешних условий непрестанное давление конкуренции
вызывает стремление к оптимизации. Никто не знает,
когда какой-нибудь организм в результате случайных
мутаций приобретет чуть более эффективный признак
или привычку. Но как только это произойдет,
естественный отбор стремится не только сохранить новое
свойство, но и распространить его среди всего вида.
Традиции и институты открытого демократического
общества, основанного на терпимости, представляют
собой аналогичную гарантию постоянной оптимизации его
форм и методов.

H. ФЕДОРЕНКО
Движение к ясной цели
«В «Происхождении человека» Дарвин, не колеблясь,
применил понятие естественного отбора и к
человеческому обществу...» Когда столь высокоавторитетный
ученый, как Джордж Уолд, не колеблясь, произносит
подобную фразу, вы испытываете невольное искушение
поверить, что так оно и было, даже если знаете,
насколько такое утверждение далеко отстоит от истины.
Колебания у Дарвина были непомерно большие для
исследователя, доказавшего, что «человек разумный» —
выходец из рода «неразумных» животных. Тем не менее
этот исследователь действительно предпринял
умозрительную попытку выяснить, не распространяется ли и на
человеческое общество биологический закон
естественного отбора.
Подобная попытка, естественно, не привела великого
ученого ни к каким позитивным результатам.
Использование схемы естественного отбора никак не проливало
свет на «вопрос о прогрессе цивилизации», который так
и остался для Дарвина «чрезвычайно запутанным» и
«неясным».
Вывод, которым он заключает свой анализ, таков:
у народов высокоцивилизованных непрерывный прогресс
лишь в некоторой степени зависит от естественного
отбора, а именно в общем более одаренные члены того же
общества будут иметь успех перед менее способными.
3 Заказ 3387
33

Подобное тривиальное утверждение —вот те жалкие
крохи, которые остались от могущественного закона,
действующего в животном мире, после того как он был
«без колебания» «приложен» его первооткрывателем к
человеческому обществу. Естественный отбор, если не
понимать под ним простое соревнование, конкурс
способностей, не действует в социальной среде.
Что касается тех, кто действительно ни секунды не
колебался перед выдвижением дарвиновского принципа
естественного отбора во главу угла социологии, имя
им — социал-дарвинисты. Уже не один десяток лет
атакуют они марксизм, без конца пытаясь его опровергнуть.
Однако несостоятельность подобных попыток ясна:
только учитывая качественное различие между человеком и
животными, только беря за основу
социально-экономический фактор, как это делает марксизм, можно правильно
понять ход исторического развития.
Все это, как говорится, азбука. Мы остановились на
ней лишь для того, чтобы показать несостоятельность
ссылки на Дарвина. И еще — чтобы показать, что
Дарвин рассматривал вопрос совсем в иной плоскости, чем
Джордж Уолд. Первый говорил о естественном отборе в
буквальном смысле, второго он интересует лишь
постольку, поскольку служит олицетворением
«естественного», стихийного способа развития. Этот способ Уолд
считает несравненно более совершенным, чем
сознательное движение к четко определенной цели.
Схема его рассуждений примерно такова.
Недопустимо, утверждает Уолд, вмешиваться в сферу
воспроизводства и наследственности человека. Почему? Потому что
человеческий организм сформировался в процессе
эволюции стихийно, то есть был «сконструирован» самым
лучшим способом. Точно так же недопустимо,
продолжает он, вмешиваться в «общественный организм», в
социальные и экономические процессы, которые также дол-
34

жны протекать бесконтрольно и регулироваться
автоматически. Всякая «искусственная» конструкция
оказывается «безнадежно более грубой и примитивной» по
сравнению с «естественной».
Разумеется, нельзя не согласиться с Уолдом, когда
он говорит о необходимости с величайшей осторожностью
подходить ко всякого рода искусственным
экспериментам в области биологии и медицины, тем более что в
будущем, возможно, они будут затрагивать не только
здоровье отдельных людей, но и весь человеческий род.
Однако, насколько я могу судить, такой вывод просто
следует из общего гуманистического подхода к делу,
«недосягаемое совершенство» природы тут ни при чем.
Еще менее истинны рассуждения Уолда, коль скоро
речь идет не о явлениях биологических, а о явлениях
социальных...
Весной 1845 года Маркс написал свое знаменитое:
«Философы лишь различным образом объясняли мир, но
дело заключается в том, чтобы изменить его».
Семьдесят два года спустя из-под пера Ленина вышли другие
слова, прямо призывающие к практическим действиям
по изменению мира: «История не простит промедления...
Промедление... смерти подобно».
До Маркса философы объясняли стихийно
изменяющийся мир. В октябре 1917-го Ленин и созданная им
партия подвигнули народ России на беспримерное
вмешательство в ход истории.
Впервые человек, познав законы общественного
развития, поставил перед собой сознательную цель —
построить социализм. Мы давно привыкли к этому
словосочетанию, но, если вдуматься, насколько оно необычно и
дерзко: ведь никто не строил феодализм, никто не строил
капитализм. Своими руками создать новую, единственно
справедливую общественную формацию — это была
задача утопическая, с точки зрения врагов и скептиков,
35

задача трудная, но выполнимая, с точки зрения самих
созидателей.
«...Мы не можем в точности даже представить себе
в настоящее время,— писал Ленин,— какие богатые силы
таятся в массе трудящихся, в разнообразии трудовых
коммун большого государства, в интеллигентских силах,
которые до сих пор работали, как мертвые безгласные
исполнители предначертаний капиталистов, какие силы
таятся и могут развернуться при социалистическом
устройстве общества. Наше дело состоит только в том,
чтобы расчистить дорогу всем этим силам».
Сегодня, много лет спустя, мы вновь и вновь
убеждаемся, насколько верным было это предвидение
основателя Советского государства, мы видим силы, о
которых он говорил, введенными и вводимыми в действие.
А ведь практика, как известно, единственно
надежный критерий истины. Сам Джордж Уолд говорит:
лучше всего — «посмотреть, что выживет».
Социалистическая система выжила в буквальном смысле слова. Она
выжила и добилась невиданных успехов не просто при
«изменяющихся» обстоятельствах окружающей среды и
даже не просто при «неблагоприятных»
обстоятельствах— это слишком мягко сказано. Она достигла
сегодняшнего уровня развития вопреки яростному
сопротивлению этой среды, какого не знала ни одна
общественная система, претендующая на рекорд жизнеспособности.
Повторяю, лучший аргумент — историческая
практика. Однако вернемся в русло доводов и умозаключений
Джорджа Уолда, дабы он не упрекнул нас в нарушении
формальных законов спора.
Уолд сопоставляет две главные социальные системы,
существующие сегодня в мире,— «демократию» (читай:
капитализм) и «плановое общество» (здесь явно имеется
в виду социалистический строй). При этом он
утверждает, будто капитализм имеет неоспоримые преимуще-
36

ства перед социализмом. Сопоставление ведется в одной
конкретной плоскости — Уолд рассматривает принцип
управления тем и другим типом государства.
Собственно говоря, капиталистическое государство не
управляется в наиболее общем смысле этого слова, на основе
заранее разработанных научных принципов, оно никем не
направляется ни к какой четко поставленной цели. Уолд
считает, что это-то и хорошо: ведь так же, бесцельно,
развивается природа, которую он принимает за образец.
У буржуазной демократии, по его мнению, хорошие
приспособительные свойства. Напротив, социализм с его
планированием — «жестко» управляемая система,
система без обратной связи, которая-де в значительной мере
лишена способности адаптироваться при изменении
окружающих условий.
На этом последнем утверждении Уолда мы
остановимся чуть позже, а пока несколько слов по поводу тех
восторгов, которые вызывает у него «естественное»,
стихийное развитие капитализма.
Хорошо известен афоризм Генри Форда: «Что
выгодно Форду, то выгодно Америке». Однако на деле в
любой капиталистической стране существуют сотни и
тысячи больших и маленьких фордов, интересы которых
отнюдь не совпадают. Еще в меньшей степени
тождественны они выгоде народа. Все эти противоречия
определяют неустойчивость буржуазной системы. Все
увеличивающееся вмешательство государства (кстати, Джордж
Уолд игнорирует это вмешательство), имеющее целью
как-то обуздать анархию и стихию, соблюсти
долгосрочные интересы капитализма, в принципе не меняет дела,
ибо оно не затрагивает фундамента этой
общественной формации. Рано или поздно происходит
революционная ломка капиталистических отношений — гибель
системы.
Все это — сфера действия объективных экономиче-
37

Cklix законов. Но есть еще субъективная сторона дела,
связанная с этической оценкой того или иного способа
организации. Даже в том случае, если бы система
капиталистического саморегулирования была идеальной по
своей устойчивости и жизнеспособности, и тогда мы бы
не признали ее самой лучшей, самой совершенной, как
это делает Джордж Уолд. Ибо она бесчеловечна. Для
чего нужна буржуазной демократии «терпимость»,
допускающая самые разнообразные «вариации»? Согласно
рассуждениям самого Уолда, для того, чтобы в один
прекрасный день часть «вариаций» полетела в пропасть,
а часть — поднялась наверх. Уолд даже не замечает,
насколько циничны подобные выкладки, ведь за всеми
этими «вариациями» — люди. Разорение, нищета, гибель
одних, менее «приспособленных», приносящие
преуспевание другим,— вот «идеальный» механизм
капиталистического саморегулирования.
Принцип гуманизма, лежащий в основе
социалистической системы,— главное и несомненное преимущество ее
перед буржуазной демократией. Это преимущество Уолд
не думает оспаривать, однако оно представляется ему
только «логическим» и кажущимся ввиду того, что в
действительности-де подобное преимущество сводится на
нет «зарегулированностью» плановой системы. В его
понимании планирование полностью предопределяет
методы достижения цели, а следовательно, и низкую
эффективность этих методов. Ибо известно, что управляемая
система без автономного регулирования функционирует
крайне плохо...
Тут Джордж Уолд допускает непростительную
путаницу. Он отождествляет плановую систему с
бюрократически централизованной, тоталитарной, тогда как в
основе управления социалистическим обществом лежит
выдвинутый Лениным принцип демократического
централизма. «Нет ничего ошибочней,— писал Владимир Иль-
38

ич,— как смешение демократического централизма с
бюрократизмом и с шаблонизацией».
Основатель Советского государства хорошо понимал,
что одним лишь руководством, действием «сверху» не
обойтись: «...мы рассчитываем на совместный опыт, на
опыт миллионов трудящихся». В бюрократическом
извращении принципа централизма он видел «источник
политической опасности», опасности «извращения Советской
власти». «...Централизм, понятый в действительно
демократическом смысле, предполагает в первый раз историей
созданную возможность полною и беспрепятственного
развития не только местных особенностей, но и местного
почина, местной инициативы, разнообразия путей,
приемов и средств движения к общей цели. ...Чем больше
будет такого разнообразия,— конечно, если оно не перейдет
в оригинальничание, тем вернее и тем быстрее будет
обеспечено как достижение нами демократического
централизма, так и осуществление социалистического
хозяйства».
Здесь Ленин акцентирует внимание на управлении
хозяйством. Однако само собой разумеется, что
сказанное относится ко всем областям, подлежащим
управлению в социалистическом обществе. «...Подобно тому, как
демократический централизм отнюдь не исключает
автономии и федерации, так он нисколько не исключает, а
напротив, предполагает полнейшую свободу различных
местностей и даже различных общин государства в
выработке разнообразных форм и государственной, и
общественной, и экономической жизни».
Я думаю, что приведенные слова Ленина — лучшее
возражение Джорджу Уолду, приписывающему
социалистической системе «единообразие», которое-де «не
оставляет возможности для эволюции», то есть для развития.
Максимальное разнообразие, образующее в совокупности
«опыт миллионов», который по линии «обратной связи»
ЗУ

передается центральным руководящим органам и
постоянно корректирует их политику в области
государственной, общественной и экономической жизни,— вот верная
кибернетическая модель социалистического общества,
предопределенная принципом демократического
централизма.
В 60-х годах в Советском Союзе и других странах
социализма были приняты меры по совершенствованию
системы управления. Цель этих мер — повышение
эффективности механизма обратной связи в экономической
области. В частности, это относилось и к планированию.
Хорошо известно, что план, определяющий во всех
мельчайших подробностях путь к намеченной цели,
практически невыполним. И то, что Джордж Уолд
приписывает столь нелепое качество реальным планам,
осуществляемым в социалистических государствах, можно
объяснить только его неосведомленностью. План представляет
широкое поле для инициативы, экспериментирования.
Однако никто, конечно, не собирается утверждать, что
порядок планирования вовсе не поддается
усовершенствованию. И как раз развитие математических и
кибернетических методов обещает здесь дать очень много.
В свое время в «Литературной газете» проходила
дискуссия о науке и нравственности. Хотя я и не
собираюсь возобновлять эту дискуссию, тем не менее хочу взять
на себя смелость сделать одно утверждение, несомненно
относящееся к ней. По моим наблюдениям, люди, сами
по себе нравственные и гуманные, нередко склоняются
к суждениям безнравственным и антигуманным из-за
того, что они недостаточно компетентны в той области, о
которой судят. Короче говоря, их нравственность в
объективном смысле прямо пропорциональна их знаниям.
Для меня нет сомнения, что Джордж Уолд —
субъективно человек высоконравственный и высокогуманный.
О том свидетельствует его озабоченность биологическим
40

будущим человека. Принесет ли наука здоровье и
благополучие людям, или она сделает из них подопытных
кроликов, обреченных на вырождение? Нужно ли делать все,
что возможно, немедленно прилагать на практике все
знания, которые предоставляет нам наука? К его выводу,
касающемуся всякого рода экспериментов, которые
затрагивают сферу воспроизводства и наследственности
человека, нельзя не присоединиться: «Здесь нужно
действовать с величайшей осторожностью».
Однако в области социальной слабое знакомство с
законами общественного развития толкнуло Джорджа
Уолда к заключению противоположного свойства,
заключению, которое не назовешь иначе как антигуманным.
С какой бы точки зрения мы ни сопоставляли социализм
и капитализм —с этической, экономической, наконец,
кибернетической,— преимущества общественной системы,
основателем которой был великий Ленин, бесспорны и
очевидны.

АГРЕССИВНОСТЬ:
БИОЛОГИЧЕСКОЕ СВОЙСТВО
HOMO SAPIENS?
Агрессия... Достаточно услышать это слово, чтобы перед
глазами возникли картины разрушений, пожарищ, пепелищ, чтобы
предстали мысленному взору бесконечные вереницы беженцев.
Свыше 70 миллионов жизней стоили человечеству только две
мировые войны, происшедшие в нашем столетии. История учит:
«агрессивное поведение» — прежде всего социальный феномен, образ
действия наиболее реакционных сил.
Вместе с тем в мире получили распространение «теории»,
претендующие на иное объяснение природы агрессии. В частности,
довольно известна концепция врожденной биологической
агрессивности человека. Согласно этой концепции, причину всех конфликтов,
когда-либо происходивших между людьми, следует искать в
неискоренимой животной наследственности вида homo sapiens.
О том, насколько непоследовательна и противоречива позиция
ученых, исходящих из предпосылки, будто человек в важнейших
вопросах своего бытия имитирует поведение животных, читатель
может судить хотя бы по статье известного английского биолога,
профессора Нико Тинбергена, которую мы перепечатываем в
сокращенном виде из американского журнала «Сайенс». Одновременно мы
публикуем открытое письмо советского ученого, доктора
медицинских наук Ф. Бассина, адресованное профессору Н. Тинбергену.
В этом письме критически рассматривается концепция
биологической агрессивности.
42

H. ТИНБЕРГЕН
Люди,
эти непознанные существа...
В 1935 году Алексис Каррель опубликовал свой
бестселлер «Человек, это непознанное существо». Сейчас,
спустя более чем 40 лет, биологи еще раз обязаны
напомнить всем, что во многих отношениях мы, люди,
представляем собой непознанные существа. Правда, сейчас мы
лучше понимаем, как функционирует наш организм.
И благодаря этому стала более совершенной медицина.
Сегодня незнание относится к нашему поведению. Мы
не понимаем причин наших поступков, а между тем они
начинают подвергать опасности само существование
человеческого вида и, что еще хуже, всей жизни на Земле.
Мы ведем войну друг с другом, люди убивают людей в
невиданных доселе масштабах.
Я этолог, то есть зоолог, изучающий поведение
животных. Почему же в таком случае я берусь говорить о
проблемах поведения человека? Чего мы, этологи, не
хотим, что мы считаем совершенно неправильным, так это
некритичное приложение результатов наших
исследований к человеку. Тем не менее, я сам по крайней мере
убежден в этом, мы можем предложить наш
рациональный метод подхода, а также хоть немного простого
здравого смысла.
Поскольку я начал говорить о людях, борющихся с
людьми, я вообще ограничусь лишь внутривидовой
борьбой, оставив, например, за пределами рассмотрения борь-
43

бу между хищниками и их добычей. Внутривидовая
борьба очень распространена у животных. Однако мы
сталкиваемся здесь с удивительным парадоксом. С одной
стороны, человек родствен многим видам животных в
том отношении, что он ведет борьбу с представителями
собственного вида. Но, с другой стороны, он является
единственным видом, в котором борьба носит
уничтожающий характер.
Животным, как правило, удается разрешить свои
споры, не убивая друг друга. Даже кровопролитие у них
случается редко. Человек же, повторяю, допускает
массовое убийство.
В чем же дело? Почему такая разница?
Лоренц утверждает, что и у животных, и у человека
есть внутреннее побуждение к нападению. Индивидуум не
просто ждет, что его спровоцируют,— если нападение в
течение некоторого времени не было возможно по каким-
то внешним причинам, внутреннее побуждение к борьбе
в конце концов заставляет его активно искать
возможности ввязаться в схватку. Агрессия, утверждает Лоренц,
может быть спонтанной.
Правда, эта точка зрения вызвала возражения.
Например, Хинеде пишет, что «утверждение Лоренца о
спонтанности агрессии не выдерживает проверки» и что
борьба «вытекает главным образом из обстановки». Но из
дальнейших его рассуждений видно, что и он признает:
борьба возникает в результате влияния ряда переменных,
одни из которых являются внутренними, другие —
внешними.
Если бы наша готовность начать атаку была
постоянной, если бы наше агрессивное поведение было
равнозначно действию автомата, выдающего билеты, то все,
что нам нужно было бы делать, это управлять внешней
обстановкой: перестать вкладывать в машину монеты
определенного достоинства. Но, поскольку наша внутрен-
44

няя готовность начать атаку переменна, все обстоит не
так-то просто. Дальнейшие исследования как внешних,
так и внутренних переменных имеют существенное
значение для поиска путей снижения агрессивности в
человеческой среде. Можем ли мы, например, сделать это,
изменив содержание полового гормона или воздействуя
на другие физиологические переменные? Не могли бы
мы, кроме того, вообще изменить зависимость взрослого
человека от внутренних и внешних факторов?
Но все-таки каким же образом животные в своей
внутривидовой борьбе избегают кровопролития? Это
наиболее наглядно проявляется в поведении особей так
называемых территориальных видов, которые делят между
собой жизненное пространство.
Когда два владельца смежных участков встречаются
около общей границы, у обоих животных проявляется как
агрессивное, наступательное, так и «отступательное»
поведение. Каждый из противников испытывает мотива-
ционный конфликт между яростью и страхом. Нам
известны разнообразные движения животных в подобных
ситуациях. Многие из этих движений в ходе эволюции
обрели сигнальную функцию, они выражают одно:
«Держись подальше!» Именно так животным удается делить
свое жизненное пространство без кровопролития,
прибегая скорее лишь к угрозам, нежели к фактической борьбе.
Среди животных есть и такие, которые защищают
территории, принадлежащие группе или клану. В этом
случае члены группы объединяются, оказываясь во
враждебном контакте с другой группой, которая приближается
к ним или пересекает границы их территории. При этом
трения и конфликты внутри групп исчезают.
Мы должны теперь рассмотреть гипотезу, которую я
считаю наиболее вероятной. Согласно ей, человек все еще
является носителем животной наследственности
групповой территориальности.
45

Ка.к это недавно детально доказал Десмонд Моррис,
человек — «социальная обезьяна, которая стала
плотоядным животным». С одной стороны, она социальный
примат, с другой — обрела черты, делающие ее сходной
с волками, львами и гиенами.
Человек во многих отношениях ведет себя как группо-
территориальный вид. Мы также объединяемся перед
лицом внешней опасности, грозящей группе, мы забываем
свои внутренние распри. У нас тоже есть угрожающие
жесты, злые выражения лиц.
Но почему же мы наши споры, даже международные,
не разрешаем сравнительно безобидными методами
угроз, как это делают животные? Почему мы выходим из
себя до такой степени, что часто совершаем нападение,
не считаясь со страхом? Дело не в том, что мы не
испытываем страха. Эту проблему следует прежде всего
рассматривать в связи с последствиями вступления человека
на путь эволюции нового типа.
Человек обладает не имеющей себе равной в мире
животных способностью передавать свой опыт от
предыдущего поколения к последующему. Благодаря этому
процессу, который мы называем культурной эволюцией,
человек стал постепенно небывалым образом изменять
окружающую его среду, в том числе и социальную.
Эволюция нового типа происходит несравненно быстрее,
чем генетическая эволюция. Генетически мы не слишком
развились со времени кроманьонского человека. И в
этом вся трагедия.
Начнем с того, что культурная эволюция вызвала
демографический взрыв. Медицина, стремясь уменьшить
страдания, продлила жизнь многим индивидуумам,
причем продлила ее далеко за тот предел, до которого они
производят потомство. Усовершенствования
сельскохозяйственного и промышленного производства дали нам
возможность получать больше продовольствия, так что мы
46

все еще можем (хотя и с трудом) прокормить огромное
число людей на нашей переполненной планете. Но
поскольку мы сейчас живем при гораздо более высокой
плотности, чем та, при которой генетическая эволюция
создала наш вид, а также благодаря развитию техники
связи межгрупповые контакты происходят гораздо более
часто, фактически непрерывно. А значит, непрерывно
возникают внешние побуждения к агрессии.
Тем не менее одно это не объясняет нашего
повышенного стремления убивать друг друга, дело могло бы не
заходить дальше угроз. Нарушение баланса между
агрессивностью и страхом (а это то, что вызывает войну)
обусловлено по меньшей мере двумя другими
последствиями культурной эволюции. Во-первых, солдатам
«промывают мозги» и натаскивают на тотальную войну. Во-
вторых, использование оружия дальнего действия не дает
жертве возможности вступить в контакт с нападающим
и передать ему сигналы умиротворения, успокоения и
несчастья. Очень немногие экипажи самолетов, которые
жаждут сбросить бомбы на цели, хотели бы душить,
ранить или сжигать детей или взрослых собственными
руками; они остановились бы, восприняв сигналы
умиротворения и несчастья от своих жертв.
Только этих двух факторов было бы достаточно, чтобы
объяснить, как мы стали такими необузданными
убийцами. Кто бы мог подумать, что наш разум и наши
инстинкты придут в состояние конфликта!
Может ли соответствующее воспитание устранять
агрессивность? Мы все еще очень далеки от определенного
ответа на этот вопрос. Лоренц, по-моему, прав,
утверждая, что устранение врожденного побуждения к борьбе
с помощью воспитания — задача очень трудная, если не
невозможная...
Все, что я сказал, как мне кажется, дает возможность
сделать лишь один вывод: чтобы внести ясность в такую
47

проблему поведения человека, как его агрессивность, мы
должны в биологическом плане изучать поведение
животных.
Однако исследования требуют много времени, а нам
нужно помнить, что некоторые эксперты предсказывают
наступление голода уже через 10—20 лет. С другой
стороны, известно, что мы имеем достаточно оружия, чтобы
стереть с лица земли всех людей.
Правда, есть надежда, что мы избежим тотальной
войны, поскольку впервые в истории мы боимся
уничтожения самих себя, хотя бы радиацией от взрывов бомб,
сброшенных на территории противника. Во всяком
случае, у нас есть время подумать...
Являясь видом с групповой территорией, люди, как
и животные, объединяются, встречаясь с общим врагом.
Фактически мы уже сублимируем нашу групповую
агрессивность. Голландцы чувствуют себя объединенными в
борьбе с морем. Ученые совместно решают стоящие перед
ними задачи.
Пожалуй, именно научные исследования обладают
наилучшими возможностями для сублимирования нашей
агрессивности. Всем людям надо дать почувствовать, что
они участвуют в борьбе.
...Нет, однако, смысла отрицать, что шансы на
разработку необходимых превентивных мер малы. Даже
контроль за рождаемостью все еще остается серьезной
проблемой.
Но если нам суждено погибнуть, если даже это
случится по нашей глупости, мы могли бы по крайней мере
уйти с известным достоинством, используя наш мозг для
решения одной из высших задач, исследуя ее до конца.

Ф. БАССИН
Тяжкое бремя
легких аналогий
. Уважаемый господин профессор! Я позволю себе
обратиться к Вам с этим письмом, прочитав интересную и
в определенном аспекте очень важную статью, которую
Вы опубликовали в журнале «Science».
Мы, в Советском Союзе, хорошо знаем Ваши научные
труды, нам известно Ваше участие в разработке
коренных проблем этологии. Если бы Ваша статья касалась
сугубо научных вопросов, обсуждать ее в широкой печати
не было бы смысла.
Но, выходя в ней за рамки этологии, Вы затрагиваете
проблему, жизненно важную для каждого человека, и
даете определенный совет, как эту проблему решать. Здесь,
однако,— и я хотел бы это ясно сказать с самого
начала — Вы занимаете, по моему убеждению, неправильную
позицию. Эта позиция не только не приближает нас к
адекватному ответу на Вами же поставленный вопрос,
но, напротив, отдаляет от такого ответа.
Вам хорошо известно, что в мире постоянно льется
кровь. То там, то здесь вспыхивают вооруженные
конфликты. Вы пытаетесь найти естественнонаучный подход
к острой политической проблеме. Но при этом, мне
кажется, Вы упускаете из виду, что в подобной ситуации
не только окончательные выводы (которых, кстати, Вы
не делаете), но любые отдельно взятые положения,
предлагаемые методы, гипотезы обретают ясно выраженное
политическое звучание, вызывают соответствующий
4 Заказ 3387
49

резонанс. Именно поэтому я считаю целесообразным
обратить внимание на слабости и непоследовательности
Вашей позиции.
Не скрою, гуманная установка Вашей статьи,
исполненная стремления понять природу агрессии и
способствовать устранению ее из общественной жизни, мне
глубоко импонирует. Все мы хорошо знаем, сколько
страданий причинили человечеству тенденции прямо
противоположные: не устранять агрессивность, а, напротив, ее
культивировать или, во всяком случае, легализовать
как неизбежный феномен, способствующий повышению
«жизненной силы», подъему уровня «жизненной
активности» и у животных, и у человека.
Чтобы привести примеры таких воззрений совсем не
надо углубляться в историю. Всего лишь четыре года
назад в западногерманском журнале «Der Spiegel» была
опубликована редакционная статья, эпиграфом к которой
послужили слова Томаса Манна: «Между зверем и
ангелом стоит человек. Он ближе к зверю, это надо признать».
В этой статье откровенно проводилась мысль:
агрессивность есть проявление инстинкта, который и у животных,
и у человека столь же естествен, неискореним и
полезен (для его носителя), как, скажем, голод или жажда.
Ссылаясь на нашумевшую в свое время книгу одного из
основателей этологии, профессора К. Лоренца, «Так
называемое зло», авторы писали: «В течение миллионов
лет стремление к борьбе против соплеменника присуще
всем высшим животным — это наследие, но не
наследственное зло, не наследственная болезнь... Оно — двигатель
биологического отбора способнейших, высших...»
Подобное понимание «так называемого зла», к
сожалению, распространено на Западе. Однако Вы, насколько
я понимаю, резко отгораживаетесь от такого понимания
природы и от таких оценок агрессивности. Вы
подчеркиваете свое несогласие с теорией профессора К. Лоренца
50

о «спонтанном» (не нуждающемся во внешних поводах
для своего проявления) характере агрессивности. Вы
обращаете внимание (и эти Ваши слова как специалиста
высокоавторитетны) на то, что среди животных
агрессивность проявляется внутри вида, как правило, только в
очень смягченных формах. У животных, пишите Вы,
споры между представителями одного и того же вида
разрешаются обычно без того, чтобы конфликтующие убивали
друг друга. «Даже кровопролитие у них случается редко.
Человек же... допускает массовое (внутривидовое.— Ф.Б.)
убийство».
Эти Ваши высказывания очень важны по двум
причинам. Во-первых, потому, что они опровергают столь
любезное некоторым небиологам представление о
внутривидовой агрессивности как основном способе повышения
«жизненной силы» вида. Во-вторых, потому, что именно
они отчетливо выявляют скрытую непоследовательность
Вашего собственного подхода.
Действительно, если проявление истребительной
внутривидовой агрессивности — это специфическая
особенность человека, то разве не логично искать причины этой
специфической черты в том, что характерно именно для
человека, в том, что его отличает от животных, а не в том,
что его роднит с ними? Вы же фактически предпочитаете
противоположную точку зрения. И в этом, на мой взгляд,
заключается основная допущенная Вами ошибка,
неизбежной платой за которую являются ноты пессимизма
и обреченности, прорывающиеся в последнем абзаце
Вашей статьи.
Я думаю, что истолкование Вашей позиции, данное
мною, не содержит ни упрощения, ни искажений. Но
попробуем проследить еще раз, более внимательно, из чего
эта позиция складывается.
Начав с утверждения, что у человека, как и у
животных, по-видимому, существует «внутреннее побуждение
51

к нападению», Вы тем не менее признаете в дальнейшем,
что факторы, которые позволяют агрессивности выйти
наружу, созданы «культурной эволюцией» человечества,
то есть тем особым, непрерывно развивающимся
способом существования, который отличает человека от
животных. Вы даже называете эти факторы:
«демографический взрыв», усовершенствование техники транспорта и
связи, усиливающее межгрупповые контакты, улучшение
техники самой агрессии и т. д.
Но ведь, согласитесь, это лишь условия, облегчающие
возникновение агрессии, а отнюдь не ее исходные,
первичные причины. Триста, четыреста, пятьсот лет назад
численность населения была значительно меньше, чем
сейчас, не существовало ни самолетов, ни боевых ракет.
И что же? Разве военные столкновения и конфликты
были такой редкостью? Напротив, как все мы хорошо
знаем, они служили едва ли не единственным способом
разрешения спора. В рукопашной битве, когда сходились
рать на рать, каждый воин мог лицезреть свою жертву,
которая нередко, говоря Вашими словами, «подавала
сигналы умиротворения, повторного заверения и
несчастья». Согласно логике Вашего рассуждения, войны
давно уже должны были выродиться сами собой. Но, увы,
как всем известно, этого не произошло.
Вы, по-видимому, чувствуете шаткость этой части
Вашей концепции, пытаетесь ее усилить, но не находите для
этого иного пути, как... вернуться к этологии. «Все, что
я сказал,— говорите Вы,— как мне кажется, дает
возможность сделать лишь один вывод: чтобы внести
ясность в такую проблему поведения человека, как его
агрессивность, мы должны в биологическом плане изучать
поведение животных». А далее Вы воспроизводите схему,
которая наложила глубокий отпечаток на все развитие
западной социологической и философской мысли
последних десятилетий. Согласно этой схеме, «культурная эво-
52

люция» (историческое развитие) человека происходила
неизмеримо быстрее его биологической эволюции (и это
само по себе, конечно, совершенно справедливо); в
результате человек как бы создал для себя мовый
«внешний» (социальный) мир, но сам остался «внутренне»
(биологически) прежним. Именно поэтому, заключаете Вы,
«наш разум и наши инстинкты пришли в состояние
конфликта». Несмотря на свое блистательное восхождение к
высотам мысли, человек ведет себя практически, как все
тот же старый «группо-территориальный» биологический
вид, отвечающий агрессией, как только создается угроза
его территории и жизненным благам, с ней связанным.
В итоге мы оказываемся подведенными к известной
идее о примате животного начала в человеке над
разумным (которая, кстати говоря, еще задолго до
возникновения этологии была провозглашена фрейдизмом и с
великой охотой подхвачена провозвестниками фашистской
идеологии). Она служит основой для глубоко
пессимистического взгляда на будущее (если корень зла в том,
что биологическая эволюция человека отстает от
культурной, то грядущее действительно более чем мрачно),
ибо вытекающий отсюда разрыв между умственным и
нравственным уровнем человека может с течением
времени только увеличиваться. Но здесь же кроется и та
основная логическая слабость Вашей позиции, о которой я уже
упомянул.
Чтобы не совершить ошибки, которую допустили Вы,
чтобы объяснять черты, специфические для человека,
специфическими же факторами, мы должны вспомнить об
очень простом, казалось бы, обстоятельстве, которое,
однако, как это ни парадоксально, полностью ускользает
от Вашего внимания. Я имею в виду тот факт, что
современный человек — это продукт долгой исторической
эволюции. В процессе ее эволюционировали и мотивы его
действий, в частности мотивы, вызывающие проявления
53

агрессивности. Здесь я подхожу к тому, что считаю
главным в своих возражениях Вам.
Вряд ли можно отрицать, что когда-то, на заре
цивилизации, важнейшей причиной общественных
столкновений действительно было стремление одних изменить, а
других отстоять права той или иной первобытной группы
на определенную территорию (законы «группового тер-
риториализма» уходят своими корнями в седую древность
биогенеза). Но уже на ранних ступенях общественного
развития мотивы раздоров меняются. Изменяется,
непрерывно усложняясь, внутренняя организация человеческих
объединений, и соответственно все чаще и чаще
кровопролитные споры возникают не просто из-за
территориальных отношений, а вследствие сложных противоречий
экономического и политического характера. Даже когда
внешне конфликт еще сохраняет форму спора о
территории, скрыто он почти всегда связан с
социально-экономическими вопросами, поскольку именно от них в первую
очередь зависит благополучие человеческих сообществ.
Если мы закроем глаза на этот основной сдвиг в
характере причин насильственно разрешаемых конфликтов,
то ровно ничего не сможем понять в великой драме,
которая разыгрывается внутри человеческого общества на
протяжении вот уже нескольких тысячелетий. Мы не
сможем понять, из-за чего возникли две мировые войны, из-
за чего и сейчас льется кровь.
При этом мы также оставим без внимания тот
первостепенной важности факт, что с появлением на карте
мира социалистических стран — стран, где у власти стоит
народ, издревле несущий на себе всю тяжесть войн,—
у человечества впервые в истории появилась возможность
сознательно противостоять тенденции к кровопролитиям,
предотвращать их.
Вы ищете аналогию между агрессией в мире
животных и в человеческом обществе. Мне же само употребле-

ние одного термина «агрессия» в приложении к этим
двум случаям представляется неоправданным, вносящим
путаницу. Фактически мы имеем дело с двумя
различными феноменами. Что общего между склонностью зверя
совершать нападения на своих собратьев, склонностью
индивидуальной, опирающейся на инстинкты, и агрессией
как общественным явлением у человека?
Итак, если мы примем, как это делаете Вы, что
исходные причины биологически обусловлены, что над нами
до сих пор тяготеет рок «группового территориализма»,
мы тем самым обречем себя на позицию логически
непоследовательную, отвергающую историзм — эту основу
любого научного подхода — и проникнутую глубоким
социальным пессимизмом. В этом случае действительно,
единственное, что нам остается, так это «уходить», как
Вы говорите в заключительных строках Вашей статьи,
«с достоинством». Пытаться решать великие социальные
проблемы нашего века на основе «изучения поведения
животных», как Вы это .предлагаете, или видеть спасение
от «неискоренимого» стремления к агрессии в
психоаналитическом принципе сублимации (в преобразовании
агрессивных импульсов в какие-то другие, более
безобидные) — дело, скажем прямо, безнадежное.
Другой путь'—это признание того, что специфические
особенности агрессивности у человека есть следствие
специфических же для человека условий жизни, то есть
следствие особенностей той социальной среды, которую
он в процессе своего исторического развития для себя
создал. При таком понимании проблема причин
агрессивности превращается в проблему исследования тех
социальных причин, которые агрессивность вызывают, и,
далее, в проблему создания таких социальных условий,
при которых предпосылки для развязывания агрессии
были бы сведены к минимуму.
Какой же путь предпочтительней? Мне представля-
55

ется — второй. И не только потому, что он единственно
реалистичен, основан на верном, объективном отражении
действительности, но, если хотите, и потому, что это путь,
вселяющий оптимизм, отрицающий обреченность.
Спиноза однажды сказал: «Лучше говорить человеку о его
свободе, чем о его рабстве». А Андре Моруа, вспомнив
об этих словах, добавил: «Да, потому что если вы
отнимете у него всякую надежду, вы сделаете его
неспособным к действию. Дайте ему поверить в могущество воли
(что соответствует действительности), и он пустит ее в
ход».
Если брать хотя бы последние полвека, человечество
не раз бывало ввергаемо в пучину войны, не раз оно
стояло на пороге ее. При этом мы хорошо знаем, откуда
исходила агрессия, откуда исходила и исходит ныне ее
опасность. Основатель Советского государства Владимир
Ильич Лени.н еще в начале нашего века писал, что
угроза войны сохранится до тех пор, пока существует
империализм. Это пророческое предупреждение, вновь
подтвержденное на "проходившем в 1969 году в Москве
международном Совещании коммунистических и рабочих
партий, взывает к бдительности. «Мир на земле не
может опираться на «равновесие страха»»,— говорится в
Воззвании в защиту мира, с которым участники
совещания обратились к «ародам Земли. «Защита мира
неразрывно связана с борьбой за то, чтобы навязать
(выделено мной.— Ф. Б.) империалистам мирное
сосуществование государств с различным общественным строем» —
таков испытанный путь сохранения мира на нашей
планете, который видят марксисты-ленинцы и о котором
говорится в основном документе совещания.
В генеральных штабах агрессивных стран на картах
прочерчиваются жирные стрелы, обозначающие
направления ударов. Это делается довольно хладнокровно:
тщетно мы будем искать на лицах генералов следы сак-
56

раментальной борьбы между гневом и страхом (что
наблюдается у животных), между яростью и жалостью. Не
жалость и не животный страх стоят на пути
воинственных генералов, а та добрая воля людей, исполненных
стремления отстоять мир, которую имел в виду Моруа.
Я снова позволю себе обратиться к Воззванию в защиту
мира, где нашел место оптимистический взгляд на
судьбы человечества. «Прочный мир сегодня не утопия,—
читаем мы в этом документе,— это вполне достижимая
цель... Но мирное сосуществование требует постоянной и
упорной борьбы народных масс против империализма...»
Я думаю, Вы согласитесь со мной, что помимо этой
всенародной борьбы агрессора может остановить (и
останавливает) отчетливое сознание той истины, что он не
останется безнаказанным. Любое посягательство на
территорию и социально-политические завоевания народа
должно быть пресечено. Нельзя отнимать у него права
защищать эти завоевания.
Перед теми, кто стремится устранить агрессию из
общественной жизни людей, слишком много реальных
препятствий, чтобы стоило к ним добавлять еще и
препятствия надуманные, вселяющие в душу апатию и неверие.
Оставим законы этологии, открыть которые стоило тоже
немалого труда, царствовать в мире животных, а законы,
определяющие общественную жизнь людей, постараемся
понять на основе того, что составляет подлинную
сущность человека, того, что его отличает от животных, а не
уподобляет им.

КОМПРОМИСС НЕВОЗМОЖЕН!
Некоторое время назад советские ученые H Басов и А.
Прохоров и американский физик Чарлз Таунс получили Нобелевскую
премию за одно из наиболее выдающихся научных достижений нашего
века — создание квантовых генераторов и усилителей- Разработка
принципа лазеров и мазеров, изготовление их первых образцов
знаменовало собой еще одну крупную победу человеческого разума
над силами природы. Вместе с тем, как это ни странно, тогда же,
в 1964 году, Чарлз Таунс впервые высказал свои идеи относительно
общности, существующей якобы между наукой и религией.
Впрочем, идеи эти далеко не новы. Зарубежные
ученые-естествоиспытатели, которые в своей практической работе неизбежно
стоят на материалистических позициях, но в мировоззренческих
вопросах далеки от «единственно верного метода и единственно верной
философии», по выражению Ленина,— диалектического
материализма, нередко скатываются к идеализму. Именно как проявление
непрекращающейся борьбы между материализмом и идеализмом и
следует рассматривать появление статей, подобных статье Чарлза
Таунса, которую мы перепечатываем с сокращениями из
американского журнала «Тех-инженеринг ньюс» вместе с ответом советского
физика, академика А. Прохорова.

Ч. ТАУНС
Слияние науки и религии
Все возрастающие успехи науки создали для религии
множество проблем. Эти проблемы люди разрешают для
себя по-разному. Одни считают, что религия и наука
занимаются совершенно различными вопросами, пользуясь
при этом разными методами, и, следовательно, так
отдалены друг от друга, что прямое их сопоставление просто
невозможно. Некоторые из них полностью примыкают
либо к лагерю науки, либо — религии, считая, что
противоположная сторона имеет крайне малое значение или
вообще откровенно вредна. Для меня же как наука, так
и религия универсальны и, по существу, совершенно
сходны. Я считаю, что различия между наукой и религией
в значительной степени поверхностны и становятся
почти неразличимыми, если рассматривать истинный
характер той и другой.
Развитие науки в XVIII и XIX веках породило
колоссальное доверие к ее успехам. Одна область за другой
раскрывали свои секреты перед объективным
исследованием. Научные законы, казалось, обрели абсолютное
значение, и легко было проникнуться убеждением, что со
временем наука объяснит все. Это было время, когда
Лаплас мог сказать, что если бы он знал положение и
скорость каждого объекта во Вселенной и мог бы
производить достаточно точные расчеты, то он предсказал бы
все будущее. Лаплас лишь отражал очевидный опыт сво-
59

ей эпохи. Многие следы этого научного абсолютизма
XIX века остаются в нашем мышлении и по сей день.
К концу XIX века многие физики считали
исследования в своей области почти завершенными, полагая, что
они нуждаются лишь в некотором расширении, а их
результаты— в более тщательной обработке. Однако
вскоре после этого начали возникать трудности. Так,
например, вопрос о том, состоит ли свет из частиц или
представляет собой волны, стал предметом обсуждения
крупнейших ученых того времени. Он был разрешен лишь
в середине 20-х годов нашего века, когда появилась
квантовая механика.
Современные физики считают, что свет, если говорить
точно, не волна, не частица, а то и другое одновременно,
и мы ошибались, даже задавая вопрос: «Состоит ли свет
из частиц или из волн?» Он может проявлять обе
группы свойств. То же самое относится к любому телу, и мы
не наблюдаем этой двойственности у больших предметов
по той простой причине, что волновые свойства не
проявляются у них наглядно.
Другой странный аспект квантовой механики связан
с принципом неопределенности. Этот принцип
показывает, что, если мы попытаемся сказать точно, где находится
частица (или другой объект), мы не сможем точно
определить, как быстро она перемещается и в каком
направлении. Можно определить только что-нибудь одно:
положение или скорость. Таким образом, если исходить из
этой теории, Лаплас был не прав с самого начала. Будь он
сейчас жив, он, вероятно, понял бы, как и современные
физики, что в принципе невозможно получить
информацию, необходимую для точных предсказаний, даже если
мы занимаемся лишь одной частицей, а не всей
Вселенной. Современная наука отклонила мышление от полного
детерминизма, направив его к миру, где важную роль
играет случайность.
60

Немало сюрпризов ожидало физиков и в других
областях исследования, находящихся вне пределов
непосредственного опыта. Оказалось, что многие идеи,
которые физики считали ранее столь очевидными и хорошо
обоснованными, попросту неправильны.
Сейчас ученые стали намного более осторожными и
скромными в распространении научных идей, которые
еще недостаточно проверены.
Мы понимаем, что большая часть усложненных
современных научных теорий, включая квантовую механику,
все еще неполна. Мы пользуемся ими лишь потому, что в
некоторых областях они поразительно справедливы.
Однако подчас они заводят нас в такие противоречия,
которые мы не в силах разрешить. Не исключено, что,
осознавая противоречия и изучая их, мы сможем лучше
понять ограниченность нашего мышления и преодолеть
его.
Имея в виду это реальное состояние научного
познания, перейдем теперь непосредственно к сходству и
почти идентичности науки и религии, о которых говорилось
выше. Цель науки — открыть порядок во Вселенной и
благодаря этому понять суть вещей, которые мы видим
вокруг себя, в том числе понять суть человека. Цель
религии может быть определена, мне кажется, как
постижение (и, следовательно, принятие) цели и смысла нашей
Вселенной, а также того, каким образом мы связаны с
ними. Эту высшую целесообразную силу мы и называем
богом.
Постижение порядка во Вселенной и постижение ее
цели — задачи отнюдь не идентичные, но они также и не
очень далеки друг от друга.
Что же заставляет нас подчас считать религию и
науку диаметрально противоположными? Многие причины
проистекают, по моему убеждению, из различий в языке,
а многие — из количественных различий науки и религии.
61

Эти последние велики, в связи с чем мы бессознательно
воспринимаем их как качественные различия.
Хорошо известна роль веры в религии, настолько
хорошо, что обычно ее-то и считают характерной для религии
и отличающей религию от науки. Однако вера имеет
большое значение и для науки, хотя, как правило, мы
этого не признаем.
Вера необходима ученому даже для начала работы,
а для решения сложных задач ему нужна глубокая вера.
Он должен быть заранее проникнут убеждением, что во
Вселенной существует порядок и что человеческий разум
способен понять этот порядок. Мир беспорядочный или
непостижимый бессмысленно было бы даже пытаться
понять. Мы просто вернулись бы к временам религиозного
суеверия, когда человек верил в то, что Вселенной
управляют какие-то своенравные силы. Именно вера в
упорядоченную Вселенную, доступную человеческому познанию,
обусловила переход от эпохи суеверия к эпохе науки и
сделала возможным научный прогресс.
Другой аспект веры ученого — предположение, что
существует объективная и единственная в своем роде
реальность. Конечно, мы воспринимаем ее органами
чувств, и в этом восприятии могут быть индивидуальные
различия. Тем не менее идея Беркли, согласно которой
мир — порождение нашего сознания, совершенно чужда
научному мышлению. Говоря проще, ученый
предполагает, а его опыт подтверждает, что истина существует.
О необходимости веры в науке напоминает изречение,
приписываемое Константину (римский император,
IV в. н. э.— Ред.): «Я верю, значит, я могу знать». Эта
вера так глубоко укоренилась в сознании ученого, что
большинство из нас вообще никогда не думает о ней.
Еще одна сторона, в которой усматривают обычно
различия между наукой и религией,— процесс открытия.
Открытия в религии часто приходят как откровения. Что
62

касается научного познания, оно продвигается, по
общему представлению, путем логической дедукции или
накопления данных, которые потом анализируют и получают
обобщения — законы. Однако подобное представление —
это пародия на действительное положение вещей.
Большинство важных научных открытий совершается самым
различным образом и близко к откровениям. После
тяжелой работы, эмоционального и интеллектуального
напряжения, вызванного решением сложной проблемы,
ученый иногда внезапно наталкивается на ответ. Удача
приходит гораздо чаще, когда ученый «выключается» из
работы. Наиболее известный и поразительный пример —
открытие формулы бензола Кекуле, которому во время
отдыха у камина пришла в голову мысль, что эта
формула напоминает змею, хвост которой находится в ее пасти.
Мы еще не можем описать процесс, который приводит
к открытиям, но ясно, что наиболее выдающиеся из них
совершаются не так называемым «научным методом», а
скорее так, как это было с Кекуле.
С другой стороны, считается, что достоверность
религиозных идей основана лишь на вере и откровении, в то
время как науке удается фактически доказать свои
положения. Согласно этой точке зрения, доказательства
придают научным идеям некую разновидность абсолютизма
и универсальности, которые религиозные идеи имеют
лишь в претензиях их сторонников. Но истинная природа
научных «доказательств» весьма отлична от того, что под
ними обычно подразумевают.
Математическое или логическое доказательство
обязательно предполагает выбор некоторого комплекса,
постулатов, которые согласуются друг с другом и применимы
к ситуации, представляющей интерес. Однако математик
Гёдель доказал, что в математике, по существу,
невозможно знать, согласуются ли между собой принятые
постулаты или нет. Гёдель преподнес нам еще один сюр-
63

приз, доказав, что существуют математические истины,
которые в принципе не могут быть доказаны с помощью
обычной логики.
В естественных науках мы «доказываем», проверяя
постулат опытом. Те законы или гипотезы, которые
согласуются с нашим экспериментом, мы считаем
правильными. Такие опыты могут либо опровергнуть гипотезу,
либо убедить нас в ее применимости и правильности, но
они никогда не могут предоставить нам доказательства
в абсолютном смысле этого слова.
Можно ли религиозные верования также
рассматривать как рабочие гипотезы, проверять и подтверждать
их справедливость опытным путем? Некоторым это,
возможно, покажется кощунством. Так или иначе, подобным
подходом мы отрицаем абсолютизм в религии. Но я не
вижу, почему против принятия религии в таком виде
следовало бы возражать. Справедливость религиозных идей
проверялась и оценивалась на протяжении веков
общественным и индивидуальным опытом. Должна ли эта
справедливость быть более абсолютной, чем, например,
справедливость закона силы тяжести? Последний
является рабочей гипотезой, основа которой нам неизвестна.
Но, веря в него, как и во многие другие сложные научные
гипотезы, мы ежедневно готовы рисковать своей жизнью.
Наука обычно занимается проблемами, которые
гораздо проще того, с чем сталкивается религия.
Управляемый эксперимент с целью проверки религиозных идей,
вероятно, невозможен вообще, и для доказательства их
мы опираемся главным образом на историю человечества
и личный опыт. Но ведь подобным же образом мы
используем историю и опыт в некоторых естественных
науках, а еще больше в науках социальных, вместо того
чтобы проводить эксперименты.
Предположим теперь, что мы признали бы науку и
религию в основном идентичными. К чему бы это привело
64

нас? Я считаю, что религия могла бы извлечь для себя
пользу из опыта науки, где упрямые факты природы и
относительно строгие доказательства внедрили в наше
мышление многие идеи, которые человечество ранее
отвергало.
Что же произойдет дальше?
Прежде всего мы должны признать
экспериментальный характер знания. Наше современное понимание
науки и религии, вероятно, и в дальнейшем в значительной
степени будет удовлетворять нас, как и механика
Ньютона, если оно будет согласовываться с опытом.
Однако мы не должны удивляться сюрпризам и
беспокоиться по этому поводу. Мы знаем о парадоксах физики,
например о парадоксе природы света, который был
разрешен более глубоким пониманием этой природы. В
религии нас беспокоят страдания людей, окружающих нас,
и несовместимость этих страданий с идеей бога как
символа любви. Подобные парадоксы в науке обычно не
разрушают нашей веры в нее. Они просто напоминают нам
об ограниченности нашего познания и временами дают
ключ к большему познанию.
Возможно, чтоб религии мы встретимся также с
принципом неопределенности, или дополнительности, который
столь характерен сейчас для физики. Нильс Бор уже
сделал предположение, что можно распространить принцип
дополнительности и на наше восприятие человека: точное
и тщательное исследование атомного строения человека
может расстроить представление о нем как о целом
одухотворенном существе. Во всяком случае, по-видимому,
нет оправдания догматическому представлению
некоторых людей, согласно которому такой феномен, как
человеческая личность, может быть полностью выражен с
помощью известных в настоящее время законов поведения
атомов и молекул.
Еще одним примером принципа дополнительности мо-
5 Заказ 3387
65

гут служить справедливость и любовь. Подход, полный
любви, и одновременно вполне справедливый подход едва
ли возможен.
Разумеется, обращение к подобным примерам может
оказаться лишь весьма поверхностной аналогией, но
вполне вероятно, что эти примеры— действительное
проявление принципа неопределенности. В любом случае мы
должны ожидать такие проявления и быть заранее
предупреждены об этом наукой.
Наконец, если наука и религия в столь значительной
степени схожи и не ограничены произвольно своими
областями, они рано или поздно должны слиться. Я верю,
что слияние это неизбежно. Ибо и наука, и религия
выражают стремление человека понять Вселенную и в
конечном счете занимаются одной и той же материей.
Возможно, что к тому времени, когда это слияние
произойдет, наука пройдет через несколько революций, столь же
поразительных, как и те, которые произошли в прошлом
веке. Не исключено, что наше религиозное понимание
также претерпит изменения и достигнет прогресса. Но
слиться они должны, и это слияние придаст им новые силы.

А. ПРОХОРОВ
...Две вещи несовместные
Наука и религия. Во время встреч с моим коллегой
Чарлзом Таунсом мы не говорили на столь абстрактные
и «вечные» темы, ограничиваясь областью нашей работы
и совместных интересов — квантовой электроникой. Тем
с большим любопытством я прочел его статью, в которой
он взял на себя весьма тяжелую задачу — доказать
«сходство и почти идентичность» религии и науки.
Надо сразу же оговориться, что с философской точки
зрения проявление подобных тенденций со стороны
одного из крупных современных физиков — в своей работе
материалиста — суть не что иное, как еще один
запоздалый рецидив кризиса, который физика пережила на
рубеже прошлого и нынешнего веков и который для
большинства из нас остался далеко позади. Все сомнения
Таунса, относящиеся к познавательной мощи науки, и
его сочувствие религии — позитивистского
происхождения. В отличие от физиков-идеалистов, которых
критиковал еще В. И. Ленин в своей работе «Материализм и
эмпириокритицизм», Таунс не ставит под сомнение
существование внешнего мира и, больше того, прямо говорит о
несовместимости берклианства с научным мышлением.
Но он придает преувеличенное, прямо-таки фатальное
значение ограниченности этого мышления.
«Для удобства» Таунс отталкивается от другой
крайней точки зрения на познаваемость мира — лапласовско-
го детерминизма, также давно пережитого наукой. Лап-
67

лас, как известно, считал все разнообразные и сложные
явления материального мира механическими в своей
основе, базирующимися на механике Ньютона. Отсюда его
безудержный оптимизм в отношении возможности все
досконально рассчитать и все заранее предсказать.
Действительно, детерминизм Лапласа — продукт
эпохи, когда наука делала невиданные прежде успехи,
благодаря чему в обществе впервые утвердился взгляд на
нее как на дело, достойное серьезного человека, а не как
на удел мистиков и чудаков. Что касается ученых, то
многих из них эти успехи заставили уверовать в
неограниченную познавательную мощь науки, причем в условиях
безраздельного господства ньютоновской механики и при
наличии некоторых ходких философских теорий эта вера
неизбежно должна была привести к появлению
механического детерминизма.
Отказ от «полного детерминизма», однако, отнюдь не
означал и не означает наступления эры великого
скепсиса среди деятелей науки, как считает Таунс.
Ограниченность нашего знания, как известно, вовсе не
эквивалентна невозможности познания — против этого Таунс не
возражает. Но он говорит о невозможности предсказания,
ссылаясь, в частности, на квантовую механику и принцип
неопределенности. Он делает заход с другой стороны.
Во-первых, я хотел бы остановиться на одном
устойчивом заблуждении, которое, впрочем, не
распространяется, конечно, на самого Таунса, но которое может быть
поддержано неискушенным читателем, бегло
просмотревшим статью этого ученого. Революция в естественных
науках, в частности в физике, отнюдь не означает
свержения господствовавших прежде теорий, не дает права
третировать их в качестве досадных заблуждений. Она
означает, как правило, лишь установление границ
применимости той или иной теории в свете новых исследований.
Ньютон и Лаплас —удивительно яркая иллюстрация
68

к сказанному. Ньютоновская механика не была
опровергнута ни теорией относительности, ни квантовой
механикой— она жива до сих пор и будет жить вечно. Она
вполне приемлема для объектов макромира,
движущихся с небольшими (по сравнению со скоростью света)
скоростями. Мы по-прежнему пользуемся ею для расчета
различных механизмов, а в последние годы применяем
даже при расчетах траекторий спутников и космических
кораблей.
Иное дело детерминизм Лапласа. Это, по существу,
не естественнонаучная, а философская концепция.
Полная несостоятельность ее действительно была доказана
квантовой механикой.
Но значит ли это, что мы так ничего и не можем
заранее предсказать из происходящего в природе?
Разумеется, не значит. С появлением квантовой механики
достоверность наших предсказаний отнюдь не стала
меньше. Мы по-прежнему с большой точностью определяем
моменты солнечных и лунных затмений, периоды
сближения .и удаления планет и т. д. Или вот особенно
близкий мне пример. Мы знаем работу квантовых
генераторов— лазеров и мазеров — и можем заранее описать ее,
исходя из этого знания, несмотря на то что она основана
на законах квантовой механики. Да, мы не можем
определить фазу одного фотона (принцип неопределенности),
но отсюда совсем не следует, что мы не в состоянии
судить о том, как будет вести себя квантовый генератор
в целом. Принцип неопределенности — это лишь одно из
свойств материи, проявляющееся в области микромира.
Жизнь показывает, вопреки мнению Чарлза Таунса,
что доверие к науке все более растет, оно
распространяется среди лиц, не имеющих к ней прямого отношения.
В первую очередь этому способствуют успехи как раз в
новых областях, которые, если исходить из положений
Таунса, должны своим появлением и прогрессом производить
69

обратный эффект. Я имею в виду получение ядерной
энергии, освоение космоса, создание электронно-счетных
машин, достижения генетики. Показательно, что некоторые
зарубежные фирмы уже теперь считают более выгодным
вкладывать средства в науку, а не в промышленность. Это
характерный симптом. Практический ум, следующий за
экономикой, нередко более точно улавливает реальные
процессы, происходящие в мире, чем ум
абстрактно-рефлектирующий, даже если первый принадлежит среднему
дельцу, а второй — крупному ученому.
В чем же, по Таунсу, «сходство и почти
идентичность» науки и религии? Чем наука похожа на религию
и чем религия — на науку? Разумеется, если очень
захотеть, можно увидеть сходство там, где даже намека на
него нет. Боюсь, что Таунс очень захотел доказать
«почти идентичность» весьма далеких, более того, прямо
противоположных вещей не замечая, что доводы, которые
он выбрал для подобного доказательства, весьма
неубедительны.
Он говорит, что цель науки — познать порядок во
Вселенной и суть вещей. Что ж, если иметь в виду лишь
познавательную сторону науки, с этим можно
согласиться. Я бы только сказал: не порядок во Вселенной, а
закономерности, которые ею управляют. Задача религии,
как полагает Таунс, постижение цели и смысла
Вселенной. Далее он заявляет, что эти две задачи «не очень
далеки друг от друга». Это первая натяжка, к которой
прибегает автор. Постижение закономерностей во
Вселенной— это чисто материалистическая задача. Что
касается ее «цели и смысла», об этом можно затевать
разговор, только предположив наличие во Вселенной некой
воли, подобной воле человека, ибо «цель и смысл» —
категории духовные, рожденные человеческим сознанием.
Разумеется, допустить существование такой воли или
«целесообразной силы» — все это синонимы бога — зна-
70

чнт верить в сверхъестественное, а попытки
«постижения» ее суть идеалистические. Вселенная не имеет пи
цели, ни смысла вне сферы человеческой деятельности или
деятельности других разумных существ. Конечно,
разумные существа — это тоже часть Вселенной, высшее
проявление материи, и можно, таким образом, свести вопрос
к цели и смыслу существования, например,
человеческого рода. Но в такой интерпретации это будет уже
морально-философская проблема, для решения которой
вовсе не обязательно обращение к религии.
Далее Таунс ведет речь о методах, которыми наука и
религия выполняют свои «почти идентичные» задачи. Эти
методы, оказывается, тоже «почти идентичны». В
религии главное, как известно,— вера. Пожалуйста, Таунс
наделяет верой и науку. «Вера необходима ученому даже
для начала работы, а для решения сложных задач ему
нужна глубокая вера. Он должен быть заранее
проникнут убеждением, что во Вселенной существует порядок и
что человеческий разум способен понять этот порядок».
Таким образом, отныне мы можем считать верующим
всякого, кто во что-то верит, хотя бы в то, что, придя
домой с работы, он сможет спокойно почитать и посидеть у
телевизора, а не должен будет принимать посетителей и
отвечать каждую минуту на телефонные звонки. «Для
начала работы» ученому нужна именно такая житейская
вера, что ему никто не будет мешать, что у него
доброкачественные приборы, что его сотрудники озабочены
тем же, чем и он сам. Если же говорить о «решении
сложных задач», то здесь ученому действительно нужна
глубокая вера, вытекающая из его научного и
философского мировоззрения,— вера в познаваемость мира.
Впрочем, у ученого-материалиста она настолько глубока и
так привычна, что он может не отвлекаться в процессе
работы, чтобы проверить ее наличие.
Вера и вера — религиозная вера в бога и научно-фило-
71

софская убежденность в познаваемости Вселенной —
понятия совершенно разные, это вряд ли нужно
доказывать.
Когда я читал то место в статье Чарлза Таунса, где
он говорит об открытиях, мне вспомнилось его
выступление на пресс-конференции в 1964 году после вручения
Басову, Таунсу и мне Нобелевской премии. Тогда он
сказал корреспондентам, что идея мазера пришла ему в
голову во время отдыха в саду. Что касается нас с
Басовым, мы в своей работе над созданием квантовых
генераторов, к сожалению (в основном, наверное,
корреспондентов), не могли припомнить ничего подобного. Наша
эпопея проходила большей частью в прозаической
обстановке лабораторий и служебных кабинетов. Но дело не в
этом. Я нисколько не сомневаюсь, что с Таунсом это
могло быть именно так, как он сказал. Истории известно
много подобных случаев. Странно, однако, в свете
рассуждений Чарлза Таунса, что столь значительное откры-
тие-«откровение» сошло именно на него, крупного
физика, долгие годы дерзко «толкавшегося» в одном
направлении, а не на какого-нибудь полуневежественного
пастыря человеческих душ, укрощающего дух постом и
молитвой и ведать не ведающего о квантах и фотонах. Вот
если бы подобное случилось с этим самым пастырем,
тогда я, может быть, действительно поверил бы доводам
Таунса.
Крайнее удивление, которое мы испытываем,
сталкиваясь со случаями научного «прозрения» в моменты
отдыха или посторонних занятий, свидетельствует лишь о том,
что мы очень мало знаем о процессах нашего мышления,
в частности творческого мышления, мы очень мало знаем
об устройстве нашего мозга, о его подсознательном
потенциале.
У каждого ученого свой метод творчества. Нет и не
может быть какого-то рецепта, следуя которому можно
72

прийти к открытию. Одни строят различные гипотезы н
предположения и сравнивают их с результатами опытов,
другие полагаются в основном на математический
аппарат. Но ясно одно: без знания данных опыта, без знания
современных теорий и гипотез нельзя в настоящее время
сделать не только крупного, но и любого научного
открытия.
Что касается «открытий» в религии —я не знаю, что
это такое. Если имеется в виду духовное «озарение»,
нисходящее на верующего и имеющее значение лишь для
него одного, то я завидую смелости, с которой Чарлз Та-
унс ставит эти чисто психологические продукты
«сумеречного» состояния души на одну доску с великими
открытиями Планка и Эйнштейна. Впрочем, Таунс, я думаю,
сознательно не расшифровывает смысла, который он
вкладывает в понятие религиозного «открытия»,— это
звучало бы слишком неубедительно.
Любое научное открытие подготавливается трудами
многих людей. Прежде чем появиться тому, кто
распахнет дверь настежь, эту дверь, пусть неосознанно,
интуитивно, пытаются открыть его предшественники. Раньше,
чем теория относительности выкристаллизовалась в
мозгу Эйнштейна, был знаменитый опыт Мейкельсона-Мор-
ли, были преобразования Лоренца, проложившие к ней
дорогу.
Да, наука не может дать абсолютного знания, но она
на это и не претендует, ибо всякое знание относительно.
Да, для доказательства достоверности этого
относительного знания она пользуется экспериментом (и
управляемым и неуправляемым) и логикой. Да, наша логика и
наши приборы, с помощью которых мы проводим
эксперимент, не вполне совершенны. Здесь, как и во многих
своих посылках, Чарлз Таунс прав. Но он делает из этих
посылок неверные выводы. Мы все более улучшаем наши
приборы и таким же образом мы можем совершенство-
73

вать нашу логику, так что убедительность доказательств
будет непрерывно возрастать.
Наиболее характерной, кульминационной фразой
статьи Тауиса я считаю: «...религия могла бы извлечь
для себя пользу из опыта науки». Это сущая истина.
Я только хотел бы добавить, что она уже давно ее
извлекает, начала извлекать несколько столетий назад,
непрерывно приспосабливаясь к успехам науки,
«переваривая» их, давая им теологическое, богословское
объяснение. Чувствуя всю шаткость своей позиции, наиболее
благоразумные из верующих предлагают отказаться от
религиозных мифов, объясняющих материальный мир,
оставить за религией лишь область философии и морали.
В таком духе истолковывает религию, как мы видели,
и Чарлз Таунс. Именно в таком качестве она, по мнению
Таунса, может извлечь пользу из опыта науки. Каким
образом религия извлекает эту пользу, я уже сказал. Что
касается того, как понимает этот вопрос мой
американский коллега, то, мне кажется, он совершает ту же
ошибку, какую в свое время совершил и Лаплас и с
разговора о которой Таунс начинает свою статью. В частности,
он считает допустимым распространять действие
физического принципа неопределенности на сферу морали, на
соотношение «любовь — справедливость».
Выше я уже сказал, что область проявления этого
принципа — микромир, мир элементарных частиц.
Совершенно ясно, и для этого не надо быть ученым, что степень
взаимоисключения понятий «любовь» и «справедливость»
зависит от моральных и психологических качеств той
или иной личности. Существующая тенденция к
такому взаимоисключению никакого эвристического
значения не имеет, это не закон природы, в лучшем случае
подобное взаимоисключение может служить лишь
наглядной иллюстрацией для объяснения непонимающим
принципа неопределенности.
74

В статье Таунса, надо отдать ему должное,
прослеживается четкая схема: высказав скепсис по отношению к
возможностям науки, он пунктуально пытается
доказать сходство науки и религии. Но развитие науки и
история религии идут не по одной схеме. Наука, мировая
наука, становится все более мощной, завоевывая при этом
доверие миллионов людей, в то время как религия явно
идет на убыль. Последнее обстоятельство, полагаю, и
заставляет защитников религии и просто сочувствующих
ей искать черты сходства религии с наукой и пророчить
их неизбежное слияние. Но сходства нет — ни в целях,
ни в методах.

КОМУ У КОГО УЧИТЬСЯ
НРАВСТВЕННОСТИ!
Эта проповедь архиепископа Иоанна Сан-Францисского (Иоанна
Шаховского) прозвучала в одной из передач «Голоса Америки», где
церковный иерарх подвизается в качестве радиопроповедника и
религиозного обозревателя, более 10 лет назад. И может быть, не
стоило бы к ней возвращаться, если бы в мае 1978 года в одной из
передач архиепископ Иоанн вновь не возвратился к этой полемике,
попытавшись опять-таки обосновать свой взгляд на проблему «наука
и нравственность». Ничего нового к тому, что он сказал раньше,
Иоанн Сан-Францисский не добавил. Никаких новых доводов,
никаких новых аргументов. Радиопастырю отвечает советский ученый,
профессор Г. Поспелов.

Архиепископ
Иоанн Сан-Францисский
Назад,
к евангельским прописям!1
В каком отношении находятся между собой наука и
моральные факторы? Интересный разговор об этом был
в московской «Литературной газете». Академик
А. Д. Александров возражал двум другим академикам —
П. С. Александрову и А. Н. Несмеянову. Академик
Несмеянов научно и, несомненно, нравственно сказал, что
«наука не имеет отношения к нравственности», а
А. Д. Александров такой взгляд считает совершенно
ошибочным. Науки точные, естественные, говорит он, не
только служат просвещению, но их критерии являются
одновременно и нормами нравственности.
Несомненно одно: принцип науки о мире
предполагает со стороны людей нравственное к себе отношение.
Иначе говоря: в области научной, как и всякой, конечно,
другой, люди должны требовать от себя честности,
правдивости, бескорыстия и бесстрастия. В науке люди
должны возвышаться над всякой партийностью, иметь
свободу суждения и мужество свободного суждения, а
также прочие нравственные качества, которые
характеризуют самого ученого, как и всякого нравственного
человека.
1 Печатается та масть проповеди, которая имеет отношение к
полемике на тему «Наука и нравственность».
77

Ученые вправе также требовать от имени самой
науки, как и от имени нравственности, чтобы к ним и к
науке не прилагали никаких ограничивающих, связывающих
их научную свободу эпитетов. Наука не может быть ни
социалистической, ни капиталистической, ни буржуазной,
ни пролетарской. Наука может быть только истинной или
ложной. Таблица умножения не допускает, чтобы одни
люди ее считали капиталистической, а другие —
социалистической. Это относится ко всем аксиомам и теориям
пауки.
Иначе говоря: наука не терпит никакого партийного
ярлыка или политического штампа. В этом и
заключается нравственность науки.
Наука и нравственность — две одинаково нужные,
законные области в человеческой жизни и культуре.
Академики А. Н. Несмеянов и П. С. Александров,
конечно, справедливо защищают такую нравственность и
научную очевидность. И в самом ученом как личности
соединяются обе эти категории нравственности и науки в
той или другой своей пропорции. Ученый может быть в
жизни нравственным человеком, но иногда таким не
бывает, оставаясь, однако, ученым. Также и нравственный
человек может быть ученым, а может и не быть им. И не
будучи ученым человек может быть нравственным.
А. Д. Александров считает, что соотношение между
наукой и моральными факторами совершенно изменилось
со времени отцов. Но как могло оно совершенно
измениться и в чем оно изменилось? «Возникло...— пишет он в
13-м номере «Литературной газеты»,— гигантское
движение к коммунизму, стремящееся решать коренные, в
том числе и нравственные, проблемы на научной
основе». То есть паука в 1917 году будто бы переступила
свои пределы и вторглась в область нравственности, а
вся нравственность слилась с наукой.
В действительности ничего такого не произошло ни в
78

природе науки, ни в природе нравственности. Да п как
оно могло произойти? Нравственная свобода человека и
принципы науки остаются теми же: пи науку нельзя
делать основательницей нравственности, ни
нравственность— делать ответственной за науку. И конечно, ни
наука, ни нравственность не оправдывают разделения
всего человечества как бы на два этажа или класса, в
одном из которых все люди сияют ангельской белизной, а
в другом — погружены в грязь.
В составе человечества во все века его истории было
и сейчас находится больше всего сереньких, нравственно
средних единиц и коллективов, а каких-то абсолютно
белых и абсолютно черных даже совсем нет в этом мире.
Все мы люди либо белые с черными крапинками, либо
черные с белыми крапинками. Все народы и коллективы
человеческие, как и все социальные системы мира,
вмещают в себя последователей различного нравственного
масштаба и разного духовного уровня. И последователи
разных идей могут одинаково научно ошибаться и
нравственно грешить. Придерживаясь самых ценных и
верных идей, люди способны впадать в демагогию, эгоизм,
злобу, тщеславие и самолакировку. Разве мы этого не
видим? Разве мы не видим, как личная или коллективная
гречневая каша сама себя хвалит? Так же точно
проявляли себя люди из прошлых эпох, находясь на более
низких ступенях научного развития. Но в наш век
астронавтики, молекулярной физики, водородных бомб
нравственные недостатки людей стали гораздо более острыми для
человечества.
Ошибка А. Д. Александрова заключается в его
слишком оптимистической вере в материалистический
идеализм. Чисто романтической верой в материализм как в
некую новую научную церковь А. Д. Александров
абсолютизирует науку и материализм как некое окно в
истории. Он хочет видеть свет только в этом окошке. Это не
79

научно. Как можно считать, что принцип науки стал
50 лет тому назад равен принципу нравственности, когда
именно современная мировая наука еще менее, чем
раньше, дает нам право возводить ее в нравственный или
иной абсолют? Наука сейчас гораздо ближе к принципу
недостоверности. Более того, именно этот принцип
движет науку вперед.
В абсолютизации неабсолютного кроется
нравственное зло. В средние века такая абсолютизация вещей
неабсолютных проявлялась со стороны научно и богословски
наивных церковников-инквизиторов. Такая
абсолютизация неабсолютного происходит в наши дни со стороны
людей, обожествляющих абстракции науки.
Спиритизм—это злоупотребление идеей науки, материализм —
это злоупотребление понятием материи. Никакого своего
человеческого «изма» нам нельзя провозглашать ни
абсолютным добром, ни абсолютным злом.
Материалистический дуализм не научен и не нравствен.
Надо служить миру, единению народов, укрепляя во
всем человечестве сознание его научного и нравственного
единства. Мы люди несовершенные, несовершенны и наши
коллективы, как бы мы их ни хвалили, как бы красиво
ни называли. Друг перед другом нам, право, нечем
гордиться, многого еще нам всем не хватает. Мы впадаем
в духовную ошибку, если фарисействуем. Тут наша беда и
показатель нашей духовной неправоты. Чтобы
приблизиться к истине, надо принять великий нравственный
закон правды и самопознания, данный две тысячи лет тому
назад человечеству: «И что ты смотришь на сучок в глазе
брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?..
Лицемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда
увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего»
(Евангелие от Матфея, 7 : 20). Лучшего совета не дашь и людям
нашего времени.

Г. ПОСПЕЛОВ
К расцвету науки!
Есть много пропагандистских жанров. У буржуазной
пропаганды один из наиболее излюбленных в последнее
время — слащавая, «умиротворяющая» церковная
проповедь, обращенная, в частности, к советским людям.
В иерархии пропагандистов подобного рода особое место
занимают «специалисты» по идеологии, такие, как
комментатор «Голоса Америки» архиепископ Иоанн Сан-
Фрапцисский, он же бывший русский князь Шаховской.
Последний старается приспособить старозаветные
евангельские афоризмы, основанные на обыкновенной
житейской мудрости, к современной сложной политической
обстановке, «примирить» непримиримых на том основании,
что все-де не без греха, все мы люди — «либо белые с
черными крапинками, либо черные с белыми
крапинками».
Наука и нравственность. Вряд ли кто-нибудь станет
возражать, что эта проблема необычайно сложна и
внутренне противоречива. Подступаться к ней можно, так
сказать, «на разных уровнях», причем можно даже
выбрать какой-то один, локальный ракурс, что, конечно,
облегчит задачу. Однако нельзя смешивать решение
задачи в целом, требующее разностороннего анализа, с
рассмотрением частной стороны вопроса и тем более
представлять последнее в качестве общего решения, как это
делает почтенный архиепископ.
6 Заказ 3387
81

Академики А. Н. Несмеянов, П. С Александров и
другие советские ученые, отвечавшие на анкету «Ученый и
общество», опубликованную «Литературной газетой» в
начале 1967 года, избрали для себя определенный
«уровень» постановки проблемы, а именно, как влияет
(точнее, влияет ли вообще?) накопление положительных
знаний отдельным человеком, ученым на его нравственный
облик. В этих ответах, основанных скорее на многолетнем
житейском опыте, чем на общем анализе, они приходят
к выводу, что прямого влияния здесь нет.
Позже был опубликован ответ академика А. Д.
Александрова, собственно даже не ответ на анкету, а
специальная статья, посвященная одному из ее вопросов.
В этой статье проблема взаимоотношения науки и
нравственности рассматривалась в самом широком
методологическом плане, однако в ней, к сожалению, не нашел
места элемент жизненного опыта, который, как мне
кажется, всегда небезынтересно встретить читателю в
размышлениях ученого. При этом могло показаться —
впрочем, сам А. Д. Александров в полемическом задоре дал
к этому некоторый повод,— что этот ответ по своим
выводам представляет опровержение других ответов. Однако
лишь пристрастный, как архиепископ Сан-Францисский —
Шаховской, наблюдатель мог не заметить (или сделать
вид, что не заметил) разноплановость этих ответов.
Штатный проповедник «Голоса Америки», как может
судить читатель, весьма ловко использует эту
разноплановость. Он рыцарски протягивает руку одним и поучает
со своего студийного амвона других. Задуматься же
по-серьезному над существом сложной и важной
проблемы ему, как видно, недосуг — проповеди идут в эфир
одна за другой.
Когда начинают спорить о том, имеет ли наука
отношение к нравственности, мне всегда хочется задать
вопрос: к кому имеет отношение наука, кроме людей, кроме
82

общества мыслящих существ? Что она без него и вне
его? Вне этого общества наука бессмысленна и не нужна.
Но уж если она неотрывна от общества, то она должна
иметь непосредственное отношение к основным
категориям, характеризующим его, в том числе и к такой
типично человеческой категории, как нравственность, без
которой невозможно устойчивое существование общества.
Вопрос заключается только в том, как наука и
нравственность связаны друг с другом.
Не будем наивными. Смешно, конечно, ставить в
прямую связь, скажем, великую формулу Эйнштейна с
нравственным его обликом или провозглашать, что
аморальные люди не способны к серьезным научным открытиям.
Среди крупных ученых были и аморальные личности,
и даже отъявленные негодяи, хотя нельзя не заметить,
что большинство действительно глубоких ученых
обостренно воспринимают любые прегрешения против истины
и справедливости не только в науке. В этом, между
прочим, сказывается то общее облагораживающее
нравственное влияние поиска истины, которым занят ученый
всю свою жизнь. Для него это не только профессия, но
и долг, перерастающий рамки профессии и нередко
обретающий характер общего долга жизни.
Однако не это главное в вопросах взаимоотношений
науки и нравственности.
Архиепископ старается нас уверить, что эти
взаимоотношения совершенно не изменились со времени «отцов».
Надо полагать, что, по архиепископу, и две тысячи лет
назад они были такими же, как ныне; недаром же он
заканчивает свою проповедь цитатой столь давнего
происхождения. Далее, он без зазрения совести приписывает
своим оппонентам то, что они никогда не утверждали:
«Принцип науки стал 50 лет тому назад равен принципу
нравственности...» Смотрите-де, как вульгарны эти
марксисты!
83

О том, что произошло полвека назад, как
трансформировалась рассматриваемая проблема в переломный для
истории всего человечества момент, я еще скажу. Л
сейчас хочу лишь напомнить пропагандисту-проповеднику,
что науки, в нашем понимании этого слова, в
библейские времена не существовало. Она возникла
значительно позже и с тех пор непрерывно развивалась. Трудно
себе представить, чтобы в этом процессе ее отношения
с нравственностью оставались неизменными, для этого
надо предположить, что наука и нравственность всегда
были отделены друг от друга бронированной стеной.
Именно такое допущение и составляет тот стержень, на
который архиепископ нанизывает отдельные части своей
проповеди.
В мою задачу не входит анализировать, как
исторически слагались эти взаимоотношения. Нас интересует
прежде всего то, что есть сегодня.
Не берусь судить, как будут выглядеть учебники
истории, по которым станут учиться люди грядущих
столетий, но думаю, что вторая половина XX века в них
будет обозначена и как период, когда развитие общества
стало приобретать прямую зависимость от развития
науки. В этот период формы и темпы технического прогресса
преодолели некоторый критический рубеж, начиная с
которого никакое самостийное изобретательство без
мощных двигателей настоящей науки уже не в состоянии
поддерживать и ускорять такие темпы дальше.
Наше время, вероятно, будет обозначено в будущих
учебниках истории также и как период, когда прогресс
науки начал оказывать огромное влияние на
формирование психологических и морально-нравственных факторов
общества. Наши современники — свидетели
удивительных последствий только что развернувшейся научной
революции— обрели через нее осязаемость будущего.
У науки есть одна относящаяся к области психологии
84

особенность, которая выделяет ее из всех других сфер
человеческой деятельности. Люди, исходя из своих
убеждений, классовых или национальных чувств, уровня
образования или даже просто из психологического настроя,
вызванного успешной пропагандой определенных
взглядов, могут принимать или не принимать те или иные
социальные явления, те или иные виды и формы искусства,
те или иные технические достижения. Но если человек не
является откровенным мракобесом, последователем Тер-
туллиана, провозгласившего: «Верую, потому что это
нелепо»,— он не может не принимать науку. Наука
касается всех людей как по своим результатам, так и по
возможности участия в ее развитии. Объективная
предназначенность науки для всех людей делает ее источником
моральной силы, способной нравственно преобразовать
человека, поднять его против богов и стихий, вселить в него
веру в свое могущество, утвердить его в жизни.
Даже непричастные к науке люди нередко искренне
гордятся ее достижениями, потому что они люди. Нельзя
без глубокого волнения вспомнить о днях наших первых
космических успехов. В то время мир был свидетелем, как
даже многие недруги наши (о нет, далеко не все!)
гордились этими успехами. Когда наука служит гуманным
целям, это не только возвышает, но и сближает людей друг
с другом.
Однако мы не можем не заметить ту поразительную
двойственность чувств, которую испытывают многие
люди, всматриваясь в пути и последствия развития
науки. Наука рождает силы, которые способны не только
облагодетельствовать и возвеличить людей, но и силы,
способные сделать их глубоко несчастными. Мощное
вторжение науки в микромир, в заповедные области физики,
а теперь и биологин позволило ей подобрать ключи
также и к тем дверям, на которых стоит знак скрещенных
костей и надпись: «Глобально опасно!» Даже простое
85

осознание того, что один из таких ключей уже есть, а
другие успешно подбираются, не может не тревожить,
особенно когда на сцене появляются политические
маньяки и фанатики, бряцающие этими ключами. И вот уже
кто послабей не выдерживает, начинает испуганно
оглядываться: как спокойно было без этой научной
революции, наши деды жили, и мы бы не пропали.
Однако здоровый протест против перспектив
физического и нравственного разрушения рождает в наши дни
новые формы общественного движения, имеющие
общечеловеческие масштабы и огромную моральную силу.
Такого в истории человечества еще не было. И никогда
раньше ответственность ученого за материальные и
нравственные последствия его исканий не была столь
велика.
События последних десятилетий заставляют нас
говорить о нравственности ученого особо, в
противоположность Иоанну Сан-Францисскому, который в этом
отношении не находит разницы между исследователем,
разрабатывающим биологические принципы
бактериологической войны, и, скажем, бухгалтером.
Разумеется, лишь небольшая часть ученых работала
и работает над оружием массового уничтожения. Но дело
в том, что научный прогресс вообще чреват не только
позитивными, но и возможными негативными
последствиями. Они сегодня не очень заметны, однако со временем
могут всплыть наружу.
Возьмем такой пример. Практическое
воспроизведение в машинном варианте некоторых казавшихся ранее
неповторимыми свойств человека как биологического
уникума позволило науке открыть двери в мир
двойников, или, лучше сказать, «подобников» человека,
способных безмерно увеличить его возможности. Вовлеченный
научно-техническим прогрессом в круговорот новых
задач, человек уже не в состоянии обойтись без этих «по-
86

добников», не потому, что он нерадив, а просто потому,
что его собственные биологические возможности
ограниченны. Но «подобннк» — это не только помощник в
сложных делах, так сказать, электронная приставка к живому
мозгу. «Подобннк» явно конкурентоспособен во многих
сферах деятельности, которые доступны и дороги людям
как чисто человеческие.
Открыв двери в мир «подобников», наука
одновременно открыла и люки в новые «мусоропроводы» истории, в
которые уже сегодня начинают вылетать — как
объективно ненужные — некоторые виды производств и
профессий, без которых еще недавно нельзя было обойтись.
Однако беда в том, что свист из открытого люка слышится
все сильней, засасывающая сила растет, обгоняя
нейтрализующие ее силы социального переустройства
человеческого общества, и если дать ей волю, то, чего доброго,
вместе с мусором в люке может исчезнуть слишком много
профессий, в том числе и творческих, а с ними — много
человеческих судеб.
Конечно, для сегодняшнего дня такая опасность
невелика, хотя она и существует. А для завтрашнего?
Вообще если мы внимательнее приглядимся к той волне
опустошающего нигилизма и эгоизма, с которой сегодня
приходится бороться прогрессивным силам на Земле, то
не увидим ли мы в ее истоках кроме чисто социальных
причин кое-что и от плохо осмысленного прогресса
науки?
Как это ни парадоксально, но проблема меры уже
сейчас приобретает конкретное значение. Сегодня науку
еще во многом недооценивают. Но завтра речь может
пойти о необходимости сдерживания некоторых
практических ее приложений. И не потому, что они
бессмысленны или вредны сами по себе, а для того, чтобы не
нарушить равновесия между насущными интересами
отдельных групп людей в обществе. С точки зрения интересов
87

общества реализация достижений науки морально
допустима лишь в той мере, в которой она сохраняет это
общество от вырождения и разобщения, служит его
совершенствованию, возвеличивает каждого человека как
личность, укрепляет в нем чувство хозяина жизни.
Все это и позволяет говорить о повышенном
ответственности буквально каждого ученого, какими бы
вопросами он ни занимался. Наука гражданственна. В
современных условиях, если ученый не гражданин, он
становится просто живой моделью робота, приспособленного
для выработки определенного круга идей.
Ошибается архиепископ и тогда, когда говорит, что
наука может быть только истинной или ложной. Ложной
науки не существует. Ложная наука — это дилетантство
или мошенничество, они не входят в предмет нашего
рассмотрения. Конечно, свобода знания — это
необходимое условие существования настоящей науки. Без нее
наука начинает переплетаться с верой и терять свою
объективную сущность. Однако знание знанию рознь.
Свобода бить стекла не может быть равноценна свободе их
вставлять. Можно отдавать должное педантизму тех
ученых-фашистов, которые разрабатывали «научно
обоснованные», эффективные способы массового истребления
народов. Но нельзя давать право на свободу таким
исследованиям. Когда свобода знания отождествляется со
свободой насилия, это признак морального вырождения.
Обществу не все равно, чем занимается ученый. Для
него конкретные проблемы и решения науки не
равноценны в моральном отношении. Сегодня общество не
только через государственный аппарат, но и через
общественное мнение оказывает влияние на формирование
тематики науки. Завтра оно будет делать это еще больше,
потому что это необходимое условие существования
науки как производительной, а не разрушающей силы.
Нельзя, подобно Иоанну Сан-Францисскому, закры-
88

вать глаза и на другие особенности тесной связи науки и
нравственности. Наука — это неотрывная часть
человеческой культуры. Поэтому проблема развития науки
неотделима от проблемы общего повышения культуры
общества и его нравственности. Одних научных знаний для
утверждения себя в общественном мнении в качестве
полноценного гражданина недостаточно. То чувство
преимущества, которое всегда испытывает знающий человек
перед незнающим, будучи распространено за пределы
этих знаний, способно перерасти в эгоистическое чувство
общего превосходства. Специальные знания, особенно
когда они не дополнены хорошим житейским опытом,
служат иногда источником так называемого
«спецчванства», не такого уж редкого явления в наши дни. Оно
вполне смыкается с высокомерием и хамством,
порожденными безграмотностью и отсутствием культуры. Так,
иногда получается, что блестящий эрудит в специальной
области оказывается в жизни морально, а иногда и
социально опасным узколобым мещанином, снедаемым
житейским эгоизмом и себялюбием.
Обширные знания способны не только
облагораживать человека, но и развращать его. Срывая покровы с
тайн, обнаруживая явления и вещи в их обнаженной
сути, они могут служить основанием для циничного
отношения ко всему окружающему. Как свихнувшийся
анатом видит в своей возлюбленной прежде всего
привычный по работе в «анатомичке» скелет с навешенными на
него внутренностями, так и просвещенный циник
воспринимает действительность однобоко и ограниченно.
Сейчас, когда приток людей в науку все возрастает, таких
циников, высмеивающих с «научных позиций» все и вся,
уж не так мало, особенно среди зеленой молодежи,
получившей специальные аналитические навыки раньше
приобретения житейской мудрости.
Научный подход к любым явлениям неизбежно рацио-
89

нален. Но эта рациональность мышления, без которой
специалист немыслим, психологически может перерасти
в общую привычку к рационализму. Сухие рационалисты
порой приобретают гражданскую инфантильность,
маскирующуюся фразами о гражданской ответственности,
начинают проявлять циничное отношение к природе и ее
сбережению, к моральным ценностям и высоким
идеалам, к искусству, к ценностям общечеловеческого и
общекультурного плана.
Фантасты многое выдумали по части техники
будущего. Но они, за небольшими исключениями, мало что
предсказали в области культуры и морали будущего.
Фантастическая литература изобилует моральными
уродами. Что ж, теоретически можно предполагать, что
«ножницы» между наукой и культурой способны
возникнуть и разрастись. Но только в том случае, если в ходе
истории силы идеологического мракобесия и
эгоистические страсти властолюбцев одержат верх. В научно
организованном обществе этого не должно быть, и прежде
всего потому, что наука по своей природе гуманна и
человечна, потому, что в правильно построенном обществе
она неотделима от общих задач культуры и высоких
нравственных идеалов.
Не случайно рождение более 60 лет назад нового
социального мира закономерно привело к формированию
новых типов общественной морали и культуры, вплотную
приблизившихся к общечеловеческим задачам. По
существу, с Великой Октябрьской социалистической
революции началось активное и систематическое вторжение
науки в социальную и нравственную жизнь общества.
В этом смысле сама эта революция была практическим
осуществлением открытий и разработок научного
коммунизма, который, будем точными, ваше
высокопреосвященство, возник не в 1917 году, а гораздо раньше.
С тех пор наука все более широко вторгается во все
90

области жизни общества. Особенно это видно на примере
математики, экономической теории, социологии.
Подлинная наука не выдумывает. Она открывает то, что
соответствует объективным законам. В этом состоит ее
жизнеутверждающая сила. Именно проникновение науки в
социальную жизнь общества — залог того, что будущее
человечества прекрасно. В мире еще не перевелись
маньяки, которые хватаются за пистолет, услышав слово
«культура», или видят свое призвание в навязывании
«своей особой культуры». Однако развитие культуры
человечества будет все больше направляться наукой на
основе высокой морали, утверждающей право людей на
жизнь, на творчество, на расцвет личности ради
торжества высших целей человечества.
Эти заметки, разумеется, ни в коей мере не
претендуют на рассмотрение всех аспектов проблемы «наука —
нравственность». Она, безусловно, подлежит глубокому
и всестороннему специальному изучению, исследованию
на строгом научном уровне. Я же хотел только еще раз
указать на ее важность для нашего времени, указать на
некоторые ее актуальные стороны, особенно в связи с
попытками спекулировать на этой теме ради достижения
неблаговидных и, по существу, антигуманных целей.

КАК «МОДЕРНИЗИРОВАТЬ» ЦЕРКОВЬ!
В последнее время католическая церковь, сознающая, что ее
влияние неуклонно падает, мобилизует все возможности, чтобы
как-то «врасти» в современную цивилизацию или по крайней мере
не выглядеть явно чужеродным ей организмом. Идеологи
католицизма предпринимают попытки доказать, что в интересах
человечества, его блага и прогресса сотрудничество церкви и науки
возможно, желательно и даже необходимо.
Доказательству этого тезиса посвящена и статья, напечатанная
западногерманским журналом «Космос» и принадлежащая перу
Франца Кенига, венского кардинала, примаса Австрии. Франц Ке-
ниг выделяется среди современных деятелей католической церкви
своими откровенно «обновленческими» воззрениями.
Приводимое нами выступление Ф. Кенига весьма характерно
для нового курса Ватикана, для его стремления расширить свои
контакты с современным миром, найти в нем партнеров и союзников.
Обращаясь к ученым-естественникам, Ф. Кениг предлагает им
«выяснить отношения», покончить с «недобрым прошлым» и вступить
в новую эру плодотворного сотрудничества.
В своей статье советский ученый, автор многих работ по
идеологии католицизма М. Мчедлов показывает всю несостоятельность
аргументации венского кардинала и причины непримиримого
антагонизма между религией и наукой.

Кардинал
Кениг
Различия языка
Общность между религией и наукой, в которой я вижу
важную предпосылку сотрудничества, направленного на
благо нашей планеты, заключается в истинной интерна-
циональности современной науки и христианских
церквей. Развивая эту мысль, я ограничусь анализом
взаимоотношений католической церкви и современных
естественных наук. По прежде попытаюсь рассмотреть
некоторые различия между ними, исторически сложившиеся п
существующие поныне.
В своем романс «Человек без свойств» Роберт Музнль
не без сарказма писал о периоде, когда начался процесс
освобождения науки от влияния церкви: «По
достоверным сведениям, это произошло в XVI столетни, в эпоху
величайшего духовного подъема, когда люди уже не
пытались, как это было на протяжении двух
предшествовавших тысячелетий религиозных и философских
размышлений, раскрыть тайны природы, а стали
довольствоваться исследованием ее внешних аспектов с помощью
методов, которые не назовешь иначе, как поверхностными».
Это замечание Музиля, разумеется, никого не должно
вводить в заблуждение. Ведь к началу XVI столетия
церковь монополизировала всю систему образования и
заняла в этой области ключевые позиции, которые у нее
едва ли кто-либо пытался отвоевать. Поэтому любое на-
93

учное поприще, за редким исключением, было доступно
только тем, кто занимал какие-то, пусть даже низшие,
ступени церковно-иерархической лестницы.
Можно спорить, когда была впервые поставлена под
сомнение правомерность подобной ситуации, но
несомненно, что уже Роджер Бэкон различал два пути
познания— естественнонаучный и мистический. Накануне
реформации католическая церковь выдвинула еще одного
мыслителя, чью приверженность, так сказать, математико-
естественнонаучному мышлению нельзя недооценивать.
Это был кардинал Николай Кузанский (1401 —1464).
Математические труды Кузанского показывают, что этот
теолог был на уровне естественнонаучных знаний своего
времени и внес немалый вклад в дальнейшее развитие
науки.
Но тот разрыв между католической церковью и
естественнонаучным мышлением, последствия которого
ощущаются поныне, действительно произошел в XVI веке.
Он стоил жизни немалому числу людей —
представителей нового образа мышления. В сожжении Джордано
Бруно 17 февраля 1600 года таилось роковое
предзнаменование. Бруно стал первой жертвой той политики,
которую проводили тогда в области культуры руководители
церкви, движимые глубочайшим недоверием к
естественнонаучному мышлению.
В течение 300 с лишним лет, прошедших с тех пор,
католическая церковь стремилась придерживаться
старой, так называемой клерикальной культуры со всеми
вытекающими отсюда последствиями. Это, разумеется,
не значит, что у церкви совершенно не было мыслителей
и ученых, стремившихся вступить в спор с
естественниками. Однако о том, сколь несмелыми были такие
попытки, свидетельствует, например, сенсационное
впечатление, произведенное сравнительно недавно книгой Тейяра
де Шардена «Феномен человека»: от католического уче-
94

ного умозаключений, подобных тем, что содержатся в
этой книге, конечно, не ожидали.
Но было бы бессмысленно предаваться здесь
сожалениям о том, что все происходило так, а не иначе, или
подобно Музилю, горько иронизировать по этому поводу.
Слишком многое поставлено на карту. Давно уже ясно,
что выдающаяся роль, которую играют в обществе
ученые-естественники, налагает на них такую
ответственность, которая нередко пугает их самих. Альберт
Эйнштейн 30 июля 1932 года в своем известном письме
Зигмунду Фрейду поставил в смятении вопрос: «Есть ли
путь, позволяющий избавить людей от проклятия
войны?» Все мы знаем, что сейчас этот вопрос возникает
перед ведущими учеными в еще более острой форме.
Поэтому задача состоит в том, чтобы установить
плодотворное сотрудничество между естественными науками
и церковью, стараясь извлечь урок из тех
исторически обусловленных конфликтов, о которых говорилось
выше.
По существу, среди причин подобных конфликтов
есть такие, которые и сейчас не позволяют считать эти
конфликты исчерпанными. Многолетние исследования
американского ученого Кэттела позволили создать
особую систему тестов для изучения человеческой
личности. Один из тестов выявляет основное
социально-психологическое различие между представителями
естественных наук и церкви. Речь идет о таких чертах
психологической структуры личности, которые дают основание
отнести ее к одной из двух полярно противоположных
групп — консерваторов или приверженцев смелого
эксперимента. Исследования Кэттела позволили установить
существенные различия в психологической структуре
ученых-экспериментаторов и ученых-гуманитариев.
Выяснилось, что группа священников, обследованная Кэт-
телом, проявляла четкую склонность к консерватизму, а
95

группа ученых-естественников оказалась более
предрасположенной к экспериментированию.
В своей профессиональной деятельности
ученые-естественники движимы главным образом страстью к
открытиям. Наблюдения, эксперимент — их хлеб насущный.
Тезис о существовании неизменной истины встречает у
них известное эмоциональное сопротивление, поскольку
эта группа ученых неутомимо выдвигает все новые и
новые гипотезы, которые либо подтверждаются проверкой,
либо отвергаются. В противоположность этим ученым,
теологи видят первичный источник познания в учениях,
построенных на откровении божьем, которое они считают
непререкаемым и в принципе не подлежащим критике.
Разумеется, теологи тоже читают газеты и узнают о
наиболее значительных событиях в науке. Однако их
внимание отвлекается от этих событий размышлениями о том,
что они называют откровением божьим и на чем
зиждется их аргументация. Отсюда ясно, что
ученые-естественники и теологи обладают различным духовным складом,
а соответственно и характер их эрудиции различен.
В этой связи я хотел бы упомянуть еще об одном
факте, которому, возможно, уделяют слишком мало
внимания. Я имею в виду так называемую формализацию
естественных наук, которая сейчас неуклонно усиливается.
В наиболее развитых естественных науках
формализация достигла таких масштабов, что обиходным языком
почти перестали пользоваться; в противоположность
естественникам, гуманитарии и теологи пользуются почти
исключительно обиходным языком. По сравнению с
работами ученых-естественников научные труды
гуманитариев выглядят многословными и громоздкими.
В связи с этим некоторые эмоциональные причины
разлада между учеными XIX века рисуются нам в ином
свете. Самые яростные баталии разгорались порой из-за
понятий, для которых в лагере естествоиспытателей были
96

найдены вполне исчерпывающие формулировки, но
которые совершенно произвольно толковались философами,
теологами и другими представителями гуманитарных
наук. Привычка к определенным формам речи и
определенным моделям мышления, у одних—
формализованным, у других — обиходным, обычным, играет немалую
роль в формировании различий между
учеными-естественниками и служителями религии. А эти различия, в
свою очередь, нередко ведут к конфликтам.
Быть может, всем нам — и ученым-естественникам,
и теологам,— прежде чем начинать разговор о
сотрудничестве, следовало бы уяснить себе два момента:
во-первых, нашу общую цель и, во-вторых, ту фактическую
роль, которую мы играем в современном обществе. Но
сначала мне хотелось бы сказать несколько слов о той
роли, которую и мы, и они играли в обществе в прошлые
времена.
Мы, католические теологи и священники,
представляем сословие, чье значение в жизни европейского
общества, несомненно, упало по сравнению с эпохой
средневековья. Но мы все же располагаем большим опытом
общения с людьми, опытом, который еще можно
использовать. Постоянно сталкиваясь с повседневной жизнью, мы
достаточно точно представляем себе, сколь сложна
общественная деятельность, если ее ведут с полным сознанием
своей ответственности и стремлением добиться каких-то
ощутимых результатов.
Нашим предшественникам охотно припоминают их
ошибочные решения; с позиций сегодняшнего дня это
нетрудно сделать, если речь идет о политических
проблемах прошлого. Нередко упрекают нас и в том, что отцы
католической церкви, а вместе с ними и теологи слишком
охотно вступали в сделки с власть имущими. Говорят,
будто мы намеренно держали верующих в невежестве и
порабощении, чтобы спокойно ими управлять...
7 3.1 к аз 3387
97

Я не стану здесь оправдываться... Хочу лишь
отметить, что и у нас, и у наших предшественников есть
некоторые преимущества по сравнению с большинством
наших критиков. Мы не только писали книги, но и
пытались активно участвовать в общественной жизни, что
всегда представляется трудным и сомнительным
предприятием. Многие области знания и культуры, находившиеся
в прежние времена под эгидой теологов, перешли теперь
в руки этого нового сословия, которое называют
«эмансипированным». К нему перешла наша эстафета. Однако
это сословие — в более широком смысле слова его можно
называть современной интеллигенцией — до сих пор не
решило некую задачу, имеющую основное значение: оно
не участвует в управлении обществом.
Обществом правят не ученые, а банкиры, военные и
так называемые профессиональные политики. Можно
было бы не придавать значения этому обстоятельству,
если бы в результате исследований, выполненных
учеными-естественниками, в распоряжении нынешних
властителей не оказался смертоносный арсенал, последствия
использования которого ясны теперь каждому человеку
на Земле. Поистине страшно думать, что право
приведения в действие средств войны, хранящихся в этом
арсенале, представляется кругу лиц, чье высокое положение
есть лишь результат ловкости, проявленной в
предвыборной борьбе.
В прошлом мы, теологи, хоть в какой-то степени
участвовали в управлении обществом. Сейчас о нас этого
уже нельзя сказать. А о республике
ученых-естественников этого еще нельзя сказать. По-моему, именно эти
обстоятельства и создают предпосылки для сотрудничества
между учеными-естественниками и теологами.
А теперь я подхожу ко второму вопросу,
относительно которого у обоих партнеров должна быть полная
ясность: я имею в виду цель желаемого сотрудничества. Ни
98

христианской церкви, ни современной науке не удалось
до сих пор научиться контролировать агрессивность —
столь хорошо изученную врожденную склонность
человеческого существа. Преодоление этого инстинкта, в
котором теперь таится большая, чем когда-либо прежде,
опасность, могло бы стать благородной целью делового
сотрудничества между гуманитариями и
учеными-естественниками. Ведь в распоряжении людей... находятся
сейчас орудия уничтожения столь совершенные и могучие...
Но чтобы добиться сотрудничества, необходимо
сначала устранить все барьеры, все преграды, воздвигнутые
прошлым. Быть может, одним из величайших
препятствий, столетиями преграждавших все пути к примирению
религии и естественных наук, был процесс над Галилеем.
Его осуждение воспринимается сейчас особенно
болезненно, ибо все мыслящие люди — как верующие, так и
неверующие — считают, что Галилей был прав и именно
его научные открытия стали прочным фундаментом
современной механики и физики. Открытый и честный
пересмотр дела Галилея кажется сейчас особенно
необходимым для того, чтобы люди поверили в искреннее
стремление церкви поддерживать истину, справедливость и
свободу. Католическая церковь, несомненно, готова
сейчас к такому пересмотру. Его полную беспристрастность
гарантирует ныне выяснение ряда оопросов религиозной
доктрины, абсолютно неясных во времена Галилея.
Церковь обрела способность относиться к научному
мышлению без предвзятости. Она знает, что между
научным мировоззрением и мышлением современного
человека, с одной стороны, и религиозной верой — с
другой, возможны гармоничные отношения.

M. МЧЕДЛОВ
Антагонизм содержания
XX век вынуждает католических идеологов
выработать новое отношение к научному знанию, к деятелям
науки, по-новому трактовать место п роль науки в
общественной жизни. Предпринимаются даже попытки
доказать неотложную необходимость тесного сотрудничества
веры и науки, разума и религии. Этому посвящена п
статья кардинала Франца Кенига, архиепископа Вены и
примаса Австрии.
Кеппг приводит различные аргументы, призванные
доказать «общность» науки и религии,— исторические,
семантические, психологические...
Начнем с исторических. Ныне церковь вынуждена не
только отказаться от многовековой политики гонений па
науку, но и переоценить исторические факты.
Здесь определились две основные тактические линии.
Приукрашивание исторического прошлого церкви
сочетается с попыткой как-то отмежеваться от некоторых
явлений прошлого.
Следуя первой линии, религиозные деятели
доказывают, будто церковь неизменно выступала
покровительницей науки и культуры. При этом они используют тот
факт, что некоторые прогрессивные мыслители носили
духовное звание. Так и Кенпг подчеркивает
принадлежность к духовенству Роджера Бэкона — предвестника
опытной науки нового времени — и Николая Кузанско-
100

го — одного из первых ученых Возрождения. Но он
умалчивает, что их идеи — критика схоластики,
обличение церкви при феодализме, естественнонаучные н
гносеологические представления — объективно
способствовали подрыву религиозной веры и развитию научного
знания. Не случайно тот же Роджер Бэкон 14 лет провел
в монастырской тюрьме и вышел оттуда лишь накануне
смерти.
Гонения на передовых мыслителей объявляются ныне
досадными недоразумениями, вызванными случайными
причинами, вроде отдельных заблуждений руководителей
церкви. Эту версию пропагандирует колоссальная
литература, буквально наводнившая книжный рынок
капиталистических стран.
Но систематический характер гонений никак не
позволяет свести их к «случайности». Начались они отнюдь
не в XVI веке, и Джордано Бруно не первая их жертва.
Многие виднейшие ученые разных времен были казнены,
отправлены на костер (Чекко д'Асколи, Лучилио Вани-
ни), подвергались преследованиям (Николай Коперник,
Андрей Везалий), долгие годы томились в неволе (Том-
мазо Кампанелла, Галплео Галилей). Печальной памяти
инквизиция, созданная еще в XIII веке, на протяжении
столетий жестоко расправлялась с теми, чьи научные
теории расходились со взглядами церковников.
Разумеется, тактика церкви постепенно
видоизменялась. Папа Пий IX в «перечне главнейших заблуждений
нашего времени» (1864 г.) мог еще откровенно
утверждать ^обскурантистское кредо: «Анафема тому, кто
скажет: папа может и должен примириться и вступить в
соглашение с прогрессом, либерализмом и современной
цивилизацией». Но с течением времени католицизм
использовал уже более туманные формулировки, исключающие
резкие угрозы. Подобный налет «либерального»
дозволения науки, активно пропагандируемая идея «свободы»
101

исследования в лоне религии постепенно занимают все
больше места на страницах официальных документов
папства. Это заигрывание с наукой, попытки
теологической интерпретации ее открытий и достижений нашли
свое отражение в организации Ватиканом специальной
Академии наук (1936 г.), сети институтов и
университетов.
Стремясь не выглядеть откровенными ретроградами,
некоторые прелаты требуют отмежеваться от позорной
«эры Галилея». Кениг тоже ратует за это.
Что ж, в истории католицизма бывали случаи, когда
церковь спустя годы и века не только снимала обвинения
со своих жертв, но и причисляла их к лику святых
(Жанна д'Арк), учитывая их популярность и изменившуюся
ситуацию. Видимо, нечто подобное произойдет и с
Галилеем.
Однако политика отказа от «эры Галилея» не
исчерпывается только пересмотром отношения к самому
Галилею. Чтобы продемонстрировать «родственную связь»
церкви и науки, надо ведь объяснить причины поныне
существующей досадной «размолвки» между ними. Эти
причины объявляются несущественными, во всяком
случае, вполне преодолимыми.
Как полагает Франц Кениг, «исторически
обусловленные конфликты» между естественными науками и
церковью связаны с сугубо индивидуальными
психологическими различиями людей. Автор ссылается на исследования,
которые выявили существенные различия в
психологической структуре ученых-естественников и
ученых-гуманитариев. К последним он неправомерно причисляет и
теологов.
Между тем, как признает и сам Кениг, конкретные
исследования весьма объективно показали: у
естественников сама профессия, связанная с наблюдениями,
экспериментом, открытиями, побуждает отвергать все не-
102

проверенное, неподтвержденное, построенное на
принципах, которым надо бездумно верить. Теологи же видят
«первичный источник познания в учениях, построенных
на откровении божьем, которое они считают
непререкаемым и в принципе не подлежащим критике».
Здесь Кениг так выразительно показал различия
между наукой и религией, что нет нужды что-либо
добавлять. Скажем только, что эти различия обусловлены в
конечном счете не столько сугубо психологическими
характеристиками ученых и теологов, сколько
антагонистической противоположностью их мировоззрений.
«Все еще не исчерпанные конфликты» между
естественниками и теологами кардинал Кениг связывает также
с манерой выражения мыслей, формами языка.
Действительно, для современной науки характерна все большая
математизация. Но Кениг использует этот факт, чтобы
сделать вывод о прямо-таки гипертрофированном
пристрастии естественников к формализованному языку,
исключающему-де язык обиходный. Труды же
гуманитариев, то бишь теологов, выглядят на этом фоне
многословными и громоздкими. В результате устанавливается
диагноз: «Привычка к определенным формам речи и
моделям мышления... ведет к конфликтам».
Конечно, трудно библейские мифы выразить
кибернетическими категориями. Ни одна даже самая
совершенная электронно-вычислительная машина не сумеет
вычислить параметры сверхъестественных явлений. Но тут
невозможность контактов зависит не от языковых
факторов. Кениг, отходя от классического томизма 1,
заимствует аргументы у тех представителей семантической
философии, которые пытаются все социальные коллизии
объяснить языковыми расхождениями. При этом отрицается
1 Томизм — философское учение католической церкви,
основоположником которого был доминиканский монах Фома Аквиискпн.
103

объективное содержание понятий. В данном случае Ке-
ииг игнорирует тот факт, что использование преимуществ
математизации знания, применение категорий
кибернетики возможны и необходимы лишь тогда, когда мы имеем
дело с какими-то сторонами реального бытия. Поэтому
неизбежный конфликт между наукой и верой
обусловливается не столько различием их языка, сколько самим их
предметом.
Все вынужденные уступки научному и культурному
прогрессу, равно как и самокритика обновленчески
настроенных теологов, вовсе не снимают метафизических
претензий церкви, хотя они и звучат теперь несколько
смягченно, хотя и делаются вынужденные реверансы
культуре и прогрессу. Теперь обскурантистское существо
отношения католицизма к научному знанию проявляется
преимущественно в том, что он стремится своим
истолкованием смысла, назначения и этической значимости
науки ограничить в первую очередь ее мировоззренческую
роль и социально-гуманистическую значимость. Это
делается с помощью традиционного томистского
разделения «сфер» между специальными науками, философией и
теологией в общей системе знания. Субординация при
этом такова: наука изучает конечные явления,
философия познает сущность вещей, а монополией
«откровения» являются высшие истины. При таком
разграничении за наукой остается право описывать факты и
явления природы, однако она не должна делать
мировоззренческих выводов, теоретических обобщений.
Выступая в октябре 1965 года на II Ватиканском
соборе, неотомистский теолог О. Шпюльбек подробно
обосновал тезис о том, что естественные науки не в состоянии
способствовать познанию метафизической глубины
вещей. Поэтому необходим диалог между наукой и
метафизикой. Последняя ирн;шана открыть основные,
«существенные» истины, открыть «дорогу к богу».
104

Среди прочих доводов, обосновывающих
необходимость «присутствия» религии, использованы и
специфические социальные противоречия, порожденные
капиталистическим обществом. Кениг в этой связи говорит об
«агрессивности» люден как о иском извечном,
антропологическом их свойстве. Этот старый пессимистический
тезис о порочности человеческого естества получает ныне
модернизированную окраску: попытка строить жизнь без
бога, только лишь с помощью науки, якобы несет в себе
угрозу самому существованию-человека.
Таким образом, органические пороки буржуазного
общества, порождающего войны и разрушения,
приписываются некоему вневременному человеческому естеству.
А в таком случае уже нетрудно изобразить
сотрудничество пауки и религии как универсальное средство
решения всех проблем.
Столь же исторически беспомощны, социально
утопичны и рассуждения об управлении обществом. В
средние века, как известно, у власти стояла отнюдь не
профессиональная прослойка церковнослужителей, а класс
феодалов (частью его было и духовенство). В
современном капиталистическом мире власть находится в руках
буржуазии, безотносительно к тому, люди какой
профессии представлены в органах управления. Вообще
«республика ученых-естественников» — идея, восходящая к
платоновской утопии о «государстве философов»,— столь
же неосуществимый прожект, как и коалиция
естественников с теологами во имя управления буржуазным
обществом «без банкиров».
Ныне, как и 200, и 300 лет назад, церковь как
идеологический институт продолжает играть глубоко
реакционную роль в социальной жизни общества. Ей трудно
отвести от себя обвинения в «сделках с власть имущими», в
намерениях «держать верующих в невежестве»...
Термин «реакционные» в равной мере относится и к гносео-
105

логическим доктринам церкви, где, собственно, она н
соприкасается с миром науки.
Вопреки широковещательным заверениям деятелей
церкви в том, что они верны рациональному познанию,
вопреки субъективным намерениям отдельных ученых,
все еще разделяющих католическую идеологию, сама
сущность религии, ее догматизм и авторитарность
исключают сколько-нибудь последовательную познавательно-
критическую деятельность, подменяя ее слепой верой в
богословские догмы. Если наука вскрывает естественные
закономерности мира, то религия не может не
апеллировать к сверхъестественному, не может исключить его
вмешательство в естественный ход событий, если только она
не откажется от своих основных постулатов. Но тогда
она перестанет быть религией.
Принципиальная несовместимость науки и религии
вовсе не означает, что между учеными и прогрессивно
настроенными богословами вообще невозможны
контакты и совместные действия, направленные против угрозы
новой войны, применения средств массового
уничтожения. Понятна, в частности, озабоченность Франца Кени-
га термоядерной угрозой. Тут уже безотносительно к
мировоззренческим разногласиям необходимо
сотрудничество во имя предупреждения катастрофы.
Далее, есть ученые, глубоко преданные истине и
науке, которые, вопреки материалистическому содержанию
своих исследований, все еще пытаются объяснить многие
проблемы с позиций религии. Таким ученым был и
упомянутый Кенигом Тейяр де Шарден — один из
первооткрывателей синантропа. Сохраняя верность науке, он
стремился «синтезировать» христианство с теорией
эволюции. Диалог с такими мыслителями может быть
поучителен. Он послужит в конечном счете преодолению
вековых предрассудков. Но никакая гармония между
наукой и религией, разумеется, невозможна.

РАССУДОК И ВООБРАЖЕНИЕ:
ВРАГИ ИЛИ СОРАТНИКИ!
«Две культуры» — так назвал известный английский писатель
Чарлз Сноу свою книгу, где речь шла о непреодолимом будто бы
противоречии между культурой, в основе которой лежит научное
знание, и другой, базирующейся на художественном постижении
действительности. Эта книга вышла в 50-х годах, и с тех пор тезис
о неком роковом разладе между наукой и искусством, наукой и
литературой беспрерывно повторяется на Западе на разные голоса,
в разных вариациях. При этом утверждается, что подобный разлад
и конфликт изначально присущи общественному сознанию,
опираются на два несовместимых будто бы способа восприятия
человеком реальности — рациональный и эмоциональный.
Надо сказать, что в рамках современной буржуазной культуры
вообще весьма охотно выдумываются и раздуваются различные
мнимые или второстепенные противоречия в общественной жизни.
Цель этого ясна: отвлечь внимание людей от наиболее острых и
важных — реальных! — противоречий.
В статье известного английского биолога, лауреата Нобелевской
премии Питера Медавара, опубликованной в журнале «Нью-Сайен-
тист» (Англия), нет такого «лобового» противопоставления науки и
литературы, которое мы встречаем подчас у других западных
авторов, однако некоторые положения его статьи показьвают, что и он
в какой-то мере разделяет концепцию «двух культур».
С доктором П. Медаваром полемизирует советский ученый,
доктор философских наук Э. Ильенков.

П. МЕДАВАР
Литература против науки
Наука и литература — какая заезженная тема, стоит
ли о ней распространяться? Что можно сказать нового,
если об этом столько уже наговорено?
Разрешите сначала перечислить, чего я не буду
касаться. Я не стану приводить формулы слияния науки и
литературы, не буду цитировать стихи, написанные
учеными, и не провозглашу, что отныне основным
предметом поэзии должны стать научные открытия.
О чем же тогда остается говорить?
Девизом своей статьи я выбрал бы фразу,
противоположную афоризму Лоуэса Дикенсона. «Появление науки
исключает литературу»,— сказал он. Я же попытаюсь
доказать, что появление литературы исключает науку.
Существуют обширные сферы человеческих знаний,
где есть простор и для науки, и для литературы. Но все-
таки как быть с противоречиями? Боюсь, что многие из
них мнимые.
Поэты-романтики считали, что Воображение
противоположно Разуму. По их мнению, Разум в лучшем случае
ведет к истине совершенно другим путем —долгим,
извилистым, не достигающим в познании высшей точки; и в
то время как Разум, уже запыхавшись, выбивается из
сил, Воображение легко взбирается на вершину горы.
Такова была точка зрения Шелли и Китса, Вордсворта и
Колриджа, Пикока и Уильяма Блейка.
108

Но не только поэты-романтики противопоставляли
Воображение Разуму, но и официальная наука
противопоставляла Разум Воображению. Когда Ньютон
написал: «Гипотез не измышляю»,— это поняли именно как
порицание Воображению в науке. На самом деле он
вовсе не имел этого в виду, но важно, что его так поняли.
Сегодня большинство людей, глубоко
задумывающихся над природой научных процессов, перестало верить в
концепцию индуктивизма, согласно которой наука
целиком подотчетна Разуму. На любом уровне научное
понимание начинается с образной, предвзятой идеи о том, что
может быть истиной. Это — изобретение возможного
мира или крохотного его осколка.
Затем догадку подвергают сомнению, дабы выяснить,
похож ли хоть сколько-нибудь этот вымышленный мир
на действительный. Поэтому на любом уровне научные
рассуждения представляют собой взаимодействие двух
аспектов мысли, диалог двух голосов — фантазирующего
и критического —диалог, если хотите, возможного и
действительного.
Романтики полагали, что поэзия — полярная
противоположность аналитическому рассуждению, нечто,
лежащее далеко за пределами заурядных сделок рассудка с
реальностью, и потому они упустили одно из величайших
открытий — союз между воображением и рассуждением,
между творческой и критической способностью. Я
называю это открытием — важнейшим методологическим
открытием современной мысли,— хотя оно никому не
принадлежит...
Как видим, в том, что касается инструментария (а
Разум и Воображение — инструменты познания), по
существу, нет противоречия между наукой и литературой.
Противоречие появляется тогда, когда избыток
воображения у того пли иного ученого сочетается с отсутствием
навыков критического мышления. «Идеи», порожденные
109

таким необузданным воображением,— один из верных
признаков литературного синдрома в науке.
Посмотрим теперь, как обстоит дело с изложением —
изложением идей (которое, впрочем, также отражается
на самом процессе познания).
Нетрудно заметить, что концепции стиля в литературе
и науке совершенно несовместимы. Еще в XVII веке
Королевское общество официально предупреждало ученых
о грозящей им опасности увлечься звуком собственных
голосов. С тех пор они должны были писать свои труды
«мужественно и в то же время просто... не усложняя
текст длинными вводными предложениями, не
расцвечивая крикливыми метафорами, не ускучняя общими
местами и околичностями». Почти две тысячи лет до этого
длилось соперничество между красноречием и мудростью,
стилем и сущностью, формой и содержанием. И вот
наконец ученые поняли: научные и философские труды ни
в коем случае не следует превращать в литературные
опусы или риторические упражнения; в науке
художественный элемент свойствен концепции, а вовсе не языку,
которым эту концепцию излагают.
Однако и в наши дни гарцующий, напыщенный и
нарочито неясный стиль оказывает пагубное влияние на
качество мысли в философии и науке, особенно в «челове-
коведческих» ее отраслях.
На неясности я хочу остановиться особо. Некий
специалист по структурализму недавно заявил на
страницах литературного приложения к «Тайме», что мысли
смятенные и извилистые по причине их глубины требуют
неясного изложения. Какая глупость! Помню, в войну
был в Оксфорде уполномоченный по противовоздушной
обороне, который при ярком лунном свете уговаривал
нас надеть темные очки, утверждая, что лунный свет
противоречит духу затемнения. Но он-то нарочно валял
дурака.
по

Есть неясность и неясность. Человек вправе писать
неясно, если он стремится разрешить проблемы великой
изначальной сложности. Такова неясность Канта —
одного из величайших в истории мыслителей. У него нет
более трогательных строк, чем те, где он признается, что
не наделен даром прозрачного изложения, и выражает
надежду, что со временем другие помогут прояснить его
мысли.
Однако риторическое использование неясностей,
безусловно, есть порок. Ни в науке, ни в философии, ни в
литературе, я думаю, не найдется человека, который,
имея сказать нечто действительно оригинальное и
важное, добровольно пойдет на риск остаться непонятым.
Впрочем, в чисто литературном отношении писатель,
прибегающий к неясности, подчас бывает крайне
искусен...
Чтобы окончательно получить представление о
литературном синдроме в научной (и квазинаучной) мысли,
нам остается немного — сравнить научное и поэтическое
понятия об истине.
В научном тексте слово «истина» означает
соответствие действительности. Истинно то, что есть на самом
деле. Истинно, что в данную минуту вы читаете газету,
а не стоите на голове посреди Ледовитого океана.
Не так в литературе. Еще Аристотель высказал идею,
что поэтическая истина есть раскрытие идеала, того, что
должно быть. Концепция Аристотеля обогащает или
подменяет научную истину истиной высшего порядка,
истиной до того величественной, что если природа ей не
соответствует, то тем хуже для природы.
Согласно другой концепции, поэтическая истина хоть
и не высшего, но иного порядка, нежели научная. Эта
концепция обогащает наше представление о
действительном, заставляя нас мыслить и ориентироваться «в сфере,
более широкой, чем действительность». По существу, по-
П1

добная постановка вопроса вполне законна. Но когда она
просачивается в науку, возникают сложнейшие
проблемы.
По этой второй концепции, конструкция, созданная
творческой мыслью, будет считаться истинной, если она
цельна, не противоречит сама себе, если в ней сходятся
концы с концами. В разговорном языке нет слова,
охватывающего все эти свойства, может быть, только понятие
«осмысленная». Осмысленная конструкция. Такой
осмысленностью отличается, например, миф.
Психоанализ Фрейда тоже своего рода миф. Он
вносит какой-то порядок в хаос, создавая впечатление
цельности и осмысленности. Он сводит концы с концами и
всегда все берется объяснить. Он приносит успокоение
смятенным. Что касается терапевтического эффекта, то
многие считают обывательским представление, будто
фрейдистская психотерапия должна излечивать в
общеупотребительном смысле слова. Ее цель, утверждают
они, дать пациенту новое, углубленное понимание своей
психики и взаимоотношений с другими людьми. Вокруг
него воздвигается мифическая конструкция, осмысленная
и правдоподобная, хотя и навряд ли истинная; другая
такая конструкция, возможно, принесла бы ему не
меньше пользы.
Фрейдистская и экзистенциалистская психиатрия
презрительно отмахивается от идеи излечения, заменяя ее
идеей исцеления: безумец исцеляется, если вокруг него
воздвигают микрокосм человеческих мыслей и
отношений, воображаемый мир, где его поведение уже не
безумно, то есть неуместно, антиобщественно, а вполне
осмысленно и закономерно. Люди, преисполненные добрых
намерений, рассказывают ему сказки, и порой прекрасно
рассказывают.
Быть может, мы должны проявлять к ним
снисходительность, как взрослые к детям-фантазерам?
112

Однако эти ветви психиатрии крайне опасны: не
потому, что они приносят вред или не приносят пользы, а
потому, что отражают стиль мышления, мешающий нам
понять природу психических болезней.
Возьмем, например, олигофрению —заболевание, в
познании которого научная психиатрия достигла успехов.
Вот дефективный ребенок. При рождении он казался
нормальным. Что же произошло с ним впоследствии?
Увлекло ли его некое сплетение изначальных жизненных
противоречий назад, в безмолвный внутренний мир? Или
его родители не утвердили в ребенке онтологического
сознания своего «я»? Или, быть может, это вопрос
обмена веществ? Нужного числа хромосом? Содержания
трийодтиронина в крови?
Две разные серии вопросов. Одну из них задают в
психоаналитическом салоне, другую — в лаборатории.
«Культурная», фрейдистская, психиатрия (за
исключением разве что самого Фрейда) отрекается от
органического происхождения психической патологии. Ученый же
хочет верить, что ее происхождение именно таково.
Из сказанного ясно, что фрейдистскому и прочим
квазинаучным направлениям в психологии сходит с рук
их концепция истины, более уместная в художественной
литературе, где противоположность истины не ложь, а
другая истина. Это типичное проявление литературного
синдрома...
...Хотя я старался доказать, что литература нередко
вытесняет науку с той или иной территории, очевидно,
все-таки справедлив и обратный тезис (Л. Дикенсон).
Это противоборство частично объясняется тем, что наши
взгляды на науку и литературу во многом основаны на
ошибочных воззрениях поэтов-романтиков и философов-
индуктивистов. До сих пор в литературе существует
уклон, получивший название «поэтизм», который пошел от
уверенности, будто творческое прозрение и таинственная
8 Заказ 3387
113

подсознательная восприимчивость расскажут нам обо
всем, что достойно познания. Точно так же и в науке
поныне дает о себе знать уклон, называемый «научность»,
который происходит от самодовольной и развращающей
уверенности, будто ученые все знают или по крайней
мере скоро будут все знать.
С точки зрения «поэтизма» ученые всего лишь читают
по складам Книгу Природы, внутренний смысл которой
им не дано постигнуть. С точки зрения «научности»
художественная литература — всего лишь отрасль
развлекательной промышленности. «Поэтизм» — просто
пустячная болезнь литературы, болезнь, к которой у
литературы нет иммунитета из-за того, что у нее энергия бьет
через край. По той же причине в научном мышлении
скрыто присутствует «научность» — болезнь, к которой мы,
ученые, особенно склонны в силу нашей конституции.
Надо ли говорить, что оба эти уклона одинаково
недостойны человека, познающего мир?!

Э. ИЛЬЕНКОВ
Противоречия
мнимые и реальные
Доктор П. Медавар отмечает две болезни в
современной духовной культуре — «поэтизм» и «сциентизм» (от
латинского «scientia» — наука). «Поэтизм», по его
определению,— это поэтически-беллетристический стиль
мышления, оборачивающийся «цветением речи», или,
говоря грубее, выспренней болтовней.
«Сциентизм», о котором профессор Медавар говорит
меньше,— принципиально обесчеловеченная «научность»,
наука, сознательно противопоставившая себя всем
«поэтически-беллетристическим» (а на самом деле — всем
гуманистическим) идеалам и ценностям. Это та самая
«научность», следуя духу которой один известный
«сциентист» радостно воскликнул в час трагедии Хиросимы:
«Какой великолепный физический эксперимент!»
Каждая из этих двух болезней — односторонне
гипертрофированная, переродившаяся способность
здорового человеческого интеллекта. И доктор Медавар прав,
когда расценивает «поэтизм» и «сциентизм» как
одинаково мертвые продукты разложения «нормального»
научного и поэтического мышления.
Но тогда перед ним сразу же встает коварный вопрос
об этом самом «нормальном статусе Науки и Искусства».
А вслед за этим — не менее коварный вопрос о
причинах, в силу которых кое-где происходит вырождение
Науки в «сциентизм», а Поэзии — в «поэтизм». И этот ас-
115

пект его размышлений не может не вызвать живейший
интерес и... некоторые возражения.
Доктор Медавар совершенно справедливо выражает
неудовлетворенность тем представлением о научном
познании, которое вот уже столетие проповедуется так
называемым «индуктивизмом» —
односторонне-эмпирической теорией познания, особенно прочно укоренившейся
на английской почве. Согласно этому представлению,
наука начинается с восприятия единичных фактов, после
чего исследователь отыскивает в этих фактах нечто
общее, выделяет «существенное общее», фиксирует его
термином (понятием) и, наконец, строит из таких терминов
логически непротиворечивую систему — теорию, науку.
Развитие реальной науки наглядно
продемонстрировало, что это представление — всего-навсего наивный
миф, что дело обстоит далеко не столь просто, а
классическая философия давно развеяла иллюзии «индуктивиз-
ма», показав, какую активную роль в самом
«созерцании» фактов, а тем более в процессе их отбора и
обработки играет Воображение. Истина «схватывается»
вначале как Образ некоторого конкретного целого. В
рамках этого образа аналитический рассудок расщепляет
целое на отдельные части, чтобы потом снова связать их в
единстве Понятий, в теории. Поэтический Образ
(искусство)— это Идея, оформленная силой воображения, а
Понятие (наука)—та же идея, развернутая
деятельностью мышления.
Все эти мотивы сквозят уже у Канта и Фихте, а
Шеллинг и особенно Гегель превращают их в целостную
концепцию развития знания. Конечно же такая концепция с
ее напряженной диалектикой гораздо ближе к истине,
чем «детские мифы английского индуктивизма».
Как видим, такое понимание вовсе не представляет
собой «современного открытия», которое к тому же
«никому не принадлежит». Оговаривать-это приходится не
116

только ради восстановления приоритета авторов. Гораздо
важнее, что названное открытие уже во второй четверти
прошлого же столетия было подвергнуто весьма
основательной критической переработке, а в состав
современной научной философии входит с очень серьезными
коррективами, о которых почему-то не упоминает доктор Ме-
давар.
Прежде всего коррективы касаются понимания идей
как исходного творческого стимула. Неверно, что наука
«начинается с образной идеи». Если самому ученому идея
и представляется исходным пунктом его работы, то с
более широкой точки зрения (а к такой точке зрения и
обязывает научная философия) правомерен вопрос: «А сами
идеи откуда? Что такое идеи?»
Просто сказать, что это плоды «творческой
способности», «энергии творчества», «конструкции воображения»
и т. д. (а большего доктор Медавар нам о них не
сообщает), как раз и означает отделаться от самой трудной
проблемы поэтическим оборотом речи. А нам нужен
точный ответ.
Такой ответ научная философия дала. И дала именно
в ходе критики обрисованного выше (гегелевского)
«открытия». Маркс и Энгельс объяснили возникновение
самих идей, то есть тех планов и «предначертаний», в
русле которых всегда развивается научное исследование,
рождаются отдельные Образы и отдельные Понятия,
конкретизирующие эти Идеи.
В виде Идей всегда выражают себя реальные
потребности, созревшие внутри социального организма. Это
потребности не индивидуума, а целых групп, масс таких
индивидуумов. Они-то и «выказывают себя» в человеческом
сознании (в том числе в сознании ученых) в виде Идей.
Тех самых Идей, которые сами ученые нередко склонны
принимать за исходный пункт всего процесса познания,
за продукты «свободной игры ума».
117

Однако марксизм идет еще глубже в поисках корней
и истоков движения познания. Потребность как прообраз
Идеи всегда выступает в виде напряженного
противоречия. Противоречия между людьми, между классами
люден, между способами их деятельности, между методами
изменения природы, между формами технологии и т. д.
и т. п. А в конце концов — и между взглядами, теориями,
понятиями. Зажатый в тиски противоречия, ум человека
ищет выхода. Идея — это и есть «придуманный»,
«увиденный» (то есть найденный пока лишь в сознании)
возможный выход за пределы сложившейся противоречивой
ситуации — за рамки существующего положения вещей
и выражающих его понятий. Это есть диалектика как
логика и теория познания.
Если пренебречь диалектикой, останется только голая
«методология», пекущаяся исключительно о формальной
правильности теоретических конструкций и совершенно
безразличная к «побуждениям и целям» работы ученых,
то есть к составу и содержанию тех Идей, которые ими
(хотят они того или нет) руководят, управляя как
слепыми орудиями. Такая «методология» как раз и
представляет теорию познания современного «сциентизма», то
есть «духа научности», умерщвленного в формалине
абстракций и формул, принципиально равнодушного к
реальным потребностям и страданиям живых людей, равно
как и к социальному смыслу своих собственных
свершений. И тогда действительно «сциентистски»
кастрированная Наука становится врагом-конкурентом всякой
Поэзии, которая сливается в ее глазах с «антинаучным
краснобайством» по поводу утопических «желаний, целей и
стремлений» человечества. Поэзия для «сциентизма»
сливается с «поэтизмом», и исчезает какая-либо
возможность отличить одно от другого...
Доктор Медавар ясно и недвусмысленно отстраняется
от «сциентизма», а заключительное «самокритичное»
118

признание в том, что-де «мы, ученые, склонны» к
«научности» «в силу нашей конституции», вряд ли всерьез
относит к себе. Между тем синдром «сциентизма»
определенно просматривается в некоторых положениях его
статьи.
Это особенно сказывается там, где он говорит о
принципиальном различии между «научным» и «поэтическим»
пониманием истины. Верно — хотя и слишком общо,—
что высшей добродетелью науки является ее
соответствие действительности, тому, что «есть на самом деле».
Но разве с поэзией — с настоящей, большой поэзией —
дело обстоит не точно так же?
Дело тут, по-видимому, в том узком понимании
«действительности», из которого исходит Питер Медавар.Тот
факт, что я в данное мгновение читаю газету, а не
прогуливаюсь по лунной поверхности, далеко еще не есть та
«действительность», с которой одинаково имеют дело и
настоящая наука, и подлинная поэзия.
Что значит «сфера более широкая, чем
действительность»? За какими пределами она начинается? За
пределами данного мгновения? Истина и в науке вовсе не
заключается в согласии высказывания с отдельным
эмпирическим фактом. Если же действительность понимать
более широко и конкретно — в подлинно научном смысле,
то освобождать поэзию от обязанности считаться с ней не
менее рискованно, чем обязывать науку к сочинению
утопий и мифов.
Подлинно художественный Образ — это тоже не
«миф» (каким он кажется не только доктору Медавару,
но и многим современным философам), не простая
проекция желаний, устремлений и субъективных целей на
экран действительности, а именно образ
действительности, высвеченной в тех ее чертах, которые важны с точки
зрения назревших внутри самой действительности
противоречий, ждущих своего разрешения.
119

Перед лицом Действительности (с большой буквы)
обязанности науки и поэзии совершенно одинаковы.
В этом пункте концепция доктора Медавара нам и
кажется особенно уязвимой, туманной и расплывчатой. Не
потому ли «поэзия» и представляется ему родственной
скорее мифотворчеству (всякому мифотворчеству, в том
числе и антинаучному, религиозному), нежели науке?
Не потому ли он проявляет явную снисходительность к
«поэтизму» в поэзии, в литературе, считая его
«пустячным заболеванием» вроде легкого гриппа, сознавая в то
же время, что для науки это заболевание смертельно?
Нам кажется, что и в поэзии «поэтизм» — это вовсе не
проявление избытка фантазии, творческой силы
воображения, а, как раз наоборот, свидетельство ее недостатка,
ее неспособности справиться с задачей
образно-поэтического осознания действительности.
И конечно же наивно видеть причину обоих
заболеваний— как «поэтизма», так и «сциентизма» — в роковом
влиянии поэтов-романтиков и философов-индуктивистов.
Корни их лежат гораздо глубже — в той социальной
действительности, которая питает и культивирует эти
умонастроения, в той форме разделения труда, которая
вообще превращает людей в конкурентов, противопоставляя
классы классам, профессии профессиям, способности
способностям. В буржуазной форме разделения труда, а
вовсе не в прирожденной «конституции» ученых и поэтов.
Проблемы, поставленные доктором Медаваром,
весьма серьезны. Тем более важно подойти к ним с точки
зрения материалистической диалектики.
Наука и поэзия всегда были и всегда останутся
друзьями, делающими одно общее дело. Конкурируют друг
с другом всего-навсего «поэтизм» и «сциентизм», схожие
с ними лишь чисто внешне, чисто формально.
«Поэтизм» — это заражение Науки трупным ядом,
просочившимся с кладбища Поэзии, это вторжение не
120

поэтического стиля мышления, а стиля плохой, больной
поэзии, которая сама умирает от «поэтизма» (это вовсе
не «пустячная болезнь»).
И со «сциентизмом» то же самое. Влияния Науки и
духа научности на литературу опасаться вряд ли
приходится. Вот влияние «сциентистски», выродившейся
научности— дело другое. Его может испытать и поэт, и даже
живописец. И тогда он станет производить вербальные
или геометрические «абстрактные структуры», имеющие
к Поэзии не больше отношения, чем «цветение речи» к
Науке.
Но если эти уродливые карикатуры на науку и
поэзию получили в современной (а в скобках скажем для
точности — буржуазной) духовной культуре столь
широкое распространение, что их начинают путать с
прототипами, то тем более важно четко отличать одно от
другого. А отличать их можно только с помощью подлинно
современной теории развития научного
познания—диалектики. С помощью ленинской теории отражения.

СУЖДЕНИЯ ПО ПОВОДУ
АЛЬБЕРТ ЭЙНШТЕЙН:
В научном мышлении всегда присутствует элемент
поэзии. Настоящая наука и настоящая музыка требуют
однородного мыслительного процесса...
Достоевский дает мне больше, чем любой мыслитель,
больше, чем Гаусс!
МАКС БОРИ:
В 1921 году я был убежден, и это убеждение
разделялось большинством моих современников-физиков, что..,
научный метод предпочтительнее других, более
субъективных способов формирования картины мира —
философии, поэзии...
Теперь я смотрю на мою прежнюю веру в
превосходство науки перед другими формами человеческого
мышления и действия как на самообман...
НОРБЕРТ ВИНЕР:
Едва ли кто-нибудь из нематематиков в состоянии
освоиться с мыслью, что цифры могут представлять собой
культурную и эстетическую ценность или иметь
какое-нибудь отношение к таким понятиям, как красота, сила,
вдохновение.
Я решительно протестую против этого косного
представления о математике.
122

Человек

ПРАВДОПОДОБНАЯ ГИПОТЕЗА
ИЛИ НАУКООБРАЗНЫЙ МИФ!
Что такое сознание? Когда оно возникло? Какие этапы прошло
в своем развитии? Вокруг этих вопросов до сих пор идут споры,
обретающие порой ярко выраженную идеологическую окраску;
ученый, предлагающий тот или иной ответ, вольно или невольно
выражает интересы определенных социальных групп общества, в котором
живет, даже тогда, когда он на первый взгляд выступает против
установившихся взглядов и представлений.
Сегодня мы знакомим наших читателей с точкой зрения
американского психолога, профессора Джулиана Джейнса, которую он
изложил в беседе с корреспондентом журнала «Сайколоджи тудей»
(США). Он, в частности, утверждает, что человеческое сознание в
его современной форме возникло сравнительно недавно: всего
несколько тысяч лет назад. Иными словами, величайшие цивилизации
прошлого — например Древняя Греция — еще обходились без него.
Гипотезу американского ученого комментирует специалист по
философским проблемам психологии, доктор психологических наук
Л. Анцыферова, ответившая на вопросы сотрудника
«Литературной газеты».

Д. ДЖЕЙНС
Рассудок...
без сознания
— Трудно поверить, что древние люди не
принимали сознательных решений.
Собственно, что такое, по-вашему, сознание?
— Я заподозрил, что это еще меньшая часть нашей
психической деятельности, чем мы предполагаем.
Подавляющее большинство наших действий бессознательно.
Все, что мы умеем, что уже освоили раньше, мы делаем
не задумываясь. Сознание включается лишь тогда, когда
человек вынужден заниматься чем-то незнакомым, а это
бывает не так уж часто. Машиной мы управляем
осознанно только в первый, учебный период. Когда
импровизируем на пианино, получается лучше, если не
сосредоточиваться на движении пальцев. Индейцы,
упражняющиеся в стрельбе из лука, стараются делать это
машинально. Даже ученые порой находят решение той пли иной
задачи во сне, когда о каких-либо осознанных действиях
говорить не приходится. А Эйнштейн часто «выдавал»
свои великолепные идеи, когда брился.
Кроме того, процесс осознания чего-либо длится
гораздо дольше, чем нам кажется. Трудно это представить,
и тем не менее в полной мере отдавать себе отчет,
сознаем мы что-нибудь в данный момент или нет, мы не
можем. Всплески сознания субъективно воспринимаются
как нечто непрерывное, и возникает иллюзия, что оно
равнозначно бодрствованию. Узнать, как долго мы быва-
12G

ем бессознательны, все равно что искать черный предмет
в темной комнате.
Сознание часто смешивают со способностью к
восприятию и запоминанию. Это не так. Сознание — то, что
отделяет нас от окружающего мира и обеспечивает
самоанализ, то есть позволяет нам видеть себя в центре
происходящего и чувствовать время.
Изучая историю, я понял, что для каждого века были
характерны различные по глубине формы сознания.
— Когда же оно возникло?
— Спустя некоторое время после зарождения языка.
С моей точки зрения, языки развились 100—10 тысяч лет
до нашей эры, а это значит, что сознание возникло где-то
между десятым тысячелетием до нашей эры и началом
нашей эры. Мы можем найти свидетельства его
зарождения, исследуя ранние письмена, которые относятся
примерно к третьему тысячелетию до нашей эры. До
первого тысячелетия не обнаруживается никаких признаков
«внутренней» мыслительной деятельности, при которой
человек мог бы вообразить себя производящим вещи или
разговаривающим с собой, как это делаем мы сейчас.
— Раскопки в Ираке показали, что уже в
пятидесятом тысячелетии до нашей эры было
шаманство и существовал обряд захоронения.
А это предполагает веру в загробную жизнь,
в бессмертие души, что, в свою очередь,
невозможно без вычленения духовного начала в
человеке. Короче, судя по вашим словам, все это
требует сознания...
— Я думаю, усматривать столь многое в обряде
погребения нет оснований. Подобные ритуалы вовсе не
свидетельствуют о наличии сознания. Чтобы горевать или
соблюдать обычаи, оно не нужно.
— Что вы скажете о наскальных рисунках
первобытных людей? Древнейшие художники,
127

используя прошлую ситуацию, когда они
убивали зверя, и будущую, на которую возлагали
надежды, живо представляли себя на охоте, то
есть осознавали течение времени и свое место
в нем.
— Не думаю, что они представляли себя в
каком-нибудь времени — прошлом или будущем. Это современная
интерпретация. Даже некоторые мои знакомые
художники— а ведь они наши современники — утверждают, что
их лучшие работы случайны, не запланированы
сознательно. Что же тогда говорить об их первобытных
коллегах? Сам характер наскальных рисунков,
представляющих собой цепочки изображений, свидетельствует, что
перед нами нечто вроде затянувшихся сновидений.
Неосознанное поведение захватывает и гораздо более
поздние периоды. Потрясающий факт: герои «Илиады»
были фактически автоматами. Они не принимали
решений, не строили планов. Гомеровский эпос населен двумя
типами действующих лиц: людьми и богами. Кто такие
боги? Они появлялись всякий раз, когда назревала
необходимость принять решение. Как только возникала
критическая ситуация, кто-нибудь слышал голоса или
видел богов, которые говорили ему, что делать. Например,
когда Агамемнон похитил возлюбленную Ахилла, тот
взялся за меч и хотел отомстить. Но появилась богиня
Афина и сказала: «Не надо!» В печали Ахилл
отправился на морской берег, и перед ним явилась другая богиня,
Фетида, которая подсказала, что следует предпринять.
Без подсказки древние греки совершали поразительно
наивные поступки. Взять хотя бы знаменитый эпизод с
троянским конем. Как можно было польститься на
громадного коня, которого подсунули враги?
Гомеровский эпос помогает воссоздать структуру
мозга древнего человека, который был расщепленным,
двухпалатным. Одна его часть — очевидно, правое полуша-
128

рие — накапливала опыт и превращала его в некий
идеальный образец, который и служил «подсказкой» левому,
исполнительному полушарию. Информация из одной
части мозга передавалась в другую в форме слуховых
галлюцинаций. В самом деле, лучший информационный код,
чем живая речь, трудно представить! Воспринятые в
левом полушарии сигналы «проговаривались» или
«слышались» с помощью левой височной доли. Это и были боги.
Причем их можно было не только слышать, но в
некоторых случаях и видеть — к слуховым галлюцинациям
добавлялись зрительные.
Появление двухпалатного мозга было исторической
необходимостью. Когда какое-нибудь племя достигало
численности около 30 человек, становились нужны новые
формы коммуникации и социального контроля. Я
предполагаю, что галлюцинации двухпалатного мозга и были
этим социальным контролем. Индивидуум слышал
реальную команду вожака и выполнял ее. Л когда повелитель
умирал, его голос становился галлюцинацией. Такой
«голос» мог «думать» и решать проблемы, с которыми
сталкивался человек.
Так когда-то появились идолы, позже их заменили
мумии царей. Их храмы стали жилищами богов. То была
власть галлюцинаций, которая породила строго
иерархические цивилизации и превратила их в обширные
общества-царства, такие, как Египет и города-государства
Ассирии.
То, что галлюцинации принимались за некую
реальность, очевидно. Например, у месопотамцев был
тщательно разработанный ритуал поклонения идолам. Они мыли
их, брали в походы, устраивали брачные встречи между
ними. У нас есть тексты, которые описывают, как люди
стояли перед идолами и слушали, что они говорят, что
советуют делать.
— Почему же все-таки развилось сознание?
9 Заказ 3387
129

Какие события привели к крушению
двухпалатного мозга?
— Катастрофы, порождающие хаос и приносящие
новизну. Однажды, приблизительно в 1470 году до нашей
эры, изверглись вулканы на островах Тера и Санторини.
Большая часть Крита оказалась неожиданно под
1000-футовой толщей воды. Воздух сотрясался в сотни раз
сильнее, чем от водородной бомбы. Гигантская волна в 700
футов высотой пробегала 350 миль в час, разрушая
царства вдоль Эгейского моря. В один прекрасный день все
население было либо уничтожено, либо превратилось в
беженцев.
Оторванные от своей основы — огромной
иерархической группы,— голоса богов не могли больше
поддерживать беженцев. Власть галлюцинаций ослаблялась также
письменностью и торговлей. Предоставленные самим себе,
люди должны были научиться хитрить, чтобы выжить.
И тогда они научились думать одно, говорить другое, а
делать вообще что-то третье. Это потребовало развития
воображения. Первые примитивные формы современного
сознания, возможно, зародились в Ассирии. Затем очень
быстро развились в Греции с девятого по шестое
столетие до нашей эры.
Итак, сознание возникло на базе языка и разговоров
людей друг с другом. Это социальное изобретение и
одновременно биологическая необходимость.
— Гипотеза смелая, а где доказательства?
— Они комплексные. Приведу некоторые из них. Оба
полушария понимают язык, но обычно только левое
«умеет говорить». Больной с кровоизлиянием в левой стороне
коры головного мозга не может говорить, но все
понимает. Кроме того, как показали исследования Вильдера
Пенфилда, воздействиями на правую теменную долю
мозга можно вызвать галлюцинации. Мы знаем на
примере пациентов, подвергшихся хирургическому вмеша-
130

тельству, что два полушария могут функционировать,
словно две самостоятельные личности. Все это —
рудименты древнего двухпалатного мозга.
И наконец, мы узнали, что мозг более гибок, более
одарен, чем предполагалось ранее. Он полон запасных
центров и может компенсировать утрату или
повреждение отдельных структур. Это обеспечивает достаточную
пластичность, разрешающую переход от двухпалатной
формы мышления к сознанию, что и произошло
сравнительно недавно.
— Каково будущее сознания? Не
предполагает ли ваша гипотеза направления, по
которому пойдет эволюция «человека
разумного»?
— Когда вы спрашиваете, что нас ждет,— это все
равно что спросить, как история придет к концу, как
будто существует только одна тропинка. А эволюция
сознания открывает много возможностей.

Л. АНЦЫФЕРОВА
Восхождение к разуму
— Людмила Ивановна, не следует ли нам
уточнить, что такое сознание? Конечно,
читатели помнят, что это особое свойство
высокоорганизованной материи, мозга, отражать
материальную действительность. Но для нашего
разговора такого обобщенного определения,
пожалуй, недостаточно. Джейнс дает
объяснение этого понятия. Согласны ли вы с ним?
— Вообще-то представители разных наук
акцентируют внимание на различных свойствах сознания. С точки
зрения психолога, главное в сознании — его общественная
природа: совместный труд и речь «втягиваются внутрь»,
становятся внутренними процессами. Человек действует
«в уме», ведет внутренний диалог с самим собой,
рассматривает себя со стороны, произвольно управляет
своей психической деятельностью, создает идеальные образы,
модели окружающего мира, которые можно «созерцать»
и которыми можно оперировать, чтобы понять
взаимосвязь явлений.
— В последнее время появилось немало
открытий, которые все дальше отодвигают от
нас важные вехи в истории Земли. Оказалось,
что значительно раньше, чем думали,
образовалась наша планета, зародилась жизнь,
появился первый человек, возникли древние циви-
132

лизации. А Джейнс плывет против течения,
утверждая, что отличительное свойство
человека — сознание — сформировалось гораздо
позже, чем считалось. Если верить ему, надо
пересматривать всю историю человечества. Ведь
получается, что «человек разумный», которому,
как полагают, около 500 тысяч лет, большую
часть своего существования был чем-то вроде
о/сивого автомата и лишь сравнительно
недавно, три тысячи лет назад, обрел сознание.
— Тут надо разобраться.
Конечно, если говорить о сознании в целом, то Джейнс
явно не прав. Оно возникло вместе с человеком. Можно
даже утверждать, что искры сознания появились еще
раньше — у животных, особенно у человекообразных
обезьян. Разумеется, вначале сознание было очень
примитивным. Но оно неуклонно развивалось, приобретало
качественно новые черты и играло все большую роль в
жизни человека, обеспечивая ему неоспоримые
преимущества перед животными.
Но можно говорить не о сознании в целом, а о
различных этапах в его развитии. Один из таких этапов,
чрезвычайно важный,— появление самосознания.
Человек, ранее представлявший себя слитым с природой, с
другими людьми, начал чувствовать свою обособленность,
смог как бы посмотреть на себя со стороны, ему стал
доступен самоанализ.
К сожалению, мне не знакомы соответствующие
научные публикации Д. Джейнса. Поэтому приходится до-
вольствоваться сообщением научно-популярного
журнала. Но и по этому сообщению можно заключить, что
Джейнс имеет в виду зарождение самосознания.
Что ж, действительно это очень важный, качественно
новый рубеж, за которым начинается в общем-то
сознание нашего типа. Только нужно называть вещи своими
133

именами. Джейнс в своем интервью явно увлекся и
допустил неточность, непростительную для серьезного
ученого. В результате его гипотеза стала более эффектной
внешне, но менее достоверной с научной точки зрения.
В этом чувствуется проявление нездоровой моды,
получившей в последнее время распространение среди
ученых Запада. В погоне за популярностью некоторые
ученые, допуская подобные «натяжки», пытаются провести
ревизию истории без достаточных на то оснований.
— Итак, под зарождением сознания
Джейнс понимает появление собственного «я»,
способности к самоанализу. Но представить
древнего грека без этих качеств, право,
нелегко!
— Л вот это уже не неточность, а ошибка Джейнса.
Самосознание возникло у человека не три тысячи лет
назад, а на заре неолита, то есть гораздо раньше — 8—10
тысяч лет назад. Именно тогда человек начал ощущать
свою обособленность от природы, свое «я». Об этом
свидетельствуют и данные археологии.
Джейнс утверждает, что рисунки первобытных
художников— это что-то вроде затянувшихся сновидений.
Действительно, так можно охарактеризовать искусство
палеолита (42—14 тысяч лет назад). Оно было
примитивным. Человек не владел композицией, не давал
развернутого сюжета, не чувствовал пространства. Примеры,
которые приводит Джейнс, относятся именно к этому
периоду. Но уже в мезолите (14—10 тысяч лет назад)
искусство становится совершеннее. Л в неолите человек
в достаточной мере понимал взаимосвязь событий и свое
место в мире.
— Что вы скажете об основе теории
Джейнса — идее о расщепленном, двухпалатном
мозге? Не здесь ли корни ложных выводов?
— Основная слабость Джейнса в том, что он замы-
134

кается в общем-то внутри структурных особенностей
мозга в ущерб комплексному, системному осмыслению
проблемы. Здесь сказывается методологическая неточность
западной психологии. Но не будем вместе с водой
выплескивать и младенца. Мне представляется правильной
идея Джейнса о двухпалатном мозге. Однако я считаю,
что двухпалатность возникла не спустя какое-то время
после появления речи, а вместе с ней. В результате левое
и правое полушария начали выполнять разные функции.
Их координация все более усложняется и развивается
в процессе эволюции общества.
Да, появление языка, речевого общения должно было
привести к чему-то подобному. Чужие голоса сначала
звучали в голове человека при его общении с другими
членами племени, затем все чаще — оторванно от своих
хозяев. Выполняя чьи-то задания или просьбы, он «про-
шептывал» их, «проигрывал» мысленно, чтобы не забыть.
Вот переломный момент — внутри «поселился» кто-то
другой! Со временем это вылилось в настоящую
внутреннюю расщепленность: человек носил в себе голос (или
голоса), дабы помнить о самом важном задании — как
вести себя, чтобы это было максимально выгодно всем
остальным. Он начал смотреть на себя глазами другого
и получил поэтому возможность оценивать свои
поступки, осознавать самого себя. И действительно,
зародившееся средство социального контроля могло достигать
степени галлюцинаций.
— Вы сказали о границах, которые не
смогла преодолеть мысль Джейнса. Однако
тезис о «голосах богов» как о средстве
социального контроля — весьма широкое
обобщение.
— Да, будучи Робинзоном, невозможно обрести
полноценное сознание. Но сказать так — значит сделать
лишь робкий шаг к пониманию проблемы. Джейнс гово-
135

рит о сознании как о чистом листе, на котором
действительность оставляет свой отпечаток. Он отводит человеку
пассивную роль, недооценивая значения совместной
практической деятельности. Но ведь человека как
биологический вид создал прежде всего труд, благодаря
которому развилось и сознание. Сначала труд был
примитивным, но, постепенно усложняясь, он воздействовал на
сознание. В свою очередь, развивающееся сознание
делало труд все более созидательным. Происходило
постоянное взаимное «подталкивание».
Коллективная трудовая деятельность потребовала
разделения функций и появления речи как способа
воздействия членов сообщества друг на друга, а слово
способствовало возникновению самосознания. В дальнейшем
обществу стало выгодно, чтобы его члены, сохраняя
единство, приобрели большую автономность. И самосознание,
выполняя социальный заказ, все больше
концентрировалось, становилось оперативнее.
Общественная необходимость и дальше сказывалась
на развитии сознания. Взять хотя бы память. Чтобы
сохранить важные для общества традиции, события
прошлого, люди передавали из поколения в поколение
множество устных сведений, во многих случаях удавалось
делать это практически без искажений. Задачу облегчило
появление письменности. Но люди долгое время могли
читать только вслух. Это было, конечно же, неудобно, и
вот в эпоху Возрождения начинает формироваться
чтение про себя. Однако внутреннее проговаривание
сохранилось при чтении до сих пор. Очевидно, сейчас мы
переживаем период постепенного избавления от этой
сдерживающей скорость чтения привычки.
Джейнс главных побудительных мотивов в
возникновении самосознания не видит, вот оно и оказалось у него
на пороге нашей эры. А чтобы свести концы с концами в
своих рассуждениях, ему потребовались катастрофы —
136

«встряхнуть» человека и пробудить в нем сознание
современного типа. Однако катастрофы, о которых он
пишет, носили местный характер, к тому же подобных
«встрясок» немало было и раньше. Надо сказать, что
сама по себе идея благодетельного влияния катастроф
на прогрессивное развитие человечества представляется
мне отнюдь не прогрессивной, а реакционной.
— Но остался еще один аргумент: «голоса
богов», дающие советы древним грекам.
Можно ли принять такое толкование Гомера?
— Между прочим, когда в наше время появляются
люди, утверждающие, что они общаются с
потусторонними силами, это не обязательно мошенники. Часть из
них действительно «разговаривает» с «богами», «духами»
и т. п., то есть они находятся во власти слуховых
галлюцинаций. Причем все это для них реальность. Но ведь
данное явление ни в коей мере не характерно для
общества в целом!
Как видим, важно не столько наличие какого-то
явления, сколько его выраженность, значимость. Да,
«голоса богов» в Древней Греции могли существовать. Они
имели внутримозговое происхождение, а воспринимались
как пришедшие извне. Но эти голоса уже не имели
такого распространения, как раньше, они не играли былой
своей роли, став всего лишь отголосками прошлого.
И действительно, герои «Илиады» немало решений
приняли вполне самостоятельно. К тому же надо учитывать,
что перед нами художественное произведение, основанное
на мифах. Здесь вполне уместны и вымысел, и
преувеличения.
— Вот бы проверить исторические
сведения, вызывающие сомнения,
экспериментально! Однако это, видимо, неосуществимо.
— Отчего же. Существуют еще, например,
изолированные от современной цивилизации племена. Они сохра-
137

няют некоторые черты сознания и мышления древности.
Люди там мало отделяют себя от окружающей среды,
отождествляют с растениями и животными. Человек
просто не чувствует своей обособленности от других людей.
Интересное обстоятельство: у кого-то одного может
существовать пять-шесть имен, и все они воспринимаются
как отдельные личности. Для разных общностей (семья,
род, племя и т. д.) такой человек выступает под разными
именами и ведет себя соответственно характеру того или
иного имени. iVloжнo сказать, что он играет несколько
сменяющих друг друга ролей в зависимости от того,
какую роль требует от него в данный момент общество.
Правда, нужно учитывать, что такие племена не
обломок древности. Время для них отнюдь не застыло.
Конечно, развивались они неизмеримо медленнее, чем
крупные и неизолированные людские сообщества. Но
развивались. И достаточно далеко ушли от былого своего
состояния. Так что делать экстраполяции тут следует
очень осторожно.
Гораздо продуктивнее изучать детей. Да, да! Ведь
индивидуум в своем развитии в какой-то степени повторяет
основные этапы становления человека. Ребенок не
рождается сознательным, он становится таким только со
временем. На состоявшемся недавно V съезде психологов
СССР был представлен богатейший материал об этом.
Вначале ребенок как бы слит с окружающей средой,
из-за чего чувствует себя всемогущим: его малейшее
желание тут же выполняется, откуда-то появляются
предметы, удовлетворяющие все потребности. Только
постепенно он отделяет себя от окружающего. В полтора-два
года малыш воспроизводит авторитетный для себя голос.
Отношение к себе как к «другому» возникает в три года.
Я много раз наблюдала в детских садах, как малыши,
играя в одиночестве, вдруг начинают «прошептывать»
программу своих ближайших действий. Постепенно такие
138

планы «прокручиваются» все быстрее и незаметнее,
однако «проговаривание действий» остается на всю жизнь,
хотя уже скрытое и крайне сокращенное. Следующий
важнейший рубеж — в подростковом возрасте. Здесь уже
сознательно принимаются какие-то нормы, появляется
собственное мировоззрение, самоанализ.
Конечно, и подобные данные нужно использовать
очень осторожно. Но все-таки с определенными
оговорками их можно «наложить» на исторические сведения.
И здесь заметны любопытные совпадения. Как и у детей,
у древних людей долго отсутствовали самоанализ и воля.
Даже греки гомеровской эпохи не осознавали
собственных психологических качеств. Они обожествляли в своих
героях силу, красоту, ловкость, но особым умом их не
наделяли. Поражает, как правильно подметил Джейнс,
наивность древних людей.
— Получается, что если и сравнивать их,
то лучше с детьми?
— Ну если уж сравнивать, то лучше так. Хотя это
тоже очень условно. В историческом развитии ведущую
роль играла трудовая коллективная деятельность, а у
ребенка — общение. Но все-таки какую-то аналогию здесь
провести можно. Действительно, даже древние греки,
обладавшие развитым мышлением, часто проявляли
поразительную, какую-то детскую наивность.
И тогда проще понять, почему мудрец Пифагор верил,
что его в облике Евфроба убили в Троянской войне,
почему Эмпедокл считал, что раньше был девочкой,
мальчиком, птицей, рыбой... Подобные странности древних
греков, видимо, сильно смутили Джейнса, и он решил
выставить низкую оценку их сознанию.
— По Джейнсу, хитрость — неизбежный
продукт эволюции, понадобившийся человеку,
чтобы выжить. Как вы на это смотрите?
— Можно продолжить данную мысль. Раз появление
139

хитрости закономерно, то зачем сетовать на нравы
буржуазного общества, где каждый «себе на уме», где в
ходу нечестность и надувательство? Ведь это нормально,
это заложено в человеке, и задача лишь в том, чтобы в
достаточной степени овладеть необходимыми качествами.
Нет, не нормально! Эволюция наградила наших
далеких предков не хитростью как таковой, а гибкостью
мышления, позволяющей лучше познавать природу и
противостоять неблагоприятным ее воздействиям. Хитрость в
плохом значении этого слова, то есть стремление
выгадать за счет ближнего, всего лишь издержки блага,
приобретенного в ходе эволюции. Общество не может быть
заинтересовано в том, чтобы его разъедали подобные
отношения между людьми. И лишь в антагонистическом
обществе такие отношения способны стать нормой.
Как видим, упущения Джейнса далеко не так
безобидны, как кажется на »первый взгляд. Из них могут
быть сделаны выводы, непосредственно касающиеся
современных людей.
Мысль Джейнса о том, что внутренние голоса
—отличная форма социального контроля, может быть
подхвачена и использована кое-кем в воспитании детей.
Почему бы не использовать предусмотренный природой
механизм и не закладывать в подсознание «внутренний
голос», благодаря которому человек будет делать то, что
от него ждут?
Если же говорить о нашем обществе, то стержень
коммунистического сознания — ясное понимание того, что
есть долг, стремление служить обществу, содействовать
достижению стоящих перед ним целей и задач.

HOMO SAPIENS.
ИНСТИНКТЫ И РАЗУМ
Основные противники, столкнувшиеся ныне в напряженном
идеологическом поединке,— это силы гуманизма и прогресса, с
одной стороны, и силы антигуманиэма и реакции — с другой. Полем
идейных столкновений становятся все сферы общественного
сознания. Антигуманистические исходные позиции в мировоззрении
неразрывно связаны с реакционными политическими взглядами. Не
случайно фанатичные противники коммунистической идеологии в
наши дни открыто ищут обоснования и подтверждения своим
политическим теориям в самых различных реакционных философских и
естественнонаучных учениях прошлого и современности, привлекают
для «углубления» своей аргументации новейшие научные открытия
и ветхозаветные религиозные догмы.
Яркий пример этого — сочинения английского писателя,
публициста и философа Артура Кестлера, одно из выступлений которого
мы перепечатываем из журнала «Нью-Йорк тайме мэгэзин».
О несостоятельности его «теорий», как и вообще подобного
рода попыток, говорится в публикуемой статье советского ученого,
профессора П. Симонова.

А. КЕСТЛЕР
Человек—
ошибка эволюции?
Нам никуда не деться от того факта, что отныне и
присно жизнь нашего биологического вида висит на
волоске. К поясу человечества мертвым узлом привязана
бомба замедленного действия.
Меня гнетет вопрос: можно ли обезвредить такую
бомбу? Я имею в виду не конференции по разоружению и
не призывы к милому благоразумию. Все это падает на
неблагоприятную почву по той простой причине, что
человек— существо, может быть, и милое, но уж никак не
благоразумное, и непохоже, чтобы он вообще собирался
вступить на путь благоразумия. Напротив, все данные за
то, что на каких-то последних бурных этапах эволюции у
«хомо сапиенс» где-то что-то разладилось, что в нашем
природном механизме допущен изъян, мелкий
конструкторский просчет, которому мы обязаны параноидными
тенденциями, прослеживаемыми в нашей истории.
Гипотеза нелестная, но правдоподобная. Эволюция совершала
бесчисленное множество ошибок, на каждый
существующий вид приходятся сотни вымерших; список
ископаемых животных — мусорная корзина, куда Верховный
Конструктор выбрасывает отвергнутые варианты. Вовсе
не исключено, что и «хомо сапиенс» — жертва мелкой
погрешности конструирования, скорее всего, просчета в
организации нервной системы, который прививает чело-
142

веку склонность к маниакальным идеям и толкает на
самоуничтожение.
Первый шаг всякого лечения — правильный диагноз.
Можно вспомнить неисчислимое множество попыток
диагностики, начиная с библейских пророков и кончая
современными этологами. Но ни один диагноз не кажется
убедительным, ибо ни один из диагностов не
отталкивается от предпосылки, что человечество как биологический
вид отличается патологией, страдает биологической
неполноценностью. В человеке созидательная способность
и патология — две стороны одной медали. Перечислю
вкратце патологические симптомы, проявляющиеся в
извращенной истории нашего вида.
Во-первых, начиная с зари человеческой истории, мы
сталкиваемся с феноменом, которому антропологи
уделяют слишком мало внимания, а именно с человеческими
жертвоприношениями. От обитателей скандинавских
болот, от этрусков до ацтеков этот обычай складывался у
самых разных цивилизаций, совершенно не связанных
между собою, как проявление извращенной логики, к
которой явно склонен наш биологический вид.
Второй симптом, заслуживающий упоминания,—
слабость сил, противоборствующих убийству представителей
своего же биологического вида (в животном царстве эта
особенность человека поистине уникальна). Как
подчеркивал Конрад Лоренц в книге «Об агрессивности», если
хищник убивает свою дичь, это не следует приравнивать
к человекоубийству, не следует даже считать
проявлением агрессивности, поскольку хищник и его добыча всегда
принадлежат к разным биологическим видам.
Отсюда перейдем к третьему симптому — постоянной
внутривидовой войне с ее разновидностями — массовыми
репрессиями и геноцидом.
Четвертым по порядку симптомом я бы назвал
постоянный шизофренический разрыв между разумом и эмо-
143

циями, между критическими способностями человека и
иррациональными убеждениями, продиктованными ему
чувством..
Наконец, налицо несоответствие между кривой роста
научно-технических достижений человека и кривой его
этического поведения, или, иначе говоря, между
могуществом интеллекта в покорении окружающей среды и
его беспомощностью применительно к человеческим
отношениям.
До сих пор мы ограничивались рамками фактов.
Переходя теперь от симптомов к причинам, обратимся к
более или менее умозрительным гипотезам.
Нейрофизиологическая гипотеза вытекает из так
называемой теории эмоций, предложенной Папецем и Мак-
Лином. Теория эмоций, кое в чем еще спорная, в
основной части подтверждена 20 годами экспериментальной
проверки и вот уже несколько лет как приобрела
хрестоматийную респектабельность. Теория построена на
структурных и функциональных различиях между
филогенетически (то есть сложившимися в процессе исторического
развития.— Прим. ред.) старыми и филогенетически
недавними участками человеческого мозга, которые если не
находятся в состоянии острого конфликта, то, .во всяком
случае, влачат жалкое и тягостное сосуществование.
Доктор Мак-Лин обрисовал ситуацию в специальной статье,
опубликованной в «Журнале нервных и психических
заболеваний», необыкновенно образно: «Человек находится
в трудном положении. Природа наделила его тремя
мозгами, которые, несмотря на полнейшее несходство
строения, должны совместно функционировать и держать
между собой связь. Древнейший из этих мозгов по сути
своей— мозг пресмыкающихся. Второй унаследован от
низших млекопитающих, а третий — достижение высших
млекопитающих, именно он сделал человека человеком.
Выражаясь фигурально, нетрудно вообразить, что, когда
144

психиатр предлагает пациенту лечь на кушетку, он тем
самым укладывает рядом человека, лошадь и крокодила».
Замените одного пациента всем человечеством, а
больничную койку ареной истории, и вы получите
драматическую, но, по существу, правдивую картину. Мозг
пресмыкающихся и мозг простейших млекопитающих
образует так называемую вегетативную нервную систему,
которую мы будем для простоты изложения называть
старым мозгом в противоположность неокортексу — чисто
человеческому «мыслительному аппарату», куда входят
участки, ведающие языком (речью), а также
абстрактным и символическим мышлением. Неокортекс появился
у человекообразных в результате эволюции за последние
полмиллиона лет, он развивался с быстротой взрыва,
беспрецедентной в истории эволюции. В данном случае
скоропалительность привела к тому, что новые участки
мозга не сжились как следует с другими,
филогенетически более старыми, и это оказалось чревато
конфликтами.
Грубо говоря, эволюция схалтурила, недовинтив
какие-то гайки между неокортексом и мозжечком.
Гипотеза, утверждающая, что нашему биологическому виду
изначально присуща шизофрения как раздвоение личности,
вполне толково разъясняет симптомы № 4 и 5.
Далее мы приближаемся к узловому вопросу,
который сплошь и рядом трактуется превратно и вызывает
нескончаемую путаницу. Позволю себе привести наивный
пример. Вы смотрите экранизацию «Веницианского
мавра», актеры превосходно играют, и очень скоро вы
начинаете отождествлять себя с Отелло, Дездемоной или
обоими сразу: конечно же вы ненавидите Яго и готовы
придушить его своими руками. Ваша ярость дает все
физиологические признаки подлинной эмоции, но
психологический механизм, вызывающий выделение адреналина в
кровь, коренным образом отличается от механизма, сра-
10 lia к аз 3387
145

батывающего при встрече с «всамделишным»
противником. Мы знаем, что герои на экране всего лишь актеры, и
даже не актеры, а проекция заснятого на пленку
изображения, и в любом случае ситуация не касается нас лично.
Адреналин выделяется не за счет каких-то первичных
биологических инстинктов, он не укладывается ни в
классическую схему Уолтера Кэннона «голод — ярость —
страх», ни в бихевиористскую классификацию.
Враждебность зрителя по отношению к Яго можно назвать
агрессивностью вторичного типа, или «замещающей»
агрессивностью. Такая агрессивность, лишенная
своекорыстных интересов, порождена ранее упомянутым
отождествлением, которое связано с преодолением
собственного «эго». Сначала должен произойти процесс
отождествления— это непременный включатель или катализатор
вторично-агрессивной реакции.
Подобным же образом насилие, спускаемое с привязи
во время войн и репрессий, представляет собой
проявление вторичной, или замещающей, агрессивности, которая
всколыхнулась из-за того, что люди отождествляют себя
с каким-то коллективом или с его системой взглядов.
Если бы наука изыскала способ привить нам иммунитет к
внушениям, то половину битвы за выживание рода
человеческого можно было бы считать выигранной. А ведь эта
цель не кажется недостижимой.
Перехожу к предпоследнему соображению. Человек —
животное, создающее символы; наивысшей гордостью и
опаснейшим продуктом его символотворчества надо
признать семантический язык. Как профессиональный
писатель, я не стану петь славословия языку, но его опасность
принято недооценивать. Прежде всего язык — главная
сила сцепления внутри какой-то данной этнической
группы, но в то же время он воздвигает барьеры и действует
как сила отталкивания между разными этническими
группами.
146

В мире существует от 3 тысяч до 4 тысяч языков
(если верить общеупотребительной системе классификации),
и это, по-видимому, одна из основных причин, по
которым среди нашего биологического вида всегда
преобладают не силы сцепления, а силы раскола.
Еще один фактор, достойный упоминания,—это
одновременное открытие человеком смерти и его неприятие
смерти. Всеобщая смертность была доказана методом
индукции, к такому выводу человек пришел при помощи
новообретенного мыслительного аппарата — неокортек-
са, но более старые участки мозга ни за что не хотели с
этим мириться. Инстинктом и эмоциями человек страстно
отвергал абстрактную, но беспощадную идею
несуществования своего «я». Это одновременное признание смерти
и нежелание ее отражают величайший надрыв в
разорванном мозгу человека — надрыв, насыщающий воздух
призраками, ведьмами, демонами и прочими невидимыми
тварями, в лучшем случае непознаваемыми, а по большей
части недоброжелательными. Их надо во что бы то ни
стало умилостивить человеческими
жертвоприношениями: священными войнами, сжиганием еретиков на
кострах, бичеваниями и самобичеваниями.
Эти особенности, выделенные мною как возможные
причинные факторы судьбы человечества, характерны
единственно и исключительно для людей. Они вносят
свою лепту в уникальность человека и в уникальность его
трагедии. Но человек наделен еще одним уникальным
даром: он умеет заставить свою тревогу поработать на
пего самого. Не исключено даже, что человеку удастся
обезвредить бомбу замедленного действия, привязанную
к его поясу, если только он разберется в устройстве
часового механизма.

П. СИМОНОВ
Ошибки биологического
пессимизма
Желающий полемизировать с Кестлером оказывается
в нелегком положении. Представьте себе астронома,
которого пригласили на симпозиум по проблемам Солнечной
системы с условием, что об открытиях Галилея,
Коперника и Ньютона там не будет сказано ни слова. Если
учесть, что вклад Маркса, Энгельса, Ленина ныне
представляет самое большое завоевание человеческой мысли
в области науки о законах развития человеческой
цивилизации, то станут очевидны невосполнимые пробелы в
рассуждениях Кестлера.
Но попробуем пока не переносить полемику по
данной проблеме в наиболее адекватную для нее область
исторического материализма и примем бой на той
территории, которую предлагает Артур Кестлер,— в границах
науки о высшей нервной (психической) деятельности
человека.
Прежде всего, хотя исторически «молодые» отделы
головного мозга (так называемая новая кора) достигли у
человека наибольшего развития, было бы ошибкой
полагать, что филогенетически древние отделы
тождественны таким образованиям в мозгу животных.
Многочисленные исследования нейроанатомов наглядно
демонстрируют тот процесс усложнения и развития, который
претерпели подкорковые отделы человеческого мозга.
Следовательно, представление о мозге человека как о
механической сумме мозга пресмыкающегося, обезьяны
148

и ныне существующего представителя человеческого
рода— слишком рискованный метафорический образ, для
того чтобы им пользоваться в качестве строгой научной
концепции.
Но, может быть, «ошибка» эволюции кроется в
другом -— в саморазрушительных тенденциях, присущих
человеческому мозгу, наделенному необычайными
возможностями взаимодействия с миром себе подобных? Ведь
мы не станем отрицать тот факт, что намеренное убийство
особей своего вида отсутствует в мире животных, а
черепа первобытных людей, проломленные каменным
топором, находят в одном археологическом слое с первыми
каменными топорами. Прежде чем говорить о тех
социальных закономерностях, которые пришли на смену
стадным инстинктам, миллионы лет предотвращавшим
самоистребление, заметим, что и на дочеловеческом уровне
возникли тенденции, эволюционно противостоящие
«зоологическому индивидуализму».
Здесь прежде всего следует сказать о способности
животных реагировать на сигналы состояния других
особей своего вида. Экспериментами ряда авторов доказано,
что крысы, собаки и обезьяны могут научиться активно
прерывать болевое раздражение, наносимое другому
животному того-же вида.
Классик современной нейрофизиологии Чарлз Шер-
рингтон считал, что эта «альтруистическая» тенденция,
возникнув уже в мире животных, получила особое
развитие именно в человеке. Шеррингтон проницательно
отметил противоречие, возникшее между подобной
тенденцией и инстинктом индивидуального самосохранения.
Альтруизм в человеке выражен сильнее, чем на
предыдущих этапах эволюции, и мы можем рассматривать
способность к сочувствию, к реакции на чужую боль, не
уступающей по силе реакции на свою собственную боль, как
важнейшее чисто эволюционное приобретение. Л это оз*
149

начает, что путь эволюции к человеку не «ошибочный»,
а закономерный путь.
Потребности общества невыводимы из потребностей
отдельного субъекта. Но потребности общества,
потребности его развития могут реализоваться только через
поведение конкретных людей, членов этого общества,
только через движущие ими мотивы. Вот почему в мозге
должны существовать механизмы, которые обеспечивают
усвоение и использование социального опыта, вот почему
человек должен рассматриваться не только как
результат биологической эволюции, но прежде всего как
продукт эволюции социальной.
Какие же отношения складываются между мозгом
человека как продуктом биологической эволюции и
условиями его собственно человеческой социальной среды?
Почти все теории, пытающиеся объяснить сущность
человеческой личности, можно разделить на три
основные группы. Человек, говорят представители первой
группы,— злобная и похотливая обезьяна, унаследовавшая
от животных-предков все самое низменное и
эгоистическое, чем они обладали. Человек добр, прямодушен,
наивен и благожелателен, утверждают адепты второго
направления. Развитие цивилизации нанесло ему
непоправимый урон, снабдив личность несвойственными ей от
рождения качествами. Накопление материальных благ
сделало человека скупым, жестоким и эгоистичным, а
изобретение орудий, отдалив жертву от нападающего,
преодолело те охранительные инстинкты, которые в
животном царстве препятствуют истреблению себе
подобных. Человек — чистая доска, настаивают третьи, на
которой внешняя среда вышивает неожиданные узоры —
от тупого садизма до способлости к самопожертвованию.
В сущности, Лртур Ксстлер принимает все три
конкурирующие между собой концепции.
Да, «история — не что иное, как деятельность пресле-
150

дующего свои цели человека» (К- Маркс и Ф. Энгельс),
и нельзя уклониться от анализа вопроса о том, как
закономерности общественного развития реализуются в
конкретном поведении людей. Но в этом анализе мы явно
разойдемся и с Кестлером, и с авторами всех трех
перечисленных выше концепций.
Рождающийся человек — далеко не чистая доска.
Эволюция дала человеку при рождении не одно лишь
умение сосать грудь матери, дышать, глотать и плакать.
Эволюция снабдила ребенка огромным набором
способностей, абсолютно необходимых для восприятия влияний
окружающей его природной и социальной среды. В нем
генетически заложены способность к имитации действий
и звуков, инстинкт любопытства, благодаря которому
ясное видение предмета само по себе вызывает
удовольствие более сильное, чем удовлетворение, наступающее
после еды. Ребенок не остается равнодушным к
признакам страха, огорчения, радости и равнодушия на лицах
и в поведении окружающих. Он наделен врожденным
«рефлексом свободы» (И. Павлов), побуждающим
отвечать гневом и сопротивлением на ограничение,
двигательной активности, а позднее — на встретившуюся преграду,
и многими другими задатками, которые, по-видимому,
известны нам далеко не в полном объеме.
Пока мы еще не встретились с моралью, с добром и
злом, с возвышенным и низменным, ибо все
перечисленные естественные задатки личности могут с равным
успехом служить самому светлому и самому
отталкивающему в человеке. Животные-предки не наградили нас ни
«хорошим», ни «плохим» в этическом смысле, так как,
подчеркнем еще раз, любая из природных способностей
может служить удовлетворению весьма различных по
своей социальной ценности побуждений.
Решающее значение для формирования личности
имеет механизм «социального наследования» (выраже-
15)

пие академика II. П. Дубинина). Носителями
социальной наследственности являются не только
непосредственные воспитатели ребенка — родители, учитель,
сверстники. Это все люди, с которыми общается человек, это
книги, которые он читает, рассказы, которые он слышит,
поступки, которые он наблюдает. В программе социального
наследования, в сущности, аккумулирована вся история
человечества, хотя каждый усваивает какую-то
определенную ее часть.
Подобно генетической программе, социальная
наследственность достаточно консервативна. В этом великое
благо человечества, позволяющее ему сохранить свои
исторические завоевания в мрачные периоды реакции и
массового фанатизма. Если в обстановке временного
торжества человеконенавистнических идей остаются люди,
верные идеалам правды и гуманизма, революционеры и
борцы, то это происходит не потому, что они обладают
биологическими «генами альтруизма», а потому, что
социальная память человечества каждый раз победно
прорастает сквозь пепел сожженных книг.
Но консерватизм социального наследования имеет и
оборотную сторону в виде длительного сохранения тех
тенденций и мотивов, которые уже не соответствуют
условиям бытия. Вопрос о путях борьбы с издержками
социального наследования, вопрос о воспитании личности
нового типа — это уже другая, самостоятельная тема.
Заметим лишь, что наряду с процессом социального
наследования идет процесс своеобразного социального отбора.
Каждая общественная система — а в ее пределах
социальная группа — отбирает и культивирует те черты
личности, которые представляют для нее наибольшую
ценность. В одном случае это будут эгоизм, жестокость,
стремление к личному благополучию любой ценой,
угодничество, бездумный конформизм. В другом —
отзывчивость, чувство собственного достоинства, предполагаю-
152

щее аналогичное чувство у других, пытливый интерес к
окружающему миру.
Из этого становится ясной персональная
ответственность каждого психически здорового субъекта. Многие
трагические события в современном мире обусловлены
пороками общественного устройства. Но палач и убийца
остается палачом и убийцей, на какие бы параграфы и
инструкции он ни ссылался. В равной мере человек,
защищающий свою свободу и достоинство, обладает
священным правом встать с оружием в руках на пути
насильника и убийцы.
О том, что природа «не ошиблась», создав
человека, свидетельствуют не только достижения его разума,
воплощенные в поразительных научных открытиях и
технической мощи. Величие человечества воплощено и в
плеяде его лучших сынов — хранителей прометеева огня
мудрости, самоотверженности, свободолюбия и
гуманизма. Тысячи раз человека убеждали в том, что он —
ничтожество, безвольная игрушка в руках Бога, Природы,
Истории, носитель животных инстинктов, своей
собственной неполноценности, глупости и эгоизма. Но эволюция
наградила человека исследовательской потребностью, а
история превратила ее в неутолимую жажду познания.
Эволюция дала человеку «рефлекс свободы», а история
подняла его на уровень осознанной необходимости и
свободы выбора, без которой нет и быть не может ни
нравственности, ни ответственности за свои поступки. Эволюция
снабдила человека уникальной способностью
реагировать на сигналы состояния себе подобных, а история
трансформировала ее в сострадание и сочувствие, в
радость самоотверженности и в угрызения совести, не
менее мучительные, чем физическая боль.
Попытки возложить ответственность за войны и
социальные беды человечества на эволюцию, якобы
совершившую ошибку в конструкции человеческого мозга, не
153

столь безобидны, как может показаться на первый
взгляд. Пропаганда подобной точки зрения активно и
целеустремленно отвлекает внимание от пороков
капиталистической системы, исподволь внушает идею о
бессмысленности революционного переустройства
общественных отношений.
А как же быть с психологической бомбой,
привязанной к поясу человека? Здесь тоже все обстоит гораздо
сложнее, чем может показаться на первый взгляд.
Перенесение внимания с законов общественного развития на
законы психофизиологии недопустимо и опасно, потому
что побуждает искать причину напряженности не там,
где она скрывается на самом деле. Дело науки — искать
объективную истину, потому что человек сможет быть
хозяином своего будущего в той мере, в какой он
постигнет законы общественного развития и законы
собственного поведения.
Опираясь на все известное ныне о человеке, мы
утверждаем, что Кестлер трижды не прав. Человек не
ангел, не дьявол и не игрушка в руках «внешней среды».
Опыт предшествующих поколений вместе с живым
примером современников демонстрирует человеку широкий
спектр возможных форм поведения, продиктованного
самыми различными побуждениями. Окончательный
выбор принадлежит ему самому. И не надо снимать с
человека эту великую ответственность ссылками на природу,
эволюцию, инстинкты, строение мозга и склонность к
бездумному подражательству. Долг подлинных
ученых— неустанно напоминать людям об ответственности,
которая легла на их плечи — всех вместе и каждого из
живущих на земле. Именно сознание этой
ответственности, сознание зависимости нашего будущего от нас самих
наполняет смыслом нашу борьбу и мужеством наши
сердца.

МИР ЖИВОТНЫХ
И ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО
»Социальное поведение животных», «зоосоциальная
психология» — в последнее время эти термины все чаще появляются на
страницах печати западных стран. Возникновение новой области
знаний, новой науки — как бы ее ни называли — породило горячие
споры. Выявились две крайности. С одной стороны, наивные, а иногда
и идеологически спекулятивные попытки найти в новой науке
магическое средство решения актуальных проблем человеческого
общества. С другой стороны, огульное отрицание всякого значения зоо-
социальных исследований.
Что же представляет собой «зоосоциальная психология»? Что
несет объективное научное изучение закономерностей группового
поведения животных? Как следует относиться к спорным, не всегда
оправданным, иногда плодотворным, нередко вульгарным
сопоставлениям зоосоциалького поведения животных с общественным
поведением человека?
Мы знакомим читателей с точкой зрения американского
биолога Э. Уилсона, печатая с некоторыми сокращениями его беседу
с корреспондентом журнала «Эпока» (Италия), а также публикуем
статью советского физиолога, профессора П. Симонова, который
полемизирует с некоторыми утверждениями американского ученого.

Э. УИЛСОН
«Степень животности»
— В чем суть новой науки?
— Одно из основных ее открытий — то, что
социальное поведение всех живых существ (от бактерий, медуз,
насекомых до обезьян и человека) основывается, по
существу, на одних и тех же принципах. Мы надеемся, что
зоосоциальная психология поможет людям лучше
познать самих себя, избавиться от суеверий и
предрассудков, короче говоря, рационализировать человеческое
общество.
— Какой тип поведения больше всего
сближает человека с животными?
— Агрессивность. В разной степени и формах она
характерна для всего животного мира.
— Является ли агрессивность, как
утверждают некоторые ученые, биологической
необходимостью?
— Да. Но она не является, как считает, например,
Конрад Лоренц, слепым внутренним импульсом,
требующим простого удовлетворения. У агрессивности есть
вполне определенные мотивы. Например, необходимость
захвата или сохранения за собой какой-то
территории, так называемого жизненного пространства. Очень
многие виды животных — от птиц до обезьян, от
оленей до львов —ведут так называемые
территориальные войны. Они сражаются в соответствии с оп-
156

ределенной тактикой, устраивают засады, окружения,
внезапные атаки. А завладев какой-то территорией, они
не терпят вторжения «конкурентов» в ее пределы. Это
особенно присуще приматам — лемурам, обезьянам,
людям.
— Действительно ли человек агрессивнее
всех живых существ на земле?
— Нет, на шкале агрессивности мы, люди, .чанимаем
место где-то посредине. Мы менее агрессивны, чем
гориллы, но более агрессивны, чем бабуины, шимпанзе и
гиены.
— И все-таки преступления человека,
наверное, более жестоки, чем «преступления»
оругих животных?..
— Нет. Мы пришли к выводу, что приматы способны
на самые жестокие преступления, такие, например, как
детоубийство, геноцид, систематическое истребление
какого-нибудь иного вида животных.
— Каковы другие важные особенности
поведения, роднящие человека с животными
вообще?
— Можно назвать, например, стремление самца
подчинить себе самку. Это очень распространенное явление
в животном мире.
Между человеческим обществом и «обществом
животных» обнаруживается гораздо больше сходств, чем
предполагалось до сих пор. Даже многие из тех обычаев
и традиций, которые мы считаем достоянием человеческой
цивилизации, нередко имеют аналогии в социальном
поведении некоторых животных. Значит, они имеют
биологические корни. Возьмем хотя бы моногамию — основу
института брака. Английский орнитолог Армстронг на
основании изучения европейских крапивников пришел к
выводу, что у птиц появляется тенденция к «полигамии»,
«многоженству», тогда, когда в период выведения птен-
157

цов они оказываются в местах, где много корма. Когда
пищу найти легко, самка сама в состоянии прокормить
своих птенцов, а самец улетает далеко от гнезда в
поисках новых подруг. И наоборот, там, где пищи мало, у
птиц отмечается тенденция к «моногамии». Самцу
необходимо обеспечить свое потомство кормом, и потому ом
всячески помогает своей подруге и живет с ней.
Наблюдения над другими животными тоже показали, что
«моногамия»— это необходимость, которая определяется
окружающей средой. Что касается человека, то известно,
что в определенный момент своей эволюции он начал
питаться мясом животных. От удачливости мужчины-
охотника все больше зависела жизнь его подруги и
потомства. Так, в силу объективных обстоятельств между
мужчиной и женщиной стали складываться стабильные
отношения, в основе которых лежало главным образом
разделение труда. Стабильность эта закреплялась и
другими факторами, в частности необходимостью
выхаживать свое потомство на протяжении длительного периода
времени. Ведь человеческий детеныш развивается
медленно. Потому-то моногамия постепенно и стала
необходимостью.
— Считаете ли вы, что и высшая нервная и
психологическая деятельность homo sapiens
имеет аналогии в животном мире?
— Разумеется. Даже некоторые виды творческой
деятельности человека находят свои рудиментарные истоки
в поведении тех или иных животных. Мы убедились,
например, что обезьяны (правда, не все) обладают в
определенной мере художественными способностями. Если
обезьяне дать полотно и тюбики с красками, она сразу
же начнет «рисовать» на полотне пальцами, изображая
прямые линии, круги, полукружия, или наносить на
полотно цветные пятна, как это мог бы делать ребенок
трех-четырех лет. Самое поразительное, что обезьяны де-
158

лают это ради собственного удовольствия, а не потому,
что ждут за свою работу какой-то подачки — банан или
шоколадку. У нас в лабораториях есть несколько
шимпанзе, которые только тем и занимаются, что малюют.
Самец по кличке Конго — автор 400 «произведений
искусства». В шутку мы зовем его своим Пикассо.
Искусство, разумеется, сугубо человеческий вид деятельности.
И все-таки у наших обезьяи.есть немало черт, роднящих
их с художниками. Прежде всего стремление
экспериментировать, изобретать формы, цветовые сочетания.
— Существует ли что-нибудь общее между
пением птиц и нашей музыкой?
— Пение птиц — способ передачи информации.
Птицы поют не ради собственного удовольствия. Число
«сообщений», содержащихся в их пении, колеблется от 20 до
60 в зависимости от вида птиц. На наш язык они
переводятся примерно так: «Внимание, опасность!», «Я ищу
корм», «Ищу подругу» и т. д. Изучив язык птиц,
орнитологи заметили, что нередко одна и та же информация
передается разными способами в зависимости от вида и
породы птиц, а также от места, где они живут. Иными
словами, птицы «говорят» на разных Диалектах.
— Напоминают ли хоть чем-нибудь
способы общения животных наш человеческий
язык?
— Самые последние исследования показали, что у
животных имеется бесконечное множество способов
общения. Это и сложные звуковые сигналы, подаваемые
дельфинами и китами, и «запахи», выделяемые для
определенных целей (любовного призыва, например), и
сигналы, передаваемые с помощью электрических волн или
при посредстве различных телодвижений.
Все животные имеют свои весьма эффективные
средства коммуникации. И все-таки членораздельная речь
есть только v человека.
159

В жизни человека и животных существует множество
схожих ритуалов. Взять хотя бы сложный ритуал птиц,
намеревающихся перенести свое гнездо с одного места
на другое, или ритуал преподнесения «свадебного
подарка», характерный для некоторых видов насекомых.
Самки двух видов насекомых иногда пожирают самцов.
II вот самец, приближаясь к самке, нередко хватает
какое-нибудь другое насекомое и преподносит его своей
подруге. Нередко ритуалы у животных носят такой же
сугубо символический характер, как у люден. Самец
европейского баклана, ухаживая за самкой, обычно
начинает махать крыльями и делать вид, будто он улетает
прочь, словно желая сказать: «Смотри, если ты не
согласишься стать моей, я и улететь могу». В Танзании самцы
антилопы-гну демонстрируют свою силу самцам других
стад, выкапывая рогами глубокие ямы. Вообще
демонстрация силы и воинственные танцы — явление, очень
характерное для животного мира.
— Ну, а как же быть с такими
«ритуальными» атрибутами человеческого мира, как эти-
ческие принципы?
— Наши этические принципы нередко имеют свои
прообраз в животном мире. И чаще, чем это принято
считать. Возьмем, к примеру, альтруизм. Это качество
проявляется в поведении многих видов животных — от
насекомых до приматов. Я сказал бы даже, что людям
оно свойственно в меньшей степени, чем животным.
Шимпанзе распределяют пищу между своими слабыми или
больными сородичами. В некоторых районах Африки так
же поступают дикие собаки. И делают это они
исключительно в силу биологической солидарности по отношению
к себе подобным. Мы же, люди, кому-то что-то давая,
обычно рассчитываем получить что-либо взамен. Верши-
па альтруизма — самопожертвование тоже качество,
свойственное не одному лишь человеку. Мы знаем, что
100

многие птицы, прикидываясь ранеными, уводят хищника
от гнезда с птенцами, хотя и рискуют при этом
собственной жизнью. А в колониях термитов и муравьев, где
существуют разделение труда и подразделение на «касты»,
пасекомые-«солдаты», защищая свою колонию от
чужаков, бьются не на живот, а на смерть, ведут себя, как
настоящие герои.
— Как объясняют социологи такие
альтруистические импульсы животных?
— Муравей жертвует жизнью, чтобы спасти свою
колонию, по-нашему —родину. При этом он повинуется
слепому биологическому импульсу, вытекающему из
необходимости сохранения вида. Нашу мораль, наш
альтруизм, благородство и т. д. тоже можно, но-моему,
определить как следование генетической программе.
Биологическая эволюция человеческого рода, но существу, не
отличается от эволюции всех прочих животных. Никому
еще не удалось доказать, что человеческий организм
представляет собой исключение из общих биологических
правил. Хотя некоторые из наших этических принципов по
своему уровню стоят значительно выше, чем в мире
прочих животных, но часто моральные нормы человека
изменяются с течением времени. То, что было полезным,
скажем, пять тысяч лет назад, сегодня может показаться
совершенно ненужным или даже вредным. В результате
утверждается новая этика, диаметрально
противоположная этике прежних времен.
— Существуют ли нравственные, а
следовательно, социальные нормы, не
обусловленные законами биологической эволюции и
приспособления человека к окружающей среде?
Как быть, например, с великими идеалами
человечества?
— До тех пор пока наши мыслители не познают
законов, управляющих и обусловливающих поведение чели-
11 Заказ 3387
161

века и являющихся предметом исследования социобио-
логии, они не сумеют познать самих себя, понять, почему
они смотрят на жизнь так, а не иначе. Вы спрашиваете,
как быть с идеалами? Возьмем*, например, идеал полного,
абсолютного равенства между людьми. Так вот,
некоторые утверждают: недостаточно обеспечить всем и
каждому совершенно одинаковые возможности образования,
труда, карьеры. Нужно перестроить структуру всего
общества так, чтобы все, независимо от их способностей,
могли добиться одинаковых результатов в борьбе за
существование. Эта идея, разумеется, благородна. Но
авторы ее не учитывают того факта, что человеку как
примату в высшей степени свойствен дух соперничества и что во
всех обществах, которые создавал до сих пор homo
sapiens, пружиной прогресса всегда было его
стремление подняться над средним уровнем. Так было всегда, на
протяжении миллионов лет. Общество, основанное на
«равенстве результатов», породило бы смертельную
фрустрацию, вызвало бы открытый бунт. Такое общество
могло бы подойти лишь одному виду животных, а именно
муравьям.
— Значит, мы должны смириться и жить,
как живут обезьяны, чтобы не оказаться в
положении муравьев? Или же следует
по-прежнему верить в идеалы и в то, что они помогут
нам преодолеть свою природу, ее
биологическую обусловленность?
— Идеалы — вещь хорошая. Однако они должны
соответствовать законам человеческой биологин. Иными
словами, прежде чем выдвигать какие-то этические
принципы, нужно попытаться как можно глубже понять
природу рода человеческого. Социобиология в состоянии
помочь нам увидеть это с большей ясностью, найти новые и
более рациональные принципы построения общества.
— Короче говоря, выходит, что социобио-
102

логия оставляет не так уж много места для
проявления свободы воли человека, что она
оборачивается своего рода генетическим
детерминизмом. Неужели вы действительно
верите, что человек лишен возможности сознательно
проявить свою волю?-
— Это трудный вопрос. Лучшим ответом на него, по-
моему, будет такой: на уровне сознания мы, конечно,
имеем свободу воли и возможность выбора. Мы находимся
на противоположном полюсе по отношению к тем
животным, чья жизнь почти полностью обусловлена внешними
факторами. Самец насекомого, например, всегда
неизменно и в одной и той же форме реагирует на зов пола.
Его поведение полностью обусловлено его генами. Но
пути, которые приводят нас к принятию того или иного
решения, остаются скрытыми от нашего сознания, нашего
разума. Наш выбор во многом зависит от наших эмоций,
от прежнего (и, может быть, даже уже забытого) опыта,
от прямого или косвенного давления, оказываемого на
нас нашими сородичами. Да, поведение человека не
предопределено раз и навсегда. И все же мы не вполне
свободны. Каждый из нас способен действовать или
реагировать лишь определенным образом. А факторы,
определяющие наше поведение, гораздо более ограниченны, чем
можно предположить. Структура психики одного
человека очень похожа на структуру психики других людей.
Очень ограничен круг вещей, которым мы можем
научиться, а также тот способ, каким мы познаем новое.
Короче говоря, человеческое существо гораздо более
«предсказуемо», чем принято считать. Благодаря
сравнительному изучению поведения животных и человека со-
цнобиология может помочь нам точнее определять нашу
«свободу» и нашу «несвободу».
— Вы постоянно делаете упор на
эволюцию. По-видимому, вам известна если не ее
163

цель, то хотя бы ее направление. Так куда же
мы идем?
— У меня такое впечатление, что эволюция вообще-то
слепа. Вид развивается, желает он того или нет, в
зависимости от требований, которые диктуются окружающей
средой. Из живых существ только человек может усвоить
эту истину, но крайней мере в определенных пределах.
Следовательно, он может и должен предвидеть и
контролировать свое генетическое предназначение. То есть
прежде всего он должен установить контроль над
экологией и экономикой на земном шаре, чтобы избежать
вселенского хаоса и вымирания человека как вида.

П. СИМОНОВ
Степень человечности
Достижения науки, изучающей групповое поведение
животных, несомненны. Однако эти достижения
возродили давние реакционные тенденции: попытки
прямолинейного переноса результатов исследований поведения
животных на поведение человека. В своих крайних
проявлениях это ведет к тому, что в биологической природе homo
sapiens, унаследованной им от
животных-предшественников, начинают искать причину чуть ли не всех
общественных потрясений — войн, международных и расовых
конфликтов, кризисов, загрязнения окружающей среды
и т. п. Не избежал этой опасной тенденции и такой
крупный биолог, как профессор Э. Уилсон.
Непонимание всей сложности взаимодействия
биологического и социального начал в человеке особенно
опасно, когда речь заходит об актуальных, общественно
значимых проблемах. Например, профессор Э. Уилсон
затрагивает важнейшие темы «свободы воли» и
«генетического детерминизма», которые имеют огромное значение
для оценки социального поведения людей. Как же
прямолинейно решаются они профессором Э. Уилсоном!
Например, на вопрос корреспондента: «Какой тип
поведения большевсего сближает человека с животным?» —
ученый отвечает безапелляционно: «Агрессивность».
Агрессивность рассматривается как роковое наследство,
полученное человеком от животных, как генетический
165

феномен, не подлежащий изменениям и социальной
коррекции. Однако сами зоосоцпальные исследования
показывают, что даже у животных агрессивность
изменяется в зависимости от условий индивидуального и
группового развития, в зависимости от внешних условий, в
частности от условий воспитания, прочности групповой
организации, от наличия или отсутствия экстремальных
факторов. Можно сказать, что гипотеза об
исключительно «врожденном» характере агрессивности сегодня
опровергнута.
Опыты показали, что изоляция щенков и детенышей
обезьян от их матерей и сверстников приводит к
развитию тяжелой депрессии, общего угнетения,
накладывающего неизгладимый отпечаток на всю последующую
жизнь животного, его поведение и отношение к
окружающему миру. Нередко это вызывает повышенную
агрессивность и «антисоциальное» поведение. Отнюдь не
отождествляя агрессивность собак и обезьян с поведением
человека, можно все же утверждать, что изучение
раннего индивидуального развития высших животных
представляет несомненный интерес для анализа так
называемой «немотивированной» агрессивности подростков,
ставящей в тупик криминологов и педагогов. «Литературная
газета» не раз публиковала материалы о случаях, когда
жестокое отношение молодых людей к своему сверстнику
или случайно встреченному человеку невозможно
объяснить ни тяжелыми условиями жизни, ни «влияниями»,
приобретающими подчас почти мистическую окраску.
В таких случаях нередко говорят о генетике, о «плохой
наследственности». Однако изучение ранних стадий
социализации детенышей животных вновь подчеркивает
огромное значение самого раннего детства для
формирования человеческой личности, о чем много раз говорили
выдающиеся психологи и педагоги.
Нельзя также пройти мимо рассуждений Э. Уилсона
166

о пагубности «абсолютного равенства» и «соперничестве
как пружине прогресса», которые базируются на
неправильном, весьма ограниченном толковании и «равенства»
и «соперничества». Все эксплуататорские общественные
формации стремились нивелировать людей, превратить
их в «рабочих муравьев», единственной функцией
которых должно было бы стать производство прибавочной
стоимости. Однако этого никому сделать не удалось,
развитие цивилизации пошло другим путем, призрак
вселенского «муравейника» остался за поворотом истории.
Марксистский подход к этим проблемам состоит в том,
что при обязательном равенстве политических прав всех
людей каждый человек должен сохранить и развить свои
природные задатки, способности, склонности, интересы.
Именно социализм способен дать простор для реализации
индивидуально неповторимых творческих возможностей
каждого человека.
Что же касается соперничества, то оно отнюдь не
является альтернативой равенства, если целью, мотивом
соперничества служит достижение результата, полезного
для общества в целом. Можно понять Э. Уилсона —
известного специалиста в области изучения насекомых,—
который, сосредоточившись на анализе поведения
животных, прошел мимо тончайшей диалектики тех форм
соперничества (хочется сказать — соревнования) между
людьми, при которых, стремление к личному результату,
к личной победе сочетается с органической личной
заинтересованностью в успехе дела, в достижении общей,
общественно важной цели. В социалистическом обществе
такое сочетание все в большей мере становится нормой
взаимоотношения между людьми.
В золотой фонд современных научных представлений
о сущности человека и его месте в окружающем мире
входят основные положения- марксизма о социальной
обусловленности нашей психики и нашего поведения, о
107

человеке, являющемся совокупностью общественных
отношений. Как биологический вид человечество
принадлежит к миру животных. Как социальный феномен оно —
продукт общественного исторического развития. Без
понимания этой диалектики невозможна правильная
интерпретация результатов любых научных исследований.
Именно при игнорировании решающей роли историко-
экономических факторов возникают такие неверные и
даже курьезные попытки, как стремление вывести
человеческие формы семейных отношений из «брачного»
поведения отдельных видов птиц. Не менее нелепо ставить
знак равенства между действиями обезьяны,
размазывающей краску по холсту, и живописью на том основании,
что у художников есть «стремление экспериментировать,
изобретать формы и цветовые сочетания». Стоит ли
доказывать, что «изобретение цветовых сочетаний» нельзя
считать решающим критерием художественного
творчества, которое является специфической формой познания,
освоения, отражения действительности, выражением
потребности человека уточнить свое место и назначение
в окружающем мире?!
Показательна концовка интервью с Э. Уилсопом.
После всего, что говорилось о «генетическом детерминизме»
и «генетическом предназначении», профессор
усматривает первостепенные задачи человечества не в области
генной инженерии или социальной биологии, а в охране
среды обитания человека, в контроле над экономикой. Здесь
мы вполне согласны с профессором Уилсоном. Следует
только не забывать, что успешное решение этих задач
возможно лишь в условиях социализма — общества,
возникновение которого подчинено не законам
биологической эволюции, но законам исторического развития.
Люди сумеют избежать «вселенского хаоса и
вымирания», потому что, обладая.рядом свойств, присущих
животным, человек наделен высокой «степенью человечно-
168

стп», способностью познавать объективные законы
общественного развития и, опираясь на них, целенаправленно
изменять мир.
Наука о групповом поведении животных
сформировалась всего 10—15 лет назад «на стыке» зоологии,
физиологии, этологии и ряда других дисциплин. Это
определило комплексный характер исследований, значимость
достижений, существенно расширяющих наши знания о
жизни и поведении животных. За короткий срок удалось
установить много принципиально новых важных фактов,
рассеять немало заблуждений и предрассудков.
Новая наука помогла нам понять, что поведение
животного в группе основано на таких закономерностях и
механизмах, которые не могут быть выявлены при
изучении поведения индивидуального животного. В группах —
будь то рой, стая, стадо, сообщество — животные
находятся между собой в очень сложных и определенных
взаимоотношениях.
У высокоразвитых животных эти отношения
изменяются в соответствии с обстоятельствами. Исследования
поведения обезьян, например, показали, что они
используют доступные им «орудия» в качестве средств
изменения внутригрупповых взаимоотношений, изменения
сложившейся иерархии. Так, в колонии шимпанзе, живущих
в естественных условиях заповедника, один из самцов
однажды случайно заметил, что звук, возникающий при
ударах палкой по пустому железному бидону, вызывает
испуг его сородичей. «Вооружившись» этим бидоном, он
занял главенствующее положение в группе, изменив всю
ее структуру. Но когда новоявленный «вожак» лишился
бидона, он вместе с ним потерял все свои привилегии и
был быстро «поставлен на место», которое занимал
раньше. В других опытах было показано, что между
животными в группе существует такое удивительно тонкое
взаимопонимание, которое невозможно было раньше пред-
169

ставить себе. В этом отношении очень интересны
эксперименты ленинградских ученых А. Вальдмана и
М. Козловской. Раздражая мозговые «центры эмоции»
у кошек, эти исследователи получили два типа реакции:
истинную эмоцию ярости и так называемую ложную
ярость, то есть внешние признаки ярости без
соответствующей эмоции. Эти две реакции чрезвычайно трудно
различить. Однако сами кошки всегда безошибочно
отличали подлинную ярость от самых бурных внешних
проявлений показной враждебности.
Подобных фактов накапливается все больше и больше.
Они представляют несомненный интерес для науки.
Не будем забывать, что люди издавна стараются
найти объяснение некоторых сторон своего поведения в
поведении животных. Однако в этих попытках почти всегда
преобладали мифы, предрассудки и ошибки. Вот почему
применительно к психике человека слово «животное»
стало синонимом чего-то низменного, жестокого,
эгоистического и злого. Реакционные философы, такие, например,
как Кестлер, считают, что психика человека «двухслойна»
и под хрупким слоем «цивилизации» .прячется зловещий
клубок «темных животных инстинктов».
Научное изучение животных решительно опровергает
представления о биологической порочности человека,
связанной с его «животным» происхождением. Напротив,
многие человеческие пороки порождены именно
социальными причинами. Только один пример. Избирательно
хорошее отношение к собственному ребенку и неприязнь к
ребенку «не своему» (скажем, к ребенку супруги от
первого брака) часто объясняют «голосом крови»,
«животным инстинктом». Между тем многие животные легко
принимают к себе детенышей даже других видов, кормят,
защищают, обучают их, как собственных. Отсюда можно
сделать вывод, что у человека деление детей на «своих»
и «чужих» возникло в ходе общественного развития, а
170

не является результатом его «животного» происхождения.
В опытах на крысах, собаках, обезьянах было
установлено, что многие животные отказываются от пищи,
если видят, что ее получение связано с болью и
страданиями другого животного. Вообще жизнь группы
животных меньше всего похожа на постоянную борьбу всех со
всеми. Сильные животные нередко вступают в драку на
стороне слабейшего. Для животных нехарактерно
стремление к убийству животного того же вида, сигналы
«капитуляции» немедленно прекращают самую жестокую
схватку. Даже прямое электрическое раздражение
мозговых «центров ярости» не вызывает у некоторых
обезьян агрессии по отношению к членам своей группы.
Такова сила «социального влияния» у животных.
Подобные факты позволяют лучше понять природу
человека, понять значение социализации первобытных
людей. Они подтверждают глубокую мысль В. И. Ленина
о том, что «в действительности «зоологический
индивидуализм» обуздала не идея бога, обуздало его и
первобытное стадо и первобытная коммуна».
Такие исследования открывают также новые
возможности использования животных для решения проблем,
имеющих непосредственное отношение к здоровью
человека. Например, среди прочего выяснилось, что у
человека и некоторых животных имеются сходные
биохимические механизмы, обусловливающие возникновение
различных психических состояний. Это позволяет изучать
на животных и разрабатывать новые методы лечения
психических болезней. В целом зоосоциальные
исследования приносят и, несомненно, будут приносить большую
пользу для решения многих важных задач медицины,
антропологии, психологии и других наук.
Прекрасным ориентиром для подлинно научного,
марксистского подхода к этой сложной проблеме могут
служить слова Ф. Энгельса: «...уже самый факт проис-
171

хождения человека из животного царства обусловливает
собой то, что человек никогда не освободится полностью
от свойств, присущих животному, и следовательно, речь
может идти только о том, имеются ли эти свойства в
большей или меньшей степени, речь может идти только о
различной степени животности или человечности». Этот
принцип позволяет правильно оценить как неоспоримые
достижения науки о поведении животных, так и
необоснованные претензии некоторых интерпретаторов этих
достижений.

К КАКОМУ ТИПУ ВЫ ОТНОСИТЕСЬ!
В последние годы во многих странах Запада особенно
обострились споры о том, какова мера сходства и различия между людьми.
Все ли люди одинаковы в своих основных психических проявлениях?
Или каждый человек неповторим и совсем не похож на других?
А может быть, существует несколько типов личности, которые
объединяют «идентичных» людей в группы, решительно отличающиеся
одна от другой? Острота таких дискуссий понятна. Ведь от ответа
на эти вопросы во многом зависит не только развитие науки, но и
степень ее влияния на социальную практику.
Мы знакомим читателя со статьей группы американских
психологов (сокращенный перевод из журнала «Сайколоджи тудей»), в
которой особенно отчетливо видно неоправданное стремление
вывести из конкретного научного исследования некоторые
необоснованные социальные заключения. С их точкой зрения полемизирует
известный советский ученый, доктор психологических наук,
профессор К. Платонов.

X. МАНН, M. ЗАЙГЛЕР, X. ОСМОНД
«Типы личности» конфликтуют...
Все люди делятся на ограниченное число типов
личности.
Еще в древних Афинах Теофраст описал 30 типов
личности так живо и точно, что мы и сегодня ясно их себе
представляем.
Развитие цивилизации привело, на наш взгляд, к
уменьшению числа основных психологических типов.
В 20-х годах нашего века известный швейцарский
психолог Карл Юнг указывал, что человек воспринимает
мир четырьмя основными способами: ощущением,
мышлением, эмоциями и интуицией. Ощущение говорит нам,
что некоторый объект существует. Мышление оценивает
свойства объекта. Эмоции указывают на то, нравится ли
он нам, в то время как интуиция позволяет видеть
скрытые возможности, заложенные в объекте.
Бывают ситуации, когда чувство оказывается более
действенным, чем мышление, а интуиция — более
дальновидной, чем ощущение. Однако большинство лходей
стремится воспринимать мир посредством одной или двух
функций. И они не могут преднамеренно менять —
усиливать или ослаблять — эту функцию.
Опираясь на теоретическую базу типологии Юнга, мы
пришли к выводу, что каждый такой тип по-разному
воспринимает время.
174

Что же мы выяснили?
Эмоциональный тип. Для человека, принадлежащего
к такому типу, время циркулирует: прошедшее
становится настоящим, а затем возвращается в прошлое как
воспоминание. Его личное прошлое определяет все его
реакции, которые сводятся примерно к такому соображению:
«О да, это напоминает мне...» Он неуверенно чувствует
себя в новой обстановке и старается избегать решений,
которые могут порвать связи с прошлым или сильно
изменить его жизнь.
В молодости такие люди могут быть способны к
авантюре и риску, потому что у них еще мало личного опыта,
которым можно было бы пользоваться. С наступлением
среднего возраста они становятся консервативными.
Времена меняются, а они нет. Им кажется, что мир остается
таким, каким он был в годы их молодости. Они
оценивают события не по их возможным результатам. Только
те события значительны, которые могут стать яркими
воспоминаниями. Они предпочитают сильные
переживания, пусть даже неприятные, слабым, хотя, может быть,
и приятным.
Представитель этого типа избегает обвинять других,
а предпочитает винить во всех бедах себя. Он обычно
долго извиняется по поводу всяких пустяков. Если
знакомство с кем-то началось плохо, ему очень трудно в
дальнейшем изменить мнение об этом человеке. Так же
медленно он меняет мнение о людях, к которым был
привязан когда-то. Люди эмоционального типа вообще все
видят с позиций чисто личных отношений: кто кому что
сделал. Они часто приписывают зловещие личные мотивы
людям, поскольку не понимают, что человек может
поступать так или иначе не из личных мотивов, а из
принципа (мыслительный тип), соображений практической
пользы (ощущающий тип) или просто из стремления
добиться успеха в будущем (интуитивный).
175

Мыслительный тип. Эти люди тоже воспринимают
время как идущее из прошлого в будущее, но их
«прошлое»— это не личное, а отвлеченное, историческое
прошлое. По их мнению, любой вопрос не'может быть понят
без выяснения того, откуда он произошел, как
развивался, куда приведет.
Тех, кто принадлежит к данному типу, часто
упрекают за холодное, отвлеченное, безразличное отношение к
происходящему. Это обвинение не совсем справедливо.
Просто их всегда интересует лишь целостный процесс, а
не какой-либо отдельный момент этого процесса.
Способность располагать события в исторической
последовательности позволяет такому человеку строить гипотезы,
делать заключения и предположения. Логическое
мышление предполагает, что события следуют одно за другим
во времени, которое движется из прошлого через
настоящее к будущему. То, что кто-то может представить
будущее раньше настоящего, для представителя
мыслительного типа кажется абсурдным.
Такие люди живут в соответствии с принципами. Они
придают основное значение преемственности и
последовательности. Поэтому они стремятся к тому, чтобы все
их поступки органично входили в некую единую
концепцию и чтобы возможность случайности была сведена до
минимума. Быстрота действия несвойственна им. Они
предпочитают подумать, прийти к логическому решению,
прежде чем действовать. Поэтому они часто бывают
бездейственны в кризисных ситуациях. Вместе с тем их
способность справляться с такими ситуациями возрастает
по мере того, как кризис углубляется. Никакой другой
тип не может сравниться с ними в способности
спланировать что-либо во времени, прослеживая каждый
логический шаг, оценивая его задачи и вырабатывая
программу с начала до конца. Представители других типов
личности тоже могут планировать, если их этому научат.
176

Однако только те, кто относится к мыслительному типу,
достаточно серьезно относятся к планам и стараются
избегать изменений в намеченном. По их убеждению,
изменить план — значит изменить логике потока времени и
соответственно нарушить порядок. Возможность хаоса
настораживает и пугает их. Время для них — серьезный
фактор. Они точно знают, какой сейчас день и который
час.
Создав свою теорию реальности, эти люди готовы
отстаивать ее всеми силами, часто поддерживая свою
версию, даже если соотношение сил явно не в их пользу. Они
отвергают факты, которые не соответствуют их теории,
или разрушают их логикой и интеллектом. Хорошо
построенная и разумно применяемая речь является их
средством борьбы. Если люди такого типа обладают
способностями и высоким интеллектом, они могут действовать
продуктивно. При недостатке интеллекта и при значительной
доле решительности они могут превратиться в
ограниченных догматиков. Такие эпитеты, как «придирчивый»,
«самоуверенный», «трудный» и «надменный», часто относят
к таким людям.
Ощущающий тип. Эти люди интересуются прежде
всего тем, что происходит непосредственно в данный момент
времени. Они воспринимают настоящее во всей его
полноте и не примешивают свой прошлый опыт к
настоящему. Они не вникают в то, как именно возникло событие.
Для них неважно, откуда и куда идет жизнь. Важно то,
что она существует.
Предмет, воспринимаемый органами чувств в данный
момент,— в этом вся реальность. Такой человек
представляет себе правду как конкретность предмета, как
информацию, которую этот предмет несет в себе. Для того
чтобы вещь существовала, ее нужно чувствовать, пробовать,
трогать, слышать или видеть. С возрастом представители
этого типа личности убеждаются, что объект, который
12 Заказ 3387
177

невидим или неосязаем, тоже может существовать. Но
они никогда не могут полностью в это поверить.
Представитель этого типа способен хорошо
справляться с кризисами и неожиданностями любого вида. Он
способен быстро понять природу любой ситуации.
Поскольку его интересует настоящее, а не будущее, он
действует без колебаний. Само событие подсказывает ему,
что именно надо делать. Люди такого типа не
задумываются особенно над событиями и над реакцией
окружающих. Они просто действуют, потому что действие — это
единственно возможная реакция на получаемый стимул.
Если такие люди порядочны и честны, они направят свои
усилия на благородные цели. Но часто они
характеризуются властностью и преуспевают в борьбе за власть.
Любая отсрочка в осуществлении целей раздражает
людей такого типа. Ожидание для них равнозначно
отказу. Ведь способность ждать, откладывать происходит
от понимания того, что время длительно. Но
«ощущающий» человек этого не осознает. Он может научиться
понимать, что время движется,— он видит часы. Но в
глубине души он не воспринимает движение времени.
Только восприятие настоящего богато, полно, глубоко и ни-;
когда не покидает таких людей. Они движутся от одного
момента времени к другому посредством своих действий,
а не течением времени.
Невнимание к прошлому и будущему также
объясняет стремление такого человека все к новым и новым
ощущениям. Поскольку он не умеет вспоминать прошлое и
ожидать будущее, единственный способ узнать, приятное
ли это ощущение или нет,— это испытать его. Он
"Предпочитает любое ощущение отсутствию такового. Именно
это влечет его к постоянной деятельности. Трудно найти
человека этого типа, который был бы ленив.
Интуитивный тип. Интуиция — это функция
предвидения, оперирующая понятием «будет» скорее чем «есть»
178

или «было». Для человека этого типа настоящее — всего
лишь бледная тень, прошлое — туманно. Тепло и
солнечный свет, яркие краски и волнение находятся за
поворотом дороги, по ту сторону горы. Но поворот вновь влечет
за собой прямую дорогу. Потом будет другой поворот.
Тот, кто относится к интуитивному типу личности,
проводит жизнь, стремясь к горизонту. Он часто производит
впечатление человека легкомысленного, непрактичного,
нереалистичного.
Поскольку для «интуитивов» то, что будет, реальнее
того, что происходит, они нетерпеливы.
Такие люди очень быстро и легко перескакивают с
одной деятельности на другую. Как только появляется
новая идея, у них возникают любопытство и желание
увидеть, что из этого выйдет. В то время как другие люди
размышляют над идеей, предложенной «интуитивом», сам
он уже одержим новой. По этой причине «интуитив»
редко пожинает плоды семени, посеянного им.
Эти люди обычно ошибаются, когда их просят
сказать, который час, не глядя на часы. Сознавать,
чувствовать время, быть пунктуальным, действовать в
соответствии с планом — все это дается «интуитиву» с трудом.
Эти люди вдохновляют других видением будущего.
В этом их величайший талант и источник их личного
счастья. Если они не сосредоточены на самих себе, то обычно
обладают большим обаянием, которое привлекает к ним
других людей. Эти другие штурмуют вершины, уже
исследованные «интуитивами». Если «интуитивы» умны,
психически уравновешенны и по-настоящему этичны, они
правильнее, чем кто-либо другой, могут предвидеть
будущее. Но они могут также невероятно заблуждаться.
«Интуитив» обычно не считается с тем, как видят будущее
другие люди. Если уж у него появилось свое видение, он
ни перед чем не остановится, чтобы изменить мир в
соответствии со своим убеждением.
179

Таким людям часто не хватает умения осуществить
свои представления о будущем. Жизнь, идущая своим
чередом, представляется «интуитиву» летаргическим сном.
Все, что ускоряет обычную жизнь, приветствуется им.
Наша работа опровергает утверждения здравого
смысла и житейской мудрости, будто мы все одинаково
воспринимаем внешний мир. Теория показывает, что
конфликты происходят потому, что одно и то же событие по-
разному воспринимается разными людьми.
Нам предстоит научиться «диагностировать» эти
восприятия в каждом конкретном случае. Надо
разработать метод обучения индивидуума психическим функциям
другого, несвойственного данному человеку, типа
личности. На основании предлагаемой типологии мы считаем
возможным создать способ предвидения поведения людей
. в различных ситуациях.
На основе нашей типологии можно будет научить
людей контролировать себя и приходить к соглашению с
другими людьми. Человечество не может разрешить свои
наиболее актуальные социальные и политические
проблемы, а также затруднения в личных взаимоотношениях,
не принимая во внимание факт различия между людьми.
Мы считаем, что первый шаг нами сделан.

К. ПЛАТОНОВ
Гармония разнообразия
Статья группы американских ученых затрагивает одну
из самых сложных и самых актуальных проблем
социальной психологии — проблему личности. Однако насколько
обоснованна их позиция? В какой мере оправданна их
претензия на «новое слово» в социальной психологии?
Время, так же как и пространство,— основная форма
существования материи. Естественно, что время
оказывает существенное влияние на живые организмы, которые
обладают специальными механизмами для его
восприятия. Однако процесс восприятия времени человеком пока
остается малоизученным. Поэтому следует с вниманием
отнестись к попыткам научного ответа на вопрос о том,
какое значение в психической жизни человека имеет
осознание своего настоящего, прошедшего и будущего. Это
помогло бы нам не только лучше понять существенные
стороны развития психики, использовать полученные
результаты при профотборе и профориентации молодежи,
но и разработать новые методы лечения некоторых
психических болезней и расстройств.
Американские психологи утверждают, что они
установили, будто люди неодинаково воспринимают настоящее,
прошедшее и будущее. Они утверждают, что разное
восприятие времени связано с определенными
особенностями психического склада и поведения этих людей.
Наконец, делается вывод, что по этому принципу всех людей
181

можно разделить на немногое число типов. Конечно,
такие результаты можно считать интересными и ценными.
Но при одном условии: если они методологически
обоснованны и достоверны.
Допустимо ли вообще делить людей на типы? Какое
содержание должно вкладываться в понятие
«человеческий тип»? О чем идет речь: о биологическом,
психологическом или социальном?
Надо сказать, что несть числа попыткам
классифицировать людей по всем этим категориям.
Человека как биологический организм давно
пытаются уложить в наименьшее число четко выраженных типов,
получивших название конституции. Так, немецкий врач
Т. Бругш делил людей на узкогрудых, нормальногрудых
и широкогрудых. Французский врач К. Сиго выделял
четыре конституции: «дыхательную», «пищеварительную»,
«мышечную», «мозговую». Советский врач М. В. Черно-
руцкий выделял три конституции: астеническую — с
преобладанием размеров тела в длину, а не в ширину, гипер-
стеническую — наоборот и нормостеническую — без
одностороннего преобладания.
Такие классификации вполне возможны. Однако
каждому ясно, что важно не то, что человек блондин, брюнет
или лысый, худой или толстый, а то, что он личность,
которая, как любят говорить психологи, неповторима.
Однако если личность неповторима, можно ли составить
«типы» личностей?
Авторы статьи упоминают грека Теофраста,
написавшего еще до нашей эры трактат «Этические характеры».
Описанные им типы характера он делил по наиболее
выраженной примете: «лесть», «болтливость», «скучный
рассказчик», «хвастовство», «притворство» и т. д. Он
высказал мысль, что характеры людей отражают
нравственную жизнь общества.
Но можно ли «всех людей» уложить в «ограниченное
182

число типов», как пишут авторы обсуждаемой статьи в
ее первой фразе? Конечно же нет. И они не случайно
умалчивают, что последователь Теофраста —
французский писатель и моралист Жан Лабрюйер в 1688 году
издал книгу, в которой с тех же позиций описал уже 1120
типов характеров. Ему принадлежат такие меткие и смелые
для его времени характеристики типов, как «ханжа» —
тот, кто при короле-атеисте стал бы атеистом. Но и число
1120, конечно, не исчерпало все возможные типы
характеров. Ведь вся история литературы — это система попыток
описания типов современников. И вряд ли кто теперь
возьмется составить «реестр типов» от Одиссея и Приама,
Лира и Гамлета, Митрофанушки и Печорина до Оста-па
Бендера и доктора Мишкина.
Начиная с XVII века ученые также пытаются связать
биологические типы людей с «типами личности».
Наибольший резонанс во всех странах получила книга
немецкого психиатра Эрнеста Кречмера «Строение тела
и характер», эпиграфом к которой он взял слова,
вложенные Шекспиром в уста Цезаря о Кассии: «Когда б он был
потолще...» Эти слова подразумевали утверждение, что,
будь Кассий толще, он не был бы столь скрытным и
вероломным. Кречмер старался жестко связать физическую
конституцию и характер.
Он, в частности, опирался на два крайних типа
конституции, нашедшие отражение в классических
телосложениях и характерах,— Дон Кихота и Санчо Пансы. И в
самом деле, кто представит себе личность Дон Кихота
в облике Санчо Пансы? Однако такие зависимости были
Кречмером возведены в закон, якобы определяющий
даже фатальную обусловленность социальной сущности
человека. От этого, он считал, зависит также вид
психических заболеваний, которым подвержен тот или иной
человек.
Итальянский психиатр и криминалист Чезаре Ломб-
183

розо пытался связать строение организма с
преступностью. Он настойчиво предлагал с целью профилактики
преступлений не только высылать на необитаемые
острова людей с определенными «стигматами преступности»,
но и физически уничтожать их. Ломброзианство было
взято на вооружение практикой расизма и фашизма.
Наука полностью и решительно опровергла эту
реакционную теорию. Однако она до сих пор играет
отрицательную роль, хотя и в несколько парадоксальном смысле.
Боясь упрека в «ломброзианстве» как бнологизации
личности, многие юристы и психологи впали в
противоположную ошибку — вульгарную социологизацию и
затормозили вообще изучение многих важных проблем. Здесь
уместно привести слова академика Б. М. Кедрова:
«...оценивая две полярности — социальную и биологическую,
нельзя сказать, что в том случае, когда человек стоит на
марксистских позициях, он обязательно будет
подчеркивать социальный фактор. Можно подчеркивать
социальный фактор и не стоять на позициях марксизма и,
наоборот, подчеркивать природные факторы и стоять на
позициях марксизма».
Если жесткая связь между конституцией человека и
типом его личности была наукой отвергнута, то связь
темперамента с типами нервной системы, выявленная
И. П. Павловым, бесспорна. Свою статью он назвал
«Физиологическое учение о типах нервной системы,
темпераментах тож».
Каждый человек неповторим. Но эта неповторимость
возникает в результате того, что каждый из нас обладает
особой комбинацией биологических, психологических и
социальных компонентов, которые по разнообразным
критериям могут быть обобщены в различные типы
личности. Такое понимание типов личности опирается на
учение В. И. Ленина о всеобщем, особенном и отдельном,
свойственном всему в мире. Типичное в личности — это
184

только то особенное в ней, что находится между общим и
индивидуальным.
В итоге ответ на вопрос, можно ли в принципе людей
и их личности делить на типы, должен быть
положительным. Уже третье тысячелетие философы и ученые
пытаются с разной степенью успеха делать это. Однако этот
ответ — «можно» — требует обязательного продолжения:
«но смотря как и зачем».
При всем бесспорном значении научной работы по
изучению типов личности необходимо помнить, что при
этом обязательна четкая оценка того, по какому
критерию соединяются люди в один тип. Только тогда можно
судить о том, надо ли вообще было эти типы выделять.
Почему, собственно говоря, авторы статьи связывают
мало удачную классификацию личности известного
фрейдистского психолога К. Юнга с восприятием времени,
опирающимся на еще очень мало изученные
биологические ритмы организма? Почему они связывают
восприятие времени только с отдельными, изолированными
психическими функциями: ощущениями, эмоциями,
мышлением, интуицией? Почему не с другими какими-нибудь
качествами человека? Ведь произвольных критериев
может быть великое множество. Например, известный
писатель Юрий Олеша любил говорить, что для него все
люди делятся на два типа: учившиеся в той одесской
гимназии, где учился он, и не учившиеся там. Это пусть
шутливый, но тоже критерий типологии, нужной только ее
автору. В Англии есть поговорка: «Жениться на девушке,
не смеющейся над тем, что для тебя смешно, опасно!»
И это тоже критерий! Известный полярник,
исследователь Арктики В. Ю. Визе делил людей на три типа но
такому критерию: с этими нельзя ехать на зимовку но их
здоровью; с этими — нельзя по их личным качествам; а
с этими — можно!
Нельзя забывать, что стремление распределить людей
185

по разным «человеческим» типам — занятие вовсе не
безобидное. Ведь при этом от имени «глубокоуважаемой
науки» некоторому живому, реальному человеку как бы
ставится «диагноз личности». Ему говорят: ты
принадлежишь к такому-то типу и поэтому способен к таким-то
формам поведения и не способен к другим. Что же
ожидает человека, если его «тестируют» на основании
типизации, основанной на случайных, необоснованных,
ненаучных критериях! А такая практика, к сожалению, стала
массовым явлением и все больше набирает темпы. Дело
дошло до того, что множество различных журналов у
нас и за границей публикует псевдонаучные, но
привлекательные предложения: «Определите свой тип личности
предлагаемым способом!» А если человек поверит
«диагнозу»?
Проблема типизации так остро стоит сейчас в мировой
науке потому, что на основании психологических
исследований разного рода делаются социальные выводы,
нередко глубоко реакционные. Например, относительно
недавно в США некоторые психологи на основании
типологических исследований «белых» и «цветных» американцев
доказывали, что по ряду психологических качеств первые
имеют преимущество перед вторыми. При этом, однако,
не учитывались такие важные факторы, как уровень
образования, условия жизни и развития личности в обеих
группах. С этими социальными факторами и были
связаны выявленные различия. Но кое-кто поспешил сделать
вывод о «расовой неполноценности цветных». Отсюда
следует, что самые «невинные» психологические
исследования могут представлять немалую социальную и
политическую опасность, если они не опираются на методы,
самым тщательным образом выверенные в отношении их
научной полноценности.
Можно ли утверждать, что типология, основанная на
четырех способах восприятия времени, является методом
186

исследования, построенным на безупречных научных
фактах? К сожалению, этого авторы не доказали. Вот
почему к их типологии нельзя относиться с той
серьезностью, на которую они претендуют.
И главное: из исследований американских
психологов нельзя делать те социально окрашенные и
многообещающие выводы, которые и заставили меня взяться за
перо.
Главный вывод статьи связан с тем, что якобы
«конфликты происходят потому, что одно и то же событие по-
разному воспринимается разными людьми». Отсюда, по
мнению авторов, следует, что «человечество не может
разрешить свои наиболее актуальные социальные и
политические проблемы, а также затруднения в личных
взаимоотношениях, не принимая во внимание факт различия
между людьми». И наконец, статья завершается оценкой
большого значения этого вывода: «Мы считаем, что
первый шаг нами сделан».
Но действительно ли такие выводы можно
расценивать как существенный шаг вперед в понимании природы
человека и его социального бытия? Ведь все, что в них
правильно, то давно известно, что неправильно —
известно еще раньше.
В самом деле, наука уже очень давно выявила
заблуждения «здравого смысла» относительно того, будто
все люди обладают одинаковой способностью восприятия.
Еще знаменитый психолог Фехнер в середине прошлого
века доказал экспериментально, что индивидуальные
отличия порогов различных ощущений очень значительны.
Современная психология обладает огромным фондом
данных относительно индивидуальных различий
психических свойств человека. Однако значит ли это, что данный
факт служит основой и чуть ли не единственной причиной
конфликтов — личных, социальных и политических? Вряд
ли нужно тратить много слов на разоблачение этого ста-
187

рого и банального заблуждения. Марксистская наука
давно доказала, что законы общественной жизни
обусловливаются прежде всего не психологическими
особенностями разных людей — индивидуальными или
типологическими, а их социальным бытием, которое и является
основным фактором, формирующим человеческую
личность. Поэтому не изменения психологии личности
вызывают социальные и политические перемены, а, наоборот,
изменения социальных условий жизни определяют
направление изменений в человеческой психике и поведении.
Авторы статьи из «Сайколоджи тудей» собираются
ликвидировать все общественные конфликты с помощью
перестройки сознания людей одними лишь
психологическими методами. Но можно ли это сделать? И главное —
надо ли это делать?
Я вспоминаю один весьма поучительный случай,
который произошел в конце 50-х годов, когда известный
советский психолог профессор Б. Теплов приступил к
изучению типологических свойств нервной системы по
Павлову у школьников. Тут и случился этот казус. У одного
ученика 10-го класса, как и у некоторых его соучеников,
был выявлен слабый тип нервной системы. А при
окончании школы он — как на грех — получил золотую медаль.
И вот некоторые педагогические деятели решили, что тут
что-то неправильно: или психологи ошиблись, или
учителя. Не может у золотого медалиста быть слабый тип!
Отнять медаль! Была организована строгая проверка
знаний и типа нервной системы. Оказалось, что все
правильно. И в этом нет ничего удивительного. Нельзя жестко
связывать принадлежность к тому или иному типу и
социальную успешность человека. Б. Теплов разоблачил
миф о социальной неполноценности людей со слабым
типом нервной системы. Верно, что они непригодны для
работы летчиками или верхолазами. Но, с другой
стороны, ведь к этому типу и Гоголь и Чайковский принадле-
188

жали. Этот случай подтвердил, что социальная
полноценность личности определяется не ее типом, а соответствием
между типом личности и условиями ее деятельности.
Но, быть может, авторы обсуждаемой статьи правы,
когда говорят, что принадлежность людей к разным
психологическим типам мешает их общению и
взаимопониманию? Этот вопрос имеет большое практическое
значение с точки зрения психологической совместимости
членов одного коллектива.
Быстро развивающееся под давлением практики
учение о социально-психологической совместимости
показывает решающее значение социальных факторов.
Может быть, самым убедительным доказательством этого
служит факт успешного обучения в Московском
университете четырех слепоглухих студентов. Пример
теснейшего общения и взаимопонимания этих четырех лишенных
зрения и 'слуха студентов и их педагогов особенно
наглядно опровергает однозначное и поверхностное понимание
связи между типами личности и человеческими
взаимоотношениями.
Научные факты свидетельствуют, что общение и
взаимопонимание между людьми различных
психологических типов часто бывают более плодотворными, чем
между людьми одинакового типа. Это хорошо знают
психологи спорта и тренеры: никогда они не комплектуют
спортивные команды из спортсменов одного типа
личности. Знают это и руководители, комплектующие группы
зимовщиков и экипажи космонавтов. Известно также, что
при коллективной психотерапии в группе, состоящей из
сходных личностей, эффект всегда будет ниже, чем в
группе, специально подобранной из различных типов.
Таких примеров можно привести очень много.
Таким образом, первый шаг, который американские
психологи считают шагом к истине, скорее, является
бегом на месте.
189

Мне кажется, что данную публикацию следует
рассматривать несравненно шире, чем может дать
обсуждение одной лишь предложенной авторами новой типологии.
Проблема личности, проблемы индивидуального, общего
и типичного в психологии, проблемы психологической и
социальной совместимости людей — это необычайно
важные, актуальные и не вполне изученные проблемы.
Правильное или неправильное их решение может принести
обществу большую пользу или немалый вред. Вот
почему советские психологи должны не отмахиваться от таких
задач, а изучать их с большой активностью и энергией.
Общество нуждается в достоверных знаниях о
человеке, человеческих типах и законах человеческих
взаимоотношений.

«РЕБЕНОК ИЗ ПРОБИРКИ»:
ФАНТАСТИКА ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ!
Время от времени в западной печати появляются сенсационные
сообщения о детях, выращенных будто бы вне материнского
организма, так сказать «в пробирке». Первый такой бум возник в конце
50-х годов, когда газеты широко освещали опыты итальянского
ученого Д. Петруччи. Сообщалось, что ему удалось, культивируя
человеческий эмбрион в искусственной среде, «довести» его до
двухмесячного возраста. Однако позднее выяснилось, что эксперименты
Петруччи просто-напросто были недостаточно «чистыми». Сенсация
лопнула.
Недостоверными, как правило, оказывались и другие подобные
сообщения.
Тем не менее попытки добиться успеха на этом пути
продолжаются в различных лабораториях. Учеными, пытающимися
вырастить «пробирочного» ребенка, движет определенная научная и
практическая потребность. Научный интерес такого рода экспериментов
очевиден: в процессе их можно получить обширную информацию
о самой первой стадии развития человеческого организма.
Недавно мир облетела еще одна сенсационная новость:
несколько «пробирочных» зародышей были имплантированы
бесплодным женщинам, которые в результате родили нормальных детей. Об
этом эксперименте, в частности, идет речь в статье американского
публициста Дэвида Рорвика, которая перепечатывается из журнала
«Нью-Йорк тайме мэгэзин». Ее комментируют советские
специалисты— академик АМН СССР М. Петров-Маслаков и кандидат
медицинских наук А. Никитин.

Д. РОРВИК
Сенсационная гонка:
кто первый...
Доктор Дуглас Бэвис из университета города Лидса
(Англия) не так давно сделал ошеломляющее заявление
для печати, в котором говорилось, что зачатые в
пробирках человеческие зародыши были успешно
имплантированы трем женщинам и что эти женщины родили
нормальных младенцев. Все три роженицы были бесплодны.
По словам доктора Бэвиса, младенцы уже достигли
возраста от 12 до 18 месяцев и развиваются нормально.
Как тут было не вспомнить фантастические романы,
рассказывающие о поточном производстве младенцев из
пробирки с запрограммированными духовными и
физическими характеристиками.
Некоторые исследователи расценили это заявление
для прессы как рекламу «тотализатора на скачках
зародышей»: мол, «кое-кто готов на что угодно, лишь бы
быть первым».
За последние годы предпринимались энергичные
попытки впервые в истории добиться успеха в имплантации
человеческого зародыша. Доктор Бэвис считался вполне
солидным исследователем, однако на этих «гонках» он
не котировался всерьез. Большинство
экспериментаторов забыли, а иные и вовсе не слышали о том, что он
еще в 1972 году объявил о своем намерении осуществить
имплантацию. Дело прежде всего в том, чго Бэвис ни-
192

когда не публиковал результатов подобных попыток, как
это обычно делает всякий, кто занимается столь
важными и сложными исследованиями.
Многие ученые осудили доктора Бэвиса за оглашение
сведений, не подкрепленных научными доказательствами,
поскольку это, в сущности, дискредитирует всю научно-
исследовательскую работу. Другие были готовы верить
Бэвису, но порицали его за секретничанье и приходили
к выводу, что если бы полученные им результаты были
менее благоприятны, если бы какой-то из трех
младенцев родился с уродствами или развивался бы
неполноценно, то он, Бэвис, игнорируя научные и общеэтические
«правила игры», вообще ничего не сообщил бы о них.
Третьих не интересовало, насколько вся эта информация
правдоподобна, но они прямо-таки содрогались при
мысли о том, чем чревато заявление Бэвиса. Не так давно
доктор Джеймс Уотсон, лауреат Нобелевской премии по
биологии, заявил, что успешная имплантация зародыша
со временем приведет к тому, что «во всем мире
начнется форменный ад».
Некоторые люди говорят, что если эта методика
достигнет совершенства, то она почти неизбежно и во все
больших масштабах будет порождать всяческие
соблазны, которым, вероятно, не смогут противостоять ни
родители, ни правительства. Многие с отвращением думают о
зародыше-«полуфабрикате», который по заказу
родителей или кого-то еще уже при рождении должен
отличаться рядом физических и умственных характеристик.
Что же все-таки дает имплантация зародыша? Тут
можно представить следующие ситуации.
Во-первых, женщина, которая бесплодна из-за
некоторых болезней, сможет родить своего ребенка.
Во-вторых, женщина, которая может доносить плод
до положенного срока, но не способна продуцировать
нормальные яйцеклетки, также будет в состоянии родить
13 Заказ 3387
193

ребенка, если в ее организм имплантировать
оплодотворенную яйцеклетку другой женщины.
В-третьих, речь может идти о женщине со слабым
общим здоровьем, для которой беременность
противопоказана. В этом случае зародыш «из пробирки»
пересаживается в организм другой женщины, которая либо в
порядке большого одолжения или же за большой гонорар
донашивает младенца до полного срока и, разрешившись
от бремени, возвращает новорожденного его
генетической матери. Это вовлекает нас в нескончаемые
дискуссии об «эрзац-матерях» и создает юридические
трудности в том случае, если «эрзац-мать» пожелает оставить
у себя рожденного ею ребенка.
В-четвертых, богатая женщина хочет иметь детей, но
не желает подвергаться «неприятностям» беременности.
Она нанимает «эрзац-мать», которая должна выполнить
за нее всю эту «работу». Подобный вариант вызывает
особое возмущение.
В-пятых, все женщины получают право выбирать
(или, по другому «сценарию», обязаны будут принимать)
полуфабрикаты зародышей с теми или иными
известными характеристиками, чтобы имплантировать их себе.
И хотя это может показаться чем-то из области научной
фантастики, но покойный доктор Г. Дж. Муллер, лауреат
Нобелевской премии по биологии и медицине, вполне
серьезно призвал будущих родителей преодолевать
«эгоистические» желания воспроизводить свои собственные
генетические характеристики и вместо этого помочь делу
улучшения рода человеческого путем «конструктирова-
ния» детей из «наилучших» генетических образцов.
Доктор Э. С. Хафез, проделавший над животными
оригинальные опыты по замораживанию зародышей, верит, что
наступит день, когда родители смогут выбирать себе по
вкусу замороженных эмбрионов (начиная с «суточного
возраста»). Эмбрионы эти будут снабжаться гарантией об
194

отсутствии генетических дефектов, а на особых ярлыках
будут обозначены их пол, цвет глаз и прочие
характеристики. Все очень просто: разморозьте и имплантируйте!
Самое поразительное, что такого рода возможности
в последнее время были наглядно продемонстрированы
в экспериментах над животными. Например,
производились опыты замораживания эмбрионов мышей. После
оттаивания и имплантации «эрзац-матерям» они
вынашивались последними. В прошлом году аналогичным способом
были произведены на свет два теленка. Судя по всему,
потомство, рожденное в итоге подобных опытов над
животными, развивается нормально. Так что в недалеком
будущем, видимо, возможны весьма экономичные
перевозки с континента на континент «замороженных
животных», упакованных в небольшие посылки. Особо редкие
породы или некоторые биологические виды,
используемые для лабораторных опытов, но временно ненужные,
можно будет сохранять в глубоко замороженном
состоянии и, таким образом, обходиться без многочисленных и
дорогостоящих колоний производителей. Точно так же
мыслится консервация и размножение вымирающих
видов животных, причем в случае отсутствия
«эрзац-матерей» их замороженные эмбрионы можно будет
имплантировать в искусственные «организмы», где они будут
созревать вплоть до рождения.
Однако можно ли все это перенести на человека?
Какие трудные этические проблемы могут возникнуть
при манипуляциях с человеческими зародышами,
показывает следующий случай. Американские ученые
Л. Шеттлз и В. Суини в 1973 году пытались с помощью
имплантации зародыша преодолеть бесплодие одной
жительницы Флориды по имени Дорис дель Зио. Однако,
прежде чем они осуществили имплантацию,
руководитель доктора Шеттлза — доктор Рэймонд Ванде Вилс —
конфисковал препарат, нарушил его стерильность и по-
195

ложил конец эксперименту. Доктор Ванде Виле заявил,
что пересадки эмбриона преждевременны: «Надо
поработать дополнительно и установить, каково число
рождающихся уродов». Кроме того, он указал на
серьезность и нерешенность такого вопроса: кого в данном
случае надо будет считать родителями?
Что касается супругов дель Зио, то они обратились
в суд и предъявили доктору Ванде Виле иск на полтора
миллиона долларов, поскольку, мол, пресечение всей
этой процедуры без их согласия лишило их последней
возможности иметь ребенка. В ответ на возражения,
выдвинутые доктором Ванде Виле, госпожа дель Зио
сказала: «Не понимаю, почему некоторые люди считают, что
младенец, зачатый таким путем, менее «священный»,
чем младенец, зачатый нормально. Напротив, тут мы
видим больше желания иметь ребенка, больше
целеустремленности».
Доктор Л. Шеттлз считает имплантацию эмбрионов
вполне правомерным актом. «Если мост вышел из строя,
то почему же нельзя использовать вертолет?» —
спрашивает он.
Тем не менее журнал Американской медицинской
ассоциации потребовал недавно «полного моратория на эти
эксперименты». Многие другие организации также
пытались добиться запрета подобных исследований. Немало
оппонентов повторяют слова папы Пия XII, который
осудил тех, «кто берет в свои руки дело господне». А вот
аргумент, сформулированный доктором Полем Рэмзи,
теологом-протестантом из Принстонского университета:
размножение нравственно лишь в рамках моногамного
брака, а поэтому пересадки эмбрионов безнравственны.
Против этой концепции возражает, в частности, специалист
по этике доктор Д. Флетчер. «По-моему, лабораторное
размножение,— говорит он,— в самой своей основе
человечнее в сравнении с обычным. Ведь оно желанно, вы-
196

брапо, целеустремленно и происходит под контролем.
Как раз эти признаки в числе прочих и отличают «гомо
сапиенс» от других представителей животного мира...»
Некоторые ученые считают, что опытов над
животными недостаточно для того, чтобы судить, насколько
безопасна пересадка человеческих зародышей. Доктор
Л. Касс доказывает, что эксперименты над
человекообразными обезьянами «не могут исключить угрозу
умственной отсталости у детей, родившихся в результате
опытов над людьми. К сожалению, как это часто бывает,
только сами люди могут служить проверочным
материалом для исчерпывающей оценки того риска, которым
чревата для них эта процедура».
Доктор М. Лаппе замечает, что в настоящее время
исследователи еще не научились определять все без
исключения отклонения в развитии плода и что нужно
дополнительное экспериментирование над животными,
прежде чем применение таких методов к людям будет
оправдано с точки зрения этики. Однако он не видит в
пересадке эмбрионов ничего принципиально
безнравственного: «Я полагаю, что чувство человечности
повелевает нам относиться с сочувствием к тем супружеским
парам, которые особенно сильно желают иметь ребенка».
И все согласны в одном: исследования в этой области
должны проводиться открыто, чтобы все могли их
оценивать. Только так можно избежать неожиданных и
опасных сюрпризов. «Хотелось бы надеяться,— писал доктор
Лаппе,— что первый младенец, оплодотворенный «в
пробирке», появится как конечный итог коллективных и
гласных усилий ученых, сознающих свою
ответственность, а не как результат поспешного эксперимента од-
ного-единственного врача или ученого».
Тем временем в городе Лидсе человек, ставший
центром всей этой бурной дискуссии, то есть доктор Бэвнс,
заявил, что полностью прекращает свои исследования
197

по имплантации, что ему отвратительна шумиха,
поднятая вокруг него, что он возмущен предложением одной
газеты «обнародовать все» за гонорар в 72 тысячи
фунтов стерлингов. Однако он добавил, что со временем,
возможно, напечатает научную работу о своих
исследованиях. Все специалисты убеждены, что доктор Бэвис
должен был сделать это уже давно. «Секретность такого
рода,— пишет доктор Лаппе,— создает атмосферу
страха, могущую привести к новым запретам этих
исследований». Все результаты, подчеркивает он, должны
оцениваться по их достоинству, а не на основе каких-то
иррациональных страхов.
Мы переживаем поворотный момент в нашем
эволюционном развитии. Впервые в истории то, что мы
называем «объективными законами жизни», не обязательно
должно управлять нами. Мы владеем знаниями,
необходимыми для изменения этих факторов; и доктор Флет-
чер — один из тех, кто уверен, что у нас есть «этический
мандат» на это,— говорит: «Мы не можем мириться с
действиями «невидимой руки», со слепыми случайностями
природы или случайным характером генетики. Чтобы
быть людьми, мы должны контролировать и управлять.
Таковы альфа и омега этики».

M. ПЕТРОВ-МАСЛАКОВ, А. НИКИТИН
Важные исследования,
новые проблемы
Сообщение о «пробирочных детях», которые будто бы
благополучно живут сейчас на свете, очень трудно
оценить с точки зрения его достоверности. Слишком мало
информации для серьезных выводов. В печати появлялись
лишь заметки о том, что профессором Д. Бэвисом якобы
было предпринято 30 попыток, но только три из них
«увенчались успехом» — три бесплодные женщины
родили благополучно трех здоровых младенцев. При этом,
однако, до сих пор не опубликовано никаких подробностей
ни о подготовке опыта, ни о самом процессе
трансплантации, ни о детях, ни об их родителях, неизвестно даже
определенно, кто же именно и в каком научном учреждении
осуществил эти эксперименты, которые, если они
действительно были осуществлены, могут быть названы
историческими.
Сенсационный бум вокруг «младенцев из пробирки»
возникает на страницах газет и журналов не впервые.
Еще в конце 50-х годов чуть ли не во всех странах печать
широко информировала читателей об опытах
итальянского врача Д. Петруччи, который, как сообщалось,
«вырастил вне организма, в искусственной среде, человеческий
зародыш до двухмесячного возраста». Однако, как было
установлено в дальнейшем, автор, к сожалению,
принимал желаемое за действительное. Только серьезные
публикации в научных изданиях, где принято подробно
описывать методы, условия, основные характеристики науч-
199

ной работы, могут позволить установить истинное
значение результатов эксперимента. Поскольку таких
публикаций об опытах, анонсированных профессором Д. Бэвисом,
пока не существует, достоверность подобных сообщении
вызывает серьезные сомнения.
В таких условиях возникает сенсационная шумиха,
дезориентирующая общественное мнение, искажающая
истинный смысл работы ученых, подлинное значение этой
важной теоретической и практической проблемы.
Необходимо со всей определенностью сказать, что
серьезные ученые ведут эту сложную и трудоемкую
научную работу, конечно, не для того, чтобы участвовать «в
тотализаторе сенсаций», не потому, что хотят показать,
будто для них «нет ничего святого», и не из пустого
«научного любопытства». Такие исследования ведутся в
связи с насущными потребностями жизни, для расширения
наших знаний о природе человека, для того чтобы
избавить многих людей от недугов и страданий.
Исходные факты таковы. Благодаря современным
достижениям медицинской науки, здравоохранения нам
удалось победить многие опасные и тяжелые
заболевания, существенно уменьшить детскую смертность,
увеличить продолжительность жизни. Но борьба не
закончена. В этой новой ситуации во весь рост встала перед
нами новая проблема, которая в прежних условиях
пряталась где-то в тени — наследственные болезни и
пороки развития.
Число людей, страдающих наследственными
заболеваниями, не уменьшается, а, к сожалению, растет. Во
многом это объясняется, по-видимому, именно тем, что
сегодня могущество медицины сохраняет жизнь даже таким
детям, которые раньше погибали в младенчестве. Жизнь
этим людям сохраняют, но вылечить их от таких
болезней, как, например, болезнь Дауна, феиилкетонурни и
другие, очень трудно, иногда невозможно. Это — трагедия.
200

Трагедия для больных, тяжелые страдания для их
близких, немалые моральные и материальные потерн
для общества, наконец, определенная опасность для
самого нашего вида «хомо сапиенс», поскольку
существует угроза расширения дефектного генетического
фонда человечества. Накапливается все больше фактов,
указывающих на наследственный характер и многих из
тех болезней, которые недавно таковыми не считались.
Теперь все чаще говорят «о наследственном
предрасположении» к столь распространенным недугам, как,
например, сердечно-сосудистые заболевания и
шизофрения. Растет, вызывая обоснованную тревогу и
озабоченность, и статистика так называемых «болезней
развития», таких, например, как врожденные пороки
сердца, различные формы умственной неполноценности,
некоторые серьезные функциональные расстройства.
Вот почему необходимо серьезное и срочное
изучение закономерностей, приводящих к такого рода
заболеваниям. А эти закономерности действуют уже на первых
стадиях развития человеческой жизни. Сегодня мы еще
очень мало знаем обо всем этом. Как добыть нужные
нам знания?
Природа надежно скрывает от исследователей тайну
возникновения человеческой жизни. И сама идея
искусственно воссоздать живое существо — мысль
дерзновенная, которая в древних легендах рассматривалась
как попытка похищения у богов глубочайших тайн
бытия...
Тем не менее человек в настоящее время подошел
к научному решению этой задачи. Предпосылками здесь
являются успешные эксперименты на животных по
оплодотворению половых клеток в искусственной среде,
выращиванию эмбрионов до определенной стадии,
трансплантации их небеременным животным с последующим
рождением детенышей. Можно утверждать, что в экспе-
201

рименте успешно разрешены такие сложные проблемы,
как предотвращение нарушения эмбрионального
развития и повреждения плода при трансплантации.
Следовательно, многое из того, что происходит при
оплодотворении и развитии эмбрионов животных в
искусственной среде, уже известно. В отношении же человека
все значительно сложнее. Но тем не менее и в этой
области налицо определенный прогресс. Прежде всего
удалось оплодотворить в искусственной среде яйцеклетку
человека. Этот процесс был впервые успешно
осуществлен американскими учеными Роком и Менкином в 1940
году. Однако дальнейшего развития эти исследования
не получили. Многочисленные попытки продолжения
таких опытов, в том числе и отечественными
исследователями (например, Г. Н. Петровым), не дали
положительных результатов. Лишь в конце 60 — начале 70-х годов
английскому ученому Эдвардсу из физиологической
лаборатории Кембриджского университета и его
сотрудникам все же удалось решить эту задачу и довести
развитие зародыша до стадии так называемой бластоцисты.
Вслед за опубликованием работ Эдвардса появились
сообщения об успешном продолжении этой работы еще
несколькими группами исследователей. Изучение
данного процесса осуществляется и советскими учеными, в
частности авторами настоящей статьи, в Институте
акушерства и гинекологии Академии медицинских наук
СССР в Ленинграде. Нам пришлось преодолеть много
трудностей, прежде чем были созданы условия, близкие
к имеющимся в организме, для того чтобы женские и
мужские половые клетки не только сохраняли
жизнеспособность вне организма, но и продолжали свое развитие.
Кроме того, нам удалось добиться развития
человеческого зародыша в искусственной среде до 3—4-дневного
возраста, и мы надеемся довести в ближайшем будущем
это развитие до более поздней стадии.
202

Воспроизведение всех этих процессов «в пробирке»
открывает возможность вести постоянные наблюдения
за ними, регистрировать малейшие изменения в клетках,
выяснять влияние различных факторов на развитие и
структуру клеток и зародышей. Большой интерес, в
частности, представляет выяснение влияний состояния
здоровья, выполняемой работы, возраста женщины и других
факторов на изменения в половых клетках. Почему,
например, у немолодых супругов чаще рождаются дети с
дефектами развития? Пока неизвестно. Мы должны
раскрыть механизм передачи зародышу наследственной
информации, содержащейся в половых клетках родителей,
выяснить механизмы передачи наследственных
заболеваний, научиться устранять все, что может оказать
вредное воздействие на человеческую жизнь, когда она
только начинает развиваться. Иными словами, нам надо
научиться предотвращать угрозу рождения неполноценного
человека.
Таковы гуманистические цели этих исследований.
Однако, если научная целесообразность и
практическая польза таких исследований не подлежат ни
малейшему сомнению, моральные аспекты проблемы вызвали,
судя по западной печати, весьма шумную и острую
дискуссию. Это естественно и понятно: такие исследования
вторгаются не только в сокровенные глубины
физиологических процессов, но и в одну из сложнейших,
интимнейших сфер человеческого существования. По нашему
мнению, общественность должна быть правильно и широко
проинформирована о характере и возможных
последствиях исследований такого рода, чтобы иметь
возможность выработать правильное отношение к ним. Когда же
все это подменяется сенсационной шумихой, то вместо
серьезного рассмотрения широкого круга возникающих
вопросов внимание сосредоточивается на мнимых
проблемах.
203

Например, создастся впечатление, что в ходе
дискуссии в зарубежной печати, по существу, обсуждается
один лишь вопрос: морально или аморально рождение
ребенка женщиной, если оплодотворение произошло «в
пробирке»? Но есть ли тут проблема? Что может быть
естественнее и моральнее стремления женщины иметь
ребенка? И если она в связи с состоянием здоровья может
родить его только в результате «пересадки зародыша»,
если этот процесс не отразится вредно на здоровье
матери и ее ребенка — что сейчас уже можно утверждать, —
то почему мы должны считать такое решение проблемы
безнравственным?
Вместе с тем именно этот частный медицинский
вопрос оказался в центре общественной дискуссии. Здесь,
несомненно, сказывается то обстоятельство, что половая
мораль на протяжении веков складывалась под
воздействием религиозных воззрений и церковь до сих пор
противится любым изменениям этических норм, возникающим
в связи с новыми условиями жизни людей в современном
мире. Отражается на характере дискуссий и тот факт, что
в капиталистическом обществе самые ценные научные
достижения могут обернуться таким уродливым
практическим применением, как, например, появление
института «наемных матерей», вынашивающих детей для богатых
женщин, о которых говорится в статье Д. Рорвика.
Однако очевидно, что за такие аморальные явления
ответственность несет не наука, а социальная система, которая
подобные явления допускает.
Вместе с тем исследования, о которых идет речь,
действительно порождают немало новых моральных и
юридических проблем, нуждающихся в серьезном
обсуждении. Возможно, что потребуется и некоторый пересмотр
определенных, исторически сложившихся этических норм.
В частности, когда трансплантация эмбрионов станет
реальным фактом, придется решать вопросы юридическо-
204

го установления отцовства и материнства в этих случаях.
Необходимо будет выработать и правильное
общественное отношение к детям, получившим жизнь столь
необычным образом.
В этой связи хочется сказать, что если опыты
профессора Д. Бэвиса действительно имели место и если
действительно в нашем мире сегодня живут дети,
«выращенные в пробирке», то стремление ученого оставить их
имена в тайне необходимо только приветствовать, иначе
трудно оградить этих детей и их родителей от многих
очевидных и непредвиденных неприятностей.
Такие проблемы должны стать объектом специальных
психологических, юридических,
социально-психологических исследований. Но в принципе нет сомнений, что все
они могут быть решены разумно, с позиций гуманизма.
Впрочем, по нашему мнению, время, когда эти проблемы
потребуют конкретных решений, еще не пришло.

ЗАМАНЧИВАЯ ГИПОТЕЗА
И СТРОГИЕ ФАКТЫ
Современная наука добилась огромных успехов в познании
природы человека. Однако многое, в частности некоторые законы
психики человека, пока остается не познанным до конца, и ученые
прилагают все новые усилия для того, чтобы стереть «белые пятна»
в науке. Ошибки и заблуждения неизбежны на этом трудном пути.
Они не опасны, если их в интересах истины стремятся осознать и
преодолеть. Беда, когда научные заблуждения становятся объектом
различных спекуляций, изображаются перед обществом как
сенсационные открытия.
Об одном из таких «открытий» рассказывается в перепечатанной
(с сокращениями) статье из западногерманского журнала «Штерн».
Речь снова идет о так называемом «переносе памяти». На этот раз
главным образом на примере работ американских ученых Д. Унгара
и Д. Мак-Коннелла. Причем о «веществе памяти» говорится так,
будто существование этого «вещества» не вызывает никаких
сомнений.
Между тем в действительности для подобных
безапелляционных утверждений нет никаких оснований. Серьезные исследователи
во всем мире довольно скептически относятся к этой сенсационной
шумихе. Свою точку зрения на проблему излагают известный
советский ученый, руководитель отдела проблем памяти Института
биофизики АН СССР, академик М. Ливанов и его сотрудники по
институту— заведующая лабораторией физиологии и экспериментальной
патологии памяти О. Виноградова и руководитель группы цитохимии
памяти С. Розанов.

Вещество,
из которого сделаны мысли
Как выяснилось, мозг удерживает воспоминания с
помощью совершенно определенного вещества. Оно как
бы отпечатывает поступающую информацию в ткани
мозга, подобно тому как мелодия записывается на
бороздки пластинки. Американский профессор Джордж
Унгар, одним из первых открывший вещество памяти,
сказал: «Нравится нам это или нет, а придется теперь
исходить из того, что наш мозг является в конечном итоге
хранилищем и отражающим механизмом для миллионов
молекул памяти».
Такие «молекулы памяти» ученые нашли в опытах
на животных. У крыс, мышей, золотых рыбок, цыплят и
других подопытных животных они вырабатывали строго
определенные новые навыки, а затем исследовали,
можно ли выделить возникшие таким образом новые
молекулы и перенести их из головы одного животного к
другому. Это удалось. С помощью инъекций сложные
навыки были перенесены из одного мозга в другой. Таким
способом научили червей-планарий избегать
соприкосновения с электрической решеткой. Посредством инъекций
рыбы освоили новые методы плавания. Крыс научили
бояться темноты.
В Хьюстонском университете Д. Унгар впервые сумел
вселить в мозг животного искусственно полученную идею.
Он убежден, что «недалеко то время, когда мы найдем
207

пути н средства для получения подобным же образом
первых полезных молекул познания и для человеческого
мозга».
Профессор Д. Мак-Коннелл дополняет его:
«Познание в виде порошка — ведь это означает революцию во
всех наших представлениях о процессах познания и
забывания. Это снимает все наши прежние представления о
самих себе.
Что же в таком случае «Я»? Что такое личность?»
Невзрачные черви-планарии — вот кто дал исследо«
вателям мозга первые указания на то, что на самом деле
происходит в голове человека. Д. Мак-Коннелл поместил
червей в плоскую ванночку, подключенную к
электросети. Над ванночкой висела лампа накаливания. Когда она
загоралась, червяк получал слабый удар током и,
пронзенный болью, сворачивался. Вскоре черви усвоили свой
урок и сворачивались, как только загоралась лампа, уже
без удара током.
Мак-Коннелл растолок пару «обученных» червей и
скормил их «необученным». Эти последние «проглотили»
сведения и овладели соответствующим навыком.
Профессор Р. Гэй поместил крысу в загон, который
вел в одном конце в освещенный ящик, в другом — в
темный. Как и следовало ожидать, животное забилось в
темный ящик. Но в тот же момент убежище превратилось в
«камеру пыток»: в течение пяти секунд животное
мучили ударами электрического тока. Через пять дней крыса
научилась бояться. Ничто не могло ее теперь заставить
войти в темный ящик.
Перевоспитанную крысу ученый забил, вынул ее мозг
и центрифугой отделил твердые частицы. Фильтрат он
ввел с помощью шприца крысе, ничего не знавшей о
«камере пыток». Произошло то, что никто не считал
возможным: крыса, которая до этого, не задумываясь, выбирала
темные укрытия, теперь не решалась войти в темный
208

ящик. Дрожа от страха, она присела перед ним: страх
перешел к ней из мозга убитой крысы.
Такой результат взволновал другие лаборатории.
Посредством инъекций крыс начали обучать находить миску
с молоком, не бояться пронзительного звука, приучали ис
сходить с платформы, на которую их посадили. Одну
группу крыс научили путем инъекций по световому
сигналу убегать налево, а по звуковому — направо. Другая
группа была запрограммирована на прямо
противоположные действия. Золотых рыбок приучили переплывать
в смежный бассейн, когда зажигался красный свет.
Других рыб натренировали, чтобы при уменьшении
содержания кислорода в воде они не всплывали на поверхность
воды, а плыли на дно. Как выяснилось, все эти сложные
сведения можно было передать из одной головы в
другую. Правда, они не были «съедобны», как у планарий.
Но, если вводить их инъекциями непосредственно в
систему кровообращения, знания эти находили прямой путь
к головному мозгу.
Теперь, после сотен опытов с передачей заученных
навыков, впервые стало ясно: воспоминания
удерживаются в мозгу определенным веществом. Но как оно
выглядит? Запечатлевается ли знание в одном-единствен-
ном субстрате, или мозгу требуются для сохранения
одного воспоминания десятки и даже сотни веществ? И
каким образом выделить из них именно те, с которыми
связаны усвоенные новые сведения?
Большинству исследователей эта задача казалась
неразрешимой. И тем не менее профессор-фармаколог
Д. Унгар определил, что только одно вещество
удерживало заново выработанный навык боязни темноты.
Ученый назвал его скотофобином (по-гречески скотофобия —
мракобоязнь).
Анализ показал, что вещество памяти является бел-
ковообразной субстанцией. Профессор Унгар комменти-
14 Злкаэ 3387
209

рует: «Тем самым мозг выбрал себе прямо-таки
идеальный путь для регистрации информации. В естественном
белке содержится в целом двадцать различных
аминокислот. Каждая из них напоминает букву алфавита.
Когда мозг должен что-то выучить, ему нужно только
соединить буквы, то есть образовать буквенные цепочки, как
бы слова».
Теперь подобные цепочки могут быть образованы и
искусственным путем. Уже спустя несколько месяцев
немецкий биохимик В. Парр смог продемонстрировать
первые микрограммы искусственно полученного скотофоби-
на. С волнением профессор Унгар ввел их подопытным
животным. Получится ли т»аким образом боязнь
темноты? «Искусственная идея» сработала точно: животные —
словно они сами испытали жестокие пытки в темном
ящике— останавливались перед входом в темное убежище,
впадали в панику, убегали.
Знание впервые было получено в виде порошка.
Мысль обрела форму биотехнической программы. Ее
запускали в голову живого организма, и голова
реагировала точно по заданной программе —совершенно как
робот.
Эта демонстрация синтетического знания производила
столь беспокоящее впечатление, что вызвала сомнения
даже у исследователей мозга. Но Д. Унгар между тем
сумел выделить уже вторую молекулу знания, названную
амелитином.
Увидеть темную дыру, определить ее как
неподходящий объект, убежать — и все необходимые для этого
«мысли» удержать в одной-единственной молекуле?
Узнать сигнал звонка, перестать его бояться — и сохранить
это знание в мозгу при помощи всего одного вещества?
Как все это может происходить?
На такой вопрос до сих пор нет детального,
доказуемого ответа. По представлению Д. Унгара, сохранение
210

воспоминаний происходит таким образом, что подлинные
миникартины пережитого рисуются на огромной решетке
мозга как раз с помощью молекул памяти. Каким
образом это происходит, можно пояснить на упрощенном
примере.
Предположим, что человек впервые видиг цифру «4».
Он хочет ее запомнить. В этом случае он ее заучивает:
глаз проводит форму цифры в решетку мозга тысячами
нервных путей. Благодаря поступающим
электроимпульсам в решетке раздражаются клетки и соединяющие
провода именно в форме «4». Цифра появляется в решетке
мозга в виде совершенно точной копии. Импульсы тока
стимулируют образование совершенно новых веществ —
молекул памяти. Эти молекулы памяти отмечают свой
путь по волокнам и клеткам. Таким образом, в мозгу
образуется своего рода шаблон «4».
В принципе подобным образом происходят все
процессы запечатлевания в памяти.
Количество путей накопления воспоминаний,
используемых в решетке мозга, столь велико, что в течение всей
жизни оно не может быть исчерпано. Даже у 70- и
100-летних все еще найдется место для новых
отпечатков. Правда, в эти годы в голове уже будет от 10 до
100 миллионов различных молекул памяти. Но вся эта
«память» не наполнила бы собой даже водочной рюмки:
она весила бы около грамма.
Исследователи мозга уже сегодня убеждены в том,
что с этим достижением науки для человеческого
сознания наступает столь же ослепительный, сколь и
пугающий период. Впервые открывается возможность
рассмотреть знания под лупой, в лабораторной пробирке. Но на
ум приходит и нечто иное. С тех пор как существуют
люди, они всегда искали средства и пути овладения как
можно большим количеством знаний. Простейшим путем
познания было бы образование синтетических «молекул
211

информации». Вместо школы существовали бы «фабрики
знания», вместо учителя — шприц. И все муки учения
сменились бы легкой болью от укола в плечо. Дойдет ли
дело когда-нибудь до этого?
В принципе это не вызывает возражения
исследователей мозга. Если все виды информации сохраняются в
молекулах памяти, то это относится и к таблице
умножения, и к английскому языку, и к материалам урока по
биологии.
Однако на практике пройдет еще много времени,
прежде чем такие элементы памяти станут доступны нам
в пакетиках. Исследование мозга умерших людей
позволило бы найти подход к молекулам памяти. Но Д. Ун-
гар предупреждает: «Прежде чем мы сможем
приступить к этому, нам нужно будет существенно улучшить
наши методики выделения тех или иных веществ».
Считается вероятным, что молекулы знания животных
будут производить то же действие и в голове человека.
Порошок боязни темноты — скотофобнн, полученный из
мозга крыс, вызывает страх также у мышей и других
животных. Амелитин, молекула «привыкания к звонку»,
действует аналогичным образом на животных самых
различных видов. Теперь профессор Д. Унгар решил
провести рискованный опыт на самом себе. Он хочет ввести
себе амелитин — порошок крысиной памяти и
понаблюдать, что же после этого произойдет. «Быть может,—
говорит он с усмешкой,— я буду первым человеком,
которого крысиная мудрость приведет к познанию».

M. ЛИВАНОВ, О. ВИНОГРАДОВА,
С. РОЗАНОВ
Сомнительное вещество,
ошибочные идеи...
В последние годы на страницах многих газет и
журналов различных стран все чаще публикуются сообщения
о новой научной сенсации — «химическом переносе
памяти». О возможностях такого «переноса» и связанных с
этим надеждах для человечества уже поведали и
многие советские издания.
Что же новая сенсация обещает человечеству?
Оказывается, не будет больше долгих и трудных лет
учения. Не будет проблемы овладения сложной научной
информацией. Для этого достаточно будет проглотить
вещество, выделенное из мозга человека, уже владеющего
такой информацией. Или даже искусственно
синтезированный аналог этого вещества. Б. Сергеев в книге
«Тайны памяти», изданной в серии «Эврика» издательством
«Молодая гвардия», в главе «Пилюли из вашего
дедушки» пишет:
«Потребность читать отпадет. С романами Ремарка
и Хемингуэя молодежь познакомит жевательная резника.
Школьных занятий и лекций в вузах не будет. Сроки
обучения сократятся до минимума. Студентам технических
институтов еще в самом начале обучения будет
устраиваться грандиозный обед по сопромату, а медикам —
банкет по анатомии человека. Один вечер — и труднейший
материал усвоен». Этот текст проиллюстрирован юморн-
213

стической картинкой (весьма кощунственной, по нашему
мнению) —гориллоподобный субъект в подтяжках
запихивает в пасть таблетки, помеченные «том 1», «том 2»
и т. д., из коробки с надписью: «Пушкин. Полное
собрание».
Примерно в таком же роде излагается дело и в
других изданиях. В вышеопубликованной статье из
западногерманского журнала «Штерн» сформулирована та же
мысль: «Вместо школы существовали бы «фабрики
знаний», вместо учителя — шприц. И все муки учения
сменились бы легкой болью от укола в плечо».
Стоит ли обращать внимание на преувеличения,
свойственные нередко научной популяризации? Но дело в
том, что все эти заманчивые обещания преподносятся не
в качестве досужей фантазии, а как неизбежное (и
близкое) следствие неопровержимых научных фактов.
Поэтому прежде всего необходимо разобраться в том, с чем
мы имеем дело — действительно с неопровержимыми
научными фактами или с чем-либо иным.
В популярных изложениях усиленно создается
впечатление, что результаты опытов по «переносу памяти»
проявляются с полной ясностью, отчетливостью и
однозначностью. На самом деле это не так. Когда нам рас«
сказывают, что в известных опытах Мак-Коннелла пла-
нария, съевшая другую планарию, у которой был
выработан условный рефлекс на свет, подкреплявшийся током,
сама стала обладательницей этого рефлекса, такой
рассказ звучит убедительно. Беда только в том, что до сих
пор еще не удалось доказать, что у планарий вообще
можно выработать условный рефлекс. Американский
ученый Кэлвин, потративший три года на попытки
выработки у планарий четких условных реакций, не смог
получить хоть какого-либо устойчивого, воспроизводимого
эффекта, позволявшего без колебаний отличить
обученное животное от необученного. Это было подтверждено
214

целым рядом других работ. Можно ли говорить о
«переносе обучения», когда сам факт обучения не доказан?
Любое неприятное необычное раздражение (ток, свет,
пересадка планарии в экспериментальную камеру и т. п.),
по-видимому, вызывает у нее общее неспецифическое
повышение возбудимости. Вот этот неспецифический
эффект может проявляться и у планарнй-«каннибалов»,
съедающих своих «обученных» собратьев. Анализ
статистических данных самого Мак-Коннелла, приведенный
на одном симпозиуме, показал, что доказательства
специфического «переноса» обучения у планарии
основываются на неправильных экспериментальных данных.
Может быть, более убедительны данные по «переносу
памяти», полученные на мышах, крысах — животных,
способность которых к обучению не вызывает сомнения?
Следует сразу несколько разочаровать тех, кто поверил
заверениям прессы о мгновенной «пересадке знаний»: в
научных исследованиях речь идет лишь о некотором
ускорении, облегчении обучения у животных-«реципиен-
тов», находящихся в тех же экспериментальных
условиях, в которых обучались «доноры». Например, крысы,
которым введен «скотофобин», не только не «впадают в
панику» и не убегают, но заходят в темную камеру и
проводят там от трети до половины времени эксперимента,
хотя никто не заставляет их входить туда. Именно по
количеству времени, которое животное проводит в
темном отделении, а вовсе не по паническому бегству
оцениваются результаты эксперимента.
Однако опыты с переносом «боязни темноты» были
только началом. Теперь появляются сообщения, что,
вводя «мозговой экстракт» обученных животных в брюшную
полость необученных, можно научить их избегать синий,
зеленый или красный цвет, «перенести» умение
нажимать на рычаг или открывать дверцу при звуке щелчка.
В одной из последних статей профессора Унгара утверж-
215

дается, что таким способом крысам удается «пересадить»
даже такие навыки, как последовательность поворотов
(до шестнадцати!) в сложном лабиринте. (Отсюда
действительно рукой подать до химического переноса
высшей математики!) Однако анализ результатов обучения
и в этом случае показывает, что никаких
принципиальных отличий в овладении навыков у «обученных» крыс
нет — есть лишь небольшое ускорение времени добега-
ння до цели; у контрольных крыс после 6 дней обучения
оно равно примерно 30 секундам, а у крыс, которым
«перенесли память о лабиринте», при такой же
длительности обучения оно на 4—5 секунд меньше.
Таким образом, рассмотрение результатов опытов по
«химическому переносу памяти» показывает, что смысл
этих фактов значительно скромнее, чем это пытаются
представить.
Но даже и эти результаты становятся
сомнительными, когда их, как это принято в науке, начинают
проверять другие исследователи. И здесь мы сталкиваемся с
поистине удивительным обстоятельством: факты
«химического обучения» обнаруживаются в некоторых
лабораториях и не обнаруживаются во многих других.
Еще в 1966 году представители 27 американских
лабораторий выступили с заявлением о невозможности
воспроизвести феномен «переноса информации». Анализ
исследований, подтвердивших и опровергнувших «перенос
памяти», проведенный американским ученым Дайалом
(сам он — рьяный сторонник «переноса»), показывает,
что опыты «удаются» только у 50 процентов ученых,
ставивших эти эксперименты. При этом отрицательные
результаты учтены отнюдь не все (например, указанное
заявление 27 лабораторий считается за один
отрицательный результат). Это не мешает автору воскликнуть:
«Вывод неизбежен: перенос памяти — реально существующее
явление!»
216

У сторонников «переноса памяти» есть еще один
«неотразимый» аргумент: дескать, дело это очень тонкое, и,
чтобы добиться успеха, необходимо учитывать огромное
количество разных факторов. Для «переноса» имеют
значение, оказывается, такие факторы, как длительность
действия примененного при обучении условного
раздражителя, день недели, в который начаты опыты (лучше в
среду, а не в пятницу), длительность обучения (при
обучении в течение 6 дней «перенос» есть, а при обучении
в течение 7 дней его нет), направление движения (если
животное учат обходить препятствие справа — «перенос»
есть, а при обучении обходу слева — нет) и т. д. Более
того, имеет значение даже место работы ученого. Так,
Унгар в США и Циппель в ФРГ получали золотых
рыбок для опытов по «переносу памяти» от одной и той же
итальянской фирмы. Циппель обнаружил, что эти рыбки
имеют сильное врожденное стремление к красному свету
и избегают зеленого. Эту естественную тенденцию он у
них преодолел" и новый навык «перенес» необученным
рыбкам. В то же время у американца Унгара рыбки
почему-то обнаружили врожденное предпочтение к
зеленому свету и отвращение к красному.
Мы приводим здесь лишь наиболее анекдотические
из условий воспроизведения «переноса памяти». Есть и
другие, с научной точки зрения не менее удивительные.
Одно ясно из анализа конкретных опытов: здесь
нарушается основное и непреложное требование науки —
воспроизводимость результатов. Вы можете потратить время на
опровержение феномена «переноса», а вам скажут, что
вы просто живете в другой стране. Все это угрожающе
напоминает ситуацию с парапсихологией, где факты и
доказательства всегда есть, всегда на уровне «фифти-
фифти» и всегда требуют для своего воспроизведения
счастливого стечения обстоятельств и соблюдения
десятков ритуальных условий. Таким образом, достоверность
217

ii воспроизводимость фактов «переноса памяти» в
действительности таковы, что уже 15 лет эти работы не
выходят из категории сомнительных.
Тем не менее на основании таких экспериментов
выдвигаются теоретические представления о химических
механизмах памяти. Профессор Унгар и его не слишком
многочисленные, но активные последователи широко
публикуют целый набор гипотез о «молекулярном
кодировании памяти». Позиция сторонников этого направления
сводится к тому, что все разнообразие реакций
животного или человека вызывает формирование такого же
разнообразия различных веществ в его мозге, каждое из
которых представляет собой «запись» определенного
события. Только допуская это, можно говорить о
«химическом переносе памяти» и надеяться на создание
«порошка знания».
Могут ли, однако, клетки мозга вырабатывать для
каждого нового события внешнего мира новое особое
вещество, новую особую «молекулу памяти»? Хорошо
известно, что любое вещество может вырабатываться
клеткой только в том случае, если оно «запрограммировано»
в генетическом аппарате данной клетки. Отсюда следует
необходимый вывод: вся информация о внешнем мире,
если она может записываться в молекулах, должна быть
записана в генетическом аппарате клетки, а поскольку
генетический аппарат один и тот же у всех особей всех
поколений биологического вида, то, договаривая мысль
сторонников «молекулярного кодирования» до конца,
следует сказать, что все, что открыто и создано
человечеством от века, было заранее вложено (кем? когда?) в
мозг каждого человека. У некоторых счастливцев лишь
складывались условия, снимавшие запрет с одной из
нереализованных генетических возможностей, и тогда
рождались новые открытия или произведения
искусства.
218

Можно, например, представить себе, будто уже в
мозгу человека, скажем X века, спали готовые системы для
рождения «Гамлета» или теории относительности. Для
их реализации просто не сложилось подходящих
химических условий... Более того, выходит, что в каждом из
нас живет «память будущего» — невостребованным
грузом в нашем мозге лежат уже готовые творения XXV,
XXX и прочих грядущих веков... Конечно, все
сказанное— доведение точки зрения сторонников
«молекулярного кодирования» до абсурда. Но несомненно также и
то, что все это логически вытекает из развиваемой ими
концепции.
Все основные биохимические вещества,
вырабатываемые нервными клетками, принципиально не меняются в
ходе эволюции — от животных, способных к
примитивному обучению, до человека, овладевающего огромным
багажом информации. Вместе с тем известно, что в ходе
эволюции поразительным образом возрастает число
нервных элементов, а также число и степень сложности
контактов между ними. На этом и других основаниях
большинство ученых в настоящее время считают, что запечат-
ление новой информации зависит от тонких пластических
перестроек взаимодействия нервных клеток под влиянием
сигналов, поступающих в мозг из внешней среды, и имеет
сложную, системную организацию, вовлекающую
множество нервных клеток в каждый акт обучения.
Разумеется, функционирование клетки обеспечивается
определенными молекулярными системами, но это не значит, что
существуют особые «молекулы памяти». Есть «молекулы
мышечного сокращения», но нет «молекул входа в зону»
у хоккеистов, как нет и «молекул антраша» у балерин.
Далее, никто, конечно, не будет отрицать существования
биохимических процессов, протекающих в мозге во время
его активной работы. Однако никто не доказал, что эти
процессы при запоминании цифр «4» или «5» качествен-
219

но различаются. В этом и заключается, по сути дела,
разница в оценке роли биохимических механизмов
памяти сторонниками и противниками «молекулярного
кодирования информации». (Кстати, заметим попутно, что
представление об «изображении» цифры «4» в коре
головного мозга, приводимое журналом «Штерн»,
находится в вопиющем противоречии с фактами. В этой связи
стоит привести слова крупного американского неирохи-
мика Лоури: «Молекулярный подход к памяти
напоминает попытку взять телевизор и вычислительную
машину, размолоть их в порошок и, производя химический
анализ, пытаться определить, где же находится
источник всех красивых цветных изображений и сложных
вычислений».)
Несомненно, что те опыты сторонников «переноса
памяти», в которых удавалось наблюдать некоторые
изменения поведения животных, могут найти рациональное
объяснение вне рамок представлений о «молекулярном
кодировании». Науке известно достаточно много
веществ, формирующихся в самом организме (гормонов)
или вводимых в него психофармакологических средств,
которые могут вызывать различные изменения
поведения. Скажем, введением определенных гормонов можно
вызвать у крыс такие сложные формы деятельности, как
строительство гнезда, материнское поведение,
оборонительные реакции. Возникающие изменения являются
следствием сложных биохимических сдвигов внутренней
среды организма, изменения уровня работы некоторых
центров мозга и других органов, но не результатом
получения какой-то информации о событиях, происходящих
во внешнем мире. Голландский биохимик де Вид
проанализировал влияние различных частей молекул
одного гормона, а также «скотофобина» на разные
формы поведения животных. Он показал, что эти части
молекул обладают совершенно аналогичным действием.
220

Именно вследствие такого сходства и может возникнуть
ложное впечатление «переноса обучения». Эта точка
зрения подтверждается несколькими работами
американских исследователей (Беннета, Франка и других),
которым удалось «перенести память» не экстрактами мозга, а
экстрактами печени обученных животных. Поскольку
печень невозможно считать хранилищем памяти, остается
полагать, что эффекты так называемого «переноса
памяти» имеют иное объяснение, чем то, которое
предполагается сторонниками «молекулярного кодирования
поведения».
Мы думаем, приведенных примеров достаточно для
того, чтобы читатель понял, -что речь идет не просто об
«упрямстве» и «консерватизме» приверженцев
классической концепции памяти. Если бы факты «молекулярного
переноса» оказались надежно воспроизводимыми, если
бы их нельзя было объяснить известными механизмами
работы нервных клеток, физиологи, разумеется, признали
бы эти факты. Однако огромный экспериментальный
материал, накопленный нейрофизиологией, говорит о том,
что претензии «молекулярного кодирования» совершенно
неосновательны.
Почему же при всем этом работы по «переносу
памяти» развиваются в нарастающем темпе?- Причин тут, по-
видимому, несколько. Это может быть искренняя, но
излишняя увлеченность, подогреваемая практической
перспективностью задачи. Не исключена такая причина, как
недостаток знания смежных разделов биологии. А
иногда возможны и менее простительные причины.
Поразившая капиталистический мир инфляция не могла не
затронуть финансирование научных работ. Крупные
ассигнования, отпускавшиеся на научные исследования в 1950—
1960-х годах, в настоящее время резко сокращаются.
Закрывается много второстепенных научных организаций,
масса ученых вынуждена искать себе применение вне
221

сферы научно-исследовательской работы, получение
фондов для продолжения исследований, продление
договоров на следующий год становятся труднейшей
проблемой. В этих условиях совесть ученого подвергается
тяжкому испытанию. Те, кто не выдерживает его, зачастую
избирают шаткий, но на время спасительный путь
создания дутой «научной» сенсации. Для этого нужно по
возможности избрать идею, во-первых, сулящую немалые
практические выгоды, а во-вторых, достаточно простую
и доходчивую, ибо люди, от которых зависит финансиро«
вание науки, не всегда способны разобраться в
сложностях научного исследования. А что может быть
заманчивее для человечества, чем обучение без обучения,
обучение без труда, обучение за обеденным столом? Однако,
хотя современная наука действительно могущественна,
вряд ли она может избавить человека от необходимости
думать и превратить его из человека разумного в
человека переваривающего. Сотни тысяч лет биологической
эволюции и тысячи лет социального развития человека
наделили его способностью усваивать опыт прошлого и
создавать новое иными способами, чем «поедание
родителей». Мы сохраняем веру в науку и ее способность
различными путями — за счет лучшей организации
потока информации, познания законов психики,
фармакологических воздействий на физиологию и биохимию
мозга— облегчить каждому человеку труд овладения
грандиозным интеллектуальным богатством, накопленным
человечеством. Однако отнесемся с уважением к опыту
наших дедушек и не будем делать из них... пилюли.
И давайте осторожнее относиться к научным
сенсациям, в особенности когда от нашего отношения к ним
зависит, в какой степени научные силы общества будут
отвлекаться на создание очередного perpetuum mobile.
Заметим в заключение, что, возражая критикам,
сторонники «молекулярного кодирования знаний» указывают,
222

что многие великие научные теории встречались
поначалу «в штыки», но это не помешало им со временем
занять истинное место в науке. Это, конечно, так, но
история науки знает несравненно больше теорий, претензии
которых оказались в конце концов несостоятельными.
Мы уверены, что теория «химического переноса памяти»,
несмотря на ее необычайно заманчивые перспективы,
имеет крайне мало шансов войти в фонд той
совокупности знаний о реальном мире, которая составляет науку.

HOMO SAPIENS:
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ РОБОТ
ИЛИ РАЗУМНЫЙ ЧЕЛОВЕК!
Человеческий мозг... Ученые многих стран пытаются раскрыть
механизмы его работы, механизмы мышления. Насколько близки они
к своей цели? Что может повлечь за собой овладение желанным
знанием?
В частности, исследователи пытаются доказать, что механизмы
памяти следует искать в химии и структурной организации мозга,
прилагают усилия, чтобы обнаружить вновь образовавшиеся
молекулы в мозгу дрессированных животных. Особенно
активизировались эти опыты после сенсационного сообщения об экспериментах
с планариями. Несмотря на примитивность «интеллекта» планарий —
маленьких лопатообразных червей,— удалось обучить их решению
простых лабиринтных задач, после чего они были скормлены
необученным планариям. В результате последние будто бы «запомнили»
те же самые лабиринты.
В дальнейшем подобные опыты повторялись на других
животных. Известный американский психолог, профессор Дэвид Креч
проводил их на крысах, делая необученным животным инъекцию
мозгового вещества, взятого у обученных. Как следствие
соответствующие навыки, по сообщениям печати, вырабатывались у необученных
крыс гораздо быстрее.
Значит ли это, что открыто явление «переноса», «пересадки»
памяти? Среди исследователей нет единства как в оценке последствий
возможных открытий, так и в истолковании нынешнего состояния
науки о мозге. Точку зрения профессора Д. Креча, изложенную им
в статье, написанной для «Литературной газеты», оспаривает
известный советский нейрофизиолог, академик П. Анохин.

Д. КРЕЧ
Опасность станет реальностью
Хотя научно-фантастические вымыслы о
преобразовании деятельности мозга еще не стали реальностью, они,
я думаю, непременно осуществятся в ближайшем
будущем. И когда это время придет, перед нами встанут
проблемы более устрашающие, чем те, которые возникли
после известных событий, когда физики-атомники
продемонстрировали обществу свои достижения...
Как всякий профессиональный ученый, я могу
высказывать самые рискованные предположения в кругу
близких, но обязан быть осторожным в публичных
выступлениях. Однако сегодня я забуду об этих правилах и
позволю себе, оттолкнувшись от опытов над животными,
поговорить о возможных последствиях таких опытов для
людей.
Я твердо убежден и заявляю об этом со всей
ответственностью, что в течение 5—10 лет станет возможным
с помощью психологических и химических мер
значительно увеличить интеллектуальные способности человека.
Сейчас уже имеется целый класс веществ, которые
могут улучшить память животных, а также их
способность решать лабиринтные задачи. Причем это
улучшение памяти проявляется у особей различной
генетической одаренности. Кроме того, химические вещества по-
разному действуют на различные породы животных.
Скажем, в одних случаях на туповатых животных лучше дей-
15 3;ik;u :5:fö7 225

ствует пикротоксин, который не оказывает заметного
влияния на более одаренных, в других случаях более
эффективным оказывается метразол. Химические
средства не только улучшат у животных способность к
запоминанию, но также смогут сделать их всех потенциально
равными по интеллекту, в то время как бог — или
наследственность— создал их неравными! Это открытие
особенно важно применительно к человеку с точки зрения
социальных последствий. Оно вселяет в меня
одновременно и надежды, и дурные предчувствия.
...Когда мы изучим, как те или иные вещества влияют
на работу мозга, мы сможем начать целенаправленные
поиски химических агентов, которые уменьшат
страдания больных шизофренией, устранят провалы памяти у
престарелых, компенсируют беспомощность умственно
отсталых детей — словом, облегчат участь всех тех, кто
страдает от недостаточной функциональной
деятельности мозга. При появлении большого ассортимента
химических веществ, воздействующих на мозг, можно будет
управлять отдельными людьми и большими их группами,
причем делать это исподволь и не собирая будущие
жертвы в одном определенном месте.
Несколько примеров для иллюстрации.
Употребление некоторых антибиотиков приводит к
временному стиранию памяти — это продемонстрировано на
золотых рыбках. Насколько благотворным было бы
введение небольшой дозы подобного лекарства человеку,
которого должны оперировать без анестезии, или же
сделать инъекцию свидетелю какого-либо ужасного
происшествия, травмирующего его душу. Такое лекарство
навсегда стерло бы ранящие воспоминания. Но эта же
методика может быть использована в корыстных целях на
людях, подозреваемых в уголовных преступлениях, или
на политических заключенных. Принуждая к
признаниям или выпытывая информацию недопустимыми мето-
226

дами, а затем, вводя лекарства, можно полностью
«стереть» у пациента воспоминания, заставить его забыть,
при каких условиях он «заговорил».
Однако дело, по-видимому, не ограничится этим.
Химические вещества, введенные в систему водоснабжения,
в пищу или распыленные над землей, могут
воздействовать на массы людей, причем жертвы такой обработки не
будут иметь об этом ни малейшего представления. Мало
вероятно? До некоторой степени, да. Надежду вселяет
тот факт, что человечество по причинам моральным или
практическим не использовало бактериологического
оружия в военных целях, что со времени первой мировой
войны запрещены газы. Тем не менее массовое
применение веществ, влияющих на мозг, не кажется мне
невозможным.
Рассмотрим теперь всю проблему с иной точки
зрения.
Как я уже сказал, весьма вероятно, что в грядущем
десятилетии будут разработаны лекарства для
умственно отсталых людей. На первый взгляд это было бы
благодеянием для человечества. Однако проблема не так
проста, как кажется. Мы сумеем облегчить жизнь ныне
здравствующим умственно отсталым людям, но тем
самым внесем хаос в жизнь тысяч еще не родившихся
существ. В самом деле, сейчас умственно отсталые люди
не стремятся жениться и произвести потомство. Значит,
их дефектные гены исключаются из наследственности
человечества. Однако химическая терапия в состоянии
вернуть этих людей к нормальной жизни, включая женитьбу
и рождение детей, никак не изменяя в то же время их
дефектных генов. Следовательно, наследственные
признаки умственной отсталости будут передаваться от
поколения к поколению. Разумеется, потомство таких
людей можно будет «поддерживать» с помощью тех же
средств. Но это ляжет непосильным бременем на буду-
227

щую медицину, бременем, которое с каждым новым
поколением будет становиться все тяжелей.
Это рассуждение не означает, конечно, что мы не
должны применять все знания, какие только имеем, для
лечения людей. Я не призываю также мешкать с поисками
новых сведений, которые в принципе могут привести как
к благоприятным, так и к дурным последствиям. Я
привел этот пример лишь для иллюстрации моего
утверждения, что любое достижение науки, как только оно
становится применимым в массовом масштабе, подчас
приносит с собой опасности, почти непреодолимые.
...Эксперименты, проделанные в пашей лаборатории
в Беркли, показывают, что не только химические
вещества влияют на поведение животного, но само это
поведение влияет на химию мозга. Мыши, выросшие в
обедненных условиях, без специальных развивающих игр,
развлечений, лабиринтных задач, обладают
«ухудшенным» мозгом, относительно тонкой и легкой корой,
пониженным кровоснабжением, слабой ферментативной
активностью, меньшими размерами нервных клеток. И все
это независимо от генетического происхождения
животного и качества получаемой пищи.
Конечно, нельзя заранее распространять на человека
все результаты исследований, полученные на мышах. Но
в то же время было бы преступлением вообще не думать
об аналогии. Ведь если дальнейшие исследования
покажут, что наши данные о животных применимы и к
человеку, может оказаться, что мы обнаружили это слишком
поздно... И, кроме того, мы живем в такое время, когда
срок от лабораторных открытий до их необдуманного
массового применения стал удивительно коротким.
Те же самые наши исследования, как и работы других
лабораторий, говорят о том, что, однажды создав для
человека определенное психологическое окружение в
ранний период жизни, мы сможем так повлиять на развитие
228

его мозга, что он вырастет с отсталым или с развитым
умом. И это будет связано с такими изменениями мозга,
которые окажутся необратимыми.
После всего сказанного можем ли мы быть уверены,
что никто не попытается управлять обществом, взяв под
контроль условия обитания разных сообществ людей?
Легко представить себе, как таким образом можно было
бы создать группы интеллектуально развитых или
отсталых индивидуумов. В технически развитой
цивилизации это может повлечь за собой устойчивую разницу
между управляющей и управляемой группами, между
правящей нацией и подчиненными ей. В конце концов
управление обществом будущего может быть
«запрограммировано» на. специальных площадках для игр в
группах дошкольного воспитания...
...На ком же в таком случае лежит основная
ответственность за использование результатов исследований?
Я убежден, что вопросы этики, человеческих ценностей,
социального блага — это именно те вопросы, которые
должны всегда заботить ученого. Быть «чистым»
ученым— это не значит исключить себя из рода
человеческого, стать выше того зла, которое может обрушиться
на общество, или отказаться от ответственности за
результаты своей работы.
В то же время я не считаю, что ученый именно как
ученый в большей степени, чем все остальные мыслящие
люди, готов решать этические вопросы и определять, что
есть благо. Исследователи мозга должны признать, что,
поскольку их работа касается всех, они и должны
опираться на мудрость всех.
Разумеется, ученые могут внести свой особый вклад,
основанный на специальных знаниях. Мы должны со всей
возможной полнотой просветить публику, показав ей,
чего ученые не могут сделать, равно как и то, чем они
занимаются. Правдивая информация— вот чего общество
229

вправе потребовать от ученых. Мы не можем ждать, как
это было с физиками-атомниками, времени после взрыва,
когда нам пришлось бы обратиться к обществу с
заявлениями об угрызениях совести и чувстве вины.
Десятки вопросов требуют ответа уже сегодня, хотя
практически они могут возникнуть лишь завтра. Если
завтра психологическими и химическими мерами мы
сможем улучшить интеллект, сблизив уровни одаренных и
малоспособных (поскольку вполне возможно, что первые
окажутся невосприимчивыми к таким мерам), кто будет
работать лесорубом или продавцом воды? Если,
комбинируя психологию и химию, мы сумеем влиять на
специфические способности или группы способностей —
литературные данные, призвание к логическому мышлению,
артистический талант,— кто в состоянии оценить, к чему
это приведет? И кто будет решать, кому кем быть?
Родители? Школьный совет? Или аптекарь, знающий цену
таблеткам? Как мы будем принимать решения? На
основании телевизионной рекламы? Политической
целесообразности?
Вот что я имел в виду, когда говорил о возможных
следствиях нашей работы. Поистине она может поставить
поразительные по своей новизне проблемы.
Может быть, это всего-навсего дикая, необузданная
фантазия? Пожалуй, сегодня это так. Но вспомните, что
в лабораториях Питсбурга, Беркли, Нью-Йорка,
Мичигана крысы, рыбы, мыши и обезьяны уже получают
порции химических веществ и живут, полностью
контролируемые волей и желаниями своих хозяев. И я не думаю,
что говорил о чистой бессмыслице. Все это так
возможно, так возможно...

П. АНОХИН
В наших силах
предотвратить угрозу
— Петр Кузьмич, нас прежде всего
интересует, как вы относитесь к тем опасениям,
которые высказывает профессор Креч в
отношении возможных социальных последствий
научного исследования мозга.
— Эти опасения, естественно, нельзя не разделить,
хотя трудно предсказать конкретный срок, когда мы
научимся столь точно и столь радикально изменять
химическими средствами функции мозга, как об этом говорит
профессор Креч, но существо дела от этого не меняется.
По сути дела, фармакология уже и сейчас имеет
достаточно средств для массового психологического
воздействия. Все зависит от того, с какими намерениями эти
средства применяются — с добрыми или злыми. Помимо
прочего, у человечества ведь есть опыт, когда работа
необычайно форсируется. Вряд ли в сороковом году кто-либо
мог предвидеть, что через пять лет на Земле разорвется
первая атомная бомба. Она, разумеется, не была
детищем «чистой» науки, но прежде всего — продуктом
величайшего кризиса, в который мир был втянут фашизмом,
а также потенциальным инструментом грядущих
кризисов, которые тогда только замышлялись. Но этот же
пример хорошо иллюстрирует, каким образом те или иные
действия ученых «именно как ученых» могут
способствовать возникновению сложных социально-этических
проблем.
231

Профессор Креч надеется на благоразумие
человечества. Однако боюсь, что в приложении ко всему
человечеству благоразумие есть понятие условное. Мы видим,
например, что существование соответствующих
международных соглашений (на них-то и ссылается с
надеждой профессор Креч) не помешало американцам
применять во Вьетнаме отравляющие вещества, хотя все
прогрессивные люди считают подобные акты чудовищным
преступлением. Мы вновь и вновь становимся
свидетелями того, как те или иные, вначале, может быть, мирные
исследования доводятся до своего «логического»
завершения и немедленно обрушиваются на людей. Можно ли
предотвратить это?
Коль скоро получены конкретные прикладные
результаты научных исследований, могущие принести зло,
у потенциального агрессора появляется соблазн их
использовать, а воспрепятствовать этому представляется
подчас делом весьма трудным. Это наводит на мысль,
что, возможно, международный контроль, скажем
контроль ООН, надо осуществлять не только над
использованием тех или иных результатов науки, но и над самими
исследованиями, которые могут привести к опасным
результатам. Научное прогнозирование — необычайно
трудная задача. Сейчас его можно осуществлять,
вероятно опрашивая специалистов. И тут я вполне согласен
с профессором Кречем, что было бы полезно широко
информировать всех граждан о тех проблемах, которые
стоят перед учеными. Каждый высказывает свое мнение,
но в конце концов получится, что мы опираемся на
«мудрость всех».
— Каково же ваше мнение о возможности
искусственного влияния на работу мозга?
— Уровень современных знаний о мозге вполне
допускает попытки такого влияния. Однако многие
сенсационные сообщения опираются, по сути дела, на весьма ма-
232

лые доказательства. Я не исключаю, что бурно
развивающаяся нейрохимия вплотную подойдет к
сознательному управлению памятью. Однако опыты, связанные с
дрессировкой животных, выработкой у них условных
рефлексов, я не считаю в этом смысле доказательными.
Что касается «таблеток памяти», то они могут
оказаться лишь побочными активаторами процесса
запоминания и никак не затрагивать его интимных механизмов.
Разработка проблемы мозга вообще и памяти в
частности сейчас в таком состоянии, что больше всего надо
бояться какой-либо догматизации. Каждый день может
принести поразительные открытия о работе мозга. Это
сразу поднимет всю проблему на более высокий уровень,
и с этого уровня наши прежние восторженные мнения
пли страхи покажутся нам несколько наивными.
Развивающуюся науку вообще и науку о мозге в
частности можно представить как пирамиду, состоящую из
принципиально различных по качеству частей. Ближе к
основанию располагаются знания и достижения, которые
проверены на протяжении веков или по крайней мере
десятилетий. Наоборот, верхняя часть пирамиды — это тот
активный «конус роста», в котором смешаны творческие
концепции, рабочие гипотезы и даже догадки — часто
смелые и парадоксальные. Так что любая догматизация
приводит к замораживанию всей пирамиды — от
основания до вершины. Поднятые профессором Кречем
проблемы я бы отнес к «конусу роста».
— Нет ли в таком случае опасности, что
исследование, поиск могут стать
одновременно и результатом, ведь, согласно
нарисованной вами схеме, изыскания ведутся в
известной мере на ощупь? И потом: каким образом
делать прогнозы в этой области науки?
— Разумеется, опасность, о которой вы говорите,
существует. И если когда-то состоятся попытки сделать ин-
233

тсллектуальныс способности людей продуктом
химических и обучающих лабораторий, то вполне может
случиться так, что при последующем развитии науки, с
более высокого ее уровня, мы увидим, что внесли в мозг
человека необратимые изменения, которые, к несчастью,
уже нельзя будет устранить.
Именно поэтому все исследователи мозга должны
сосредоточить свои усилия не на отдельных, частных,
проблемах, как бы заманчивы они ни были в смысле
немедленного приложения, но постараться найти общий
подход к изучению фундаментальных свойств мозга. Мы
должны признать, что современная нейрофизиология —
наука о мозге — не имеет большой теории, которая
могла бы вывести исследователя из тупика, образованного
нагромождением неорганизованных фактов.
В такой ситуации нет ничего необычного. Отсутствие
развернутой теории — довольно распространенный
дефект в науке. Среди крупных ученых, подходящих к
изучению мозга с совершенно разных позиций, укрепляется
мнение, что дальнейшая детальная разработка
отдельных вопросов приносит все меньше и меньше пользы, что
надо заняться поиском общих принципов организации
головного мозга. Многие выдающиеся исследователи с
прискорбием констатируют нашу неспособность хотя бы
в общих чертах описать эти общие принципы. И хотя
ученые, исследующие работу мозга, трудятся не
покладая рук, значительная часть их работы никем и никогда
не будет использована, потому что опыты ставятся
без всякой системы и специальная литература
буквально наводнена сообщениями о весьма
бессодержательных экспериментах...
Здесь не место подробно останавливаться на нашей
собственной позиции. Скажу только, что попытку
создать «универсальный ключ» мы сделали еще 35 лет тому
назад, предложив теорию функциональной системы.
234

Подтверждение тому, что это был правильный шаг и что
последующие работы в этом направлении были
необходимы, можно найти в мировой научной прессе, которая в
последние годы все больше склоняется к системному
подходу, предложенному нами для объяснения
принципов организации нервной деятельности. Наш приоритет
признал, в частности, и Норберт Винер. Смысл наших
обобщений состоит в том, что мы нашли точное место
памяти как фрагмента большой системы процессов,
которые происходят в мозге.
— Выше мы говорили о тех опасностях,
которые, не исключено, принесут с собой
исследования мозга. Но ведь сама по себе
возможность найти, скажем, радикально новый
способ улучшения памяти представляется в
высшей степени привлекательной, не
правда ли?
— Не лучше ли развивать память естественным
образом? Я имею в виду возбуждение некоторых
активирующих центров мозга, и в особенности влияние эмоций
на память. Напомню остроумную оценку памяти,
данную Оноре де Бальзаком, который говорил, что память —
это оборотная сторона страсти. И если уж говорить о
действительных ее стимуляторах, которые доступны всем, то
это прежде всего возбуждение интереса к
запоминаемому и общее повышение уровня эмоциональной жизни
человека. Мозг любого нормального человека обладает
такими ресурсами, что мы прежде всего должны изучить
и использовать именно эти его ресурсы для повышения
активности интеллекта.
Не нужно думать, что такой естественный подход
исключает всякого рода стимулирование нервных
процессов и химическое воздействие на мозг в тех случаях,
когда оно оказывается единственным способом повысить
эффективность его деятельности. Но вряд ли можно счи-
235

тать правильным, если мы среди самых широких слоев
населения сделаем слишком популярной надежду на
«таблетки памяти». Мне такая пропаганда кажется
демобилизующей: зачем работать над собой, улучшать
социальные условия существования человека, если можно
создать таблетки, повышающие интеллект? В этом плане
работы коллектива ученых университета в Беркли,
комбинирующих биологические и социальные моменты в
развитии памяти, мне представляются более
продуктивными, чем чисто химический подход. Лет десять назад я
читал лекции в этом университете и имел возможность
познакомиться с рациональным, так сказать,
«социально-химическим» подходом профессора Креча в его
собственном изложении.
И разумеется, чтобы сознательно управлять памятью,
надо расшифровать ее механизмы. Мне кажется, что
работы в этом направлении развиваются несколько
односторонне. Что я имею в виду? Исследователь мозга
должен интересоваться не только тем, как фиксируется в
памяти информация. Одновременно он должен
пытаться расшифровать процесс «воспоминания» —
«считывания» того, что зафиксировано в молекулярных кодах. Так
называемая «плохая память» может быть обусловлена не
только тем, что впечатления не фиксируются в мозге, но
и тем, что зафиксированные впечатления не
извлекаются в нужный момент. К сожалению, эта вторая сторона
проблемы разработана наиболее слабо.
Все исследователи отмечают прямо-таки
невероятную прочность молекулярных соединений,
определяющих запоминание. Тем не менее в жизни мы незаметно
для себя и без всяких усилий извлекаем из памяти
чрезвычайно обильную информацию. Здесь уместна такая
аналогия. Как бы мелко мы ни дробили молотом кусок
мрамора, мы не получим из него свободного углекислого
газа. Но посмотрите, с какой легкостью этот мрамор от-
236

дает углекислый газ, едва его коснулась капля серной
кислоты!
В нашей работе мы уделяем особое внимание именно
второму механизму — извлечению информации из
памяти— и подошли к его расшифровке. С нашей точки
зрения, закодированные в белковой молекуле жизненные
впечатления извлекаются с помощью специфических
ферментативных цепей, которыми внешний мир, как
щупальцами, распоряжается в молекулярном
«хозяйстве» нервной клетки. Когда мы проникнем в этот
лабиринт, тогда станет ясно, почему из памяти извлекается
именно то, что нужно в конкретной ситуации.
Быть может, в нашей беседе я высказался по
некоторым вопросам более осторожно, чем следовало бы. Я бы
не хотел, чтобы читатель думал, будто я смотрю на нашу
науку скептически или недооцениваю ее важности.
Хотя я не могу быть беспристрастным в этом вопросе,
познание сущности работы мозга представляется мне,
как и многим моим коллегам, задачей более
значительной, чем другие проблемы. Ведь все виды деятельности
человека, все взаимоотношения между людьми, что бы
ни лежало в их основе, все виды творчества, надежды и
перспективы человечества связаны с работой и
совершенствованием мозга. Как выразился один крупный
ученый, не будь человеческого разума, вся драма
мироздания разыгрывалась бы перед пустым залом.

ЭЛЕКТРОДЫ В МОЗГЕ
Наука XX века приступила к штурму одной из величайших тайн
природы, одного из сложнейших и совершеннейших ее творений —
человеческого мозга. При этом не только исследуются
закономерности работы мозга, но и осуществляются прямые воздействия на него
с целью управления поведением человека. Достижения науки вновь
поставили перед обществом неотложную задачу определения
допустимых границ их применения.
При этом обнаруживаются разные подходы к проблеме,
обусловленные различием в мировоззрении, в понимании сущности
человека и закономерностей развития человечества. Один из этих
подходов, порожденных социальной практикой капиталистического
Запада, исходит из того, что уродливость жизни, общественные
конфликты и катастрофы возникают в связи с изначальной ущербностью
человеческой психики, врожденной агрессивностью человека, и
поэтому для устранения социальных уродств предлагается изменить
природу человека, «переконструировать» его мозг. Другой подход
исходит из противоположного утверждения: именно уродливая
социальная среда вызывает уродливое развитие психики человека,
поэтому в переделке нуждается не его мозг, а социальная система.
Спор, по существу, идет о важных философских, моральных
вопросах.
Этим вопросам посвящено публикуемое ниже (в сокращенном
виде) интервью одного из основоположников «прямых» методов
изучения мозга, известного американского нейрофизиолога,
профессора Хосе Дельгадо, которое он дал корреспонденту журнала «Нью-
Йорк тайме мэгэзин», и комментарий советского ученого, члена-
корреспондента АН СССР Н. Бехтеревой.

X. ДЕЛЬГАДО
Конструировать человека?
— Мы поговорим о любви, о войне, о ненависти,—
начинает свой рассказ профессор, доктор Хосе М. Р. Дель-
гадо из Медицинской школы Иельского университета,—
но темы эти мы рассмотрим по-новому— изнутри
работающего мозга. Что там совершается, что происходит
в нервных клетках, когда мы разговариваем, когда мы
ведем себя так или этак, когда чувствуем что-нибудь?
У нас есть теперь новый способ изучения поведения,
новая методология, которую мы разработали.
Называется «новая методология» ЭСМ —
электрическое стимулирование мозга. Дельгадо — один из тех,
кто первым ее разработал и усовершенствовал. И он
также страстный провозвестник нового,
«психоцивилизованного» общества, члены которого будут
воздействовать на собственные мозговые функции и изменять
их для создания «более счастливого, менее
агрессивного, лучше сбалансированного человека».
В белом лабораторном халате Дельгадо сидит за
столом в своем кабинете.
— Так что вы хотите, чтобы я вам рассказал? —
спрашивает он.— Род человеческий находится сейчас на
поворотном пункте своей эволюции. Мы уже очень
близко подошли к тому, что будем в состоянии сами
конструировать свои мозговые функции. Вопросв том, какого
сорта людей мы хотели бы, по идее, сконструировать.— Он
улыбается: — Сейчас не только планировка наших горо-
239

дов очень плохая, очень плохо сконструированы и мы
сами, люди. И результаты этого в обоих случаях
катастрофические.
Я оптимист,— продолжает Дсльгадо.— Я не думаю,
что мы самой природой обречены па насилие и
самоуничтожение. Мои тезис гласит, что, так же как мы
эволюционировали в нашем познании материальных сил, мы
сможем— путем соединения новой технологии с
интеллектом — эволюционировать н в нашем познании
психического мира человека. Человек когда-то
использовал свой интеллект, чтобы добиться своего
экологического освобождения, то есть чтобы он не мок при дожде,
не зяб после заката солнца, не становился жертвой
голодных хищников. Теперь он может добиться и своего
психического освобождения. Через познание мозга мозг сам
может научиться разумно перестраивать,
реконструировать свою структуру, свои функции. И для будущего
человечества в высшей степени важно, чтобы мы к этому
пришли.
Когда мы узнаем механизмы, с помощью которых
работает мозг,— резюмирует он,— тогда мы будем в
состоянии контролировать нашу деятельность. Судьба
человечества не очень-то разнится от судьбы динозавров, что
жили на земле около 30 миллионов лет назад. Динозавр
имел очень небольшой интеллект, зато в нем было 40 тонн
мяса и костей. Когда среда начала меняться, у
динозавров не хватило интеллекта, чтобы понять свое положение,
приспособиться. И вот их судьба — исчезновение. У нас
тоже диспропорционально развились «мускулы и кости»:
ракеты, бомбы, биологическая война. Мозг же у нас
соответствующего развития не получил, а он должен стать
настолько же развитым, ибо в противном случае нас
ждет судьба динозавров.
Мы заходим в одну из комнат, где находятся
обезьяны. Дельгадо достает кусок яблока и протягп-
240

вает его обезьяне Линде. Та берет яблоко, но через
миг запускает им в Дельгадо. Он смеется:
— Это нехорошо, Линда, иди сюда!
Та наконец выходит из клетки и садится на руки
к Дельгадо. Он разводит в стороны шерсть на ее
плече, и я вижу в этом месте, под кожей, едва заметный
стимулятор мозга.
— Вот уже год с лишним, как Линда носит его; опыт
этот очень важен и применительно к людям. Ведь с
людьми главная трудность, так сказать, косметического
порядка. Но вот такой аппарат можно ввести под кожу,
оставить его там навсегда. Есть больные с опасными
припадками, и вот, вместо того чтобы удалять у них
мозговую ткань, мы вводим в нее очень тонкие провода из
нержавеющей стали. И лосле этого можем регистрировать
деятельность различных областей мозга; таким путем
становится возможным обнаруживать расстройства с
большой степенью точности. Поврежденные области мозга
можно затем лечить прижиганием или же электрическим
стимулированием той области, которая тормозит его
нормальную деятельность. Другой возможный способ — это
электрическое возбуждение какой-нибудь соседней,
«соперничающей» области. Так, у нас есть один
пациент-эпилептик, который применяет такой самостимулятор
всякий раз, когда чувствует, что у него начинается припадок.
Активизируя другую часть мозга, он останавливает
распространение «разряда», и припадок предотвращается.
За последние несколько лет этот способ —
введение электродов — применялся для диагноза и лечения
непроизвольных движений и непонятных, неизлечимых
болезней, таких, как эпилепсия, некоторые виды
шизофрении.
— Мы,— продолжает Дельгадо,— находимся пока
лишь на начальной стадии работы, но мы уже знаем, что
с помощью электродов можно задержать биение сердца,
16 Заказ 3387
241

подсказать памяти какое-нибудь слово, даже пробудить
то или иное чувство.
Стимулирование мозга человека вызывало
длительные галлюцинации, вроде того, что человеку казалось,
будто он слушает музыкальную пьесу, исполняемую от
начала до конца; оно вызывало странные иллюзии УЖЕ
ВИДЕННОГО — человек отчетливо ощущал, что па-
стоящий момент был уже пережит им в прошлом. Были
также пациенты, которые вновь «переживали»
различные эпизоды своего прошлого.
— Я полагаю,— говорит Дельгадо,— что в мозге есть
такие основные механизмы, которые отвечают за всю
мозговую деятельность, включая эмоции. Мы должны их
познать, понять, как они работают, и сделать это скорей,
если мы хотим выиграть рискованную гонку между
спущенными с цепи атомами и наделенным разумом мозгом.
В начале 20-х годов немецкий психиатр Ганс
Бергер первым зарегистрировал электрическую деятельность
человеческого мозга.
Вскоре после этого швейцарский нейрофизиолог
В. Р. Гесс ввел очень тонкие электроды из
нержавеющей стали глубоко в мозг кошки. Кошка этих
электродов не чувствовала, ибо мозг ничего не чувствует. Гесс
передал в определенную зону мозга животного слабый
электрический импульс, и кошка повела себя вдруг
так, «словно на нее готова броситься собака».
Очевидно, были активизированы нервные клетки,
ассоциированные с эмоциями ярости. «Она фыркает, шипит,
рычит, зрачки у нее расширяются, уши припали назад
или двигаются вверх-вниз, точно она хочет запугать
не существующего врага»,— писал Гесс.
Вначале Дельгадо работал в Иельском
университете с кошками, а потом — во все возрастающих
масштабах — с обезьянами. Под воздействием ЭСМ
животные вели себя, как электрические игрушки. «Нажав
соответствующую кнопку, мы могли заставить обезьяну
открывать или закрывать глаза, поворачивать голову,
шевелить языком, чихать, подпрыгивать».
Стимулирование некоторых областей мозга вызывало такое
повышение аппетита, что животные съедали вдесятеро боль-
242

ше обычного, в то время как стимулирование точек,
тормозящих чувство голода, заставляло даже голодиых
обезьян и кошек отворачиваться от еды.
Люди тоже не способны сопротивляться моторным
реакциям по команде ЭСМ. Дельгадо описывает
пациента, лечившегося от психомоторной эпилепсии,
который каждый раз, когда стимулированию
подвергалась левая теменная часть коры его головного мозга,
медленно начинал сжимать кисть своей руки в кулак.
Когда во время следующего сеанса ему предложили
попробовать не сжимать пальцы в кулак, он просто не
мог этого сделать. «Боюсь, доктор, что ваше
электричество сильней моей воли»,— пожаловался он.
Дельгадо и его сотрудники показали, что
электрическое стимулирование некоторых областей мозга
может действовать как сильное наказание.
— Отсюда следует,— поясняет Дельгадо,— что в
мозге есть такие места, которые соответствуют негативным
эмоциональным состояниям, мозговому восприятию боли.
А если это так, то мы можем понять механизмы
страдания и блокировать их в самом источнике.
Вскоре после этого эксперимента молодой канадец
Джеймс Олдс спросил себя: если в мозге есть «болевые
центры», то нет ли в нем также и областей,
предназначенных для восприятия наслаждения? Олдс ввел
электроды в мозг целой группе крыс и нашел «центр
наслаждения». Крысы предпочитают стимуляцию этого
центра чему угодно, включая еду, питье и секс. Даже
будучи голодными, они бежали к аппарату для
электрического стимулирования быстрее, чем к еде. Потом
они научились стимулировать себя сами путем
нажатия рычага, и, чтобы добраться до этого волшебного
рычага, они готовы были теперь пробираться из
лабиринтов и даже перебираться через сеть проводов под
электрическим током. Иной раз очень голодные крысы,
игнорируя лежавшую рядом еду, стимулировали себя
до 5 тысяч раз в час, продолжая это делать с
маниакальным упорством на протяжении более одного дня,
пока не валились в обмороке на пол.
— У людей также,— говорит Дельгадо,— в ходе
диагностических процедур можно вызвать состояние воз-
243

буждения и удовольствия. Мы убедились в этом на
наших опытах. У нас была одна пациентка, довольно
сдержанная 30-летняя женщина, страдавшая психомоторной
эпилепсией; мы ввели ей электроды в правую височную
долю мозга. И вот под воздействием ЭСМ в одну точку
она вдруг стала изъясняться в своих нежных чувствах к
терапевту, хотя видела его впервые. Она схватила его
руки и принялась целовать их. А как только
стимулирование было прекращено, она опять стала такой же
уравновешенной и холодной, как всегда.
Доктор К. Сем-Якобсом нз Норвегии провел
исследование над группой пациентов, страдавших
шизофренией и паркинсонизмом; ЭСМ этих больных в
различные точки имело результатом создание целой гаммы
настроений — от «приятного ощущения» или «легкой
эйфории» до таких состояний, когда больные
испытывали «эйфорию сверх нормальной» и громко хохотали.
— Наслаждение — не в коже, которую ласкают, и не
в полном желудке,— замечает Дельгадо.— Оно лежит
где-то под сводами нашего черепа. То же самое относится
и к тревоге, страху, агрессивному чувству.
В начале 60-х годов Дельгадо начал изучать
проблемы агрессии и ее торможения на опытах с целой
колонией обезьян.
Обезьяны образуют иерархические общества.
Оказалось, что, если ярость и агрессию пробудить в
обезьяне, находящейся внизу социальной лестницы, никакой
угрозы нападения на других обезьян с ее стороны не
будет. Если, однако, то же животное поместить в
другую колонию, где оно займет высшее положение, оно
станет угрожать или нападать на животных ниже его.
Когда стимулированию подвергали обезьяну —
«хозяина колонии», его атаки тоже носили строго выборочный
характер, определявшийся социальной обстановкой: он
нападал на самцов ниже себя по положению, но
никогда не обижал свою любимицу самку. Таким
образом, если ЭСМ и может вызывать агрессивные акты в
миролюбивых обезьяньих обществах, эти агрессивные
244

чувства всегда выражаются «социально обдуманным»
способом. В ходе одного опыта обезьяну-самку по
кличке Эльза научили нажимать рычаг, который
включал радиостимулятор, тормозивший агрессивность
властного, задиристого «босса» колонии.
— Старая мечта о том, чтобы кто-то один мог только
одним внушением пересиливать диктатора, сбылась,—
смеется Дельгадо.— По крайней мере в обезьяньих
колониях.
Через два года Дельгадо произвел сенсацию в
газетах, когда он принял участие в бое быков в Испании.
Выскочив на арену, этот матадор оказался один на один
со смелым быком. Дельгадо взмахнул широкополой
красной шляпой. Бык пригнул голову вниз и, взметая
пыль, бросился на Дельгадо. Но прежде чем
животное приблизилось к нему на несколько шагов, Дельгадо
нажал кнопку маленького радиопередатчика, который
он сжимал в своей ладони, и бык остановился как
вкопанный. Профессор нажал другую кнопку — бык
повернулся, отошел назад и стал смиренно чесаться о
высокую деревянную изгородь. Разумеется, животному
незадолго до этого в мозг были введены электроды.
Стимулирование по радио активизировало тормозящие
центры глубоко в мозге быка, и его атака
«захлебнулась».
Столь волнующая демонстрация силы,
заключающейся в ЭСМ, вызвала волну спекуляций насчет
открывшихся возможностей дистанционного контроля над
поведением живых существ.
Дельгадо установил двустороннюю несенсорную
связь между мозгом и электронно-вычислительной
машиной. Опыт заключался в том, что он ввел в мозг
молодого шимпанзе по имени Пэдди 100 электродов, и что
бы Пэдди ни делал — ходил, ел, сидел, играл,— его
мозговые волны, все его реакции круглые сутки
регистрировались: стоявшая поблизости ЭВМ была
запрограммирована на принятие радиосигналов, исходящих в
результате электрической деятельности мозга шимпанзе,
и на реакцию против так называемых вспышек в
некоторых волнах, связанных с агрессивностью и
раздражением. Вычислительной машине было задано в ответ
на каждую такую вспышку посылать радиостимул в
245

эмоционально-негативный район мозга; это походило на
то, как ребенка бьют по руке всякий раз, когда он
трогает запрещенный предмет. Через два часа количество
таких вспышек сократилось наполовину. Л через
несколько дней вспышки вообще прекратились. Одна
часть мозга как бы «поговорила» с другой и заставила
изменить ее деятельность. Изменилось и поведение
Пэдди. Он стал менее агрессивным, убавился его
аппетит, он лениво сидел рядом с посетителями или с
другими шимпанзе.
— В данном случае мы сумели заставить одну
область мозга сообщаться с другой,—говорит Дельгадо.—
Скоро с помощью ЭВМ мы сможем устанавливать
прямой контакт между двумя разными мозгами — без
участия чувств. Таким образом, нежелательные формы
мозговой деятельности — например, такие ее формы,
которые взаимосвязаны с агрессивным и антисоциальным
поведением,— могут обнаруживаться
электронно-вычислительной машиной до того, как они достигнут сознания,
что даст возможность сразу же приступить к
умиротворению данного субъекта.
Другая наша гипотеза,— продолжает он,— состоит в
том, что начало приступов эпилепсии можно будет также
обнаруживать и предупреждать припадки.
Дельгадо предвидит, что наступит время («не в
очень отдаленном будущем»), когда регуляторы
деятельности мозга, действующие точно так же, как
нынешние регуляторы деятельности сердца, смогут
излечивать такие болезни, как паркинсонизм, мании тревоги
и страха, навязчивые идеи, буйство и т. п., путем
стимулирования мозга.
Все это будет совершаться независимо от воли и
сознания больного. Так, человек, идущий по улице,
если у него под кожей находится небольшой
стимулятор, может избежать эпилептического припадка путем
взаимодействия этого стимулятора с ЭВМ, которая
может находиться в нескольких километрах от него, и
даже об этом не узнать. Или же человек может носить
на своем теле миниатюрный стимулятор, и некоторые
246

разновидности безудержного буйного поведения могут
излечиваться по тщательно составленной программе
стимулирования тормозящих мозговых центров. В
результате, по словам Дельгадо, через какой-то период
времени произойдет смягчение агрессивных реакций.
Каков же выбор? Не выбор ли это между
дальнейшим ростом насилия и непрерывных вспышек агрессии
и войны, с одной стороны, а с другой — превращением
человечества в расу «заводных электрических игрушек»,
каждый антисоциальный импульс которых будет сразу
же подавляться ЭСМ, прежде чем он успеет
реализоваться в форме соответствующего поведения.
В своей интригующей, впечатляющей книге
«Физический контроль над мозгом» Дельгадо пишет: «В
возможности уничтожения научными средствами
индивидуальности в человеке или, хуже того, установления над ним
целенаправленного контроля некоторые усматривают
угрозу еще более страшную, чем катастрофа ядерной
войны. Перспектива установления в какой бы то ни было
степени физического контроля над человеческим мозгом
вызывает целый ряд возражений: это и богословское
возражение, основывающееся на том, что человек лишится
тогда свободной волн, и моральные возражения,
поскольку исчезла бы индивидуальная ответственность, и
этические возражения, поскольку у человека не стало бы
механизмов самозащиты, и философские возражения,
поскольку человек лишился бы своего «я»».
Однако, продолжает Дельгадо, «контролировать надо
не самосознание, а его -неподобающее использование.
О ноже нельзя сказать, что он хорош или плох,— ведь
его могут использовать и хирург и убийца...
Психоанализ, медикаменты, инсулин или электрошок — все это
предназначено для оказания воздействия на аморальную
личность пациента, чтобы изменить его нежелательные
психические характеристики».
В настоящее время ЭСМ представляет собой еще
довольно примитивную технику, заключающуюся в пе-
247

редаче мозгу однообразной цепочки электрических
импульсов, не содержащих в себе никакого «послания».
— Кроме того, что уже есть в мозге, ничего другого
ЭСМ внести в него не может,— говорит Дельгадо.— Его
нельзя использовать в качестве учебного инструмента
(для внесения знаний). Его, конечно, нельзя попользовать
для привнесения идей или для того, чтобы заставить
людей действовать, как роботы, скажем, приказать
человеку спуститься к почтовому ящику и принести почту.
Однако стимулирование мозга дает нам в руки
экспериментальный метод изучения нейрофизиологических основ
поведения. Истинная свобода придет к нам, когда мы
поймем, как работает мозг, тогда мы способны будем
контролировать и нашу действительность.
Естественно, что идея о возможности поворачивать
мыслительный процесс в ту или другую сторону,
физически контролировать человеческий мозг вызывает
сомнения и подозрения. Как сказал один психоаналитик,
«опасность злоупотребления этим огромна».
— Я полагаю,— замечает Дельгадо, который знает о
кривотолках, неизбежно вызываемых его
исследованиями,— что первобытному человеку идея о возможности
повернуть течение реки вспять тоже показалась бы
безбожной.

H. БЕХТЕРЕВА
Нет, помогать человеку!
Научно-технический прогресс представляет собой одну
из тех реальностей, которая приобрела огромное влияние
на условия существования человека и судьбы
человечества в наши дни.
Благо прогресса очевидно, однако история знает
немало примеров того, когда непосредственные последствия
научно-технических достижений оказывали на человека
прямой или косвенный неблагоприятный эффект.
Конечно, ни одна из опасностей прогресса науки не содержится
в самом знании, не является неотъемлемым атрибутом
этого прогресса. Опасность — всегда результат
неумелого или недоброжелательного использования знаний и
возможностей, созданных наукой и техникой. С этих позиций
и должны всегда рассматриваться любые потенциальные
или реализуемые результаты научно-технической
революции XX века. С этих же позиций должны
анализироваться результаты и перспективы изучения мозга человека.
Предпосылками к пониманию механизмов живого
мозга человека были клинические применения все более
совершенных фармакологических средств, особенно
метода вживления электродов.
Метод вживленных электродов проник в клинику в
конце 40-х годов и нашел свое место, прочно его завоевал
в 60-х годах. Предысторией его клинического
использования было почти столетнее применение вживленных
электродов в эксперименте на животных. Этот метод приме-
249

няется сейчас для диагностики и лечения больных
эпилепсией, паркинсонизмом, некоторыми психическими и
другими заболеваниями в различных странах мира, в
ряде научных учреждений нашей страны. Данные,
полученные с помощью метода вживленных электродов у
человека, буквально в секунды расшифровали то, что
долгое время оставалось не более чем интересным набором
фактов, а эксперимент, создав предпосылки для клиники,
в свою очередь, сам получил новые цели и стимулы.
Исследования Хосе Дельгадо являются важнейшим
вкладом в понимание многих механизмов работы мозга,
в том числе и мозга человека. Они являются данными
того рода, на которых может базироваться научно
обоснованное расширение лечения прежде всего различного
рода эмоционально-психических расстройств. В этом
очень нуждаются особенно те больные,
фармакологическое лечение которых неэффективно или оказывается
достижимым при очень больших дозах препарата,
дающих нередко тяжелый и трудноустранимый побочный
эффект.
Есть ли, однако, уже сейчас достаточные научные
основания для воздействия на эмоциональную сферу
человека?
Есть, и, пожалуй, с этой точки зрения то, что говорит
в беседе с журналистом профессор Дельгадо, скорее
преуменьшение, чем преувеличение возможностей. Если
Дельгадо говорит, что в мозге предположительно
существуют основные механизмы, которые отвечают за
эмоции, и что мы стоим на пороге к их познанию, то
многолетние исследования структурно-функциональной и
нейрофизиологической организации мозгового контроля
эмоций, выполненные в Институте экспериментальной
медицины АМН СССР (В. М. Смирновым), позволили
уже построить карты мозговой организации эмоций. Они
показали, с какого рода физиологическими перестройка-
250

ми в мозге связано развитие самых разных
эмоциональных реакций и состояний. На основе этих данных
возможно при необходимости вызывать различные
эмоциональные состояния и реакции или, наоборот, их подавлять.
Современный уровень знания о мозговой организации
эмоций и использование метода вживленных электродов
позволяют очень точно выключать определенные эмоцио-
генные зоны в мозге, стимулировать их, сочетать
включение одних эмоциогенных зон со стимуляцией других и
направленно формировать развитие желаемых
эмоциональных перестроек. Открывается возможность прямых
наблюдений различных физиологических состояний мозга
при осуществлении больным текущей и заданной врачом
деятельности в обычных условиях и на фоне применения
фармакологических препаратов. Эти наблюдения
позволяют уточнять роль различных участков мозга в контроле
различных функций. Специалисты, работающие в этой
области, действительно могут говорить о «любви и
ненависти» как бы «изнутри» работающего мозга, могут сказать,
как ведутсебя нервные клетки, когда человек решает
задачу, разговаривает с врачом, печалится или радуется, спит
или бодрствует. Но они, конечно, не могут понять
«изнутри» работающего мозга такое социальное явление, как
война или как угроза войны. Здесь я совсем не согласна
с Дельгадо и решительно не согласна с теми, кто
переносит результаты его опытов на социальную жизнь
человека. Например, исследования взаимодействия членов
колонии обезьян очень интересны для биологического
аспекта психологии, но они не решат никогда чисто
человеческих проблем человеческого общества, да и вряд ли
на это претендуют. Жизнь человечества прежде всего
определяется законами общественного развития!
Дельгадо пишет о перспективах достижения
эмоциональной перестройки человека при непосредственном
воздействии на мозг. Но сейчас становится реальной не толь-
251

ко эта, но и как бы «высшая» задача — задача
воздействия на психические процессы человека. Раскрытие
физиологического кода психических процессов может
сделать их управляемыми, по крайней мере в том же
объеме, в каком в настоящее время принципиально
управляемы эмоциональные реакции. Как только будет
расшифрован физиологический код психического, в мозг
можно будет «внести извне» не только сигнал,
запускающий или останавливающий уже существующие там
реакции, но и погасить «идею», терзающую больной мозг, не
просто слепым перерывом путей в мозге. Дельгадо же, по
существу, останавливается «на уровне» эмоционального
контроля...
Ключ к решению проблемы контроля психических
явлений— в теснейшем взаимодействии
электрофизиологических, нейрофармакологических и биохимических
исследований, проводимых у нас и в различных
лабораториях мира. Такой всесторонний подход к проблеме обещает
сделать воздействия на мозг до конца управляемыми и
контролируемыми.
Стоит ли, однако, стремиться к расшифровке
физиологического кода? Не приведет ли решение этой задачи к
такому положению, когда ученые «выпустят джинна из
бутылки», которого затем не удастся «упрятать обратно»?
Безусловно, стоит стремиться, как стоит стремиться к
прогрессу во всех областях знания. Прогресс в изучении
мозговой организации эмоционально-психической
деятельности позволит вернуть к радостям человеческой
жизни тех психически больных, уделом которых и
сейчас еще является существование за оградами
психиатрических больниц. И хотя лечение с помощью
вживленных электродов все же связано с операцией, оно куда
более щадящее, чем многие другие нейрохирургические
приемы.
Дельгадо заставил подчиниться своей «воле» быка на
252

арене. Он мечтает о том, чтобы подчинить своей «воле»
эпилептические приступы больных. Действительно, надо
сказать, что принципиально такое лечение не только
возможно, но и проводится. И все же Дельгадо не только
обнадежил врачей, не только обрадовал больных, но и
порядочно напугал своих сограждан. Почему?
Может быть, потому, что 'Пример с быком уж слишком
впечатляет? А может быть, потому, что соотечественники
Дельгадо, которым хорошо знакомо управление их
микрожеланиями посредством научно разработанной и
эффективно «бьющей по нервам» рекламы, опасаются более
серьезного насилия над их волей?
Как же можно ответить на вопрос, поставленный
Дельгадо: «Какого рода мозг мы хотим
сконструировать?» Если бы на этот вопрос пришлось отвечать нам,
то мы, врачи и исследователи мозга, могли бы сказать,
что хотим обеспечить условия для того, чтобы при самых
различных заболеваниях мозга можно было максимально
бережно «конструировать» нормальный или наиболее
приближенный к нормальному мозг. Мы всемерно
стремимся к углубленному познанию механизмов мозга
человека для того, чтобы подчинить себе труднейшую
область патологии — болезни мозга — и уметь развернуть
наилучшим образом возможности здорового мозга в
интересах больного и здорового человека. Воздействовать
на мозговые функции для создания «более счастливого,
менее агрессивного, более сбалансированного человека»
можно и нужно воспитанием, созданием социальных
условий для развертывания всех его возможностей. Знание
механизмов мозга очень важно для этих целей.
Если человек здоров, надо ли дать ему «счастье через
электроды»? Нет, не надо. И мне не надо! И
Дельгадо наверняка не надо! И его дочери Линде не надо,
не надо и моему сыну Святославу! Я потому «перехожу
на личности», что так проблема теряет абстрактность,
253

переходит из сферы счастья абстрактного человека в
сферу конкретного...
Но хотя я не думаю, что Дельгадо понимает
«конструирование мозга» так уж буквально, все же остается еще
один вопрос: не может ли власть, основанная на таком
знании, оказаться опасной? Знание само по себе не
может, власть может. Представим себе, что, как в страшном
научно-фантастическом романе, людям вживляют
электроды, передают им телеметрические команды «старт»
и «стоп», ввергают их в уныние или заставляют
переживать несуществующие радости, запрещают думать о чем-
то, заставляют думать о другом... Это, конечно, ужасно.
Но ведь эмоциональную свободу можно отнять и другими
способами. Например, насильно вводить
транквилизаторы — специальные фармакологические средства — или
действовать еще более «простыми» путями. К сожалению,
человечество с давних пор не скупится в изобретении все
новых средств подчинения и уничтожения себе подобных.
В чем же тогда проблема?
Нет такой изолированной проблемы — власть
человека над человеком с помощью вживленных электродов.
Я знаю: все, что нам удалось и удастся сделать в области
изучения механизмов мозга человека, может быть
использовано в нашем обществе только с самыми
гуманными целями. Это же общество воспитало в «ас и то
отношение к исследованию мозга, о котором я пишу как о
единственно приемлемом.
Однако, к сожалению, есть проблема общественного
строя, полного социальных противоречий, который
поощряет насилие, делает его реальным, и, если это насилие
реально, может использовать самые разные средства.
И все же даже и в этом крайнем случае надо признать,
что способ вживленных электродов не может быть
«рекомендован» для реализации этого насилия. С помощью
вживленных электродов не только вряд ли можно создать
254

армию пассивных псевдороботов, но необходимо создать
сначала послушную армию ученых, готовых встать на
положение выполняющих приказы и передающих команды
палачей. Да это просто чудовищно! Так думаем не
только мы. Дельгадо смотрит на этот вопрос практически так
же: «Ученые не станут фабриковать людей-роботов,
полностью подчиненных чьей-то воле... Подобная мысль
просто абсурдна».
И тем не менее опасность не может быть исключена.
Нельзя забывать античеловеческие зверства фашизма.
Нельзя забывать, что на нашей зеленой планете все
время где-нибудь горит оранжевое пламя пожаров войны...
А потому лучше лишний раз «подуть на воду», чем еще
раз обжечься...
Прежде всего человечество должно добиться, чтобы
использование средств насилия не было нормой
поведения общества по отношению к его членам, одного
государства—по отношению к другому.
Наряду с этой главной задачей есть и более частная.
Ученый в современном мире приобрел реальное влияние
на судьбы человека. Опосредствованное через цели
общества, это влияние потенциально может быть опасным,
может привести к созданию именно той бомбы, которая
упадет на его братьев по виду. Движимый личным
чрезмерным «служением науке», ученый потенциально может
пренебречь интересами вверивших ему свою судьбу
людей во имя «более высоких» целей — гипотетической
пользы человечеству...
Поэтому в сегодняшнем мире очень важны моральные
устои ученого. Все увеличивающаяся роль науки ставит
в качестве важнейшей не только государственной, но и
международной задачи проблему воспитания ученого. Не
только общество определяет использование плодов
работы ученого, но и ученому не должно быть безразлично,
как общество, в котором он трудится, использует плоды
255

его трудов. Ученый, задачей которого являются чисто
человеческие, медико-биологические проблемы, должен
всегда помнить обязательную заповедь служения
высоким целям науки только через благо конкретного
пациента. Больной, доверивший врачу свое здоровье, а часто
и жизнь, должен быть абсолютно уверен, что все
проводимые исследования, хоть сколько-нибудь спорные по
своему возможному влиянию, делаются только и
исключительно в его собственных интересах, а не для блага
«следующего больного». Врач всегда должен представить
на месте больного не только себя самого, но и того, кто,
может быть, ему дороже себя... И в то же самое время
именно в интересах данного больного для него всегда
должно быть сделано все, что возможно, для
восстановления здоровья и сохранения жизни.
Власть над болезнями приобретается только в
активной борьбе с ними. Такая постановка вопроса при
разумной организации исследования никак не задержит
прогресса науки. Иллюстрацией этого являются огромные
успехи, достигнутые в последние два десятилетия в
учении о механизмах мозга человека.

БЕГСТВО ОТ ЗНАНИЯ!
НЕТ, ВЕЧНЫЙ ПОИСК!
Английский ученый Питер Харпер, работавший в Суссекском
университете, последнее время занимался изучением мозга крысы.
Эти опыты натолкнули его на мысль: что произойдет, если вместо
крысы в руках ученых окажется человек? С тех пор его стали мучить
сомнения. В конце концов Питер Харпер решил выступить перед
большой группой ученых, съехавшихся из разных стран мира для
участия в международной конференции на тему «Чем грозит и что
сулит нам наука». Выступление Харпера могло, бы остаться
незамеченным, так как вряд ли следовало ожидать каких-либо откровений
от столь молодого ученого. Но вот Харпер спокойно и твердо
произнес фразу: «Я решил прекратить свои научные исследования, ибо
они таят в себе слишком много опасностей. Я прекращаю свои
опыты, так как чувствую, что стою на пороге неведомого — вторжение
в него может обернуться торжеством сил зла».
Это была сенсация. Харпер спокойно собрал свои конспекты
и покинул зал. Кое-кто из коллег последовал за ним, чтобы пожать
ему руку. Кое-кто был шокирован: «Он сошел с ума. Ведь так
можно дискредитировать английскую науку». Западная пресса широко
обсуждала поступок Харпера.
Чего же боится молодой исследователь? Об этом он говорит в
интервью (дается в сокращении) корреспонденту итальянского
журнала «Эуропео».
Свою точку зрения на постоянно обсуждаемый вопрос о
потенциальной опасности научных исследований высказывает известный
советский психолог, профессор П. Симонов.
17 Заказ 3387
257

П. ХАРПЕР
Кто умножает знание —
умножает зло
— Доктор Харпер, кто вы?
— Я родился 26 февраля 1945 года в Лондоне. Отец
мой самоучка, и, по-видимому, от него я унаследовал
беспокойный ум. В восемнадцать лет, окончив школу, я
оказался перед дилеммой: то ли посвятить себя музыке,
то ли заняться наукой. И решил уйти в науку.
— Вы уже тогда хотели заниматься
проблемами мозга?
— Меня интересовали проблемы питания и голода в
мире, поэтому я стал заниматься биологией и зоологией.
Вскоре после этого меня увлекли вопросы, связанные с
демографическим взрывом и бумом рождаемости, а они,
разумеется, смыкались с вопросами психологии, морали,
социологии, и потому я решил заняться
экспериментальной психологией. Тогда-то передо мной и открылись
самые широкие горизонты, о каких только может мечтать
ученый: я имею в виду изучение мозга, исследования в
области нашего сознания. Я уверен, что в будущем
самой обширной областью науки будет нейробиология.
Интересы всех ученых сойдутся на мозге. Все деньги
будут вкладываться в дело его изучения. Все молодые
ученые будут стремиться работать в этой области. Меня
привлекала такая перспектива, и я начал производить
свои эксперименты над крысами. За это время я
поставил около пятисот опытов.
258

— Что же это были за опыты?
— Я пробовал пересаживать клетки — носительницы
памяти из одной части мозга животного в другую и от
животного к животному. Один канадский ученый уже
занимался этим и добился интересных результатов.
Вскоре те же опыты были повторены в Соединенных
Штатах. Эти работы показывают, что, когда мы что-то
запоминаем, накапливаем какие-то сведения, в нашем
мозге вырабатываются определенные химические
вещества, имеющие слабую концентрацию. Но если в наше
сознание эти же сведения поступают вновь и вновь,
концентрация химических веществ увеличивается и в нашем
мозге образуются определенные химические соединения,
причем каждое из них соответствует определенному
восприятию: света, темноты, тепла, холода, положения в
пространстве и т. д. Так вот, когда нам удается
перенести всю совокупность этих химических соединений из
мозга одного животного в мозг другого, мы как бы
передаем этому второму животному комплекс эмоций,
восприятий, ощущений, которые раньше наблюдались у
первого. Не знаю, можно ли это назвать пересадкой
памяти. Однако я убежден, что существует безусловная
связь между этой химией мозга и памятью.
— Но как практически возможно
пересаживать память, или, как вы говорите, эти
химические соединения, от одного животного
другому?
— В основу нашего эксперимента мы положили
известные опыты: у крыс вырабатывали страх перед
темнотой, связывая пребывание их в темной клетке с
какими-нибудь неприятными для них ощущениями. Крысы
запомнили, что в темноте находиться неприятно, опасно,
и всячески ее избегали. После этого исследователь сумел
извлечь из мозга своих крыс крошечную химическую
частицу, молекулу, и впрыснул ее другим, необученным
259

крысам. И что же оказалось? Все грызуны, которым
была впрыснута вытяжка, стали вдруг бояться темноты.
Теперь мы уже знаем, как химическим путем получить
эту молекулу — молекулу, порождающую «боязнь
темноты». Животные, которым она вводится, инстинктивно
начинают испытывать страх перед темнотой. Логические
следствия подобного типа опытов очевидны. Следуя по
этому пути, мы можем научиться выделять химические
соединения, соответствующие всем эмотивным
состояниям мозга и порождающие гнев, страх, любовь,
гордость, ревность и т. д. Впрыскивая полученные вещества
живым существам, мы можем по своему усмотрению
делать их злыми, трусливыми, спесивыми, влюбленными
и т. д. Иными словами, мы сможем создавать целые
племена чудовищ, в психике которых будут доминировать
те или иные черты, привитые им насильно. Вот здесь-то и
дает себя знать опасный аспект нашей работы.
Представляете себе диктатора, тирана, заставляющего ученых
прививать своим подданным ростки покорности или
страха? Или влюбленного, который пожелает привить
отвергнувшей его девушке молекулу страсти? Здесь мы
уже вступаем в область неожиданных превращений.
И самое меньшее, что мы можем сделать, если мы
подходим к делу сознательно, это прекратить опыты до тех
пор, пока не будет уверенности, что мы сможем взять
под контроль—хотя бы частично — джинна,
выпущенного из бутылки.
— Итак, вы полагаете, что подобные мани-
пуляции можно производить и над
человеком?
— Здесь прежде всего возникает проблема
нравственного порядка. Вполне возможно, что человек, чью
память или чувства захотят «пересадить» другому,
должен будет умереть. Его мозг вряд ли выдержит
подобное вторжение. На такой шаг может отважиться только
260

монстр. Следовательно, единственный допустимый
путь — это синтезировать в лаборатории химические
соединения, порождающие у людей определенные чувства и
душевные состояния, и эти соединения вводить в мозг
реципиента. Оговоримся сразу: эффект подобных
операций может быть и вполне благоприятным. Как это всегда
бывает в науке, наши опыты могут дать как чудовищные,
так и высокогуманные результаты. Все зависит от
применения открытия. С одной стороны, мы рискуем создать
полчища страшных роботов, подчиненных жестокой воле
какого-нибудь тирана, с другой — мы могли бы
научиться избавлять людей от некоторых психических
заболеваний, которые пока еще неизлечимы, превращать
умственно отсталых людей в нормальных. Вот почему
«пересадка» памяти открывает широчайшие перспективы
перед учеными, работающими в области психиатрии. Но
оправдан ли такой риск, пока существует опасность
создания армии чудовищ?
— В чем именно состояли ваши опыты?
— Мы прививали крысам инстинктивный страх перед
светом. Затем, добившись необходимого результата, мы
удаляли у животных ту часть мозга, в которой
формировалось это чувство, и пересаживали ее другим животным,
которые тут же начинали испытывать непреодолимое
отвращение к свету, хотя до операции с ними ничего
подобного не было. В ходе опытов мы установили и еще одну
интересную закономерность: предположим, что в первый
день эксперимента у крысы, чтобы она стала
предпочитать темноту, понадобилось вызвать неприятное
ощущение при свете 15 раз. На второй день для достижения
того же результата опыт с ней проделывали всего 4 раза.
И если затем мы пересаживали клетки мозга от этой
крысы другой, то другая неизменно начинала бояться
света после четвертого «урока». Проводили мы и другие
опыты. Сажали крысу, придерживающую обычно пищу
261

правой лапкой, в ящик, из которого она могла
высовывать только левую лапку. Голодный зверек был
вынужден подтягивать к себе пищу, положенную возле ящика,
именно левой лапкой. И что же? Через некоторое время
крыса, оказавшись на свободе, продолжала орудовать
левой лапкой. У нее уже сформировалась привычка, в
механизме ее памяти произошли изменения. Таким
образом, нам удалось установить, что в мозге существует
особая зона, клетки которой контролируют волю. Изъяв
этот участок мозга и пересадив его другому зверьку, мы
убеждались, что он приобретал и привычки своего
донора. Мне это тоже кажется ужасным: ведь выходит, что
наука дает нам в руки средства «переносить» человека,
его личность, из одного тела в другое, словно речь идет
лишь о простой оболочке. Страшно и то, что животное,
у которого изъят из мозга участок клеток, управляющих
определенными чувствами и реакциями, вновь обретает
свои прежние привычки и «забывает» часть самого себя.
Значит, перемещая участки мозга, мы можем изменить
и поведение человека. Шведский ученый Хольгер Хиден
пытался выяснить, что происходит с животным, у
которого удалена какая-либо часть мозга. Оказалось, что
химический состав всего мозга совершенно изменяется.
Продолжая исследовать мозг, мы в конце концов
окажемся в состоянии радикально изменять человеческую
личность.
— Следовательно, вы считаете, что
необходимо прекратить опыты по «пересадке
памяти» из одного мозга в другой?
— Не знаю. Ибо пока это единственная возможность
получить определенную информацию о мозге. Ведь мы
не можем «говорить» с мозгом до тех пор, пока не изучим
его «язык». Я думаю, что, установив контакт между
мозгом донора и реципиента, мы сумеем установить, на
каком «языке» химических формул «говорит» мозг. Кроме
262

того, мы уже стоим на пути к открытию шифров,
посредством которых мозг «обучается». Здесь все происходит
примерно так же, как и при знаменитом эксперименте
над бактериями. Известно, что в 1944 году группа
американских ученых сумела пересадить определенный
генетический материал от одних бактерий другим. И оказалось,
что новые бактерии усвоили эту генетическую
информацию и воспроизвели ее в самих себе, то есть в своей
собственной структуре стали воспроизводить гены, которых
раньше у них никогда не бывало. Эти эксперименты
американских ученых увенчались открытием ДНК.
Открытие, позволившее найти код для расшифровки «языка»
бактерий, было поистине величайшей победой. Я уверен,
что то же самое происходит и с мозгом. Мы должны
использовать этот метод, с тем чтобы наконец «заговорить»
с мозгом на его же языке. Каков этот язык, нам пока
неизвестно. Но если мы будем проверять язык химических
реакций одного мозга языком химических реакций
другого, то в конце концов раскроем секрет реакций,
лежащих в основе этой коммуникации. Совершенно очевидно,
что мозг, в который мы пересаживаем «память» другого
мозга, принимает ее и преобразует в язык, понятный и
нам — в поведение.
— Но почему же в таком случае вы
отказались от дальнейших исследований?
— Потому что они преждевременны. Мы не знаем, что
ждет нас по ту сторону барьера сознания. Если бы мы
знали, что это грозит нам злом, торжеством темных сил,
мы бы поостереглись переступать через этот барьер. Но
ученые рассуждают так: «Мы не уверены, что нас ждет
зло. Поэтому пойдем дальше». А я говорю: «Нельзя идти
дальше, пока мы не выясним, что избрали верный путь».
Логическим следствием такой позиции должно быть
сокращение объема научно-исследовательских работ,
снижение научной активности; и это следует делать до тех
263

пор, пока мы не будем знать с уверенностью, куда она
нас заведет. Люди говорят: «Это невозможно, потому что
вся наша современная экономика связана с научным
прогрессом». А я говорю: «Давайте изменим экономику.
Ясно же, что нам нужна экономика нового типа». Мне
возражают: «Это невозможно. Нельзя добиться нового
типа экономики, не имея общества нового типа». А я:
«Значит, нам нужно общество нового типа». На что мне
снова возражают: «Общество нового типа немыслимо
без идеологии нового типа». Ну что ж, давайте дадим
обществу новую идеологию, новую методологию, новую
религию, наконец. Вот почему я перешел сейчас от чистой
научно-исследовательской работы к изучению политики
науки, то есть влияния науки на общество. Научные
исследования в области медицины дают нам лишь малую
часть познаний, и, если мы откажемся от них ненадолго,
ничего не случится. А вот изучение общества — это как
раз то, что может привести к великим переменам...
Конечно, отказ этот дался мне нелегко. Если хочешь чего-то
добиться, нужно идти на жертвы — не меньшие, чем ты
требуешь от других... На протяжении многих лет я
стремился стать настоящим специалистом, настоящим
ученым. А теперь отказался от науки. И знаете почему?
Потому что теперь я хочу стать просто настоящим
человеком. Многие коллеги хотели бы последовать моему
примеру, но они не смеют: кто из-за семьи, кто из-за
карьеры. И все же существует сегодня в мире движение (и оно
становится все сильнее) молодых ученых, склонных
отказаться от науки, если она несет в себе угрозу
человечеству. Сейчас нам необходима человечная наука.
Наука как самоцель — все равно, что наркотик: она опасна
и ведет к ужасным последствиям.

П. СИМОНОВ
Знание —против зла
С Питером Харпером трудно согласиться, но его
можно понять. Несомненно, уважения заслуживают ученые,
которые, работая в условиях капиталистической
системы, не утратили нравственной ответственности и
озабочены не только конкретными результатами своей работы,
но и судьбами человечества. Это оправданная
озабоченность: слишком часто мы были свидетелями того, как
величайшие достижения человеческой мысли
оборачивались атомным кошмаром Хиросимы, живыми факелами
людей, сжигаемых напалмом, предсмертными
конвульсиями жертв газовых камер. Неудивительно, что
обостренный совестью взгляд молодого ученого с тревогой
различает в новейших достижениях нейрофизиологии
зловещие контуры сверхоружия. И Питер Харпер
имеет для этого основания.
Правда, мы не стали бы сводить эти основания к
весьма проблематичной пока возможности прямого
химического ввода информации, накопленной мозгом одного
живого существа, в мозг другого. Результаты подобного
рода экспериментов остаются весьма спорными даже при
изучении простейших живых объектов, не говоря уже о
высших млекопитающих. Зато вполне реальные
достижения электроники, химии и психологии открывают
неуклонно расширяющиеся возможности направленного
(химического, физического и психологического) влияния на
265

поведение человека. Так, комитет экспертов
научно-исследовательского центра американской «Рэнд корпо-
рэйшн» прогнозирует следующие направления и сроки
существенных открытий в изучении мозга: 1) использование
ненаркотических химических веществ для изменения
поведения и характера (с 1980 г.); 2) коренные сдвиги в
области излечения психических заболеваний ( 1980—
1990 гг.); 3) усиление мыслительных способностей с
помощью химических стимуляторов (1980—1990 гг.); 4)
физико-химическое вмешательство в механизмы памяти
(1990—2000 гг.); 5) практическое использование
анабиоза при длительных космических полетах (2000—2010 гг.).
Правда, сегодня следует сказать, что сенсационные
сообщения некоторых обозревателей о вступлении
человечества в эру живых радио- и химиоуправляемых
роботов в значительной своей части вытекают из ложной
теоретической концепции вульгарного биологизма. Даже на
уровне животных мотивы высшего (например, стадного
или родительского) характера обладают исключительной
устойчивостью по отношению к методам прямого физико-
химического воздействия на мозг. Как показал
американский ученый X. Дельгадо, дистанционное (по
радио) раздражение электрическим током центров агрессии
и гнева не превращает поведение обезьяны в
беспорядочную борьбу каждого против всех. Стимулируемая
обезьяна атакует тех особей, с которыми она враждовала
и раньше, до раздражения мозга.
Устойчивость высших социально обусловленных
мотивов поведения неизмеримо возрастает у человека. Хорошо
известно, что ни один гипнотизер не в состоянии внушить
поступок, противоречащий этическим установкам
личности. Примеры подобного рода можно приводить в любом
количестве.
Вместе с тем мы были бы наивными идеалистами,
утверждая, что способность человека противостоять мето-
266

дам физико-химического воздействия на его мозг не
имеет пределов. Как же быть с угрозой применения тех
способов воздействия на мозг, которые подавляют
механизмы сознания и воли?
В сущности, Питер Харпер сам отвечает на этот
вопрос: если общественная система обращает достижения
науки в угрозу для человечества, общество должно быть
изменено. Но изменение общества — сложный и длительный
процесс, зачастую не совпадающий во времени с
историческими сроками развития науки. Как же должна вести
себя наука до того момента, когда на всей планете
общество будет организовано на разумных и справедливых
началах, исключающих разрушительное использование
ее достижений?
Разумеется, необходима общественная активность
людей науки, участие в том самом переустройстве общества,
которое представляет радикальное решение проблемы,
мучащей Питера Харпера. Разумеется, ученый не
только может, но и должен всеми силами препятствовать
использованию научных достижений в целях, несущих
людям страдания и смерть. Мужественная борьба Жолио-
Кюри, Полинга, участников Пагуошского движения
служит вдохновляющим тому примером. Но сейчас мы
преимущественно имеем в виду поведение человека науки в
сфере его собственной профессии. Почему ученый,
оказавшийся на пороге открытия, пугающего своими
возможными последствиями, обязан не остановиться, а сделать
шаг вперед?
Во-первых, потому, что движение науки объективно
непреодолимо и необратимо. Научный прогресс имеет
собственную логику развития, мало считающуюся с
благими пожеланиями отдельных исследователей.
Во-вторых, именно сохраняющаяся угроза
использования отдельных открытий во вред человечеству требует
более быстрого развития данной области науки в целом.
267

Ведь только наука способна разработать эффективные
средства защиты и тем самым компенсировать и ослабить
ущерб, если, несмотря ни на что, он окажется
нанесенным.
Наконец, в-третьих (и это, быть может, самое
главное), подлинное знание всегда теснит и ограничивает
силы зла. Объективная истина тысячелетиями служит
добру и прогрессу. Ложь и невежество питают ненависть,
глупость и эгоизм.
Таким образом, мы приходим к выводу, диаметрально
противоположному решению нашего молодого
английского коллеги. Всемерное усиление научных исследований,
неуклонное движение вперед, к разгадке тайн
деятельности мозга,— вот единственный путь ученого, выбор его
ума и его совести.
Питер Харпер прав в одном: наука о деятельности
мозга выходит на передний край всего фронта научных
исследований. Она перестает быть теоретическим
заделом только для медицины и педагогики. Тенденции ее
развития все настойчивее привлекают внимание
общества в целом. Среди широкого круга проблем,
интересующих исследователей мозга, особое значение постепенно
приобретают исследования потребностей и мотивов,
лежащих в основе поведения высших животных и человека.
В сущности, все другие проблемы занимают по
отношению к мотивам производное и служебное положение, как
бы они ни были актуальны сами по себе.
Приходится констатировать, что психофизиология
мотивов изучена гораздо слабее, чем природа и механизмы
таких явлении, как память, восприятие, приобретение
новых знаний, формирование навыков и умений. На
протяжении первых двух третей нашего столетия усилия
сторонников строго объективного исследования поведения
животных оказались преимущественно сосредоточены на
законах и механизмах биологического регулирования,
268

будь то поддержание животных констант организма
(температура, водно-солевой баланс и т.д.) или пищедобыва-
тельные, оборонительные и т. п. действия, которые
рассматриваются в качестве внешнего контура все той же
«саморегуляции» состояния динамического
уравновешивания с окружающей средой. Что же касается критериев
этой «саморегуляции» или — в более широком смысле —
проблемы целеобразованиЯу то она исторически
оказалась на втором плане. Впрочем, аналогичная ситуация
сложилась и в области общей теории процессов
управления.
Из-за недостатка реальных знаний о поведении
животных «животные инстинкты» стали синонимом чего-то
исключительно низменного, эгоистического и агрессивно-
разрушительного. В последние годы убедительно
показано, что агрессивности ради агрессивности у животных, по-
видимому, вообще не существует. Во всех тщательно
исследованных случаях агрессивность оказалась
производной от иных первичных потребностей: самозащиты,
формирования брачных отношений, территориального
распределения, установления и поддержания внутристадной
иерархии. Борьба между животными одного и того же
вида не имеет своей целью смерть противника; как правило,
она не сопровождается кровопролитием и прекращается
при отступлении одного из конкурентов. Разумеется, к
агрессивности нельзя относить и поведение хищников, для
которых нападение на жертву другого вида является
естественным поведением по добыванию пищи.
Не менее важные изменения претерпели и наши
знания об исследовательском поведении животных. Было
показано, что влечение к новизне (новое помещение,
новые предметы, новый путь) не только может быть
свободно от поисков пищи, самки («пансексуализм»),
противника («неутолимая агрессивность»), материала для
строительства гнезда и т. п., но нередко способно успеш-
269

но конкурировать с перечисленными мотивациями, до
определенного момента оттесняя и преодолевая их. Если
сюда добавить реакции животных на сигналы, исходящие
от других особей, закономерности их объединения в
сложнейшие структуры стада и т. д., то мы убедимся, сколь
ложно и необоснованно утверждение о том, будто вся
наша дочеловеческая предыстория состоит из одних
лишь кровожадных инстинктов вражды всех со всеми.
Поистине некоторые теоретики оболгали своих
животных предков, произвольно перенеся на них наиболее
мрачные нравы антагонистических общественных
формаций.
Мотивы человеческого поведения, невероятно
усложнившиеся под влиянием социальной жизни,
представляют еще более трудную задачу для объективного
исследования. Основные закономерности социального поведения
человека были вскрыты классиками марксизма.
Отказ от взгляда на мышление человека как на
источник и движущую силу его деятельности, признание
потребностей в качестве определяющей причины
человеческих поступков представляют величайшее завоевание
марксистской философской мысли, послужившее
началом подлинно научного объяснения целенаправленного
поведения людей.
«Люди привыкли объяснять свои действия из своего
мышления, вместо того чтобы объяснять их из своих
потребностей (которые при этом, конечно, отражаются в
голове, осознаются)...» (Ф. Энгельс).
Потребность присутствует и играет определяющую
роль во всех основных разновидностях психических
явлений, выделенных описательной психологией:
интеллектуальных, эмоциональных и волевых.
Известные трудности в деле изучения мотиваций
животных и человека создает слишком буквальная
трактовка положения о «решающей роли внешней среды». Даже
270

в эволюционном аспекте трудно понять, каким образом
низшие разновидности движения неорганической материи
«формируют» мир живых существ, несопоставимо
превосходящих неживую природу по сложности своей
организации. По-видимому, здесь имеет место недооценка
ленинского тезиса о самодвижении развивающейся материн.
Своеобразный культ «окружающей среды» сказывается
и в области изучения мотивов человека. Ограничимся
одним лишь примером. Устранение экономических причин
преступности (в нашей стране число преступлений
сократилось более чем в 3,5 раза по сравнению с 1926 г.) само
по себе не ведет к полной ликвидации правонарушений.
О том, как много сделано нашим обществом для
устранения поводов к совершению преступлений,
свидетельствует и другая цифра: в последние годы корыстные мотивы
явились причиной только 8,8 процента умышленных
убийств. Не пора ли от бесконечных упреков обществу,
которое «недоглядело», «упустило», «недовоспитало»
и т. д. и т. п., со всей остротой поставить вопрос о личной
ответственности взрослого человека за свои поступки,
о свободе его выбора быть полноценным членом общества
или правонарушителем. Именно так ставят вопрос в своих
выступлениях многие юристы, социологи, психологи,
писатели и журналисты. В теоретическом аспекте мы
ощущаем настоятельную необходимость разработки на новом,
более высоком уровне проблем человеческой воли и
научных основ этики.
С другой стороны, над изучением поведения до сих
пор довлеет поспешно абсолютизированная идея «гомео-
стата», «уравновешивания с внешней средой», как цели
любого поведенческого акта. Уже на уровне животных
этот подход испытывает затруднения при анализе таких
явлений, как исследовательское поведение, как
стремление к положительным эмоциям, ради которых живая
система активно нарушает достигнутое равновесие, активно
271

ищет неудовлетворенные потребности — источник
положительных эмоций.
Недостатки концепции «гомеостата» (равновесия)
становятся еще более очевидными при переходе к анализу
человеческого поведения. Маркс говорил о человеке
коммунистического будущего как о человеке богатом
(разумеется, не в примитивно-обывательском смысле) и в то
же время человеке, нуждающемся во всей полноте
проявлений жизни. Эта высокая марксова «нужда» содержит
в себе цель и программу увлекательных психологических
изысканий, идейно-теоретическая основа которых столь
контрастно противостоит плоским моделям «цивилизации
потребления» как заветной цели человечества.
Мы коснулись только одного круга задач, стоящих
перед комплексом наук о высших проявлениях деятельности
мозга, и обнаружили, как тесно они связаны с жизнью
человека в его усложнившемся и тревожном мире.
Неужели уход — это лучшая форма поведения ученого перед
лицом неотвратимо надвигающихся открытий? Неужели
потенциальная возможность злоупотребления
результатами этих открытий должна автоматически лишить
человечество тех благ, которые они сулят, например, в
области лечения тяжелейших заболеваний? Неужели знание
должно быть скрыто из страха перед злом?
Каждому ученому следует вспомнить предложение
Маркса о том, что перед входом в науку хорошо бы
начертать слова великого Данте: «Здесь нужно, чтоб душа
была тверда; здесь страх не должен подавать совета».

«КЛЯТВА ГИППОКРАТА»:
УСТАРЕЛА ЛИ ОНА!
Более 10 лет назад кейптаунский хирург Кристиан Барнард
сделал первую пересадку человеческого сердца. Вскоре одно за
другим стали появляться сообщения о пересадках других органов —
легких, печени, конечностей, кровеносных сосудов, нервов...
Несмотря на определенное клиническое значение новых
медицинских методов, а также на тот огромный стимул, который
благодаря им приобретает развитие медицины вообще., широкое
распространение экспериментальных способов лечения не может не
вызвать определенную настороженность. Дело в том, что во многих
странах не существует правового регулирования медицинских
экспериментов. В этих условиях почти все зависит от воли врача:
распорядится ли он своими правами с пользой для пациента,
определяется его нравственностью, правильным пониманием долга.
Во всем мире специалисты озабочены сейчас тем, чтобы
принять соответствующие законы и установления. Но для этого,
конечно, надо сначала найти общие нравственные основания, скажем
решить такой важный вопрос: вправе ли врач ради получения толики
научных сведений, ради эксперимента хоть в малой мере рисковать
здоровьем и жизнью конкретного человека, своего пациента.
Об этом и ведут спор американский юрист профессор Гвидо
Калабрези (сокращенный перевод статьи из журнала «Дедалус») и
советские хирурги — академик АМН СССР А. Вишневский и доктор
медицинских наук В. Портной.
18 Заказ 3387

Г. КАЛАБРЕЗИ
Поиск —право ученого
Проблема медицинских экспериментов на людях не
так уж своеобразна, как может показаться на первый
взгляд. Она сводится к довольно простой формуле:
общество рискует одними жизнями ради спасения других.
В нашем мире подобная ситуация встречается довольно
часто. Более того, мы нередко идем на риск даже во имя
спасения денег. Мы привыкли к тому, что многие виды
человеческой деятельности, опасные для жизни, остаются
вполне дозволенными, поскольку сделать их
безопасными или же вовсе от них воздержаться стоит слишком
дорого. Например, существуют пересечения дорог на одном
уровне, хотя мы знаем, сколько людей гибнет на них
ежегодно. Мы ездим на автомобилях, зная, что ежегодно
они только в США уносят 50 тысяч человеческих жизней.
Что еще хуже, мы пользуемся автомобилями на
сравнительно дешевых (и опасных) шинах, аэропортами со
сравнительно дешевыми (и опасными) системами
управления и так далее до бесконечности. Жизни, унесенные
при подобных обстоятельствах, мы считаем более
подходящей ценой, чем отказ от причин, которые вызывают
гибель.
Понятно поэтому, что с точки зрения
законодательства о несчастных случаях все страсти вокруг медицинских
экспериментов на людях кажутся бурей в стакане воды.
Безусловно, куда справедливее отнять несколько жизней,
274

с тем чтобы спасти гораздо большее их число (как это
предполагается при медицинских экспериментах), чем
отнимать жизнь из экономии (такова, мы видели,
ситуация в сфере несчастных случаев).
Но подобный взгляд, боюсь, слишком поверхностен.
Даже при несчастных случаях мы сплошь и рядом
относимся к человеческой жизни как к бесценной жемчужине.
Когда шахтеры завалены в лаве, мы стараемся спасти
их, не жалея затрат и даже рискуя жизнью спасателей.
Если бы мы всегда оценивали человеческую жизнь так
высоко, как жизнь этих шахтеров, то наверняка
избавились бы от дорожных перекрестков на одном уровне,
повысили бы надежность автомобилей и безопасность
посадочных полос, а может быть, вовсе запретили бы
автомобильную езду, не вызванную особой необходимостью.
В чем причина подобного парадокса?
Когда мы спасаем шахтера, заваленного в лаве, мы
рассуждаем примерно так: затраты на спасение хоть и
велики, но не чрезмерны, а эффект упрочения нашей веры
в святость человеческой жизни огромен. Влияние такой
акции на сохранность многих социальных
духовно-этических ценностей, зависящих от человеческого достоинства,
стоит затрат.
Не исключено, что, отказавшись от дорожных
перекрестков на одном уровне, мы спасли бы гораздо больше
людей и каждая спасенная жизнь стоила бы дешевле, но
общие затраты для общества в целом были бы выше, а
драматический эффект — неизмеримо слабее. Боюсь,
если бы шахтеров заваливало так же часто, как часто
гибнут люди на перекрестках, мы не стремились бы
извлекать их из лавы: слишком дорого это в общей сложности
обходилось бы.
Все сказанное означает, что налицо глубочайший
конфликт между нашей душевной потребностью
постоянно укреплять в себе веру в святость человеческой жизни
275

и общепринятой практикой ставить некие ценности (в
том числе жизнь не родившихся еще людей) выше жизни
отдельного живого человека. Чтобы совместить эти две
противоречивые тенденции, надо принять какие-то
сложные меры, создать какой-то механизм регулирования,
который дал бы нам возможность иногда жертвовать
чужой жизнью, но делать это не в открытую, не в массовых
масштабах, а главное — лишь под жестким контролем.
В области несчастных случаев такое регулирование
во многом определяется «рынком». Различные органы
человека и сама его жизнь приобретают денежную
стоимость. Те, от кого зависит существование повышенной
опасности, приводящей в конце концов к чьей-то гибели
•или увечью, оплачивают жертвам причиненный ущерб.
И люди с полным хладнокровием решают, что дешевле —
установить предохранительное устройство или уплатить
за несчастный случай, который произошел из-за
отсутствия такого устройства.
При этом никто не отнимает чужую жизнь
сознательно, специально, и потому нет открытых посягательств на
самый принцип неприкосновенности человеческой жизни.
Если принято решение не в пользу установки
предохранительного устройства, даже человек, вынесший это
решение, не говоря уж об обществе, как будто не выбирает
несчастные случаи, которые произойдут наверняка.
Можем ли мы в области медицинских экспериментов
изыскать систему регулирования, которая позволяла бы
трезво взвешивать нынешние и будущие жизни, систему
достаточно косвенную и самостоятельную, чтобы не
пришлось делать сознательный и недвусмысленный
выбор— жертвовать жизнью отдельных людей ради блага
всего общества? Этот вопрос, даже если он разрешим,
требует для своего решения досконального знания
медицины, каким я не обладаю. Мне, однако, хотелось бы
высказать кое-какие соображения на этот счет.
276

Можно было бы предоставить отдельным врачам
выбирать между нынешней и будущей жизнями. Но при
этом должна .быть уверенность, что в общем и целом
выбор отдельного человека приближается к выбору
общества. К сожалению, на сегодняшний день такой уверенности
нет. Иные врачи слишком заинтересованы в одном
конкретном пациенте и потому жертвуют слишком многими
будущими жизнями, чересчур рано прекращая
эксперимент. Другие, напротив, чрезмерно озабочены тем, чтобы
получить неоспоримые результаты, и потому заводят
эксперимент далеко за ту черту, которой ограничена
заинтересованность общества в будущих жизнях.
Основой системы должен стать компенсационный
фонд для лиц, пострадавших в неудачных экспериментах.
Такой фонд имелся бы в каждом медицинском научно-
исследовательском учреждении, где проводятся
эксперименты на людях. Деньги в фонд поступали бы из двух
источников — дохода от успешных результатов
предшествующих экспериментов (например, от новых лекарств)
и субсидий правительства, а также различных
организаций, ожидающих, что исследовательская работа окупит
деньги, затраченные на пострадавших.
Я никоим образом не утверждаю, будто
компенсационный фонд — наилучшее средство введения рыночной
схемы регулирования в область медицинских
экспериментов. Я лишь хочу указать, что очень мало изучены
сложные способы регулирования, которые взвешивали бы
нынешние и будущие жизни и в то же время никого не
ставили перед необходимостью выносить решение не в пользу
чужой жизни. Если люди, занимающиеся научной
работой в области медицины, рассмотрят и разовьют такие
способы, как компенсационный фонд, то перспектива
окажется гораздо более многообещающей, чем
дальнейшие вариации на неисчерпаемую тему о добровольном
согласии больного стать объектом медицинского экспе-
277

римента, которая служит сейчас лейтмотивом споров на
всевозможных симпозиумах.
В заключение хочу еще раз обрисовать положение,
сложившееся в области медицинских экспериментов.
С одной стороны, нам нужны решения, отражающие
государственный выбор и государственный контроль, когда
жертвы приносятся для общего блага. С другой стороны,
мы не хотим, чтобы государство отказалось от роли
защитника жизни отдельных людей. Эти пожелания
вступают в конфликт, но оба они важны для цивилизованного
общества. В других, немедицинских сферах удается
более или менее примирять эти два противоречивых
условия; в сфере медицинских экспериментов мы еще не
пробовали этого добиться. Следовательно, ученые, серьезно
озабоченные проблемой спасения будущих жизней и в то
же время не желающие подрывать наши обязательства
перед ценностью человеческой жизни, должны посвятить
себя разработке действенной, но не слишком явной
системы регулирования и контроля, вместо того чтобы
нагромождать словеса вокруг теорий добровольного
согласия.

A. ВИШНЕВСКИЙ
B. ПОРТНОЙ
Долг врача —исцелять
Прошло не так уж много времени с тех пор, как
медицина, некогда опутанная оковами схоластики, стала
обретать качество подлинной науки. Однако за это
время она сделала гигантский скачок. Результаты ее
развития за последнее столетие не идут ни в какое сравнение
со всем тем, что было добыто человечеством за
предшествующую тысячу лет. А сегодня мы вправе ожидать от
нее новых, невиданных доселе достижений уже не за
столетия, а за десятилетия.
Расширяется фронт медицинских исследований,
увеличивается количество научно-исследовательских
институтов и лабораторий, работающих в области медицины,
растет число защищаемых диссертаций, публикуемых
монографий. Было бы наивно думать, что за всеми
этими трудами только лабораторные эксперименты и
клинические наблюдения. Современная медицина —
полноправная наука, и, как всякая наука, она в
экспериментальной области должна обращаться непосредственно к
объекту своих исследований — к человеку.
Но именно то обстоятельство, что при клинических
медицинских экспериментах врачи имеют дело с
человеком, ставит перед медиками ряд нравственных и
этических проблем столь остро, как они не стоят ни в одной
другой науке. Об этих-то проблемах и ведутся уже
долгое время споры.
279

Что же такое клинический эксперимент? Это понятие
непременно должно заключать в себе этическое
содержание. Но поскольку цель этой статьи и состоит в том,
чтобы попытаться пролить свет на нравственный статус
клинического эксперимента, то окончательное определение
целесообразно дать ближе к концу как вывод. А пока в
качестве «первого приближения» примем, что
клинический эксперимент — всякое недостаточно апробированное
медицинское воздействие на организм человека. (Кстати
говоря, из этого определения — а оно в общем-то
довольно точно отражает суть — само собой становится понятно,
что весь исторический, многовековой путь развития
медицины— это путь экспериментов, ибо нет сомнения, что
все те тысячи и сотни тысяч апробированных лечебных
средств, включая хирургические операции, которыми
вооружена сегодня медицина, сначала были неапробиро-
ванными.)
Первое применение любого нового лекарства,
хирургического или иного метода — эксперимент, хотя на
практике это нередко называется апробацией, испытанием
и т. д. Но, как понимает читатель, существо дела от
такой замены слов не меняется...
Итак, в «первом приближении» понятие «клинический
эксперимент» толкуется нами и профессором Гвидо Ка-
лабрези одинаково — неапробированное медицинское
воздействие. Остается внести в это понятие этическое
содержание. Во имя чего следует предпринимать медицинский
эксперимент? «Во имя научного прогресса, во имя
здоровья будущих поколений»,— отвечает профессор Калаб-
рези. То есть сплошь и рядом—в ущерб реальным,
живым людям.
То, что Калабрези постоянно делает оговорки о
необходимости соблюдать равновесие между опасностью для
здоровья конкретного пациента, подверженного
эксперименту, и опасностью для здоровья наших потомков, воз-
280

пикающей из-за того, что данный эксперимент не будет
проведен вовремя,— такие оговорки не меняют сути, ибо,
во-первых, на практике невозможно выдержать такое
равновесие и, во-вторых, даже если равновесие
соблюдается, это-то и означает, что для конкретного больного
делается не все, что возможно при данных
обстоятельствах. Недаром же Калабрези сетует, что «иные врачи
слишком заинтересованы в конкретном пациенте» и
«чересчур рано прекращают эксперимент». Отказаться от
заинтересованности в конкретном человеке — вот какого
«равновесия» требует он от врачей.
Калабрези настаивает также на том, чтобы выбор
между риском «нынешним» и «грядущим» был как
можно более расплывчатым. Но это уже ординарное
юридическое ухищрение, не имеющее отношения к этической
дискуссии, а призванное смягчить и замаскировать
определенную этическую концепцию, признающую допустимым
«убивать отдельных», ни в чем не повинных людей
«ради блага всего общества».
Такая концепция в истории медицины встречается не
впервые. Ее не только провозглашали, но, что гораздо
страшнее, ей следовали на практике. Вересаев в
«Записках врача» называет имена профессоров, которые в
прошлом веке в исследовательских целях прививали
венерические болезни своим пациентам, нередко ничего не
подозревавшим, совершенно здоровым людям. «Если
опыты эти помогут раскрыть истину в столь важном
деле, то страданием нескольких лиц человечество еще не
очень дорого заплатит за истинно полезный и
практический результат» — эти циничные слова принадлежат
одному из экспериментаторов, киевскому профессору Гюб-
бенету. Опыты Гюббенета и его коллег в самом деле
сыграли определенную роль в раскрытии природы
венерических заболеваний. Однако вряд ли у кого-нибудь
повернется язык произнести слова благодарности этим
281 '

бездушным экспериментаторам, поправшим заповеди
гуманизма.
Прогрессивная медицинская общественность тогда же
выступила с резким осуждением аморальной практики
посягательств на здоровье «отдельных лиц»,
оправдываемой высокопарными доводами о пользе человечества. «Не
пора ли врачам сообща восстать против подобных
опытов...»— писал профессор В. А. Манассеин в
редактируемой им знаменитой газете «Врач». Не пора ли «и
обществу... принять собственные меры к ограждению своих
членов от ревнителей науки, забывших о различии между
людьми и морскими свинками»,— присоединялся к
словам Манассеина писатель и врач Вересаев.
Чудовищно разнузданные формы
экспериментаторство приняло в условиях фашизма. При этом целью опытов,
как известно, была не столько разработка способов
лечения, сколько способов умерщвления.
В такие периоды, когда под маской медиков
выступают истязатели, когда в представлении части общества
происходит «смещение ценностей», на память приходят
слова «Клятвы» древнегреческого врача Гиппократа:
«Я направлю режим больных к их выгоде...
воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости».
В них заключено главное требование к врачу: «Non
посеге» (не вреди). Тысячи врачей со студенческой
скамьи держат в памяти эту великую заповедь.
В плоть и кровь свою медик должен впитать
убеждение: здоровье и жизнь всякого пациента для него
священны и бесценны. В противном случае этому медику
-нечего делать в медицине, ему следует изменить
профессию.
Но врач не господь бог. Далеко не во всех случаях
он может однозначно ответить, где польза, а где вред.
Организм человека меньше всего походит на машину.
Подчас очень трудно бывает предвидеть индивидуальную
282

реакцию больного на то или иное лечебное воздействие.
Не случайно С. П. Боткин говорил, что «каждый прием
наперстянки (весьма распространенное сердечное
средство.— Авт.) —клинический эксперимент».
А ведь наперстянка уже в те времена входила в
хорошо освоенный «багаж» медицины. Что же тогда
говорить о новых средствах, приемах, методах, которые
почти ежедневно рождаются во всех областях медицины?
Более того, есть целые области, в которых сегодня
вообще не существует надежных, пригодных па все случаи
способов лечения, например онкология. Как известно,
деятельность врачей здесь в значительной степени носит
экспериментальный характер. Что было бы, если бы
медики прямолинейно трактовали требование «не вреди»?
Они могли бы сидеть сложа руки всякий раз, когда
встречались с трудным заболеванием, придерживаясь
«принципа невмешательства», «не вредя», избавляя себя от
формальной ответственности. Но это соответствовало бы
логике чиновника от медицины, а не логике врача,
гражданина.
Долг врача — использовать все средства для спасения
больного, имеющиеся в его распоряжении, в том числе в
крайнем случае и неапробированные (но, разумеется,
научно обоснованные). Пересадка почек, сердца, легких,
печени — яркий пример того, как врачи следуют велению
этого долга.
Подобные операции, которым, несомненно,
принадлежит большая роль в будущем, конечно, представляют
значительный риск для жизни первых больных, которые
идут на эти операции. Тем более необходима тщательная
отработка каждого нового метода в экспериментах на
животных, возможно более полное его изучение до того
момента, как будет проведена клиническая апробация.
Экспериментальная хирургия позволяет не только
обосновывать правомерность нового типа операции, но и от-
283

тачивать мастерство хирурга, от которого во многом
зависит успешный результат всякой операции.
Вернемся, однако, к этической стороне дела. Как
видим, наши расхождения с профессором Калабрези
выявились окончательно. Калабрези убежден, что всякого
больного следует рассматривать двояко: во-первых — как
объект для экспериментирования и только во-вторых —
как собственно больного. Между тем и другим подходом
должен существовать баланс, регулируемый, в
частности, рынком. Грубо говоря, он представляет себе дело
примерно так. Перед тем как идти в палату к пациенту,
врач осведомляется, какова в данный момент «цена»
того или иного органа, после чего принимает решение во
имя науки пойти на рискованный эксперимент или
воздержаться от риска, чтобы больница не понесла
финансовых издержек.
Абсурдность и неприемлемость такого циничного
подхода самоочевидны.
Другой подход, которого придерживается
подавляющее большинство врачей, таков: лечебная сторона
всякого медицинского воздействия должна безраздельно
господствовать над научно-познавательной при
определении цели такого воздействия. Познавательная сторона
может проявляться лишь ретроспективно — при анализе
проведенного курса лечения. Этот-то анализ и служит
обогащению медицинской науки, ее постоянному
прогрессу на благо человечества, на благо будущих поколений.
Таким образом, в нашем понимании клинический
эксперимент— это недостаточно апробированное лечебное
воздействие.
Теперь о юридической и организационной стороне
дела. Естественно, мы будем говорить о нашей медицине.
Право на клинический эксперимент закреплено в
«Основах законодательства Союза ССР и союзных республик о
здравоохранении». В статье 34 этого документа ясно го-
284

ворится, что в интересах излечения больного и с его
согласия врач может применять новые, научно
обоснованные, но еще не допущенные ко всеобщему применению
методы диагностики, профилактики, лечения и т. д.
Это весьма важное правовое положение,
необходимость которого давно ощущалась в нашей медицине.
Разумеется, в нем сформулированы лишь общие принципы
проведения клинических экспериментов. Что касается
практического порядка применения новых методов, в
«Основах» сказано, что такой порядок устанавливается
Министерством здравоохранения СССР. Хотелось бы,
чтобы конкретная регламентация Минздрава отличалась
такой же ясностью, как и общие положения «Основ
законодательства», чтобы необходимые разумные
ограничения не переросли в препятствия для внедрения новых
методов в медицинскую практику.
Кто имеет право отступать в лечебной практике от
проторенного пути, когда в этом есть нужда,— все ли
врачи или только некоторые из них? Всегда ли следует
информировать больного о предстоящем клиническом
эксперименте? Как наладить контроль? Какую
ответственность должен нести медик в случае, если он
злоупотребил своим правом на поиск? Вот лишь часть проблем,
которые тут возникают и по которым должны быть даны
конкретные рекомендации. Безусловно, многие из
подобных проблем нуждаются в предварительном специальном
изучении, однако время не ждет, медицина стремительно
развивается, и там, где сегодня сложное решение
приходится принимать единицам, завтра придется решать
тысячам врачей.
По-видимому, право на клинический эксперимент
могут иметь только врачи высшей квалификации, вся пред-
шествующая деятельность которых оправдывает доверие
больных и коллег. Не во всякой клинике могут
использоваться новые методы — только в такой, которая распо-
285

лагает необходимым оборудованием, а главное, в которой
разработка соответствующей научной проблемы
находится на достаточно высоком уровне. Окончательное
решение при выборе способа лечения, естественно,
должно принадлежать самому больному или его
родственникам.
Принять такое решение они могут лишь на основе
информации, которую обязаны им дать специалисты. Это
всегда довольно тяжелая процедура. Здесь вступают в
противоречие извечное стремление врача не
травмировать психику больного и необходимость предоставить ему
право решать собственную судьбу. Однако скрывать от
больного степень риска, по-видимому, столь же
негуманно, как и отказаться от возможности спасти его, идя на
применение неапробированного средства.
Естественно, в небольшой статье невозможно
охватить весь круг дискуссионных вопросов, возникающих
при обсуждении проблемы клинических экспериментов.
Более того, каким бы четким ни был порядок их
проведения на бумаге, сколь бы определенной ни была их
юрисдикция в этой области, всегда будет оставаться немало
неясных аспектов. Они не должны замалчиваться.
Публичное обсуждение всех неясностей — основной залог
того, что трудные вопросы будут решаться по мере их
возникновения.
Клинический эксперимент — это способ лечения с
неизвестным заранее результатом, то есть оценка
ожидаемых результатов носит вероятностный характер. Подход
к планированию экспериментов, основанный на теории
вероятностей, в принципе пригоден и для медицины.
В дальнейшем можно себе представить такую
ситуацию, когда степень риска и степень надежды при
использовании нового метода лечения будут подсчитываться
с помощью электронно-вычислительной машины на
основании статистических данных, а также с учетом эк-
286

спериментов над животными, суждении специалистов
и т. д.
При всем том не следует, конечно, думать, что
математика и кибернетика когда-нибудь снимут все трудные
вопросы.
Так или иначе, это уже технические проблемы,
которые рано или поздно могут быть разрешены. Сейчас же
важно, повторяем, уточнить этические моменты.
«Заинтересованность» врача в каждом конкретном больном —
основа основ медицины, фундамент, на котором
зиждется доверие людей к врачам. Жизнь больного
представляет для врача высшую ценность, так же как для шофера
высшей ценностью предстает жизнь пешехода,
переходящего дорогу перед его автомобилем. Именно в этом, и
только в этом, смысле правомерна аналогия между
медицинскими экспериментами и автомобильными
катастрофами. Разумеется, в разных странах по-разному
обеспечивается безопасность автомобильного движения, но мы
не знаем ни одной страны, где бы оправдывался
умышленный наезд на пешехода.
Советские врачи гордятся тем, что нашей
социалистической морали одинаково глубоко чужды и
пренебрежительное отношение к «отдельному» человеку, к его
здоровью и благополучию, и деляческий подход в вопросе о
жизни и смерти десятков и сотен тысяч людей.
Попытки открыть дорогу давно
скомпрометировавшему себя подходу к медицинским экспериментам,
утвердить в медицине образ мышления, несовместимый с
искони свойственным ей духом высокого гуманизма, не
могут быть оправданы ничем.

СУЖДЕНИЯ ПО ПОВОДУ...
И. П. ПАВЛОВ:
Посудите сами, всю свою жизнь ученый, если он
только хочет быть строгим ученым, должен взвешивать
каждое свое слово, должен немедленно подтверждать его
фактами, доказательствами... Но исчерпывается ли этим
все внутреннее содержание ученого? Не погибают ли
вместе с ним очень часто его богатая интуиция, догадки,
далеко идущие соображения? Мне кажется, что наука очень
много приобрела бы от того, если бы каждый ученый...
уделил бы внимание и этим еще не обоснованным
соображениям. Важно лишь при этом то, чтобы эта научная
фантазия не отрывалась от действительности...
ДЖОН ВЕРНАЯ:
Сознательно или бессознательно ученые обязательно
руководствуются теориями и взглядами, почерпнутыми из
общего фонда человеческой культуры...
Научный и художественный способы расширения
способностей человека дополняют друг друга и ни в науке,
ни в искусстве не существуют совершенно обособленно.

Земля и космос
вй

БУДУЩЕЕ МИРА:
ПРАВ ЛИ ЭЛЕКТРОННЫЙ ОРАКУЛ!
Какое будущее ожидает человечество? Над этим размышляют
люди во всех уголках земного шара...
Наш народ, недавно отметивший 60-летие Великого Октября, с
радостью встречает день грядущий. Решения XXV съезда КПСС
определяют дальнейшее успешное продвижение нашего общества
вперед, намечают новые величественные масштабы свершений.
Что касается буржуазного общества, оно находится в тисках
противоречий. Это признают многие буржуазные мыслители.
Однако далеко не все на Западе видят истинного виновника
извращения целей научно-технического прогресса — капитализм.
Многие склонны во всех бедах обвинять прогресс. Все чаще слышатся
пессимистические прорицания «глобального» масштаба.
Основной вывод, полученный на основе изучения «моделей
мира» группой Массачусетского технологического института (США),
таков: при современных темпах экономического и
демографического развития в ближайшее столетие произойдут истощение
природных ресурсов и массовая гибель людей от голода, загрязнения
окружающей среды и т. д.; чтобы избежать этого, необходимо
срочно принять меры для прекращения роста населения и развития
экономики в мировом масштабе...
Мы публикуем выдержки из отчета проектной группы
Массачусетского технологического института, подготовленного доктором
Деннисом Медоузом совместно с Донеллой Медоуэ, Йоргеном Ран-
деро и Уильямом Берено. С выводами этого отчета полемизирует
советский ученый, кандидат философских наук Б. Грязное.

Д. МЕДОУЗ
Пора нажать на «стоп-кран»
Пять главных тенденций мирового развития сегодня
внушают наибольшую тревогу. Я имею в виду
ускоренные темпы индустриализации, быстрый прирост
населения, широкое распространение зон недостаточного
питания, истощение невосполняемых ресурсов и ухудшение
окружающей среды. Эти тенденции объединены между
собой множеством связей, а их развитие определяется
скорее десятилетиями и веками, чем месяцами и годами.
Причина этих тенденций, их взаимосвязь и перспективы
их развития на сто лет вперед мы попытались понять с
помощью предложенной модели мира.
Несмотря на то что наша работа находится пока лишь
в предварительной стадии, мы считаем необходимым
опубликовать эту модель и наши результаты именно
сегодня. Ибо ежедневно во всех частях мира принимаются
решения, которые будут влиять на физические,
экономические и социальные условия мировой системы в течение
ближайших десятилетий. Люди, принимающие эти
решения, не могут ожидать создания совершенных моделей.
Кроме того, основные принципы поведения мировой
системы, которые мы уже наблюдали на этой модели,
вероятно, являются настолько общими и
основополагающими, что мы не предвидим существенного изменения
наших основных заключений в будущем.
Все пять элементов, которые принимаются в качестве
основных для нашего исследования,— население, произ-
292

водство продуктов питания, индустриализация,
загрязнение окружающей среды и потребление невосполняемых
природных ресурсов — непрерывно экспоненциально
возрастают. Будущий ход этого роста для каждого из
элементов, отдельно взятого, понять и предвидеть
относительно легко. Когда же одновременно растет множество
различных величин в какой-либо системе и когда все
величины взаимосвязаны между собой сложным образом,
анализ причин роста и предвидение будущего поведения
системы становятся очень трудными.
Перед нами стояла задача — выяснить, приводит ли
рост населения к индустриализации, или, наоборот,
индустриализация вызывает рост населения. Какая связь
между динамикой потребления природных ресурсов и
производством продуктов питания?
Год 2030-й:
людей — в 4 раза больше...
В 1650 году население во всем мире насчитывало
около 500 миллионов человек и росло со скоростью около
0,3 процента в год. При таком росте время удвоения
приблизительно равно 250 годам. Через 320 лет на Земле
было 3,6 миллиарда человек, а темп роста населения стал
равен 2,1 процента. Время удвоения при этом темпе
роста уменьшилось до 33 лет. Можно сказать, что рост
населения был сверхэкспоненциальным.
В 1650 году средняя продолжительность жизни
большинства населения мира составляла около 30 лет. С тех
пор благодаря развитию современной медицины, методов
общественного здравоохранения и новых способов
производства и распределения продуктов питания темпы
смертности по всему миру снизились. Средняя вероятная
продолжительность жизни составляет сейчас около 53
лет и неуклонно повышается.
293

В настоящее время мы с уверенностью можем сделать
вывод, что не существует возможностей для
выравнивания кривой роста населения до 2000 года. Большинство
вероятных родителей 2000 года уже рождены. Если не
произойдет резкого подъема смертности, чего
человечество, несомненно, постарается избежать, мы можем
ожидать, что через 30 лет население мира составит около 7
миллиардов человек. И если мы будем по-прежнему
снижать смертность столь же успешно, как и раньше, но, как
и прежде, будем безуспешно пытаться снизить
плодовитость, то через 60 лет в мире будет жить в 4 раза
больше людей, чем сегодня.
Разрыв все увеличивается
Вторым элементом, который возрастал даже еще
быстрее, чем численность населения, было производство.
Средний темп роста с 1963 по 1968 год был равен 7
процентам в год, что составляет 5 процентов на душу
населения. Поскольку рост производства, как видим,
опережает рост населения, это как будто дает повод для
удовлетворения. Однако такой вывод основывается на
предположении, что возрастающая промышленная
продукция мира равномерно распределяется среди граждан
всех стран. К сожалению, большая часть мирового роста
промышленности в настоящее время приходится на про-
мышленно развитые страны, где темпы роста населения
сравнительно низки. Поэтому остается в силе известное
изречение: «Богатые приобретают новые богатства, а
бедные приобретают детей». С помощью несложных
арифметических операций можно путем экстраполяции
вычислить отдельные значения валового продукта,
приходящегося на душу населения, с настоящего момента и до
2000 года (исходя из предположения, что относительные
темпы роста населения и валового национального
продукта в десяти крупнейших странах мира останутся при-
294

близителыю постоянными). Расчет показывает, что
процесс экономического роста в том виде, в каком он
происходит в наше время, неумолимо увеличивает абсолютный
разрыв между богатыми и бедными государствами мира.
Земля —не резиновая
Никому в точности не известно, сколько людей во
всем мире страдает сегодня от недоедания. Возможно,
что к их числу относится 50—60 процентов населения
слаборазвитых стран, то есть треть общего населения мира.
Далее, хотя общее сельскохозяйственное производство
в мире возрастает, производство продуктов питания на
душу населения в промышленно слаборазвитых странах
едва удерживается на современном уровне, который к
тому же очень низок. Означают ли эти довольно мрачные
статистические данные, что пределы производства
продуктов на Земле уже достигнуты?
Главный ресурс, необходимый для производства
пищевых продуктов,— земля. Согласно последним
исследованиям, мы располагаем, самое большее, 3,2 миллиарда
гектаров земли, потенциально пригодных для
использования в сельском хозяйстве. Приблизительно половина этой
земли, наиболее плодородная и доступная, уже
обрабатывается. Для того же, чтобы освоить остальную землю,
потребуются огромные капиталовложения.
Однако расчеты показывают, что, даже если вся
доступная для освоения земельная площадь будет
использоваться, все же до 2000 года проявится крайне острая
нехватка земли.
В данном разделе мы обсудили только один
возможный фактор, ограничивающий производство пищевых
продуктов,— пахотную землю. Имеются и другие
факторы, на которых, однако, мы не можем здесь подробно
останавливаться. Ресурсы, которые обеспечивают воз-
295

можности роста основного капитала, предназначенного
для производства продуктов питания, чаще всего не
являются восполняемыми, такими, как вода или земля, а
представляют собой невосполняемые ресурсы, такие, как
топливо или металлы. Таким образом, возможность
увеличения производства пищевых продуктов в
значительной мере зависит от наличия невосполняемых ресурсов.
Существуют ли пределы этих ресурсов на нашей планете?
Ресурсов —все меньше
Если даже учесть такой экономический фактор, как
увеличение цен, выясняется, что в настоящий момент
количество платины, золота, цинка и свинца
недостаточно, чтобы удовлетворить увеличивающийся спрос. При
современных темпах добычи серебра, олова и урана эти
полезные ископаемые могут стать дефицитными к концу
нашего столетия даже в том случае, если цены на них
также повысятся. При современных темпах потребления
к 2050 году могут оказаться истощенными ресурсы
многих других минералов. Несмотря на недавние открытия
крупных месторождений, большинство минералов можно
добывать лишь в ограниченном числе мест. Геологи
отрицают возможность открытия крупных месторождений с
высоким содержанием металла в руде. Темпы
использования многих ресурсов растут даже скорее, чем темпы
роста населения.
Поэтому то утверждение, к которому мы пришли, не
покажется неожиданным: при современных темпах
потребления природных ресурсов и ожидаемом увеличении
этих темпов подавляющее большинство важных, в
настоящее время невосполняемых ресурсов будет крайне
дорогостоящим через сто лет.
296

Выдержит ли биосфера!
Человек лишь очень недавно начал проявлять
озабоченность по поводу влияния его деятельности на
природную среду.
Попытки количественного измерения этого явления
•возникли еще позже и пока что очень далеки от
совершенства. В настоящее время мы лишены возможности
сделать какой-либо окончательный вывод относительно
того, насколько способна Земля поглощать вещества,
загрязняющие биосферу.
Поскольку загрязнение окружающей среды находится
в сложной зависимости от численности населения,
индустриализации и специфических технологических
процессов, трудно дать точную оценку того, насколько
быстро поднимается экспоненциальная кривая общего
количества загрязнения, но можно привести следующее
соображение: если в 2000 году в мире будет 7
миллиардов человек и валовой национальный продукт на душу
населения будет таким же, как сегодня в США, то общее
загрязнение окружающей среды по крайней мере в 10 раз
превысит современный уровень.
Смогут ли природные системы это выдержать? Этого
мы не знаем. Однако мы знаем, что, скорее всего,
допустимый предел будет достигнут в глобальном масштабе
при экспоненциальном росте численности населения и
загрязнений, производимых каждым человеком.
Вполне вероятно, что окажется возможным
расширение промышленного производства при одновременном
сокращении загрязнения окружающей среды. Но для
этого потребуются огромные затраты. Разумеется, любая
страна может воздержаться от подобных расходов
сегодня, но лишь за счет деградации окружающей среды в
будущем, которую тогда можно будет устранить еще
более дорогой ценой.
297

Выводы
1. Если современные тенденции роста населения мира,
индустриализации, загрязнения окружающей среды,
производства пищевых продуктов и истощения ресурсов
останутся и впредь такими же, как сегодня, то пределы
роста на нашей планете будут достигнуты в какой-то из
моментов в следующем столетии. Наиболее вероятным
результатом этого явится внезапное и неудержимое
падение численности населения и объема промышленного
производства.
2. Существует возможность изменить современные
тенденции роста и добиться экологической и
экономической устойчивости, которую можно сохранить вплоть до
отдаленного будущего. Состояние глобального
равновесия можно спроектировать так,.что будут удовлетворены
основные материальные потребности каждого человека
на Земле, причем каждый человек будет иметь
возможности для реализации своего индивидуального
потенциала.
3. Если люди во всем мире сочтут целесообразным
стремиться к решению проблем, предлагаемому во
втором пункте, то, чем скорее они начнут двигаться в
соответствующем направлении, тем больше у них будет
шансов на успех.
Мы надеемся, что наша работа будет способствовать
подготовке к периоду великого перехода — от роста к
глобальному равновесию.

«Модели мира»
доктора Д. Медоуза
Модель 1 («стандартного типа»)
ИСХОДНЫЕ ПОСЫЛКИ. Предполагается, что не
произойдет коренных изменений в физических,
экономических или социальных взаимосвязях, которые
исторически определяли развитие мировой системы (за период
с 1900 по 1970 год).
ПРОГНОЗИРУЕМОЕ РАЗВИТИЕ МИРОВОЙ
СИСТЕМЫ. Количество продовольствия, промышленная
продукция и население будут расти экспоненциально до
того момента, пока быстрое истощение ресурсов не
приведет к замедлению роста промышленности. После этого
население будет еще некоторое время увеличиваться «по
инерции», также будет продолжаться рост загрязнения
окружающей среды. В конце концов рост населения
уменьшится наполовину в результате увеличения
коэффициента смертности, что будет обусловлено недостатком
пищи и медицинского обслуживания.
Модель 2
ИСХОДНЫЕ ПОСЫЛКИ. Предполагается, что
«неограниченные» источники ядерной энергии позволят
удвоить имеющиеся природные ресурсы, а также позволят
осуществить обширную программу по вторичному
использованию ресурсов и их замене.
ПРОГНОЗИРУЕМОЕ РАЗВИТИЕ МИРОВОЙ
СИСТЕМЫ. Поскольку ресурсы истощатся не так быстро,
индустриализация может достичь более высокого уровня,
чем при реализации модели «стандартного типа». Однако
большее число более крупных предприятий будет загряз-
299

иять окружающую среду очень быстро, что приведет к
увеличению коэффициента смертности и уменьшению
количества продовольствия. В конце соответствующего
периода ресурсы очень сильно истощатся, несмотря на
удвоение первоначальных запасов.
Модель 3
ИСХОДНЫЕ ПОСЫЛКИ. Природные ресурсы
полностью использованы, и 75 процентов из них
используются повторно. Выделение загрязняющих веществ в
4 раза меньше, чем в 1970 году. Урожайность с единицы
земельной площади удвоена. Эффективные меры
контроля над рождаемостью доступны всему населению мира.
ПРОГНОЗИРУЕМОЕ РАЗВИТИЕ МИРОВОЙ
СИСТЕМЫ. Окажется возможным (хотя и временно)
обеспечить стабильную численность населения при среднем
мировом доходе на душу населения, почти равном
среднему доходу населения США в настоящее время. Однако
в конце концов, хотя рост промышленности уменьшится в
2 раза, а коэффициент смертности увеличится в
результате истощения ресурсов, загрязнения будут
накапливаться, а производство продовольствия сократится.
Модель 4 (модель «стабилизированного мира»)
ИСХОДНЫЕ ПОСЫЛКИ. После 1975 года население
поддерживается на постоянном уровне путем
уравнивания коэффициентов рождаемости и смертности. Рост
капитала ограничен путем наложения требования, чтобы
капиталовложения были равны амортизации. Проводится
определенная технологическая политика, которая
включает в себя повторное использование ресурсов, новые
приспособления для контроля над загрязнениями.
Произошли важные перемены, например в том отношении, что
300

больше внимания обращается на производство
продовольствия и услуги, чем на производство промышленной
продукции.
ПРОГНОЗИРУЕМОЕ РАЗВИТИЕ МИРОВОЙ
СИСТЕМЫ. Равновесный уровень промышленной продукции
на душу населения будет в 3 раза превышать средний
мировой уровень 1970 года.
Модель 5
ИСХОДНЫЕ ПОСЫЛКИ. Проводятся те же самые
меры по ограничению роста и по стабилизации, что и в
предыдущей модели, однако начиная не с 1975, а с
2000 года.
ПРОГНОЗИРУЕМОЕ РАЗВИТИЕ МИРОВОЙ
СИСТЕМЫ. Равновесное состояние не достигается.
Численность населения и промышленный капитал достигнут
такого высокого уровня, что недостаток продовольствия
начнет ощущаться ранее 2100 года.

Б. ГРЯЗНОВ
Прогресс затормозить нельзя!
Прогнозы бывают разные. Можно попытаться
прогнозировать развитие автомобильной или
станкостроительной промышленности, средств связи или энергетики.
Каждый из этих «объектов» относительно прост, то есть
описывается ограниченным числом существенных
параметров. Поэтому и прогноз может получиться более или
менее надежным. Не случайно в последнее время
появилось множество таких прогнозов, особенно на Западе.
Однако выше читатель познакомился с попыткой
прогноза совершенно другого рода. Прогнозируется не
развитие какой-либо отдельной отрасли промышленности или
науки, даже не развитие хозяйства той или иной страны в
целом. Прогнозируется развитие... всего мира.
Прогноз явно неутешителен. Согласно основной
модели, модели «стандартного типа», количество людей на
Земле, а также продовольствия и промышленных товаров
будет продолжать расти «по экспоненте» — до тех пор,
пока не произойдет истощение естественных ресурсов. В
результате этого рост производства резко сократится, в
то время как население будет «по инерции» все
увеличиваться и увеличиваться. Будет также «по инерции»
расти и загрязнение. В конце концов, однако, рост населения
сократится вдвое. Но происходить это уже будет при
катастрофических обстоятельствах: предел росту положит
возросшая смертность от голода и недостатка
медицинского обслуживания (вызванного, по-видимому, беспре-
302

цедентным загрязнением окружающей среды).
Произойдет эта катастрофа где-то вскоре после 2000 года.
Подождем, однако, отчаиваться. Вспомним хотя бы,
что с такого рода пророчествами — или с
предсказаниями, или с прогнозами, назовите как угодно,— со времен
Томаса Мальтуса уже выступали многие.
Непосредственный предшественник и учитель доктора Медоуза
профессор Джей Форрестер в книге «Динамика мира» также
пытается создать математическую модель всего мира и
получает результаты еще более удивительные.
Согласно его данным, такие характеристики, как
население мира, загрязнение окружающей среды, уровень
жизни и т. д., в ближайшие десятилетия будут
колебаться. Одна из его «электронных» таблиц предсказывает,
что население мира вообще исчезнет через несколько лет.
Разумеется, это лишь одна из многих возможностей, а
потому исследование на этой точке не обрывается.
В отличие от Медоуза, профессор Форрестер
полагает, что «не имеет смысла замедлять рост населения в
мировом масштабе», и одновременно рекомендует
предпринять усилия, чтобы затормозить развитие техники,
так как оно, по его мнению, «приводит к обратным
результатам»; он утверждает также, что «спасение»
заключается в плановом снижении темпов развития
промышленности и сельского хозяйства, особенно в бедных
странах (что, по-видимому, означает призыв обречь эти
страны на голодание).
По меткому выражению одного американского
ученого, «если Форрестер заслуживает имени пророка
судного дня, то Медоуза можно назвать «сыном страшного
суда»».
Попробуем теперь критически взглянуть на то, каковы
же методологические основы глобального прогноза,
предпринятого проектной группой Массачусетского
технологического института.
303

В работе Медоуза и его сотрудников, как мы видели,
объектом анализа служит мировая система. Правомерна
ли столь «глобальная» постановка задачи? Располагает
ли современная наука необходимыми средствами для
анализа столь сложной системы, как мир в целом? Что
на это ответить? Глубокая и разветвленная взаимосвязь
между процессами экономического, социального,
политического и культурного развития человечества, вероятно,
никогда в истории еще не была столь ощутимой и
прочной. Особенно заметно такие связи проявляются внутри
двух основных мировых «подсистем» — социалистической
и капиталистической, которые, как это каждому ясно,
функционируют совершенно по-разному.
В последнее время стремительно прогрессируют такие
области науки, как общая теория систем, системный
анализ и системотехника, широко использующие
математическое и машинное моделирование изучаемых процессов.
Так что в принципе попытка построить глобальную
математическую модель и «обсчитать» ее с помощью ЭВМ
не является чем-то абсурдным. Иное дело — насколько
эта модель корректна, насколько полно включает она все
существенные параметры развития мировой системы.
Модель доктора Медоуза описывает взаимодействие
между растущим населением и индустриализацией мира,
обеспеченностью людей продовольствием, истощением
природных ресурсов и загрязнением окружающей среды.
Нужно ли учитывать эти факторы при построении
«мировой модели»? Разумеется, нужно. Достаточны ли они для
этой цели? По-видимому, нет. По существу, в этой модели
учитываются лишь некоторые экономические, физические
и географические факторы...
Но прежде всего совершенно недопустимо упускать из
виду общественные отношения, взаимосвязь между
экономикой и политикой, коренные различия между
социалистической и капиталистической системами.
304

Помимо этого, не следует забывать и такие важные
вещи, как развитие науки и на ее основе — техники,
усовершенствование методов организации и управления.
Уже сама неполнота факторов, на которых зиждется
«модель мира», то обстоятельство, что в их числе нет
наиболее существенных, ставят под сомнение выводы Ме-
доуза и его коллег. Но, кроме того, и сами
рассматриваемые факторы преподносятся крайне односторонне.
Давайте посмотрим более пристально на те пять
«столпов», которые подпирают собой «модель мира».
Один из главных факторов, используемых в модели,—
рост народонаселения. Уже давно этим ростом пугают
людей как самой страшной напастью: «В настоящее
время думают, что пять сыновей не слишком много,
а у каждого сына появляется также пять сыновей, и еще
до смерти деда имеется двадцать пять потомков.
Поэтому людей становится все больше, а богатства — все
меньше; люди тяжко трудятся, а получают мало».
Когда это написано, как вы полагаете? В III веке до
нашей эры. Как ни странно, эти слова Медоуз и его
коллеги приводят в качестве эпиграфа к одной из глав своей
книги, видимо не замечая, что эта формула
древнекитайского философа Хань Фэя звучит как пародия на их
собственную работу. Ведь наивная сентенция: «Людей
становится все больше, а богатства — все меньше» —
отражает существо и «мировой модели» Медоуза.
Между тем на геологической шкале времени кривая
роста населения на большом отрезке, примерно около
миллиона лет, едва приподнимается над нулевой
горизонталью, и лишь в последнем тысячелетии начинается
едва ощутимый ее подъем. Правда, заключительная ветвь
кривой в самом деле довольно крута. Однако это вовсе
не означает, что подобная крутизна сохранится и в
будущем. Между тем Медоуз в своей модели распространяет
современные тенденции роста на грядущие десятилетия.
20 Заказ 3387
305

Хорошо известно, что чрезмерно высокая рождаемость
характерна для районов, где проживает
малообеспеченное (материально и культурно) население. И для того,
чтобы установить «контроль над рождаемостью», то есть,
с нашей точки зрения, предоставить каждому человеку
возможность сознательно подходить к проблеме детей, нет
иного пути, кроме как способствовать социальному,
экономическому и культурному развитию этих районов.
Между тем модель «стабилизированного мира»
(модель 4) предлагает уже после 1975 года приступить
к «замораживанию роста» мирового населения путем
выравнивания коэффициента смертности и коэффициента
рождаемости. А чтобы не полагаться на столь
ненадежный в этом деле феномен, как добрая воля самих
родителей, параллельно предлагается «стабилизировать» на
современном уровне и экономическое развитие. Иными
словами, «избыточные» дети, появившиеся на свет
вследствие «несознательности» родителей, будут
просто-напросто обречены на голодную смерть.
Насколько «гуманны» подобные предложения,
предоставляем судить читателю.
Следующий фактор — рост капиталовложений,
развитие мировой экономики. С точки зрения Медоуза, такой
рост, темпы которого все более увеличиваются,
нежелателен, поскольку «в том виде, в каком он происходит
в наше время», он «неумолимо увеличивает абсолютный
разрыв между богатыми и бедными государствами мира».
По существу, в этой формуле, если снять с нее
покров академической респектабельности и элегантности,
обвинительный приговор современной
капиталистической системе. Страны, волею исторических судеб раньше
других вставшие на рельсы промышленного развития,
десятилетиями нещадно эксплуатировавшие колонии в
различных частях мира, сегодня имеют неоспоримые
преимущества перед молодыми государствами, теми же
306

колониями в недалеком прошлом. Не довольствуясь,
однако, этими «естественными» преимуществами,
монополии развитых капиталистических стран прилагают
массу усилий, чтобы затормозить прогресс этих новых
государств, прибегают для этого к любым средствам —
от экономической блокады и торгового нажима до
заговоров, «генеральских» переворотов и прямых военных
акций. Примеров тому сколько угодно.
Поэтому призыв Медоуза затормозить
экономический рост повсюду в мире — это своего рода протест, но
протест наивный, не выдерживающий никакой критики.
Что было бы, если бы мир в самом деле вздумал
последовать этим призывам? Перефразируя приводимую Ме-
доузом известную формулу, можно было бы сказать:
«Богатые остались бы со своими богатствами, а
бедные— один на один с призраком голодной смерти». Как
видим, в выигрыше опять же богатые.
Может быть, призыв к «самоограничению» во имя
любви к ближним имело бы смысл адресовать западным
супермонополиям? С точки зрения «мировой модели»
это, вероятно, было бы гораздо более точно. Однако с
точки зрения надежд на реализацию такой призыв
прозвучал бы просто утопично. Со времен Маркса
капитализм значительно эволюционировал, но по-прежнему
в силе остается известная характеристика: «Обеспечьте
10 процентов, и капитал согласен на всякое
применение, при 20 процентах он становится оживленным, при
50 процентах положительно готов сломать себе голову,
при 100 процентах он попирает все человеческие
законы, при 300 процентах нет такого преступления, на
которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом
виселицы».
Вот и вся любовь к ближним!
Далее Медоуз останавливается на проблеме
производства питания. Здесь »во главу угла он ставит вопрос
307

об увеличении пахотных площадей, иными словами,
выдвигает на первый план экстенсивное ведение сельского
хозяйства.
Между тем, если принять во внимание опыт
последних десятилетий, увеличение производства
продовольствия происходило главным образом за счет повышения
урожайности, а не увеличения площадей посевов и
посадок. Больше того, самый обильный урожай на
единицу площади выращивается как раз в тех странах,
которые, как Англия, Голландия и т. д., по естественным
условиям ограничены в сельскохозяйственных
площадях. Вероятно, такое ограничение служит
дополнительным стимулом, и можно ожидать, что, по мере того как
резервы пригодной для посевов земли будут
исчерпываться, урожайность будет расти.
Впрочем, iB качестве предельного допущения Медоуз
вводит в свою модель возможное удвоение урожая.
Однако действительно ли это предел? Здесь он,
по-видимому, снова недооценивает науку. Известно, какого
успеха добились, например, исследователи в
Международном центре по улучшению сортов кукурузы и
пшеницы (Мехико) под руководством Нормана Борлауга.
Созданные ими карликовые сорта пшеницы позволили
обеспечить то самое желанное удвоение урожая в
Мексике всего за семь лет. Благодаря внедрению этих
сортов, а также ряду прогрессивных социальных мер почти
вдвое выросли также урожаи в Индии и Пакистане.
А ведь еще несколько лет назад никто бы не поверил,
что продовольственную проблему в этих странах можно
столь быстро приблизить к решению. Тем более никто
бы не включил соответствующие «прекраснодушные
мечтания» в прогностическую модель.
Разумеется, подобные достижения ученых ожидают
нас и в будущем. Специалисты уже работают над
созданием новых сортов злаков, отличающихся не только
308

высокой урожайностью, но и высоким содержанием
белков. Исследуются совершенно фантастические
возможности по скрещиванию различных видов культур,
которые прежде считались нескрещиваемыми.
Но для этого необходимы соответствующие силы и
средства. «Если мы собираемся на все 100 процентов
использовать прошлые достижения биологии и добиться
новых достижений,— говорит Норман Борлауг,— то
следует для этого значительно увеличить вложения в
научную деятельность и учебную подготовку по сравнению
с прошлым. Между тем во многих странах, развитых и
развивающихся, огромные средства тратятся на
вооружение, новое ядерное и прочее смертоносное оружие;
на научные же изыскания средства почти не
ассигнуются».
Что сказал бы Норман Борлауг, если бы он услышал
призыв доктора Медоуза сократить рост
капиталовложений в экономику (а это автоматически привело бы к
урезыванию и без того мизерных средств, расходуемых
в некоторых странах на науку)?
Кстати, процитированные слова Н. Борлауга также
хорошая иллюстрация к той мысли, насколько полезна
была бы в «модели мира» и кривая расходов на науку.
Ибо наука — мы вновь и вновь убеждаемся в этом —
становится важнейшей производительной силой.
Пожалуй, еще больше надежд возлагаем мы на
науку, когда речь идет о «невосполнимых» природных
ресурсах. Действительно, запасы природных ресурсов
быстро истощаются. При современных темпах их
использования и при современной технологии многие из них
могут оказаться исчерпанными через одно-два
столетия. Однако ведь уже сегодня ученые и инженеры
работают над тем, чтобы коренным образом изменить
характер производства—добиться повторного использования
природных ресурсов в технологических процессах.
309

Однако для этого потребуются огромные количества
энергии. Можно ли рассчитывать, что человечество
будет располагать ими? По-видимому, да.
Один из перспективных путей к этой цели —
развитие атомной энергетики. Уже и сейчас ее доля в
энергетике весьма ощутима, но резервы тут весьма велики.
Например, ныне используется только уран-235,
содержащийся в руде, остальная же часть руды идет в отвал.
Если же перейти к «утилизации» ypaiHa-238, это, по
подсчетам академика Н. Семенова, позволит повысить
эффективность добываемой руды почти в 100 раз.
И конечно, безграничные энергетические ресурсы
обещает дать управляемая термоядерная реакция.
Довольно сказать, что изотоп водорода — дейтерий,
извлеченный из 160 кубометров воды, даст нам столько же
энергии, сколько дают ныне все горючие ископаемые,
добываемые за год.
Если управляемую термоядерную реакцию удастся
осуществить (а все мы надеемся на это), человечеству
придется даже сдерживать выработку энергии, чтобы
предотвратить перегрев атмосферы. Но даже с учетом
этих ограничений население Земли будет располагать
энергией в 300—700 раз большей, чем вся энергия от
горючих ископаемых, добытых ныне в течение года.
Собственно говоря, эти оптимистические данные
присутствуют и в «мировой модели» Медоуза (см.
модель 2). На примере этой модели мы видим, что
пределы прогрессу и росту ставит вовсе не исчерпание «не-
восполняемых» природных ресурсов, хотя о них говорится
довольно MiHoro, a увеличение загрязнения окружающей
среды.
О том, что часть работы, касающаяся загрязнения
окружающей среды, наиболее путаная у Медоуза, уже
много говорилось в западной печати. Так,
американский экономист Ф. Зингер писал: «Модель мира говорит
310

о том, что увеличение глобального загрязнения в 10 раз
почти не будет иметь эффекта, но увеличение в 100 раз
скажется очень сильно. Но, во-первых, это чисто
умозрительное предположение. Во-вторых, что имеется в
виду под увеличением в 100 раз? Значит ли это, что еще
в ста городах появится такой же смог, как в
Лос-Анджелесе, или смог в Лос-Анджелесе станет в 100 раз
более густым? Или же эта цифра относится к грязной воде
и к мусору? И почему возросшее в 100 раз загрязнение
привело бы к резкому увеличению смертности?
По-видимому, люди, если бы им угрожала опасность, стали
бы носить противогазы и дезинфицировать воду, что мы,
кстати говоря, и делаем уже сегодня. Результаты
анализа, проведенного Медоузом, вытекают из
искусственных посылок, не подкрепленных фактическими
данными».
Конечно, не следует допускать, чтобы среднее
загрязнение окружающей среды, в какой бы форме оно ни
происходило, возросло в 10 или в 100 раз. Однако, даже
если предположить, что оно произошло, введение этого
фактора в «мировую модель» осуществляется
некорректно, тут Ф. Зингер совершенно прав. Впрочем, и сам
Медоуз признает, что попытки количественного
измерения загрязнений «пока что очень далеки от
совершенства». Тем более несовершенны, добавим мы, попытки
ввести эти несовершенные данные в математическую
«модель мира».
Разумеется, все сказанное не означает, что мы
должны взирать благодушно на растущее загрязнение
окружающего нас мира. Это другая крайность. Что касается
крайности, которую мы критикуем .в работе Медоуза,
это поразительная склонность к панике, стремление
«самовозбудиться» в панических настроениях,
характерные, впрочем, для многих авторов на Западе,
пишущих о проблеме загрязнений. Необходимо трезво под-
311

ходить .к этой проблеме и не впадать в истерику, даже и
в «машинно-математической» форме.
Выводы электронной вычислительной машины
зависят от того, какие «инструкции» введены в ее память, и
нередко получается нонсенс. Например, Медоуз
сообщает машине, что рождаемость растет с уменьшением
дохода населения, и вот ЭВМ старательно увеличивает
число детей у бедных, умирающих от голода людей:
чем хуже их положение, тем больше рост населения.
Конечно, то, что рождаемость в слаборазвитых районах
мира велика, это известно. Однако рост
народонаселения зависит отшюдь не только от уровня доходов, но и
от других факторов, в том числе таких, как социально-
политический строй государства, уровень культурного
развития нации.
Если же говорить о работе доктора Медоуза в целом,
главный ее изъян, на наш взгляд, заключается в том,
что она не учитывает коренных различий
социалистической и капиталистической систем, в частности не
принимает во внимание плановый характер развития
социалистического общества. Каждому ясно, что, как только
в этом развитии намечаются те или иные
нежелательные тенденции, есть достаточно возможностей вовремя
их пресечь. Конечно, этого нельзя сказать про стихию
капиталистических отношений.
В работе Медоуза вообще не учитываются какие-
либо закономерности общественного развития, она
предполагает простое количественное распространение,
экстраполяцию ньше существующих тенденций роста на
будущее. Между тем именно неучитываемые
социальные закономерности несут в себе новые возможности
для решения стоящих перед человечеством проблем.
Появление и развитие электронно-вычислительной
техники породило у некоторых ученых иллюзию, что
отныне самые сложные, самые трудоемкие задачи мож-
312

но решить в два счета. Перед нами, очевидно, один из
этих случаев. Машина выступает в роли пророка,
«электронного оракула», а мы, очевидно, должны
завороженно ей внимать.
Думается, простота и легкость задачи в данном
случае— это лишь внешнее впечатление. Всем нам
известно, какой титанический труд взял на себя Маркс, чтобы
исследовать в «Капитале» один только капитализм и,
выражаясь современным языком, построить его
«действующую модель». Однако при этом Маркс сделал и
нечто несравненно большее — он открыл те самые
закономерности, о которых не следует забывать и ныне, в век
кибернетических методов и электронно-вычислительной
техники, особенно когда берешь на себя смелость и труд
строить модели будущего.

«ЗЕЛЕНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ» —
ЛЕГЕНДА ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ!
Во всем мире селекционеры работают над выведением новых
высокоурожайных, устойчивых против влияний среды
сельскохозяйственных растений. При этом особое внимание, естественно,
уделяется зерновым, в частности пшенице: ведь повсюду хлеб — это
продукт питания № 1.
В результате этих усилий некоторое время назад были выведены
и внедрены в ряде стран так называемые карликовые сорта
пшеницы и других злаков, после чего в западной печати замелькали слова
«зеленая революция», «пшеничный переворот».
О том, что в действительности представляет собой «зеленая
революция», без мистического ореола, который успели придать этому
термину западные журналисты, рассказывает сегодня руководитель
Международного центра по улучшению сортов кукурузы и пшеницы
(Мехико), лауреат Нобелевской премии мира, доктор Норман
Борлауг.
Его статью (сокращенный перевод из американского журнала
«Сайенс энд паблик афферс») комментирует известный советский
ученый-селекционер, академик П. Лукьяненко.

H. БОРЛАУГ
Небывалые успехи селекции
Термин «зеленая революция», который
употребляется в широкой прессе, обозначает значительное
увеличение производства зерновых культур, имевшее место за
последние годы в нескольких наиболее заселенных
странах Южной Азии, где еще пять лет назад массовый
голод казался неизбежным. Пожалуй, в
общеупотребительном значении этот термин следует признать
преждевременным и чересчур оптимистичным. Сплошь и
рядом он наводит на мысль о всеобщем подъеме
урожайности и увеличении валовой продукции всех культур на
необозримых территориях, принадлежащих многим
странам. Порой этот термин подразумевает также, что
плоды переворота в производстве сельскохозяйственной
продукции пошли на пользу всем фермерам до единого.
Такое толкование приводит к чрезмерному
упрощению фактов и их искажению. Вплоть до сегодняшнего
дня единственные культуры, на которых сказались
последние достижения,— это пшеница, рис и кукуруза.
Урожайность других важных злаков повысилась
незначительно. Более того, необходимо подчеркнуть, что
увеличение урожайности наблюдается пока лишь в
орошаемых районах. На неорошаемых землях поступь
«зеленой революции» почти не отразилась.
В развитых промышленных странах излишки
пшеницы, кукурузы и сорго не редкость, зерном откармливают
315

скот и домашнюю птицу. Поэтому в таких странах
население с трудом представляет себе, насколько важно
обеспечить жителей слаборазвитых стран
высокоурожайными сортами пшеницы, риса, кукурузы, сорго и
проса.
«Зеленая революция», значение и размах которой
лучше всего видны на примере некоторых стран Южной
Азии, представляет собой не результат слепой удачи и
не случайную игру природы. Ее успехи базируются на
здравом научном поиске. На другом краю земли, в
Мехико, в течение двух десятков лет наука вела
наступление на пшеницу. В результате там были выведены
высокоурожайные мексиканские карликовые сорта. Там
же была разработана новая методика и технология
производства, позволяющая этим сортам проявить свой
генетический потенциал — по урожайности вдвое и втрое
превзойти лучшие из старых сортов.
Эта работа началась в Мексике в 1943 году. В то
время эта страна ввозила более половины потребляемой
пшеницы. Урожай пшеницы был неизменно мал — в
среднем по стране 7,5 центнера с гектара, несмотря на
то что большая часть пшеницы росла на орошаемых
землях. Почва была истощена, а химические удобрения
практически неизвестны. Мексика находилась в тисках
нужды, ввиду чего была принята программа, основная
установка которой формулировалась так: «помочь
Мексике помогать самой себе» в решении
продовольственных проблем. Мне выпала честь участвовать в этой
программе чуть ли не с первых дней.
Научная работа с самого начала была
ориентирована на решение проблем производства пшеницы и
ограничивалась тем, что имело отношение к производству.
Исследования, не относящиеся к делу, не поощрялись.
Чтобы ускорить процесс выведения новых сортов,
ежегодно выращивалось два поколения всех селекционных
316

материалов. Одно поколение высевалось примерно на
уровне моря в Соноре (28 градусов северной широты)
осенью, когда дни укорачивались, второе — на высоте
2500 метров над уровнем моря, южнее (18 градусов
северной широты), летом, когда дни удлинялись. Таким
путем мы создали высокоурожайные сорта,
нечувствительные к продолжительности дня, наделенные
экологической приспособляемостью в широком диапазоне и
устойчивые к заболеваниям, то есть получили новую
комбинацию уникальных для пшеницы качеств.
Как только научная работа давала хорошие
результаты, чего бы они ни касались — сортов, удобрений или
агротехнической практики,— они незамедлительно
передавались на фермы и внедрялись в производственные
программы. Мы никогда не дожидались совершенства
сортов или методов, а каждый год брали лучшее из
того, что есть, и модифицировали его, когда достигали
новых успехов в научной работе. Этим простым
принципом часто пренебрегают «перфекшенисты» от науки,
которые посвящают жизнь поискам несуществующего
биологического совершенства, и в результате, кончая
жизнь неудачниками, ничем не содействуют увеличению
производства продуктов питания.
Результаты не замедлили сказаться. В Мексике
урожаи растут начиная с 1948 года и тенденция роста
сохраняется. За последние 26 лет урожай по стране
увеличился с 7,5 центнера с гектара до 30 центнеров, то
есть вчетверо. Валовая продукция возросла в 7 раз.
Начиная с 1956 года Мексика стала обеспечивать себя
пшеницей.
По мере того как урожаи постепенно достигали
45 центнеров с гектара, дальнейший рост стал
ограничиваться полеганием хлебов. Среди сортов пшеницы всего
мира начали искать подходящий источник генетической
карликовости. Таким источником оказалась «но-
317

рин-10» — карликовая японская пшеница. Путем серии
скрещиваний было положено начало группе сортов,
получившей название мексиканской карликовой пшеницы.
Впервые ее начали распространять в Мексике в 1961
году, и передовые крестьяне снимали по 5, 6, 7, 8 и более
тонн с гектара. За семь лет средняя урожайность по
стране удвоилась.
Мексиканские сорта карликовой пшеницы и их
более поздние индийские и пакистанские производные
послужили главным катализатором «зеленой революции».
Кроме того, из Мексики в страны Южной Азии была
завезена совершенно новая технология
сельскохозяйственных работ. Никогда еще в истории сельского
хозяйства внедрение высокоурожайных сортов в сочетании с
новой агротехникой не осуществлялось в таком
массовом масштабе, в течение такого краткого срока и с
таким большим успехом. Этот успех — событие огромного
научного и социального значения. Его определила
хорошо организованная производственная программа, а
также квалифицированная деятельность мужественных и
опытных ученых-руководителей.
Эксперименты с мексиканскими сортами начались в
Индии и Пакистане в 1963 году. Результаты оказались
в высшей степени перспективными, поэтому в 1965 году
в Индию было ввезено 250 тонн семян, в 1966 году —
18 тысяч тонн...
За последние годы производство пшеницы в обеих
странах разительно возросло. По сравнению с
«дореволюционным» урожаем 1964/65 года, который был
рекордным за все годы, производство зерна в Пакистане
возросло с 4,6 миллиона тонн до 8,4 миллиона тонн в
1970 году. Впервые за все времена Западный Пакистан
полностью обеспечил себя пшеницей. В Индии ее
урожай в 1970 году составил 20 миллионов тонн (сравните
это с 12,3 миллиона тонн «дореволюционного» произ-
318

водства). Индия приближается к самообеспечению и
достигла бы его уже сейчас, если бы быстрее
увеличивалось производство риса: при хронической нехватке
этого продукта питания его заменяют пшеницей, и в
немалом количестве.
Подводя итоги достижениям «зеленой революции»,
хотелось бы отметить, что подъем производства злаков
внушителен и крайне важен для благополучия
миллионов людей. Однако в сравнении с общей суммой
потребностей он пока скромен. Если вспомнить, что 50
процентов нынешнего населения мира голодает и еще больший
процент — до 65 — недоедает, то самоуспокоению нет
места. Мы должны поставить перед собой задачу —
искоренить голод, в то же время борясь с недоеданием и
неполноценным питанием.
Чтобы избавить развивающиеся страны от голода,
надо повысить производство злаков во всем мире на
30 процентов. Однако, если бы вопрос решался просто
30-процентным увеличением, независимо от того, где
именно выращиваются эти злаки, желанной цели можно
было бы достигнуть довольно быстро, развернув
производство злаков в странах с развитым сельским
хозяйством. Но ведь это не разрешит проблемы голода в
развивающихся странах, ибо их слабая экономика не
позволит им увеличить ввоз продуктов питания на 30
процентов. Хуже того, если бы нынешнее
сельскохозяйственное производство в самих этих странах можно
было бы быстро увеличить на 30 процентов (а
благодаря последним успехам «зеленой революции» я считаю
это принципиально возможным) и, казалось бы,
«теоретически» изжить голод, все равно продовольственную
проблему -в ее нынешнем виде не удалось бы разрешить,
ибо остается социально-экономическая проблема: найти
действенные способы распределения пищи в широких
массах нуждающихся, покупательная способность кото-
319

рых низка или вообще равна нулю. С этой великой
проблемой еще предстоит столкнуться экономистам,
социологам и политическим лидерам.
Я убежден, что, если бы все вершители политики
заинтересовались активным развертыванием сельского
хозяйства как мощным орудием аграрного процветания
и экономического развития, многие из социальных зол
сегодняшнего дня отошли бы в прошлое.
Но по-прежнему многое могут сделать и ученые. Мы
должны поддерживать непрерывный прогресс. Уже
создаются новые сорта пшеницы и других злаков,
отличающиеся не только «высокой урожайностью, но и высоким
содержанием белков.
Мы должны также тщательнее исследовать
возможность создания новых, искусственно выведенных видов
злаков с лучшим производственным потенциалом и
лучшими питательными свойствами, чем ныне
существующие. В настоящее время такой культурой обещает стать
тритикаль — искусственно выведенный гибрид пшеницы
и риса.
Недавнее усовершенствование методов гибридизации
на уровне отдельной клетки, ткани, достижения в
гибридизации соматических клеток — все это создает
небывалые возможности для скрещивания ранее не
скрещиваемых видов. Поэтому я предлагаю начать дерзкую
программу по скрещиванию различных видов для
улучшения как злаков, так и бобовых культур.
К сожалению, во всех злаках недостает одной или
нескольких аминокислот (особенно лизина),
необходимых здоровью. Эту ситуацию можно исправить,
разнообразя продукты питания, но идеальным решением
было бы выведение высокоурожайных сортов злаков с
высоким содержанием белков и лучшим балансом
аминокислот.
Если мы собираемся на все 100 процентов использо-
320

вать прошлые достижения биологии и добиться новых
достижений, то следует для этого значительно увеличить
вложения в научную деятельность и учебную
подготовку по сравнению с прошлым. Между тем во многих
странах, развитых и развивающихся, огромные средства
тратятся iHa вооружение, новое ядерное и прочее
смертоносное оружие; на научные же изыскания по
сельскому хозяйству и на соответствующее обучение средства
почти не ассигнуются.
«Зеленая революция» одержала временную победу
в войне человека с голодом и лишениями. Это дало
человеку передышку. Если довести ее до конца, то в
ближайшие 30 лет она обеспечит достаточное количество
продуктов питания для всего человечества. Однако
нужно обуздать и чудовищную способность рода
человеческого размножаться, иначе любой успех в деле
обеспечения людей продовольствием окажется эфемерным.
Конечно, достаточное количество пищи лишь первое
из условий, необходимых для жизни. Нужны также
хорошее образование, обеспеченное трудоустройство,
удобное жилище, хорошая одежда, действенная и
сострадательная медицинская помощь. Если этого не будет, то
человек скорее деградирует от заболеваний,
обусловленных окружающей средой, чем от голода.
И все же я оптимистически смотрю на будущее
человечества.
21 Заказ 3387

П. ЛУКЬЯНЕНКО
Социальная почва изобилия
То, что слова «зеленая революция» далеко не всем
понятны, вполне объяснимо: существуют серьезные
сомнения относительно правомерности этого термина. Сам
Борлауг достаточно скептически его оценивает, считает
«преждевременным» и «чересчур оптимистичным». Что
же касается «пшеничного переворота» в некоторых
странах, я попытаюсь здесь вкратце проанализировать
это явление.
Существует по крайней мере два рода причин, по
которым Борлауг выбрал для внедрения »своих новых
сортов Индию, Пакистан, Филиппины. К одним мотивам
можно отнести искреннее и гуманное стремление
помочь именно тем народам, которые остро страдают от
нехватки продовольствия (и в первую очередь хлеба),
но не имеют достаточных материальных возможностей
для борьбы с голодом. На этом пути пришлось
столкнуться с большими трудностями, связанными с
косностью отсталого земледелия, вековой неграмотностью
крестьян. Борлауг — очень энергичный человек,
прекрасный популяризатор. Он приложил много сил для
того, чтобы популяризировать и распространить свои
сорта; и эта поистине самоотверженная и благородная
деятельность Нормана Борлауга принесла плоды,
исключительные в условиях тех стран, имевшие для
322

местного земледелия действительно революционное
значение.
Теперь о другой стороне дела, с позиции которой
результаты «зеленой революции» предстают несколько
менее эффектно. Будучи прекрасным селекционером,
Борлауг безошибочно выбрал «слабое звено» для
совершения «пшеничного переворота». Он исключительно
точно взвесил все шансы и учел не только сложность,
но и выгодность выбранных районов, особенно в
агрономическом отношении. В чем же их преимущества?
Чтобы понять их, надо знать особенность
мексиканской пшеницы. Это яровая пшеница так называемого
интенсивного типа. Что это означает? Это означает, что
для получения высокого урожая такому сорту нужны
точные и сжатые сроки весеннего сева, полив и большее
количество удобрений, чем обычному сорту.
Так вот, во всех странах, где совершилась «зеленая
революция», прекрасные условия для интенсивного
земледелия: климат благоприятствует условиям сева, воды
достаточно, распространено традиционное поливное
земледелие, хотя и довольно примитивное в техническом
отношении. Не мудрено, что при таких условиях
удалось значительно повысить урожайность. А если к тому
же учесть, что урожайность старых местных сортов
была очень низка, то при внедрении новых получились
эффектнейшие проценты, хотя абсолютные цифры
далеко не столь впечатляющие. В самом деле,
увеличение урожая втрое (!) дает весьма средние, по существу,
показатели: 30 центнеров с гектара при поливном
земледелии в Мексике не так уж много, а 13,5 центнера с
гектара в Индии, объявленные «пшеничной
революцией»,— совсем немного.
А сколько много? Каковы цифры урожаев в других
странах? Каково положение с хлебом на земле вообще?
Беспрецедентное решение Нобелевского комитета,
323

отметившего премией мира работу агронома,
доказывает, что сегодня на колосе хлеба сосредоточено
.внимание не только специалистов, но и всей мировой
общественности. Сегодняшний хлеб — плод совместных
усилий ученых всех стран, их международного
сотрудничества.
Основная цель — создание такого сорта пшеницы,
который при максимальной урожайности был бы
универсален в смысле приспособляемости к климату,
устойчив к заболеваниям, имел бы наилучшие товарные
качества.
При этом одна из трудных задач — получение
неполегающих сортов с короткой соломиной. Традиционная
картина высоких, в рост человека, хлебов устарела. Во-
первых, зачем «гнать зерно в солому»? -Желательно,
чтобы большая часть питания, добываемого растением
из почвы, шла в зерно. Во-»вторых, высокий хлеб с
тучными колосьями полегает при .непогоде, плохо
поддается уборке, в результате часть урожая пропадает.
Идеальным был бы колос лишь вдвое короче соломы.
Еще в 20-х годах в Италии были получены первые
низкорослые сорта озимой пшеницы. Селекция
низкостебельных сортов пшеницы проводилась также в
Мексике, США и в других странах.
Сейчас активно работает ряд международных
организаций по борьбе с голодом и улучшению
сельскохозяйственных растений, которые учитывают и
используют мировой селекционный фонд и результаты научных
исследований. В работе этих организаций принимают
участие виднейшие селекционеры. Так, международную
программу по озимой пшенице возглавляет известный
американский ученый, профессор В. Джонсон, а
программу по яровой — доктор Н. Борлауг. Советский
Союз включился в обе программы.
Вклад советских селекционеров в создание пшени-
324

цы .высшего мирового стандарта весьма существен. Мы
вырвались вперед в селекции озимых пшениц (то есть
высеваемых осенью и зимующих). В Кембридже на
состоявшемся VI Европейском конгрессе селекционеров
отмечалось, что наша озимая пшеница «безостая-1»
оказалась лучшей в мире как по адаптации, так и по
урожайности. Она «завоевала» почти все Балканы и
стала основным сортом в Югославии, Болгарии,
Венгрии и Румынии. Ее закупают Чехословакия, Турция и
другие страны. Но и эта пшеница не последнее слово
советских селекционеров. Сейчас получены новые,
более урожайные сорта — «аврора» и «кавказ». Мы
подошли к урожаю озимых в 40—50 центнеров, а в
некоторых хозяйствах в 60 и более центнеров с гектара без
орошения. В условиях же полива новые сорта дают по
97,4 центнера с гектара.
Что касается яровых, то у советских селекционеров,
учитывающих природные особенности страны, была
установка на .выведение пшеницы, которая давала бы
хороший урожай в различных, зачастую суровых,
климатических условиях, то есть обладала бы высокой
засухоустойчивостью и широкой приспособляемостью —
адаптацией. У нас получены, пожалуй, самые
засухоустойчивые сорта яровой пшеницы, такие, как «саратов-
ская-29», «безенчукская-98».
Однако в условиях полива первенство за
мексиканской карликовой пшеницей, про которую вы только что
прочли в статье Борлауга. У нас в стране интенсивное
поливное земледелие по зерновым культурам еще
недостаточно развито. Неверно было бы думать, что мы
не понимаем всех преимуществ поливного земледелия.
Еще в 20-х годах Владимир Ильич Ленин указывал на
необходимость орошения Поволжья. Но в те трудные
для страны дни не было возможности заняться
интенсификацией земледелия, тем более что мы получили
325

некоторый прирост валового урожая за счет
расширения посевных площадей на востоке страны.
У нас есть свои районы традиционного поливного
земледелия — Средняя Азия, Закавказье. Однако там
воду забирают технические культуры. Подходящие по
климату и рельефу земли Казахстана обладают тем же
недостатком, что и Поволжье,— нехваткой воды.
Недаром казахстанские ученые разрабатывают проекты
использования сибирских рек. Но неспроста эти планы
еще не воплощены в реальность: такое преобразование
природы, как «поворачивание рек вспять», чревато
многими последствиями, которые сейчас даже трудно
предвидеть.
И все же в Советском Союзе осуществляется
грандиозная программа мелиорации.
Можем ли мы использовать опыт «зеленой
революции» и заимствовать мексиканскую карликовую
пшеницу так же, как, скажем, европейские страны
используют нашу «безостую»? Нет, этого сделать нельзя. Даже в
Индии и Пакистане при районировании были созданы
свои производные сорта на базе «мексиканки». А ведь
там площади значительно меньше наших и к тому же
более однородные по условиям.
Если бы Борлауг стал внедрять свои сорта,
предположим, в Европе, то получился бы другой результат: не
тот климат, не тот рельеф, меньше тепла и воды, выше
исходные данные урожайности (наша «безостая» при
внедрении на Балканах дала среднее повышение
урожайности «только» вдвое, а абсолютные цифры те же,
что и /в Мексике,—30—32 центнера с гектара).
«Пересаженная» к нам «мексиканка» не
приживется. Предстоит создать на ее основе новые производные
сорта, и этим уже занимаются советские селекционеры.
На совещании, проведенном не так давно в Омске,
ученые Казахстана и Сибири докладывали о своих ра-
326

ботах над яровыми с использованием мексиканских
сортов.
Будет ли в результате достигнут такой же
значительный эффект, как в «зеленой революции»? Наша
ближайшая задача—увеличить урожайность зерновых
культур по стране в среднем на 4 центнера с гектара.
Это приведет к увеличению валового сбора зерна более
чем на 30 .процентов и даст значительно больший
экономический эффект, чем в странах «зеленой
революции». Выполнение намеченной программы позволит
обеспечить страну зерном — и продуктовым, и
фуражным, и идущим на технические нужды, и еще останутся
излишки для торговли.
Из опыта «зеленой революции» мне кажется самым
интересным новый методологический прием Борлауга.
Я имею в виду .выращивание гибридов в двух резко
различных по экологическим условиям районах, даже на
разной высоте над уровнем моря. Возможно, что такое
выращивание и способствовало получению сорта с
широкой адаптацией, хотя не исключено, что это влияние
генетической природы исходных материалов. Мы
обязательно должны попробовать этот прием и
использовать высокогорные районы для выращивания гибридов.
Я знаком и с трудами доктора Нормана Борлауга, и
с ним лично. При встречах нам приходилось говорить
не только о селекции. Когда он был в гостях у нас в
Краснодаре, мы обменивались впечатлениями и много
спорили. Если речь шла о методах селекции, мы быстро
находили общий язык, но в понимании некоторых
социальных проблем наши мнения разошлись. Во-первых,
он сторонник мальтусовской теории и считает
перенаселение главной причиной голода. Он полагает также, что
продовольственную проблему можно разрешить
усилиями ученых, общественных деятелей, без коренного
изменения социального 'строя, условий жизни трудя-
327

щихся. И в этом смысле его деятельность носит
несколько миссионерский характер. Но сложную задачу
борьбы с голодом нельзя решить таким путем.
Проблема питания — одна из 'самых древних, самых
насущных и самых всеобщих проблем. Именно в ней,
как в никакой другой, отражается состояние общества
и именно в ней фокусируются научные достижения и
социальный прогресс. Научно-техническая революция,
способствуя невиданному росту продуктов
производства, еще резче подчеркнула трагедию земного шара:
наряду с несметными богатствами, накопленными в
развитых странах, больше миллиарда людей недоедают и
умирают с голоду, причем не только в отсталых
государствах, но и в самых богатых. Капитализм
препятствует не созданию материальных благ, а их
справедливому распределению. С голодом покончено только там,
где социалистический строй выдвинул новый, гуманный
и демократический принцип распределения
национального продукта.
Так что полного решения проблемы питания можно
добиться только тогда, когда восторжествуют мир и
социальная справедливость на всей планете.

ФАТАЛИЗМ ИЛИ ПРЕДВИДЕНИЕ!
В 1961 году сбылась мечта многих поколений — первый человек,
преодолев земное притяжение, вышел в космическом корабле на
орбиту нашей планеты. Эра космоса, начавшаяся 4 октября 1957
года запуском первого спутника Земли, вступила в новый период.
Выход за пределы стратосферы не самоцель, он служит
решению определенных научных и практических задач. Сегодня мы знаем
о космосе неизмеримо больше, чем знали тогда, в апреле
шестьдесят первого, и можем подвести некоторые итоги, оценить значение
космических исследований для всего человечества. С каждым годом
растет наша убежденность в том, что возможности, открытые ими,
безграничны. Однако эту уверенность разделяют не все.
Ниже мы перепечатываем с некоторыми сокращениями статью
одного из крупнейших современных физиков, Макса Борна,
опубликованную в американском журнале «Бюллетень ученых-атомников».
Как увидит читатель, Борн высказал сомнения относительно
целесообразности космических исследований. Понятна и закономерна
тревога ученого, вызванная попытками известных социальных сил
использовать космические достижения в ущерб благосостоянию людей
и, главное, поставить их на службу войне. К сожалению, он не видит
при этом принципиальной разницы между злонамеренными
замыслами империалистических кругов и усилиями социалистических
стран, направленными на мирное использование космического
пространства.
Своими соображениями по проблемам, поднятым в статье
Макса Борна, делится известный советский ученый, академик А. Благо-
нравов.

M. БОРН
Выход в космос —
добро и зло
Прежде всего попытаемся ответить на такой вопрос:
для кого представляют ценность космические
исследования?
Во многих областях науки, таких, как астрономия,
физика, геофизика, метеорология, космология,
биологическая эволюция, ученые стремятся получить
сведения о космическом пространстве и движущихся в нем
телах. Независимо от ученых, инженеры различных
специальностей, исследователи, занимающиеся
материалами и двигателями, конструкторы ракет, специалисты
в области электроники и т. д. стараются как можно
больше узнать о космосе — не только ради
приобретения знаний, но и ради их практического применения, и,
естественно, для получения денег. В эту же группу
следует включить тех конструкторов, которые с помощью
искусственных спутников Земли перебрасывают мосты
через океаны и таким образом обеспечивают
возможность межконтинентальных телепередач. И наконец,
среди военных специалистов есть люди, которые хотят
использовать исследования в космосе для производства
средств транспортировки ядерных бомб и которые
питают надежду в недалеком будущем получить
возможность включить космос в свои стратегические планы.
Я, естественно, не назвал многих других
заинтересованных лиц, так как, в конце концов, не являюсь экс-
330

пертом ло космическим исследованиям. Но где здесь
наше место — мое и твое? Заранее прошу прощения,
что, начиная с себя, нарушаю элементарные правила
приличия. Я — физик и интересуюсь теми результатами
исследований, которые связаны с физикой атмосферы,
радиоактивным поясом Земли, космическими
излучениями и метеоритами. Почти 300 лет назад Ньютон
объяснил законы движения планет, изучая орбиты
естественных небесных тел. Мне доставляет большое
интеллектуальное удовольствие то, что правильность этих
законов сейчас удалось подтвердить благодаря
космическим телам, созданным человеком. Надо ожидать, что
в недалеком будущем релятивистская механика
Эйнштейна, которая сейчас заняла место классической
механики Ньютона, также будет проверена
экспериментально при помощи искусственных спутников. Мне это
доставит еще большее удовлетворение.
Но сколько же еще человек захотят разделить мое
удовлетворение? Можно ли вообще оправдать наши
усилия, направленные на освоение космоса?
Утвердительно ответить на этот .вопрос способен лишь человек,
погруженный в свое дело настолько, что забывает обо
всем остальном. Исследования космоса обходятся
чрезвычайно дорого, причем их стоимость все больше
возрастает. Но в любом деле издержки должны строго
соответствовать результатам. В космических
исследованиях это отнюдь не так.
Может быть, с помощью ракет мы действительно
проникаем ,во Вселенную? Но ведь каждый знает, что
Вселенная измеряется астрономами в световых годах —
чрезвычайно удачный термин, так как он означает не
время, а расстояние. Световой год — это расстояние,
которое свет преодолевает за год. Скорость света равна
186 тысячам миль (300 тысячам километров) в секунду.
Самая близкая к нам звезда удалена от нас примерно
331

на четыре световых года, самые далекие видимые
небесные тела — на много миллиардов световых лет.
Таким образом, высадившись на Луну, мы преодолеем
лишь микроскопическую часть того ра'сстояния, которое
отделяет нас от самой близкой звезды.
Высадка людей на Луне в самом деле будет смелым
и великолепным техническим и организационным
достижением. Но действительно ли это путешествие в
космическое пространство?
Мы знаем, что ни одна из звезд не похожа на
Землю, ни одна не приспособлена для жизни человека.
Большинство планет представляют собой ледяные или
огненные шары без воды и воздуха и также
совершенно не годятся для заселения. Путешествия к остывшим
звездам и к тем планетам, которые, может быть, и
пригодны для .заселения, пока еще относятся к области
фантастики.
Есть, разумеется, специалисты, которые исследуют,
например, возможности создания кораблей с
двигателями, использующими световое давление, или же
работают над проблемой необычайно длительных
путешествий. Целью такого путешествия может быть проверка
одного из выводов, вытекающих из теории
относительности Эйнштейна, согласно которой космонавт,
двигающийся почти со скоростью света, будет стареть
медленнее, чем его брат-близнец, который остается дома.
Подобные проблемы придают спекуляциям на тему
космических путешествий блеск и видимость научного
метода. Однако они не способствуют тому, чтобы вернуть
нас в границы разумного.
В феврале 1958 года во время дискуссии,
состоявшейся в Евангельской академии в Локкуме, я сказал,
что путешествие в космическое пространство является
триумфом человеческой мысли, но трагическим
поражением рассудка, и это мое высказывание часто цити-
332

ровалось в печати. В еженедельнике «Крист унд вельт»,
вышедшем в апреле 1960 года, оно было дополнено
следующим образом: «Я полностью отдаю себе отчет,
что мое мнение по этому поводу не остановит
экспериментов и что не стоит их останавливать». В
действительности я не говорил: «Не стоит их останавливать».
Если бы я сказал так, это было бы с моей стороны
безответственно. Чувство ответственности не позволяет
мне настолько отдаваться восторгу перед
достижениями техники, ибо эти достижения следует рассматривать
в общем комплексе человеческой культуры.
В телепрограмме «Путешествие в ничто», которая
была показана в июне 1961 года, я дополнил свою мысль
следующими словами: «Интеллект делает различие
между возможным и невозможным, а разум — между
вещами разумными и неразумными. Даже то, что
возможно, может оказаться неразумным». Меня обвиняли
потом, что я считаю неразумным существование
человеческого рода. Я не являюсь до такой степени
пессимистом. Я верю, что человечество рано или поздно
встряхнется, освободится из-под власти техники,
перестанет кичиться своим всемогуществом и обратится к
действительно стоящим вещам, разумным и
необходимым,— к миру, человеческой любви, кротости,
уважению, удовлетворенности своей судьбой, большому
искусству и настоящей науке. Сейчас так называемые
космические исследования не представляются мне настоящей
наукой. Даже само их название является обманом.
Этот термин не имеет ничего общего с бесконечным
космическим пространством. Он относится лишь к за-
атмосферной зоне Земли, а также к Луне и ближайшим
планетам. Короче говоря, это — исследование
околоземного пространства.
Многие известные астрономы и физики не
проявляют большого энтузиазма по отношению к космонавтике.
333

В английском сатирическом журнале «Панч» недавно
была опубликована статья, в которой собраны мнения
ученых, касающиеся космических исследований — с
момента запуска первого спутника вплоть до
сегодняшнего дня. Из этой статьи можно получить полное
представление о том, как оценка космических исследований
с точки зрения их научной полезности претерпела
метаморфозу от сомнения к полному отрицанию. Известный
английский физик, лауреат Нобелевской премии сэр
Джон Коккрофт, обращаясь к американцам, заметил:
«Мы только улыбаемся, когда смотрим ваши полеты по
телевизору. Ваши усилия являются извращением от
науки во имя соперничества с Советским Союзом».
Можно с уверенностью сказать, что средний
обыватель отдает часть своего жалованья на осуществление
космических исследований отнюдь не из-за особого
интереса к науке. Что же на самом деле вынуждает его
делать это? Может быть, ему дают взамен, например,
более точный прогноз погоды или расширение сферы
действия телевидения с помощью искусственных
спутников Земли? Но кого интересует, каким способом
метеорологи приходят к своим выводам? Кто жаждет
рассмотреть «живого» руководителя какого-нибудь
африканского или азиатского государства, вместо того чтобы
увидеть то же самое, отснятое на кинопленку?
Обывателю просто не предоставляют возможности выбора.
Тем не менее существуют и довольно обширные
сферы человеческой деятельности, в которых исследования
планет и космического пространства действительно
могут дать непосредственную выгоду многим. Одна из
таких сфер — промышленность. Строительство ракет
предъявляет высокие требования к качеству
материалов и точности их обработки. Это приводит к новым
техническим достижениям, особенно в области
электроники, автоматики, промышленности, производящей хи-
334

мическое топливо и взрывчатые вещества, а также в
металлургии. Поэтому считается, что страна, не
принимающая участия в космических исследованиях,
останется далеко позади в перечисленных индустриальных
отраслях. На это можно возразить, что проблемы
космических исследований в значительной степени поглощают
интеллектуальные резервы и отрывают ученых от
других задач. Кроме того, весьма сомнительно, чтобы
выгоды, вытекающие из такого прогресса, уравновешивали
вред, который он наносит экономике в целом.
Другой сферой, в которой используются выгоды от
космических исследований, является армия. Она всегда
стоит перед необходимостью иметь все более
совершенные ракеты для переноса атомных бомб. Космические
исследования — прекрасное средство для достижения
этой цели. Только под таким предлогом можно
получить гигантские суммы. Но воина никогда ле
находилась в сфере здравого рассудка, а в настоящее время
она — полнейшее сумасшествие.
Таким образом, мы приходим к выводу, что научные
и практические мотивы легко объясняют
заинтересованность в космических исследованиях некоторых групп
специалистов, но не объясняют заинтересованности в
них большинства простых людей. Однако нет сомнения,
что такая заинтересованность Существует. Каковы же
ее источники? Люди зачарованы размахом
мероприятий, огромными расходами на них, сложностью и
размерами устройств. Стоимость машин, материалов и
занятость людей невероятны. В этом таится романтика
путешествий в неизведанное, в таинственное. К тому же
следует добавить извечную тоску людей по небу, их
стремление уйти с Земли и достичь звезд. Следует
добавить также восхищение инженером, который все это
выдумывает и реализует, и, наконец, восхищение,
вызываемое мужеством космонавтов, которые совершают
335

путешествия. Даже тот, кто понимает, что космонавты
не являются такими же героями, как, скажем, Ахиллес
или Зигфрид, не может не удивляться их мужеству.
Все эти факторы глубоко воздействуют на самые
высокие наши идеалы. Они используются научными
специалистами, инженерами, промышленниками,
политическими деятелями и военными в их собственных
интересах— для вытягивания еще больших сумм от
налогоплательщиков.
До тех пор, пока космические исследования будут
увязываться с представлением о могуществе и величии
одной-двух держав, пока большинство людей будет
обманываться относительно технических и практических
возможностей таких исследований, до тех пор нельзя
будет согласиться с разумностью их проведения,
несмотря на все восхищение достигнутыми успехами.

А. БЛАГОНРАВОВ
Выход в космос —
свершения и надежды
Макс Борн в своей статье ставит вопрос: для
кого представляют ценность космические исследования?
Отвечая на него, он признает заинтересованность в этих
исследованиях ученых — специалистов в области
астрономии, физики, геофизики, метеорологии, космологии,
биологической эволюции, стремящихся удовлетворить
профессиональную «любознательность». К этому кругу
ученых он относит, естественно, и себя. Другой группой
людей, заинтересованных в исследовании космоса, Макс
Борн считает инженеров, Конструкторов ракет,
специалистов в области электроники. Они, по его мнению, оза-\
бочены не только приобретением знаний, но и
преследуют вполне определенные практические цели, в числе
которых Макс Борн называет и «получение денег».
Наконец, третья группа заинтересованных, как он
считает,— это военные, мечтающие об использовании
космических исследований для стратегических целей.
Ограничив таким образом круг тех, кто действительно
заинтересован в исследовании космоса, Макс Борн
приходит к заключению, что интерес «простых людей»
зиждется лишь на «романтике», «извечной тоске людей по
небу», иными словами, интерес широких масс к
космическим исследованиям лишен .материальной основы.
Отсюда вывод о несоответствии между огромными
расходами на эти исследования и их общественной
полезностью.
22 Заказ 3387
337

Трудно согласиться с таким выводом Макса Борна,
несмотря на глубокое уважение к этому выдающемуся
ученому. На наш взгляд, такое утверждение граничит с
концепцией утилитаризма в науке. Казалось бы,
именно физику в первую очередь должно быть известно, что
развитие науки стимулируется далеко не всегда
утилитарными целями. Во многих областях знания
наблюдается и имманентное развитие, обусловленное тем, что
каждый новый этап выявляет пути дальнейшего
прогресса, прокладывает дороги к более углубленному
пониманию возникающих проблем. При этом на первых
порах может показаться, что вновь приобретенные
знания служат лишь удовлетворению «любознательности»
ученых-специалистов. Практические последствия этих
знаний представляются далеко не ясными как для
общества, так и для самого ученого. Скажем, не сразу
было оценено значение первых работ H. E. Жуковского
по аэродинамике. Известно, что Герц свои
замечательные опыты по изучению электромагнитных колебаний
расценивал как не имеющие практического значения, а
между тем из них выросла вся электроника, проникшая
впоследствии и в промышленность, и в быт людей.
Так и сейчас, говоря о космических исследованиях,
нельзя в полной мере предсказать, .к каким
практическим результатам они приведут, какое значение
приобретут для общества в будущем.
Став на точку зрения Макса Борна, мы могли бы
усомниться и в целесообразности затрат сил и средств,
также очень значительных, например в области
ядерной физики, поскольку, скажем, изучение элементарных
частиц едва ли сейчас приносит непосредственную
пользу широким кругам общества.
Особое беспокойство Макса Борна вызывают
«выгоды от космических исследований для армии» —
возможность разрабатывать все более совершенные ракеты для
338

переноса ядерных зарядов. Нельзя в связи с этим не
приветствовать гуманизм уважаемого ученого, когда ou
говорит о счастливом будущем человечества,
обратившегося к разумным вещам, освободившегося от риска
опустошительных войн. Об этом мечтают все
прогрессивные люди. Не случайно многие ученые в различных
странах — горячие приверженцы идеи всеобщего и
полного разоружения.
К сожалению, технические средства, с помощью
которых проводятся исследования космоса, действительно
могут стать боевыми средствами. Истории известно
много случаев, когда цели военного характера давали
мощный толчок развитию тех или иных областей науки
и техники. Современная ядерная физика, например, к
своим достижениям пришла через атомную бомбу. Так
и ра!кеты первоначально служили в основном военным
целям, хотя не случайно К. Э. Циолковский еще на
рубеже XIX и XX веков свою основную работу,
посвященную созданию ракет, назвал «Исследование мирового
пространства реактивными приборами».
Сейчас можно провести уже четкую грань между
понятиями «космические исследования» и «»военное
применение космических средств». В первом случае
имеется в виду научная, познавательная и отчасти уже
практическая деятельность ;за пределами земной атмосферы,
во втором мы применяем термин «космические
средства» условно для объектов военного назначения,
покидающих стратосферу.
Известно, что некоторые воители в стенах
Пентагона мечтают о стратегических базах на Луне. Однако д
то же время нельзя забывать, что существует и
.резолюция Генеральной Ассамблеи ООН о неиспользовании
космического пространства для военных целей;
заключен договор, регламентирующий деятельность
государств в космосе. Эти шаги гтозволяют надеяться, что
339

человечество избежит опасных для него последствий
проникновения в космос.
Обо всем этом приходится напоминать лишь затем,
чтобы доказать, что «космические исследования» сейчас
представляют собой определенную сферу деятельности,
вовсе не тождественную деятельности во имя военных
интересов, как думает Макс Борн, а имеющую свои
цели и задачи, отличные от военных целей и задач и по
существу, и технически.
Кроме того, представляется принципиально
неверным ста'вить на одну доску армии всех стран,
обладающих ракетным оружием, как это делает Макс Борн,
закрывать глаза на действительную опасность, исходящую
от военных кругов империалистических государств,
хотя, повторяю, озабоченность ученого судьбами мира
вполне понятна.
Можно согласиться с Максом Борном, что название
«космические исследования» пока не вполне
соответствует их содержанию, поскольку эти исследования
охватывают лишь ограниченную область внеземного
пространства. Несомненно, .потребуется еще очень большое
время, чтобы распространить эту деятельность за
пределы Солнечной системы. Но какими бы
микроскопическими ни были по сравнению с бесконечностью
Вселенной первые шаги в овладении космосом, они все-таки
шаги в к'ос'мос. Поэтому вряд ли стоит говорить, что
само название «космические исследования» является
«обманом». В конце концов, это вопрос терминологии,
а всякая терминология в известной мере условна.
Остановимся теперь на практической стороне
космических исследований, не заглядывая пока в слишком
отдаленное будущее. Изучение процессов,
происходящих в .верхней атмосфере Земли, уже сейчас
прокладывает путь к существенному развитию метеорологической
науки и совершенствованию службы погоды. Кажется,
340

ясно, -какое большое значение может иметь
своевременное и правильное ее прогнозирование для сельского
хозяйства, воздушного и морского транспорта, для
принятия мер по предотвращению тяжелых последствий
многих стихийных бедствий. Например, насколько был
бы ослаблен ущерб, нанесенный катастрофическим
наводнением во Флоренции в 1966 году, если бы это
наводнение можно было предсказать хотя бы за неделю.
К сожалению, метеорологам пока не удалось довести
надежность и точность прогнозов до нужного уровня.
Несовершенство службы погоды объясняется тем,
что для правильности прогнозов, особенно
долгосрочных, необходимо получить и переработать огромное
количество информации, а также иметь полное и точное
представление ,о закономерности и механизме
атмосферных явлений. Для этого требуется создать
достаточно густую сеть метеорологических станций на
поверхности Земли. Трудность организации такой сети
связана прежде всего с тем, что большая часть
поверхности земного шара занята океанами и морями. Но и
на суше немало труднодоступных районов. Появление
искусственных спутников Земли позволяет преодолеть
эти .трудности, поскольку при помощи аппаратуры,
размещаемой на них, можно зондировать атмосферу почти
одновременно по всей поверхности земного шара — как
в приземных, так и в верхних ее слоях.
Облачный покров Земли по всей ее поверхности
фотографируется со спутников как днем, так и ночью.
Кроме того, они позволяют определить радиационный
баланс земной поверхности, что сделать наземными
измерениями не представляется возможным.
Наземными средствами нельзя получить также "информацию о
физических явлениях -в верхних слоях атмосферы, а
космические исследования с помощью спутников дают
нам вполне достоверные сведения о плотности и темпе-
341

ратуре в этих слоях, об их составе, о влиянии солнечной
деятельности на происходящие там изменения, помогая
усовершенствовать прогнозы. Таковы практические
итоги в .этой области научной деятельности. Пусть они
представляются пока скромными, но недооценивать их
нельзя.
Если же заглянуть в будущее, то одна из самых
заманчивых перспектив —«возможность управлять
погодой, влияя на процессы в атмосфере. Однако подойти к
решению такой проблемы невозможно без
всестороннего и полного изучения явлений в тропосфере,
стратосфере и более далеком околоземном пространстве.
Путь, на наш взгляд, может быть проложен только
через космические исследования (будем понимать под
этим исследования .в околоземном пространстве).
Вторая область, в которой уже сейчас видны
практические последствия космических исследований,—
использование искусственных спутников для
организации глобальной радиосвязи. Мы были свидетелями
трансокеанских передач по телевидению, наблюдая,
например, в Советском Союзе церемонию похорон
президента США Кеннеди. С помощью советского спутника
«Молния-1» проведена цветная телепередача из
Москвы в Париж. С помощью этого же спутника мы
систематически имеем возможность видеть в Москве
события, совершающиеся на Дальнем Востоке. Не будь
спутника, для этого потребовалась бы колоссальная
цепь ретрансляционных станций. Но главное здесь,
конечно, не в том, чтобы доставить удовольствие
телезрителям, а в том, что глобальная радиосвязь открывает
возможность передачи сотен тысяч телевизионных
программ и многих миллионов сообщений всякого рода по
радио, будь это широковещательные, деловые или
частные передачи. При этом не останется ни одного уголка
на земле, который не был бы охвачен этой связью, что
342

в конечном счете должно привести к существенному
изменению мировой культуры и экономики.
Гораздо дальше в оценке влияния будущей
глобальной связи на челювеческое общество идет известный
английский ученый и писатель-фантаст Артур Кларк, рисуя
в книге «Черты будущего» картину мира,
преобразованного под этим влиянием. Он говорит о сокращении
потребности в транспорте, вызванном
усовершенствованием овяз'и, об орбитальной почте, при которой любое
послание трансформируется в электрические сигналы,
передаваемые по адресу через ретранслирующий
спутник и вновь машиной превращаемые в запись, об
организации «орбитальной газеты» при помощи
репродукционной машины с телевизионным приемником и,
наконец, о возможности развития единого
общечеловеческого языка.
Не будем вдаваться в анализ этих представлений с
точки зрения их осуществимости в более или менее
отдаленном будущем, мы лишь приводим их как пример
возможных и обоснованных практических последствий
развития космических исследований. Не будем также
утомлять читателей другими, менее яркими примерами
практических результатов, которые могут вытекать из
этих исследований, таких, как исследование магнитного
поля Земли для геологической разведки месторождений
полезных ископаемых или создание системы
навигационных спутников для .воздушного и морского транспорта.
Однако нельзя не упомянуть о ставшей уже реальной
для сегодняшнего дня проблеме создания орбитальных
обитаемых лабораторий или астрономических
обсерваторий, которые обогатят науку более точными данными
о Вселенной.
Не представляется также беспочвенной фантастикой
создание в более отдаленном будущем в околоземном
пространстве энергетических установок, использующих
343

излучаемую Солнцем энергию, а также эксплуатация
в качестве сырьевой базы, скажем, многочисленных
астероидов, вращающихся вокруг Солнца.
Наконец, нельзя сбрасывать со счетов того влияния,
которое оказывает и будет оказывать па общин уровень
развития техники сама организация исследований
космоса и технические задачи, решаемые ради этих
исследований. Например, ограничение веса и габаритов
приборов— необходимое условие успешного проведения
исследований в космосе — оказывает влияние на
прогресс в области микроминиатюризации технических
средств вообще; решение проблем управления
искусственными космическими телами стимулирует
развитие и усовершенствование всех телемеханических
средств управления; усовершенствование телеконтроля
за состоянием организма космонавта во время полета
может привести к развитию диагностики болезней на
расстоянии.
Последнее, что привлекает внимание в статье Макса
Борна: чуть ли не главной движущей силой в разв'итии
космических исследований он считает соперничество
между Советским Союзом и США. Что здесь возразить?
Конечно, обе эти страны испытывают глубокое
удовлетворение при каждом новом достижении. Конечно,
Советский Союз справедливо гордится тем, что первый
искусственный спутник Земли был изготовлен и запущен
на орбиту советскими людьми, что первый человек,
совершивший орбитальный полет,— советский человек.
Эти успехи укрепляют престиж советской науки и
техники, а вместе с тем и престиж нашей страны в целом
в глазах всего мира. И в этом отношении соревнование
между СССР 'и США играет определенную роль, но оно
отнюдь не является той основной пружиной, которая
заставляет тратить большие средства на изучение
космоса. Основная же движущая сила для развития исследо-
344

.ваний— потребности науки и стремление к будущим
благам для человечества.
Мы не можем разделить и тот скептицизм по
отношению к техническим возможностям космических
'исследований, которым насквозь проникнута статья Макса Бор-
па. Подобный скептицизм ненов. На него, как известие,
натолкнулись в свое вре»мя идеи, высказанные К. Э.
Циолковским, в том числе и такие, которые теперь
претворены в жизнь. Даже в наше время, буквально накануне
осуществления многих мероприятий по исследованию
космического пространства, на страницах печати
нередко появлялись статьи, полные сомнений и даже
отрицания реальности этих мероприятий. Такому
скептицизму можно противопоставить слова из упомянутой выше
книги Артура Кларка: «Среди многих уроков, которые
нужно извлечь из этого периода новейшей истории, я
хотел бы особо выделить один: все, что теоретически
возможно, обязательно будет осуществлено на
практике, как бы ни были велики технические трудности».

ВНЕЗЕМНЫЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ:
«ПРЯТАТЬСЯ» ИЛИ ОТВЕЧАТЬ!
Многие годы астрономы «прослушивают» космос, надеясь
поймать сигналы, которые могут посылать нам разумные существа.
Вместе с тем не исключено, что решающие результаты,
касающиеся установления контактов с нашими «братьями по разуму»,
будут получены случайно, например в процессе астрономических
наблюдений, имеющих совсем другие цели. Так, несколько лет
назад английские астрономы зарегистрировали радиосигналы,
источники которых находятся на расстоянии около ста световых лет от
Земли. Необычный характер сигналов дал повод говорить о
возможности их искусственного происхождения. Наших предполагаемых
корреспондентов окрестили «зелеными человечками».
Правда, с течением времени специалисты все больше стали
склоняться к более прозаическому истолкованию природы
зарегистрированных периодических сигналов. В настоящее время наиболее
распространена точка зрения, что источниками их являются
вращающиеся нейтронные звезды, названные пульсарами. Однако
возникшие непосредственно после открытия пульсаров споры о том, как
следует относиться к «зеленым человечкам», не утратили своей
актуальности.
Итак, должно ли человечество вступать в контакт с внеземными
цивилизациями? Английский астроном, лауреат Нобелевской премии
профессор Э. Хьюиш, который руководил наблюдениями за
непонятными сигналами, считает, что такие контакты нежелательны
(«Эуропео», Италия).
Советский ученый, академик АН Эстонской ССР Г. Наан
высказывает противоположную точку зрения,
346

э. хьюиш
Опасные «зеленые человечки»
— Профессор, известно, что вы серьезный
ученый, а не мечтатель и не автор научно-
фантастических романов. Почему, сделав свое
открытие, вы заговорили о каких-то «зеленых
человечках»?
— Что ж, ученые тоже люди. В полученных нами
сигналах было что-то разумное, так нам, по крайней мере,
показалось. И это «что-то» мы окрестили «зелеными
человечками». Дело в том, что сигналы поступают все время
из одного и того же источника с одинаковым периодом
излучения, равным примерно 1,337 секунды.
Предположим, что Земля — это неподвижная мишень,
в которую целится охотник, находящийся в движении.
(Мы, конечно, знаем, что Земля — мишень движущаяся,
но у нас есть возможность с большой точностью
рассчитать это движение.) Так вот, чтобы иметь возможность
стрелять по этой неподвижной мишени, движущийся
охотник должен все время менять угол прицела. А ведь все
небесные тела — именно такие охотники, которые
находятся в постоянном движении и все время
«выстреливают» радиоволны. Мы принимаем эти волны, убеждаемся,
что они испускаются движущимися телами, и говорим: все
в порядке, такова природа мироздания, таковы
естественные радиоволны.
347

А вот волны, посылаемые «зелеными человечками»,
не такие. Они «фиксированные», то есть поступают к нам
такими, словно «выстреливает» их неподвижный охотник.
Природой мироздания это не предусмотрено. Выходит,
что в точке, где рождаются такие радиоволны, должен
быть кто-то, корригирующий их с учетом движения того
небесного тела, на котором они возникают. Такая
операция требует высокоразвитого интеллекта...
Когда мы впервые увидели эти радиоволны,
перенесенные па бумагу нашими самописцами, нас охватил
страх. Да-да, страх. Нам захотелось взять все эти
бумажки, записи, расчеты — и сжечь. Дело было в ноябре.
Неделю мы пребывали в ужасном волнении, никто не
знал, что и думать, какое решение принять. Я совсем
лишился сна. Наконец мы решили все снова проверить: моя
ассистентка мисс Белл взялась за эту гору бумаги и стала
анализировать ленту за лентой. Вскоре после
рождественских праздников она обнаружила еще один внеземной
источник радиоволн, похожих на волны «зеленых
человечков». В январе она открыла еще два таких источника.
Тут мы вздохнули с облегчением.
— С облегчением? Но почему?
— Да потому, что теперь мы можем сказать, что
столкнулись с явлением, которое лишь «научно
необъяснимо». Если бы источник таких сигналов был один, нам
бы неминуемо пришлось сказать: «Да, здесь мы имеем
дело с разумными существами». Теперь же мы говорим:
«Перед нами какое-то неизвестное явление, которое
нужно объяснить».
— А может ли это неизвестное явление
оказаться все теми же «зелеными человечками»,
существующими в четырех разных пунктах
Галактики?
— Вполне возможно. Но, повторяю, если бы источник
348

этих радиоволн был один, «зеленых человечков» можно
было бы уже считать действительностью.
— Профессор Хьюиш, вы говорили о
страхе. Страхе перед чем? Разве науке ведом
страх?
— Дорогой друг, я испытываю страх перед
неизвестностью. Я боюсь «зеленых человечков», но еще больше
я боюсь белых земных людей, которым захочется
установить контакт с маленькими «зелеными человечками».
— Простите, не означает ли это, что, если
бы действительно существовала какая-то
внеземная цивилизация, намеревающаяся
установить с нами связь, вы бы не ответили на ее
сигналы?
— Это очень серьезная проблема, и нельзя допустить,
чтобы решали ее астрономы, или журналисты, или
политические деятели одной какой-нибудь страны. Земля во
Вселенной словно крохотная песчинка на огромном
пляже. Вокруг нас миллионы таких же песчинок.
Предположим, что на некоторых из них существуют цивилизации,
значительно более развитые, чем наша, и нам еще
неизвестные. Было бы безрассудно посылать сигналы этим
цивилизациям, не зная, как там на них прореагируют.
Куда важнее принимать сигналы от них, попытаться
понять, что они собой представляют, что хотят сообщить
нам своими сигналами. И было бы чистым безумием
стремиться к раскрытию собственного инкогнито, выставиться
напоказ, привлечь к себе внимание существ, о которых
мы не знаем ничего, кроме того, что они, по-видимому,
более могущественны, более умны, более развиты,
чем мы.
— Но ведь многие ваши коллеги-ученые,
наоборот, стараются убедить нас в том, что
научный прогресс — всегда благо, что только
он ведет к процветанию человечества...
349

— Ерунда вес это. Не позволяйте себя обводить
вокруг пальца, вот что я вам скажу. И уверяю вас,
большинство астрономов думает так же, как и я. Крестьянин
из вьетнамских джунглей уже столкнулся с мощью более
могущественной, более развитой цивилизации. И чем это
кончилось? Нет-нет, лучше уж нам не высовываться из
своих звездных джунглей! Проблема межпланетных
коммуникаций — чрезвычайно сложная, чрезвычайно
серьезная штука, и рассматривать ее надо международному
органу— то ли Организации Объединенных Наций, то ли
Международному союзу астрономов. Каждый неверный
шаг в этом деле может привести к непредвиденным
последствиям для всего человечества.
— Не хотите ли вы сказать, что некоторые
астрономы, посылая радиосигналы в космос,
не понимают всей опасности такого шага?
— Ну да. Эту проблему следует обсудить на
международном уровне. И уж тогда каждому, кто нарушит
принятое всеми решение, не будет места в мире ученых.
— Но если находятся люди, действующие
по собственному усмотрению, им, вероятно,
наплевать на мнение этого самого мира ученых...
— Сегодняшняя астрономия — наука настолько
сложная, что надеяться на достижение каких-то серьезных
результатов в одиночку, без сотрудничества коллег,
работающих во всем мире, было бы безумием. К тому же,
поняв, какую ответственность несут они за свои
поступки, даже самые неосторожные ученые сочтут своим
долгом вести себя более разумно.
— Профессор, каким же образом вы
открыли своих «зеленых человечков»?
— Как это часто бывает, случайно. Мы не искали их.
Мы хотели заняться исследованием квазаров — странных
небесных тел, природа которых изучена недостаточно.
350

Для этой цели все мы — профессора и студенты —
построили радиотелескоп собственной конструкции.
Один из полученных сигналов был странным.
Обычные сигналы, записанные приборами, выглядят как
кардиограммы с зубцами, направленными вверх и вниз от
горизонтальной прямой. Сигналы же «зеленых
человечков» представляют собой зубцы, обращенные только вниз
от этой прямой. Сначала мы подумали, что это результат
каких-либо «земных» помех, но, проделав ряд сложных
исследований, убедились, что на сигнал никакие земные
помехи не влияли: он был явно внеземного
происхождения. Тут-то мы и заволновались, но никто еще не
осмеливался назвать вещи своими именами.
— Есть ли основания считать, что во
Вселенной действительно существуют
«цивилизованные» звезды?
— Звезды — не знаю. Но небесные тела с разумными
существами на них существуют. Больше того, теория
вероятности позволяет надеяться на то, что уже в нашем
веке либо мы установим связь с ними, либо — они с нами.
— Профессор, вы уже говорили, что
считаете нежелательным установление контакта с
обитателями других миров, но если бы вам все
же пришлось передать им что-нибудь, что
именно вы бы передали?
— Гм. Ну что ж. Некоторые астрономы уже
разработали различные формулы. Если бы пришлось решать этот
вопрос, я бы, пожалуй, предложил для первой передачи
величину «пи». Эта величина обозначает отношение
между длиной окружности и диаметром. Цивилизации
с развитой наукой она обязательно должна быть хорошо
известна.
— Могут ли полученные вами сигналы из
Вселенной содержать смысл, который мы еще
не в состоянии расшифровать?
351

— Разумеется. Мы как раз сейчас исследуем
совокупность полученных нами сигналов, чтобы выяснить, нет
ли здесь какого-нибудь кода, которого мы не заметили.
Что ж, может быть, нас ждут еще сюрпризы.
— А если «зеленых человечков» не
существует, как можно объяснить происхождение
сигналов?
— Пока это необъяснимо. Иными словами, с точки
зрения современной астрономии они просто
«невозможны». Но, поскольку они все же существуют, мы
выдвинули свою гипотезу, которая предполагает существование
«нейтронных звезд». Если она подтвердится, мы сможем
объяснить эти «необъяснимые явления».
Материя, из которой состоят «нейтронные звезды»,
должна быть необычайно тяжела, по существу, это одни
лишь нейтроны — центральные ядра атомов. Масса таких
звезд крайне уплотнена, а по величине они стали похожи
на горошину.
Внезапное ослабление давления вызывает вибрацию
с очень малым периодом колебаний. Возможно, что
именно эту вибрацию и улавливают наши радиотелескопы.
Итак, мы имеем дело либо с «зелеными человечками»,
либо с «белыми горошинами».
— А что лучше, профессор?
— Горошины, дорогой мой, горошины. Мне лично
овощи никогда не вредили.

Г. НААН
Не надо бояться «космиян»
Итак, кто-то или что-то ведет радиопередачи из
космоса на частотах, примерно соответствующих нашему
третьему телевизионному каналу.
Что же, все-таки кто-то или что-то?
Несмотря на наше понятное нетерпение, с ответом
придется подождать. Оба предположения пока еще
достаточно трудно обосновать.
Проблема межпланетных и межзвездных
коммуникаций три десятка лет назад еще относилась к числу
фантастических и всего лишь два десятилетия назад
принадлежала к разряду чисто академических. Сегодня она явно
стала практической проблемой.
Особенно отчетливо ее практический характер
выступил с началом космической эры. Космические полеты
людей создали уверенность, что в каком-то обозримом
будущем могут оказаться реальными даже
непосредственные контакты представителей различных
цивилизаций!
Всемогущая наука стремительно превращает
фантастические и просто безумные проблемы в весьма
реальные, иногда неприятно реальные. Два-три десятилетня
назад обсуждение всерьез договора о неиспользовании
космического пространства в военных целях могло бы
происходить разве лишь п романс. Теперь это реальность.
Может быть, только инерция мышления мешает нам по-
23 Заказ 3387
353

нять, что и проблему связи с космическими
цивилизациями следует уже сейчас обсудить на каком-то
серьезном международном уровне, как это предлагает
профессор Хьюиш.
Ныне чувствительность радиотелескопов в принципе
достаточно высока, чтобы улавливать сигналы не только
от мощных естественных источников, но и от несравненно
более слабых искусственных, созданных возможными
ближайшими цивилизациями. Всех стал, естественно,
интересовать вопрос: когда? Соответствующие сигналы
могут быть зарегистрированы и через столетия, но это может
произойти и сегодня вечером. Впрочем, неопределенность
столь велика, что, возможно, мы вообще никогда не
вступим в контакт с внеземными цивилизациями.
Но если такое событие может произойти и сегодня
вечером, то почему оно не могло бы уже произойти?
Например, в случае с «зелеными человечками». Постановка
вопроса совершенно законна. В качестве одной из
возможных интерпретаций непонятных сигналов всегда следует
рассматривать их искусственное происхождение.
Несколько лет назад странный характер сигналов от
радиоисточника СТА-102 заставил заподозрить в
излучении этих сигналов какую-то внеземную цивилизацию.
Однако тщательная проверка привела к выводу, что на
самом деле источником оказался далекий квазар. Это
пример того, что нечто, которое выглядит как «кто-то»,
вполне может быть и «что-то».
Строгая периодичность сигналов в принципе вполне
объяснима и без привлечения гипотезы существования
разумных существ. Астрофизике известны объекты,
вещество которых может пульсировать. Объект может
вращаться. Наконец, судя по имеющейся информации, можно
думать о затмениях. Кривая (с зубцами вниз) очень
напоминает описанную в учебниках кривую изменения
блеска звезд, называемых затменными переменными. Но
354

во всех случаях смущает необычайно короткий период —
всего лишь секунда с лишним. Возможно, это связано
с исключительно плотным состоянием вещества. Тогда
речь может идти о белом карлике («белой горошине»)
или даже, скорее, нейтронной звезде. Первый тип звезд
хорошо известен астрономии, существование вторых —
пока лишь теоретическое предсказание. Может быть,
здесь впервые наблюдались нейтронные звезды? Для
специалистов этот вариант представляет не намного
меньший интерес, чем «зеленые человечки». Но широкую
публику он, конечно, интересует несравненно меньше.
Поэтому уместно рассмотреть именно этот наименее
вероятный вариант «зеленых человечков», подразумевая
под ним не столько конкретные, открытые совсем недавно
объекты, сколько имея в виду общую проблему
контактов с внеземными цивилизациями.
Отвечать или не отвечать на сигналы? В этом суть
проблемы. Профессор Хьюиш говорит «нет». Может быть,
его ответ продиктован мировоззрением человека,
живущего в капиталистическом мире, полном противоречий?
Социальные несправедливости, войны — порождение
этого мира. Не привнесен ли страх перед инопланетными
цивилизациями из этого трагического опыта жизни?
Действительно, сегодня еще есть люди, которые спорят о том,
осуществимо ли технически самоубийство человечества.
А через десяток-другой лет (а может быть, и завтра)
наверняка будет придумано оружие, намного страшнее
ракетно-ядерного. Потом еще и еще страшнее. Что это
будет, мы не знаем. Возможно, средство порчи
наследственного кода или внушения вооруженным силам и
населению мании самоубийства. Может быть, еще что-то
пострашнее.
Трагизм положения в том, что наука развивается
очень быстро, а инерция мышления весьма велика. Сейчас
нужно решительно менять, если угодно, саму систему
355

мышления. Пора усвоить, как дважды два — четыре, что
всякая мысль о возможности разрешения споров путем
войны — это кошмарный анахронизм, дикий пережиток
доатомной эпохи. Многое другое, впрочем, тоже, но самое
страшное это. Итак, отвечать или не отвечать на сигналы?
Но кто «они»? От этого зависит решение.
Я рассказал о «зеленых человечках» своей знакомой,
человеку быстрых и метких суждений, и спросил:
— Как, по-вашему, можно влюбиться в маленьких
женщин с планеты Икс? Ведь они зеленые.
— Влюбиться, разумеется, можно,— ответила она.—
Весь вопрос в том, можно ли их любить.
Пожалуй, в этом гвоздь. Оставим в стороне вопрос,
вызывающий жаркие споры, насколько инопланетяне
могут быть похожи на нас, запрограммировала ли
биологическая эволюция в них потребность любви и т. д. Об этом
пока очень трудно судить. Любовь — экстремальный
случай интереса и понимания. Возьмем проблему в самом
общем плане. Должны ли мы интересоваться друг
другом? Поймем ли мы друг друга? Эти два вопроса
являются главными и в проблеме космических
контактов.
В научной литературе уже давно анализируется
вопрос о том, насколько вероятна встреча с
цивилизациями, стоящими на более высокой, чем мы, или более
низкой ступени развития. Из различных, достаточно веских
соображений получается, что вероятность вступить в
контакт с существами еще более глупыми, чем мы сами,
очень мала. Вероятнее, что это будут цивилизации,
стоящие на более высоком, скорее всего, значительно более
высоком уровне развития.
Если это так, то можно представить три основных
варианта их отношения к нам и в соответствии с этим
решать вопрос о нашем отношении к ним, о том, отвечать
или не отвечать на их сигналы.
356

Случай первый: интерес и понимание. Иными словами,
они интересуются нами и относятся к нам
доброжелательно. Вариант кажется идеальным: они снабжают нас
ценнейшей научной, технической, художественной и
всякой иной информацией, предостерегают от смешных или
роковых ошибок, скажем от невнимания к тем па-
правлениям в науке, за которыми будущее, от шагов,
ведущих к отравлению окружающей среды или даже
гибели, и т. п.
Но даже в этом идеальном случае, возможно, есть
свое «но». Довольно смутное и неопределенное, а все-таки
«но». Даже несколько. Например: в какой мере вообще
можно учиться на чужих ошибках? Не должен ли
каждый набить свои шишки сам? Мы ведь так мало учимся
даже у нашей собственной, человеческой истории! И еще:
роза без шипов не совсем роза. Не приведет ли слишком
легкий путь прогресса к снижению интереса к жизни
и познанию, технике и искусству? Говорят, что для
нормального развития зайцев нужны волки, которые их
гоняли бы. Нас гонят трудности.
Случай второй: есть понимание, нет интереса. Иными
словами, они относятся к нам доброжелательно, но не
интересуются нами. Случай, пожалуй, самый обидный, но
вполне возможный. Если они ушли вперед на тысячелетия
(а могли ведь уйти и больше), то они, пожалуй, должны
смотреть на нас примерно так, как мы смотрим на
муравьев с их сомнительным, с нашей точки зрения,
интеллектом. Чему мы могли бы научить или от чего
предостеречь муравьев?
Случай третий: есть интерес, нет понимания. Иными
словами, они интересуются нами, но по чисто
практическим, например гастрономическим, соображениям.
Мыслим и четвертый случай (нет ни интереса, ни
понимания), но он, видимо, не в счет, ибо в этом случае
«космияне» просто не будут мигать нам.
357

Итак, есть, по-видимому, три варианта:
благополучный, но скучный; обидный, зато неопасный; опасный, но
интригующий.
Читатель, пожалуй, уже решил, что я еще более
решительный противник контактов и сторонник овощей, чем
мой коллега профессор Хьюиш. Нет. Я решительно за
контакты. Игра стоит свеч, ради расширения наших
знаний стоит преодолеть и скуку, и обиду, и страх. Первое,
наверно, не так уж трудно. Второе значительно труднее.
(Как? Подлаживаться к этим «зеленым»?! Еще чего не
хватало!) Самый трудный случай третий: нужно
преодолеть страх, и неизвестно, во имя чего. Поэтому именно
этот случай стоит рассмотреть особо.
Прежде всего, если какая-нибудь внеземная
цивилизация будет обладать техническими возможностями для
того, чтобы нас обнаружить, спрятаться нам все равно
не удастся. Но главное не это. Человек постоянно
расширяет «сферы общения», понимая, что в этом залог его
развития. Люди всегда стремились преодолеть любую
изоляцию, зная, что в конечном итоге она ведет к застою.
Рано или поздно эта проблема встанет в космическом
масштабе. Возможно, уже встает. Контакты тем более
полезны, тем больше стимулируют мысль, чем резче
отличаются от нас те, с кем нам предстоит встретиться. Пусть
будут «зелеными»!
Установив космический контакт, мы, по всей
вероятности, будем иметь дело с высокоразумными существами,
и эта встреча, возможно, поможет нам самим понять наш
космический статус, наше место на лестнице
космической эволюции. При существенном изменении масштаба
вещи выглядят совсем иначе. Многие наши «достовер-
нейшие» представления, приспособленные к
повседневным или историческим масштабам, становятся
абсурдными при перенесении их на космические масштабы, и
наоборот. В этом одна из полезных сторон обсуждения
358

космических перспектив. Оно заставляет шире смотреть
на вещи. В частности, как я уже говорил, нам следует
масштабно взглянуть на наше место в эволюционном
процессе. Согласно религиозным представлениям, бог
создал человека в качестве венца творения и ничего
более совершенного создавать не будет. Мы нередко
совершенно некритически переносим этот наивный взгляд н в
научную картину мира. Мы являемся продуктом
определенной социальной, биологической и космической
эволюции. Неорганическая стадия космической эволюции
привела закономерно к биологической стадии,
биологическая — к социальной. Что же дальше? Мы не знаем. Но
было бы довольно наивно думать, что это последняя
стадия. Лестница космической эволюции может в принципе
включать сколько угодно ступенек. Идея об абсолютном
превосходстве нашей стадии эволюции (как и вообще
всего земного, «нашего»!), безусловно, принадлежит к
числу наивных иллюзий. Мы больше всего стремимся к
самосохранению и по-своему правы. Ихтиозавры
стремились к тому же, но надо помнить, что если бы им это
удалось, то нас не было бы. Наивысшая стадия — стадия
ихтиозавров— сохранилась бы вечно, в виде вечного
застоя. Но в том-то и мудрость природы, что застой нельзя
сделать вечным.
Короче говоря, я утверждаю, что бегство от знаний
все равно ни к чему не приведет: если высокоразвитые
внеземные цивилизации решат вступить с нами в
контакт, они все равно нас откроют, как бы мы ни прятались.
И мы у них узнаем множество важных, необходимых
вещей и, возможно, именно от них узнаем то, в чем я
твердо уверен: что человечеству еще суждена долгая история
жизни, развития, прогресса. Время, отведенное нам па
космической шкале, еще не истекло! Ведь мы еще так
несовершенны, так далеки от того, чтобы исчерпать
возможности, заложенные в социальной стадии эволюции.
359

Существует и много других перспектив, в том числе
весьма обнадеживающих. Разве мы не можем
рассчитывать на взаимопонимание с инопланетянами? К
сожалению, на нашей родной планете оно пока достигается с
большим трудом. Каких только нет больших и малых
барьеров! Социальные, расовые, возрастные и еще и еще.
И все-таки, несмотря ни на что, человечество все более
стремится к общности, к миру и взаимопониманию.
Встреча с внеземной цивилизацией, осознание своего
положения в космических масштабах, несомненно,
приведут человечество к чувству своего единства.
Ради этого стоит рискнуть, черт побери!
Так что же: «зеленые человечки» или «белые
горошины»? Думаю, что и на этот раз все еще «белые
горошины»1. «Зеленые человечки» — это было бы слишком
хорошо.
1 В настоящее время наиболее распространена точка зрения, что
пульсары — так были названы источники периодического
космического излучения — представляют собой вращающиеся нейтронные
звезды.— Прим. ред.

ЗАЧЕМ МЫ СТРЕМИМСЯ ВО ВСЕЛЕННУЮ!
Какую цель преследует человечество, осваивая космическое
пространство? Казалось бы, вопрос ясен: космические полеты
служат решению многообразных научных и практических задач. Среди
задач научных — исследование Земли, околоземного пространства,
Луны, ближних и дальних планет, звезд, галактик... В числе задач
практических — обеспечение связи, навигации, прогнозирования
погоды, разведка полезных ископаемых, оценка урожаев,
обнаружение лесных пожаров...
В стремлении все полнее решать эти и другие задачи все
основательнее будет проникать в космос сам человек. Вместе с тем
вопрос о глубине его проникновения в космическое пространство и
характере расселения там вызывает наибольшие споры и нередко
служит предметом разнообразных спекуляций.
«Переселение в космос позволит нам жить, как мы жили в
доисторические времена»,— полагает Фримен Дайсон, известный
физик-теоретик, профессор Принстонского института перспективных
исследований, статью которого мы перепечатываем из «Бюллетеня
ученых-атомников» (США). В будущем, по его мнению, на
отдаленных кометах и астероидах возникнут небольшие города-государства,
подобные древним Афинам и средневековой Флоренции.
«Историю нельзя повернуть вспять. Космос должен служить
прогрессу»,— возражают ему советские ученые — один из пионеров
космонавтики, доктор honoris causa Академии наук СССР, лауреат
международных премий по астронавтике А. Штернфельд, старший
научный сотрудник Института космических исследований АН СССР
Ю. Тюрин и кандидат технических наук О. Андреев.
361

Ф. ДАЙСОН
Назад... в космос!
Когда Колумб отправлялся в плавание по Атлантике,
он знал, что ему предстоит совершить нечто великое, но
не знал, что же именно. Такая же ситуация сейчас с
космонавтикой. Все, что говорят в оправдание космических
полетов и что я сам собираюсь сказать в этой статье,
вполне может оказаться не меньшим заблуждением, чем
доводы Колумба в пользу своего плавания на Запад.
Важно, что он поплыл на Запад и что в наше время
человек проник в космос. Истинные исторические
последствия подобных событий становятся известными
лишь много позднее. Мне лично космонавтика
представляется самой светлой надеждой на непроглядно темном
фоне будущей судьбы человечества.
Я не вижу необходимости во всеобщем
согласовании конкретных целей в космосе до той поры, пока мы
не совершим что-либо выдающееся. К тому же я не
верю, что мы сможем ликвидировать причину
существующих разногласий и выработать приемлемый для всех
порядок очередности целей в космосе. Я считаю
естественным и правильным все дальше проникать в космос,
спотыкаясь и не понимая, зачем это нужно. Вера в
космонавтику как в главный фактор решения человеческих
проблем подразумевает очень далекую перспективу...
Я пришел к выводу, что человеческие существа
предпочитают действовать в довольно мелких группировках.
362

Почти всем нам известно счастье, которое доставляют
общие усилия. Наша молодежь дезориентирована по тон
причине, что она больше не вовлекается в общественную
деятельность семьи или деревни по севу и уборке
урожая, строительству изгородей и рытью каналов. Наши
юнцы, которые курят различные снадобья, единогласно
заявляют, что дело не в наркотиках самих по себе, а в том
товариществе, которое порождает курение. А чтобы
товарищество стало настоящим, должны существовать и
внешние враги — полиция, родители, власти,— чтобы
было кому бросить совместный вызов.
По-моему, национализм и расизм имеют, в конце
концов, тот же источник, что и конфликт между
поколениями. Все мы испытываем психологическую потребность
чувствовать себя отождествленными с группой,
предпочтительно не слишком большой, имеющей общую цель и
общего врага. Страны вроде США стали уже слишком
велики для выполнения этих условий существования
групп.
Малые группы имеют преимущества и с генетической
точки зрения. Когда мы перечисляем наиболее
творческие периоды человеческой истории, придерживаясь той
христианско-европейской традиции, с которой
большинство из нас знакомо, мы неизменно упоминаем
Иерусалим VIII века до нашей эры, Афины V века до нашей
эры, Флоренцию XIV века нашей эры. И в каждом
случае мы имеем город, размеры которого едва
превосходят размеры современной деревни. Учитывая
малочисленность населения такого города, мы получаем
удивительно большую концентрацию интеллектуальных
достижений за сотню лет. В каждом случае вспышка гения
следует за длительным периодом, в течение которого
город существовал даже с уменьшенным населением,
достаточно изолированно от соседей и враждуя с ними
непрестанно.
363

Все мы, конечно, понимаем, что не можем вернуться
обратно в средние века или в классическую Грецию, как
бы нам этого ни хотелось. Против исторических сил
племенной замкнутости работают три великие силы
новейшей истории — вооружение, рост народонаселения, а
также загрязнение отходами. Все эти угрозы требуют
объединения человечества.
Никогда уже не будет на нашей планете незанятых
земель, плодотворной культурной изолированности,
свободы от бюрократии, свободы для человека забываться
или чувствовать себя в своей стихии, самим собою. Не
вернуть этого на Земле. Но как насчет того, чтобы
вернуть это где-нибудь еще?
Я уверен, что космонавтика может решить многие из
этих роковых для человечества проблем. Если так, то
остается только один вопрос: «Когда?»
По моим предположениям, через 50—100 лет будут
осуществимы космические перевозки, сравнимые по
объему и стоимости пассажирских мест с нынешними
межконтинентальными полетами реактивных лайнеров.
Перейдем теперь к обсуждению конечных целей и
намерений. Зачем столько людей ринется путешествовать
по космосу? И к чему хорошему все это приведет?
Я убежден, что завоевание человечеством
космического пространства принесет нам пользу главным
образом в трех отношениях: в избавлении от отбросов,
достижении неуязвимости и возвращении к жизни малыми
группами, причем перечисление идет в порядке
возрастающей важности.
Если бы человечество навсегда было пр.иковано к
Земле, то едва ли оно могло бы решить проблему
загрязнения. Многим промышленным процессам
свойственны загрязняющие отходы. Кроме того, все говорит о
том, что при нынешнем темпе развития экономики
промышленность за одно-два столетня нагреет биосферу
364

Земли до недопустимого уровня. Если же средства
космической транспортировки станут дешевы и доступны,
то, вероятно, будет экономически выгодно выбрасывать
в космос многие промышленные отходы.
Я предвижу время, через несколько столетий, когда
вся тяжелая промышленность будет базироваться в
космосе, когда горнорудные предприятия перекочуют,
возможно, на Луну, а Земля будет сохранена как зеленый
оазис, к удовольствию ее обитателей.
Если проблема ликвидации отбросов для человека,
привязанного к Земле, трудна, то проблема безопасности
или неуязвимости фактически неразрешима. Как можно
ожидать вечного продолжения жизни на этой
незащищенной планете, с ее смертоносными вооружениями,
которые год за годом растут и распространяются во все
уголки земного шара? В мире, ощетинившемся
водородными бомбами, мы можем надеяться выжить, если нам
повезет, несколько столетий. Но я не верю, что у
человечества есть шансы просуществовать еще 10 тысяч лет,
если мы так и застрянем на этой планете.
Человеческий род сделался бы неуязвимым, если бы
произошла эмиграция значительного числа людей в
удаленные части Солнечной системы. Разумеется, и в этом
случае ядерное уничтожение жизни на Земле оказалось
бы невыразимой трагедией, при которой могли бы
погибнуть 99 процентов человечества. Но один процент —
те, которые рассеялись в космосе,— остался бы жив. Им
бы выпала доля свершить то, что не успели мы.
Возможно, некоторые из них возвратились бы обратно,
чтобы снова заселить Землю, после того как
радиоактивность спадет.
В любом случае я бы счел утешительной мысль, что
человеческая раса станет однажды неуязвимой и что нам
предстоит лишь пережить эти смутные одно-два
столетня от момента изобретения ядерного оружия до мо-
365

мента, когда границы обитания человека расширятся,
обретя космические масштабы.
Третьей и, по-моему, глубочайшей пользой, которую
принесет космонавтика человечеству, будет
возвращение людей к жизни в условиях малых группировок. Где
окажутся все эти люди, когда они пустятся в свой
космический вояж? Для научной фантастики стало уже
привычным рисовать картины переселения на другие
планеты, особенно на Марс. Однако я не думаю, что
планеты сыграют главную роль в будущем человечества.
Во-первых, они большей частью не приспособлены для
заселения. Во-вторых, даже если на них можно жить,
они все равно несущественно увеличивают наше
жизненное пространство. Если колонизация Марса окажется
успешной, то вскоре он станет напоминать Землю со
всеми ее неразрешимыми проблемами и хроническими
пороками. От земного на Марсе не спрячешься.
Я верю, что будущее человека по-настоящему
открывается в далеком от планет космосе, в
городах-государствах, плывущих в пустоте, прикрепившись, может
быть, к неприметным астероидам, а возможно, и к
кометам. Особенно интересны в этом отношении кометы.
Специалисты полагают, что на окраинах Солнечной системы
их существует от одного до десяти миллиардов. Они
слабо притягиваются Солнцем и лишь весьма редко
проходят вблизи нашего светила. Каждая из этих комет —
богатая кладовая биологически полезных материалов:
углерода, азота и воды. Кометы предоставили бы нам в
тысячи раз больше жизненного пространства, чем можно
найти на планетах. Более того, как я уже сказал, они
предоставили бы нам возможность жить малыми
группами в местах, где можно спрятаться и бесследно
исчезнуть, оторвавшись от назойливого приставания
полицейских и бюрократов.
Космос достаточно огромен, в его просторах всегда
366

найдется место для отверженных и мятежных. В
окрестностях Солнца он будет принадлежать могущественным
правительствам и кибернетизированной
промышленности. В более отдаленных областях людей будут манить
открытые границы, как манили они и прежде, особенно
представителей гонимого меньшинства, не желающих
смириться с гнетом, религиозных фанатиков,
преследуемых соседями, непокорных подростков, убегающих от
своих родителей, любителей уединения, спасающихся
от толпы.
Наверное, важнее всего для будущего окажутся
группы людей-экспериментаторов, отправляющихся в
космос во имя создания радикально нового человека,
превосходящего нас по своим интеллектуальным качествам
настолько же, насколько мы превзошли обезьян. Для
этого люди должны найти места, где они будут укрыты
от всевидящих очей правительств и смогут творить
свободно.
Итак, я предвижу, что в итоге космонавтика
принесет человеку ту пользу, что однажды откроет ему
возможность жить, как он жил в доисторические времена.
Я имею в виду расселение малыми группами, в которых
возродится конструктивная роль таких человеческих
качеств, как преданность клану и чувство
исключительности. Ныне эти качества играют главным образом
истребительную роль.
В будущем племенной инстинкт лишится
разрушительных тенденций национализма, расизма и
юношеского отчуждения, найдя удовлетворение в полной
опасностей жизни пограничного космического общества.
Только по этому пути, я уверен, можно прийти к решению
основных проблем нашего века, возникающих из-за
разлада между чувством преданности своему племени и
нуждами развития всемирной технической цивилизации.

А. ШТЕРНФЕЛЬД, Ю. ТЮРИН, О. АНДРЕЕВ
В космос —ради будущего
История знает немало социальных утопий. Четыре
столетия назад английский лорд-канцлер Томас Мор и
итальянский мученик монах Томмазо Кампанелла
мечтали о самом совершенном социальном строе — о
коммунизме. Сегодня, в конце седьмого десятилетия XX века,
известный американский физик Фримен Дайсон
сожалеет о безвозвратно ушедших временах древнего
Иерусалима и Афин, средневековой Флоренции...
Идеалом Мора и Кампанеллы были отсутствие
частной собственности, всеобщий труд, общественная
организация производства и распределения. Дайсон
избирает главным критерием совершенства общества частоту
«вспышек гения», «концентрацию интеллектуальных
достижений».
Да, мы знаем, что V век до нашей эры был периодом
расцвета афинской культуры. В это время жили
Анаксагор, Геродот, Фидий, Софокл. Были воздвигнуты
Парфенон и Пропилеи, до сих пор составляющие славу
Греции. Но это же время совпало с расцветом
рабовладения, одной из самых бесчеловечных формаций, какие
знала история.
Мы знаем также Флоренцию периода Возрождения.
Мы отдаем дань творениям Леонардо да Винчи, Мике-
ланджело, гению Галилея. Но мы отдаем себе отчет и
в том, что в XIV—XV веках во Флоренции велась бес-
368

пощадная эксплуатация ремесленников и рабочих,
приведшая к знаменитому восстанию чомпи, что на этот
период падает начало тирании Медичи.
Так дают ли нам Афины и Флоренция повод считать,
что люди склонны жить и действовать «в довольно
мелких группировках» — городах-государствах с
размерами, «едва превосходящими размеры современной
деревни»?
Дайсон предлагает это как лучший рецепт для
культурного прогресса человечества. Тут мы имеем дело со
своеобразной этикой, признающей в качестве высшей
ценности права «интеллектуальной элиты».
Она в корне расходится с нашей, марксистской
этикой, в основе которой лежит принцип равенства всех
людей, не признающий исключительных прав «элиты» —
будь то аристократия, рабовладельческая или
феодальная, будь то капиталисты, будь то даже гении...
Хотя вот что странно: само понятие «гений»
предполагает наличие у человека величайшего
гуманистического духовного начала. Ни один подлинный гений, мы
полагаем, не согласился бы принять в качестве
жертвоприношения благополучие десятков и сотен тысяч людей.
Однако Дайсон предлагает решить все за будущих
гениев, раздробив человечество на мелкие колонии, и
готов всю ответственность принять на себя.
Мы ценим утопии Мора, Кампанеллы за те
благородные цели прогресса человеческого общества, которые
они пытались прозреть сквозь завесу времени, но мы не
согласны с теми средствами, которые они предлагали для
достижения этих целей. Собственно, средств никаких и
не было: Мор первым ввел слово «утопия» — то, чего не
может быть. С Фрименом Дайсоном у нас расхождение
уже в целях: он пытается найти путь к возрождению
любезной ему «племенной замкнутости», мы же мечтаем
о том времени, когда все люди, покончив с враждой и
24 Заказ 3387
369

разобщенностью, объединятся для решения грандиозных
задач.
Выявив столь кардинальное расхождение, можно
было бы прийти к заключению, что дальше спорить не
о чем. Однако, присматриваясь к статье Дайсона
внимательнее, мы видим, что номинально и его, и нас волнуют
одни и те же проблемы, хотя по разным причинам.
Мы озабочены такими явлениями, как гонка
вооружений, загрязнение нашей планеты производственными
отходами, прежде всего потому, что они угрожают
жизни и благополучию людей, а вовсе не из-за того, что они
угрожают «племенной замкнутости». Поэтому
становится целесообразной дискуссия о средствах, с помощью
которых можно было бы решить эти проблемы.
Главное средство, как полагает Дайсон,— эмиграция
человечества в космос, главным образом на астероиды и
кометы. Астероидов в нашей Солнечной системе
обнаружено свыше 1700 — размером от нескольких сот
километров до нескольких километров и менее. Их общая
масса, как подсчитано, не превышает тысячной доли
массы Земли. То же относится и к кометам —
пылеобразным скоплениям вещества. Масса самой большой
из них в сотни миллионов раз меньше массы Земли.
О каком «жизненном пространстве» можно тут вести
речь?
На окраинах Солнечной системы Солнце
представляется небольшой звездочкой и практически не дает
никакой энергии. Значит, нельзя рассчитывать, что оно
может поддерживать какие-то жизненные процессы. Даже
если предположить, что в распоряжении будущих
космических колонистов имелись бы необычайно
эффективные и компактные источники энергии, то существование
цивилизаций на кометах и астероидах при отсутствии
атмосферы было бы сопряжено с такими трудностями,
которые невозможно даже вообразить: ведь буквально
370

все — кислород, пища, тепло, вода — должно быть
искусственным, представлять собой продукты специально
налаженного производства.
«Беспредельное жизненное пространство» на деле
обернулось бы теснотой индивидуального скафандра, а
свобода от «полицейских и бюрократов» —
беспредельной зависимостью от техники.
Если даже допустить, что какое-то человеческое
сообщество способно в начальный момент адаптироваться к
подобным условиям существования, остается вопрос:
сможет ли оно сохранить необычайно высокий уровень
технической цивилизации, принесенной с собой, будучи
изолированным от других сообществ? Тем более что, по
убеждению Дайсона, «оптимальная» численность
населения такого города-государства должна составлять от
10 до 100 тысяч человек. Мы полагаем, что, скорее
всего, столь малочисленная, замкнутая сама в себе
цивилизация начнет деградировать, и это будет означать ее
гибель. Мы ведь знаем, что на Земле высокий уровень
технического развития — удел главным образом крупных
держав или же стран, сделавших ставку на внешние
связи.
В любом случае колонизации комет и астероидов
должно было бы предшествовать заселение планет: ведь
на Уране, Сатурне, Нептуне сила притяжения
практически такая же, как на Земле. На других планетах, за
исключением Юпитера, она меньше, но тем не менее
вполне достаточна для длительного пребывания
человека. Этого нельзя сказать ни об одном астероиде или
комете. Но на планетах люди столкнулись бы с теми
же проблемами, что и на Земле, если бы они к тому
времени не научились их решать.
Но может быть, действительно бежать от угрозы
атомного уничтожения сможет некоторая,
незначительная часть человечества, которая после возможной ката-
371

строфы на Земле по прошествии некоторого срока
вернется, чтобы восстановить жизнь на этой планете?
Однако и это совершенно нереально. Слишком не
совпадают две шкалы времени. Понадобится, вероятно, по
крайней мере несколько столетий, чтобы посланцы
Земли обрели способность хотя бы небольшой период
существовать на иных планетах автономно, не используя
Землю как базу. Между тем нет никаких оснований
считать, что угроза катастрофы будет нависать над людьми
вечно. Чтобы выжить, человечество должно поторопиться
с разоружением.
Как видим, бегство в космос от важных проблем,
стоящих перед человеческим родом, абсолютно
исключается.
С большим успехом можно было бы, пожалуй,
рассчитывать отсидеться в бомбоубежищах здесь, на Земле.
И кое-кто рассчитывает на это. Строятся фамильные
бункера... Но так и хочется сказать — фамильные склепы.
Идея бегства — под землю, в космос, куда угодно,—
фальшивая сама по себе, вредна еще тем, что
демобилизует человеческую волю, отвлекает от выполнения
долга, уводит в сторону с единственно реалистического
пути преодоления опасности, который заключается в
общественной и социальной активности, направленной на
борьбу за мир. Наш долг — смотреть опасности в лицо,
заботиться не о том, чтобы выжить самому, семье,
одному проценту человечества (кстати, кто войдет в этот
процент — опять «элита»?), а чтобы уберечь от беды все
человечество.
Угроза загрязнения Земли отбросами, угроза
перегрева атмосферы, вообще все нежелательные побочные
следствия научно-технического прогресса конечно же
несоизмеримы по своему значению с угрозой военного
уничтожения человечества. Но и их нельзя сбрасывать
со счетов.
372

Возможно, что со временем будет найден удобный
способ удаления в космическое пространство некоторых
вредных отходов, образующихся на Земле. Но все это
как раз упирается в вопрос: когда? Сейчас, пожалуй, в
тысячу раз выгоднее закрыть любое промышленное
предприятие, чем наладить транспортировку в космос
хотя бы части его производственных отходов. Когда же
это станет выгодным и возможным, опасаемся, будет
уже поздно... Земная природа в самом деле, как все мы
знаем, стремительно разрушается.
Значит, и эту важную земную проблему мы должны
решить земными способами.
И сам тот факт, что люди разработали огромное
число самых различных способов очистки —
механических, химических, биологических,— свидетельствует, что
они давно отдают себе отчет об опасности загрязнения.
Важно теперь осознать, насколько эта опасность
становится велика.
Разумеется, все, что мы сказали, не означает, что
космонавтика не в состоянии влиять на наши земные дела
уже теперь. То обстоятельство, что с началом освоения
близлежащего космоса связано заключение ряда
мирных договоров, например договора, запрещающего
использовать космическое пространство в военных целях,
в конце концов говорит о том, что люди осознают свою
общность хотя бы перед лицом космоса.
От мирных акций в области космонавтики должна
протянуться ниточка к подобным же соглашениям и в
других областях.
Покорение космоса — одно из величайших деяний
человеческого рода. Он вступил на порог Вселенной с
сознанием своего могущества и жаждой созидательной
работы. Но дальше, чтобы не распыляться, он должен
поставить перед собой определенные цели, наметить их
очередность. Дайсон полагает, что делать это излишне.
373

Ход его рассуждений напоминает программу одного
философа, приведенную в сборнике «Физики продолжают
шутить»: «Мы не знаем, куда идем и как собираемся
туда добраться, но в одном мы уверены — уж когда
доберемся, то обязательно будем там. И это уже значит
кое-что, даже если там ничего и нет».
Как это ни парадоксально, первая цель в космосе —
Земля. Вероятно, на долгие годы она останется главной.
Службы связи, погоды, геологической разведки уже
теперь получают помощь от космонавтики. Но это лишь
начало. В будущем космические пути послужат для
перевозки пассажиров и грузов. Мощные космические
ракетопланы, способные летать в атмосфере и вне ее,
при необходимости использующие в качестве
перевалочных пунктов орбитальные станции, соединят
регулярными и оперативными сообщениями различные уголки
Земли.
Напомним, что говорил по этому поводу в 1961 году,
вскоре после полета Юрия Гагарина, академик Сергей
Павлович Королев: «Космос в будущем — это,
во-первых, транспорт. Сейчас до Австралии 12 часов лету. А
через космос — тридцать минут. Ну пусть не тридцать
минут, а час: учтем взлет и торможение без особых
перегрузок...»
В многократном использовании космических
аппаратов как раз и заключен главный способ удешевления
полетов.
Известно, какой огромный ущерб населению Земли
ежегодно приносят наводнения, ураганы, лесные
пожары. Засуха и нашествия саранчи уничтожают урожай на
громадных территориях, вызывая голод. Рано или
поздно, мы полагаем, возникнет всемирная космическая
служба борьбы со стихийными бедствиями. Не только
оповещение, но и активное воздействие на атмосферные тече-
374

ния, очаги пожаров и наводнений, полчища насекомых
станет уделом такой службы.
Эта работа, «полная опасностей», даст простор
приложению сил не «расистов» и «националистов», но
отважных молодых людей, жаждущих служить
человечеству.
Не исключено, что со временем на орбитальных
станциях разместятся специальные производства, требующие
глубокого вакуума. Столь дорогостоящий на Земле, в
космосе он окажется бесплатным. Бесплатной будет и
энергия солнечной радиации. Космические
электростанции, использующие ее, станут поставлять
электроэнергию для всевозможных «космических предприятий».
Орбитальные станции когда-нибудь найдут
применение для лечения некоторых категорий больных,
требующих комплекса специфических условий. Терапия
невесомостью, полная изоляция пациента от земных
микроорганизмов станут обычными для медицины приемами...
Многое из сказанного относится и к Луне —
естественной орбитальной станции, обращающейся вокруг
Земли. Вакуум, солнечная радиация, низкие температуры
есть, как известно, и на ней. Плюс к тому — различные
ценные руды, а возможно, и минеральное топливо.
Промышленные предприятия, сначала небольшие,
работающие автоматически или управляемые периодически
сменяемыми операторами, появятся на ней, возможно, уже
в ближайшее столетие.
Все это, как понимает читатель, потребует
объединенных усилий всего человечества. Суммируя
накопленный опыт и оценивая перспективы, мы еще раз приходим
к выводу, что космос не арена для состязаний, а сфера,
требующая приложения соединенных усилий на благо
человечества.
Теперь о других целях. Конечно, человек побывает на
всех планетах Солнечной системы, посетит иные кометы
375

и астероиды. Но вряд ли он поселится где-либо за
пределами Земли. Он неизменно будет возвращаться на
нее.
Либо же он совершит переселение в столь
отдаленном будущем, что заглянуть в него мы не имеем никакой
возможности. Мы не в состоянии сейчас предвидеть ни
причины, ни цели, ни способы такого переселения. И,
значит, опять на вопрос: «Когда?» — мы, желая остаться в
рамках прогнозирования, а не гадания, с полным правом
можем ответить: «Никогда!»
...Известный французский утопист Этьен Кабе писал
в прошлом веке в своем «Путешествии в Икарию»: «Если
принять во внимание богатства, которыми
благодетельная природа одарила в такой огромной мере
человеческий род, и понимание или разум, который она ему дала,
чтобы этот разум служил человеческому роду орудием
и руководителем, невозможно допустить, что судьба
человека — быть несчастным на этой земле». Сейчас в
подтверждение справедливости этих слов можно
сказать, что, выйдя в космос, человек разумный сделал
еще один шаг к тому, чтобы, оставаясь по-прежнему «на
этой земле», не быть несчастным на ней.

КОСМОС ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА...
Реальность дает пищу фантастике. Фантастика обгоняет
реальность и предлагает ей свои цели. Такова извечная обратная связь.
Гигантские успехи современной науки и техники поражают
воображение, предоставляют повод для множества самых
фантастических проектов. В последнее время на Западе появилось немало
таких проектов «будущего общества», основанных на экстраполяции
сегодняшних достижений. Это объяснимо и естественно.
Но беда в том, что авторы подобных предложений берутся за
«решение» социальных задач техническими средствами. Они, к
примеру, рисуют картины преодоления противоречий капитализма
путем переселения человечества на космические острова или на
дальние планеты, предлагают полностью кибернетизировать или
роботизировать общество, биологически вывести нового, более
совершенного человека и т. д. Тем самым они вольно или невольно пытаются
поставить на место сегодняшних социальных проблем западного
общества проблемы чисто технического развития. Подобного рода
проект выдвигает и профессор Принстонского университета Джерард
О'Нейл, статью которого мы перепечатываем из журнала «Нью-
Йорк тайме мэгэзин». Надо ли говорить, сколь утопичны такие
проекты? История человечества давно доказала: социальные цели
достигаются социальными средствами.
При этом, разумеется, достижения науки и техники играют свою
роль, однако эта роль не может быть определяющей.
Статью Дж. О'Нейла комментирует советский ученый, специалист
по истории техники, кандидат технических наук И. Бубнов.

Д. О'НЕЙЛ
Колонии на орбите
...Было бы вполне целесообразно основать
постоянный производственный комплекс в космическом
пространстве. Имея в виду использование технологии,
разрабатываемой для космического «челнока» *, можно
предположить, что сооружение высокоорбитальных
космических колоний могло бы быть начато не позднее чем
через 7—10 лет и закончено через 15—20 лет.
Назначение космических колоний заключается в том,
чтобы создавать и эксплуатировать огромные
энергетические установки, которые будут трансформировать
солнечную энергию в высокочастотное излучение и
передавать его на Землю, где оно будет преобразовано в
обычную электроэнергию. Уровень развития техники,
необходимый для выполнения этих задач, уже достигнут.
Интерес к этой идее во многом объясняется также
следующей перспективой: тысячи людей, живущих в
настоящее время на Земле, смогут на протяжении двух
следующих десятилетий начать жить и работать на
новой границе расселения — в космосе. Если эта идея будет
осуществлена, то уже в 1990 году может быть написано
письмо от космического колониста, подобное
следующему:
1 Космический аппарат многоразового применения,
осуществляющий связь между Землей и объектами, находящимися на орбите.—
Прим. ред.
378

«Дорогие Бранен и Ненси!
Мы живем в колонии «Бернал-Альфа», которая
представляет собой сферу с диаметром 500 метров и
протяженностью экватора около мили. Каждые 32 секунды
сфера оборачивается вокруг своей оси, таким образом
в районе экватора создается сила притяжения, равная
земной. «Земля» имеет вид небольшой закругляющейся
долины, поднимающейся по обе стороны от экватора до
45° «широты». Наши дома находятся в зоне
нормальной силы тяжести, но многие из нас работают на
строительстве, которое ведется там, где силы тяжести вообще
не существует. Большая часть поверхности «земли»
занята невысокими, расположенными уступами жилыми
домами, широкими торговыми аллеями и маленькими
парками. Многие предприятия, обслуживающие центры
и магазины, расположены под «землей», в районе,
прилегающем к полюсу, где сила притяжения небольшая.
У нас есть пешеходные и велосипедные дорожки,
проходящие по кольцевому маршруту вдоль экватора.
Неподалеку от него течет наша небольшая река.
Солнечные лучи попадают к нам примерно под углом в 45°,
почти так, как на Землю в середине утра или во второй
половине дня. Продолжительность дня, а следовательно,
и климат зависят от нас — от того, когда и сколько мы
пропустим солнечного света.
На «Бернале» такой же климат, как на Гавайских
островах, и мы круглый год много времени проводим на
открытом воздухе. Наше жилое помещение имеет
примерно те же размеры, что и дом, который был у нас
прежде на Земле. У нас есть сад. «Бернал» была построена
в числе первых колоний, поэтому наши деревья успели
сильно вырасти. Для города с населением в 10 тысяч
человек мы имеем все необходимое для развлечения:
четыре небольших кинотеатра, довольно много хороших
маленьких ресторанов, много любительских театральных
379

и музыкальных групп. На большой сцене, расположенной
в зоне низкой силы притяжения, ставят балетные
спектакли. Балет в условиях одной десятой земного
притяжения — прекрасное, сказочное зрелище!
Чтобы добраться до соседних колоний, требуется
всего несколько минут, поэтому мы часто ездим туда, чтобы
посмотреть фильм, послушать концерт или просто
сменить на время климат.
Все колонии подчиняются Корпорации
энергетических сателлитов (КЭС), которая была учреждена еще
в 1980 году как многонациональный доходный
консорциум при ООН. Пока продуктивность и прибыли
сохраняются на высоком уровне, КЭС предоставляет нам
довольно большую свободу действий. Системы управления
различных колоний существенно отличаются друг от
друга. В нашей колонии, например, управление
осуществляется по принципу общегородского собрания. Наши
подростки обязаны отработать год в одной из
вспомогательных бригад, обеспечивающих нормальное
функционирование систем жизнеобеспечения (это несколько
напоминает военную службу на Земле), и, если профессионалы
из органов управления или системы жизнеобеспечения
вдруг почему-либо заупрямились бы, отказались
выполнять свои функции, их очень быстро заменили бы
добровольцами.
Немного истории. Идею колонизации космоса можно
обнаружить в трудах многих ученых, самыми точными
прогнозистами среди которых, по-видимому, были
Константин Циолковский, Роберт Годдард, Джон Бернал
и другие.
В 1969 году один профессор Принстонского
университета задал студентам, приступившим к изучению
курса элементарной физики, такой вопрос: «Является ли в
действительности поверхность планет самым лучшим
местом для растущей, развитой в техническом отноше-
380

нии цивилизации?» На ряде семинаров прннстонскнй
класс проанализировал проблему и пришел к выводу,
что ответ должен быть отрицательным.
В течение нескольких последующих лет профессор
продолжал самостоятельные исследования, но в 1974
году дело было ускорено созывом конференции в Прпн-
стоне и публикацией первой его статьи на эту тему.
В конце 1974 года стало очевидно, что космическая
колония может сооружать на орбите солнечные
энергетические установки, используя материалы, полученные
путем переработки богатой рудами лунной почвы и
доставленные на место ценой относительно низких затрат
с помощью построенной на Луне ракетной пусковой
установки.
Хотя создание космических колоний было вызвано
прежде всего экономическими причинами — на Земле
нуждались в средствах и в источниках чистой энергии,—
интерес общественности к этой теме во многом
объясняется тем, что в колониях существовали возможности,
близкие к земным, а также их ролью в деле
непрерывного человеческого развития и прогресса.
Во второй половине 1970-х годов, когда техника
достигла такого уровня развития, который обеспечивал
доход от создания колоний в космосе, были начаты
переговоры между всеми странами, желающими принять
участие в проекте. Переговоры закончились образованием
КЭС.
К этому времени стало очевидно, что вполне
возможно сооружение производственных установок в свободном
космическом пространстве, например в районе,
называемом Л-5, или еще дальше — в глубоком космосе, где, в
противоположность условиям, существующим на Луне и
Земле, солнечная энергия была бы доступна постоянно.
Таким образом, ее можно было бы использовать для
обеспечения теплом производственных процессов, для
381

приведения в действие электротурбогенераторов, для
выращивания сельскохозяйственных культур, чтобы
кормить обслуживающий промышленные предприятия
персонал.
Выяснилось также, что значительного снижения
строительных расходов можно достичь путем получения
почти всех строительных материалов с поверхности
Луны. Это представляется более практичным, чем
доставлять сырье в космос с Земли, вследствие того, что
на Луне низкая сила притяжения и ее окружает
глубокий вакуум. Необходимый расход энергии на фунт веса
равнялся бы одной двадцатой ее количества,
требующегося при запуске с Земли. Мы знаем, что взятые наугад
лунные почвы по весу в среднем состоят на 40 процентов
из кислорода, на 20 процентов — из кремния и на 20—
30 процентов — из металлов, в основном алюминия,
железа, титана и магния, которые можно использовать в
качестве строительных материалов.
Первоначальный запас воды для каждой колонии
получается путем соединения водорода, доставленного с
Земли, с лунным кислородом. Здесь, в Л-5, кислород
является продуктом отхода промышленных процессов,
в результате которых мы получаем металлы и стекло.
Наша почва доставляется, разумеется, с Луны. Когда
к ней добавляются вода и соли азотной кислоты, она
становится плодородной. Поскольку мы обладаем
неограниченным количеством дешевой энергии, у нас нет
проблемы загрязнения среды. Когда энергия почти ничего
не стоит, а сырье относительно дешевое, разложение всех
продуктов отхода на их составные части легко
окупается.
В процессе строительства был применен метод
«ботиночного шнурка» — сооружение первым
высокоорбитальным промышленным комплексом других таких же
комплексов. При помощи этого метода количество произ-
382

водимой в космосе продукции увеличивается в
геометрической прогрессии.
Размеры поселений постоянно росли, некоторые из
них достигли 12 миль в диаметре. Площадь «земной»
поверхности такого поселения составляет несколько
сотен квадратных миль. Мы уже ведем разговоры о
переносе сырьевой базы с Луны на астероиды, где у нас
будет полный набор элементов, включая углерод, азот и
водород. Если говорить о затратах энергии, то
доставлять сырье с астероидов не труднее, чем с Земли.
Учитывая имеющиеся там неиспользованные запасы сырья,
мы можем построить космические колонии общей
площадью поверхности «земли», в 3 тысячи раз
превышающей земную.
Промышленный мир 70-х годов стоял перед будущим,
в котором виделись лишь следующие источники энергии:
уголь, крупномасштабная программа добычи которого
связана с открытым способом, очень вредным для
природы; дорогостоящая нефть, запасов которой должно
было хватить на несколько десятилетий; и ядерное
топливо, широкое использование которого еще лишь
предстояло в будущем. Ни один из этих источников энергии
не является полностью приемлемым.
В 1960-х годах была изучена другая возможность
получения энергии — при помощи специальных спутников.
Этот вариант предполагает размещение больших
солнечных силовых установок в космосе, откуда энергия в
форме высокочастотного излучения будет передаваться на
Землю, причем такая передача энергии оказалась в
пределах наших технических возможностей: уже во время
первых испытаний была продемонстрирована высокая
эффективность этого способа.
Первое время барьером на пути получения
солнечной энергии была высокая стоимость доставки
материалов на орбиту. Возможность сооружения установок в
383

космосе из сырья, полученного на Луне, в значительной
степени изменила экономический аспект этого
предприятия. Материалы, необходимые для сооружения силовых
установок, имеются на Луне в больших количествах, и
их передача на обрабатывающий комплекс,
расположенный в Л-5, стоит гораздо дешевле, чем доставка с
Земли,— возможно, в 100, а то и более раз.
При использовании принципа «ботиночного шнурка»
энергия спутников оказывает огромное влияние на
развитие земной индустрии. Уже через 13 лет после начала
строительства орбитальное производство удовлетворило
все энергетические нужды США. К этому времени
приток энергии из космоса превысил максимальную
производственную мощность Аляскинского нефтепровода.
Даже в том случае, если бы энергия, получаемая со
спутников, продавалась на Земле по более низким ценам, чем
существующие, первоначальные вложения, включая все
проценты, окупились бы менее чем за 25—30 лет, то есть
за период, равный времени амортизации силовых
установок на Земле.
Но вернемся к рассказу о нашей колонии. Надо
сказать, что мы ведем здесь очень приятный образ жизни.
Свежие овощи и фрукты не переводятся у нас круглый
год, потому что для каждого месяца существует особый
сельскохозяйственный цилиндр, имеющий определенную
продолжительность дня.
Вы спрашиваете, не чувствуем ли мы себя
изолированными. У некоторых из нас действительно возникает
некое подобие «островной лихорадки», возможно, потому,
что мы являемся иммигрантами первого поколения.
С детьми, которые родились здесь, такого не случается.
Контрактом, который мы подписали перед тем, как
приехать сюда, оговорено, что нам предоставляется
бесплатная телефонная и впдеофонная связь с Землей.
Оговаривается также бесплатная доставка в колонию и об-
384

ратно. Мы с Дженни взяли после первых трех лет
пребывания в колонии шестимесячный отпуск. И роскошно
провели время, ибо часть нашей зарплаты мы получаем
в земной валюте. Мы оба работаем. Дженни —
инспектором турбинных лопастей, а я наблюдаю за точностью
сборки. Наше жилье, питание, одежду и остальное мы
оплачиваем в валюте колонии, а зарплата, получаемая
на Земле, аккумулируется в банке.
Сейчас мы начинаем задавать себе вопрос: захотим
ли мы вернуться на Землю, когда подойдет время
уходить на пенсию? Впереди у нас еще 20 лет, но уже
сейчас мы понимаем, что принять решение будет нелегко.
Мы задумываемся, не поселиться ли нам на
каком-нибудь астероиде, и эта идея кажется нам разумной».
* *
В настоящее время технические и экономические
проблемы являются, по-видимому, решающими в деле
осуществления идеи создания колонии в космосе, но эта
идея имеет также и важные моральные и политические
аспекты. В этом отношении я оптимист. По-видимому,
есть надежда, что открытие двери в космос может
улучшить положение людей на Земле. Если мы хоть в
какой-то степени будем освобождены от необходимости
ссориться с другими странами из-за сокращающихся
ресурсов нашей планеты, можно надеяться на более
мирное будущее. Проявление щедрости в отношении
«третьего мира» также кажется более вероятным, если оно
будет основано на новых, неограниченных ресурсах, а не
па тех, которых, как мы видим, уже сейчас не хватает.
Я считаю, что есть основания надеяться — и это гораздо
важнее, чем все материальные проблемы,— что
открытие новой космической границы поселения проявит все
лучшие присущие нам качества.
25 Заказ 3387

И. БУБНОВ
Иллюзии невесомости
...Удивительно все-таки, как долго иногда кружит
история творческой мысли вокруг некоторых идей.
Космические колонии... Гигантские энергоустановки на
орбитах... Расселение людей в межпланетном пространстве...
Лучший пример «спирали», которая характеризует
всякое развитие, трудно придумать. Напомню лишь
некоторые ее «витки».
В 1903 году К. Э. Циолковский в письме к издателю
петербургского «Научного обозрения» M. M. Филиппову,
сопровождавшем всемирно известную ныне работу
«Исследование мировых пространств реактивными
приборами», писал: «Математические выводы, основанные на
научных данных и много раз проверенные, указывают на
возможность с помощью таких приборов подниматься
в небесное пространство и, может быть, основывать
поселения за пределами земной атмосферы... Что странного
в мысли овладеть окружающим земной шар
беспредельным пространством...» Это было написано за полгода до
первого в мире самолета!
Во второй части этой работы, опубликованной в
1911 —1912 годах, Циолковский детализирует идею:
«Человечество пускает свои снаряды на один из астероидов
и делает его базой для первоначальных своих работ. Оно
пользуется материалом маленького планетоида и
разлагает или разбирает его до центра для создания своих
386

сооружений, составляющих первое кольцо вокруг
Солнца...»
К этому же первому «витку» развивающейся идеи
можно отнести и развернутую программу освоения
космоса, которую Циолковский дал в своей широко
известной книге того же названия, вышедшей в 1926 году.
После девяти чисто технических пунктов развития
космонавтики намечены: «10. Вокруг Земли устраиваются
обширные поселения... 12. Основываются колонии в поясе
астероидов и других местах Солнечной системы, где только
находятся небольшие небесные тела; 13. Развивается
промышленность...»
Следует, однако, обратить внимание на одну важную
особенность программы Циолковского: она была
рассчитана на длительный период развития — на многие сотни
и тысячи лет. Великий оптимист отдавал себе трезвый
отчет в возможностях человечества.
В 20-х годах на фоне бурных успехов авиации и
зарождающейся жидкостной ракетной техники возникло
немало смелых проектов крупных космических станций и
поселений. Среди них проект Германа Оберта,
предложившего построить огромное, диаметром 100 километров,
орбитальное зеркало, предназначенное для снабжения
Земли солнечной энергией в виде тепла и света. В
обоснование своего проекта Оберт дал подробные расчеты.
В 50-х годах, в самый канун космической эры, когда
будущее еще не начавшейся космонавтики
представлялось чем-то вроде неудержимого взлета к осуществлению
всех и всяческих фантастических ожиданий, проекты
космических гигантов возникали как грибы в предутренний
час. Был, например, проект американца Дарелла Ромика
(1956 г.): орбитальный космический город на 20 тысяч
человек, цилиндр диаметром 300 метров с огромным
вращающимся колесом (как видим, немало общего с
проектом О'Нейла). Ромик подробно разработал технологию
387

постройки и функционирования своего «города»,
собираемого, по его мысли, из конструкций последних ступеней
ракет.
Но все это было до полета первого спутника. Теперь
70-е годы. Более 2 тысяч космических объектов#
запущено на орбиты и межпланетные траектории, успешно
функционируют разнообразные космические системы
научного и прикладного назначения, десятки людей побывали
в космосе, месяцами трудились на борту орбитальных
станций, сложнейшие автоматы приносят нам ценную
информацию с планет Солнечной системы. Космическая
техника набирает силу. Казалось бы, и проект О'Нейла
выглядит вполне логичным и своевременным. Но
действительно ли это так?
Я не напрасно перечислил основные достижения
современной космонавтики. Перечень этот — сама
реальность— демонстрирует не только величие пройденного
пути, но также истинные размеры дистанции до
осуществления предельных замыслов Циолковского. Только на
поверхностный взгляд космонавтика развивается гладко,
без трудноразрешимых и неразрешимых проблем.
Многое, даже, может быть, очень многое, оказалось в ней не
так просто. Скажем, не так уж близок (если вообще
возможен) полет в невесомости в течение года.
Разумеется, в наше время не надо уже обладать
незаурядной фантазией, чтобы представить себе плавающие
где-то вблизи Луны гигантские вращающиеся сферы и
цилиндры с постройками, парками и людьми на
внутренней поверхности оболочек. Представить себе все это
возможно. И рассчитать тоже. Но что принципиально ново*
го предлагает нам О'Нейл, чтобы его проект можно было
отнести к очередному «витку» идеи космических
поселений? Разумеется, речь идет не о конструктивной схеме
колонии «Бернал-Альфа», а о том новом, что должно
отличать любой современный перспективный проект с точ-
388

ки зрения обоснования потребностей и возможностей его
осуществления.
Поговорим сначала о возможностях.
В качестве базы для строительства колоний он
предлагает использовать «богатую рудами» Лупу. Допустим,
что Луна действительно ими богата. Допустим и то, что
транспортировка «почти всех материалов» с Луны в
район Л-5 будет дешевле, чем с Земли (хотя просто
невозможно допустить, что — в 100 раз). Но ведь необходимо
еще одно условие: чтобы на Луне все эти материалы
были готовы к транспортировке, а для последней имелись
средства. Таким образом, задолго до начала постройки
первой колонии придется создать на Луне несколько
крупных горнодобывающих, металлургических,
химических и машиностроительных предприятий, не забыв о
мощных электростанциях. Так что все сведется в конце
концов просто... к заселению Луны.
А каким образом О'Нейл предполагает доставить в
район Луны тысячи людей? Сейчас, как известно, самые
совершенные ракеты выводят на траекторию полета к
Луне не более 1,5 процента своего начального веса. И
никакой революции в ближайшие 15—20 лет здесь не
ожидается (применение «челноков», на которые рассчитывает
автор, только ухудшило бы это соотношение, хотя и дало
бы заметное экономическое преимущество).
Хотя автор и полагает, что «уровень развития
техники для выполнения этих задач уже достигнут», многое в
его проекте вызывает вопросы и сомнения: организация
снабжения колонии, проблема удаления отходов, такие
чисто технические проблемы, как выбор материала
конструкции оболочки, ориентация и стабилизация,
герметичность, терморегулирование, защита от радиации и
метеоритов, транспортные связи и многое другое.
Сегодняшний перспективный проект не имеет права не отвечать
на все эти вопросы. Кстати, едва ли замкнутый экологи-
389

ческий цикл может быть реализован сразу, на это могут
уйти годы. Да и трудно представить себе полную
независимость колонии от производства и культуры Земли —
ведь по земным масштабам это всего-навсего маленький
поселок.
Но, разумеется, возможность осуществления того или
иного проекта — это еще далеко не все. Многих из нас
смущает известная формула Артура Кларка: «Все, что
теоретически возможно, обязательно будет
осуществлено на практике, как бы ни были велики технические
трудности». Но действительно ли эта формула — аксиома?
Времена переменились. Чтобы возник первый самолет, к
теоретической возможности необходимо было добавить
талант и энтузиазм (может быть, еще и удачу) всего
лишь двух человек — братьев Райт. Сегодня создать
сверхзвуковой пассажирский самолет ТУ-144 или «Конкорд»,
не говоря уже о крупной космической системе, нельзя
без централизованного вложения огромных средств и
кооперации многих, разнообразных по своему профилю
коллективов людей. Иначе говоря, в наше время создание
крупного технического средства невозможно без
осознания достаточно развитым государством своей
потребности в нем. Что касается сооружения космических
колоний, оно может быть продиктовано лишь общественной
целесообразностью в международном масштабе.
Короче говоря, формулу Кларка следовало бы
существенно видоизменить: «Все, что теоретически возможно,
может быть осуществлено на практике, если это будет
продиктовано потребностями общества».
Чем же обосновывает О'Нейл необходимость и
целесообразность создания космических колоний в
ближайшие 15—20 лет? Получением и передачей на Землю
большого количества дешевой энергии? Однако трудно себе
представить, что в ближайшие десятилетия на Земле
возникнет ощутимый дефицит энергии, который оправдал бы
390

создание колоний в космосе. Да и стоит ли связывать с
орбитальными энергоисточниками многотысячные
поселения? Нынешние земные электростанции обслуживает,
как правило, небольшой персонал — везде
автоматизация.
Может быть, создавать космические поселения в
ближайшем будущем нас вынудит необходимость резко
снизить населенность нашей планеты? Не говоря уже о
прогнозах роста населения Земли (ученые сходятся на том,
что оно стабилизируется на сравнительно невысоком
уровне), следует заметить, что в колонии О'Нейла
ожидается необычайно высокая плотность населения. У сферы
«Бернал-Альфа» диаметром 500 метров заселенная
полоса вдоль экватора будет иметь площадь всего лишь
около 0,6 квадратных километра. И это на 10 тысяч
человек! О каком рассредоточении людей можно при этом
говорить, если плотность будет больше, чем в
крупнейших городах мира?
Обо всех мыслимых экономических причинах,
которые могли бы побудить человечество предпринять в
ближайшем будущем «массовую эмиграцию» с Земли в
космос, шел недавно разговор за «круглым столом» в
редакции «Литературной газеты». Его стенограмма
опубликована, поэтому скажу только, что принявшие участие в
беседе крупнейшие советские ученые различных
специальностей не смогли найти каких-либо веских оснований,
которые натолкнули бы землян на мысль о «космическом
исходе» в обозримом будущем.
Но, быть может, О'Нейл мечтает, хотя и не говорит об
этом открыто, разрешить с помощью космических
колоний все те сложные, кризисные проблемы социального
порядка, с которыми не в состоянии справиться здесь, на
Земле, капиталистическое общество? В таком случае
какой же наивностью веет от его космических надежд! Она
сродни наивности людей, которые не способны навести
391

порядок у себя дома, но мечтают сделать это в новой
квартире. Если «лучшие присущие ему качества»
общество, к которому принадлежит О'Нейл, не в состоянии
проявить на Земле — не может избавиться от засилья
монополий, безработицы, -роста цен, моральных проблем,— то
кто же поверит, что все эти болячки капитализма
отскочат от него на космических орбитах?
Жизнь в космосе, несмотря на весь восторг
придуманных О'Нейлом тамошних поселенцев, едва ли будет
простой и безоблачной. При сохранении в колонии
земных капиталистических порядков там, несомненно, очень
быстро возникнут все те же проблемы, которыми
капитализм болеет здесь. Досаждающие ему на Земле
«энергетический кризис» и проблема загрязнения среды станут
достоянием космоса, если там будет процветать
основной источник, их порождающий,— частная собственность
и несовершенное управление обществом. И тогда
наследникам первых космиян действительно придется искать
спасение на астероидах, а затем и дальше.
Если уж наши потомки решат заселять космос, то, нет
сомнений, они утвердят там общество свободное и
равноправное, общество для всех, общество коммунистическое.
Потому что только оно соответствует духу и смыслу
широкого освоения человечеством Вселенной.
...На первый взгляд данную публикацию не
следовало бы принимать слишком всерьез — по своему
характеру она совсем не научная, да и жанр, выбранный
автором, вроде бы не влечет за собой никакой
ответственности. Однако автор — представитель научного мира,
крупный физик (космонавтика для него, судя по всему, нечто
вроде хобби), и, кроме того, известно несколько других,
более фундаментальных его статей на ту же тему,
опубликованных в серьезных журналах. В этих статьях
О'Нейл рисует широкую картину будущего переселения
человечества в гигантские космические колонии — на
392

Земле останется менее 1,5 миллиарда человек, а в
космосе расселятся десятки миллиардов. Даются также
расчеты и проекты нескольких, в том числе значительно
больших по размерам, космических поселений. Таким
образом, за вполне легким жанром скрывается не только
определенная исследовательская работа, но и целая
философия, а заодно и претензия на актуальность
разрабатываемой проблемы.
Проект О'Нейла можно, конечно, рассматривать и с
более скромных позиций — как попытку поискового
долгосрочного прогноза, проектного моделирования
перспективного этапа освоения космического пространства. На
таком моделировании оттачивается научная и
инженерная мысль, совершенствуются расчетные методы. Однако
долгосрочное прогнозирование на 20—30 лет (кстати,
срок в 7—10 лет для начала создания космических
колоний — особенно уязвимое место в проекте О'Нейла)
предполагает не только грамотное решение
технико-экономических проблем, но и проблем социальных. А здесь, как
мы видим, позиция профессора О'Нейла неубедительна.
Пожалуй, очередной виток спирали не получился.

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие Героя Социалистического Труда, лауреата
Ленинской премии А. Чаковского 5
ОБЩЕСТВО
ДВА ВЗГЛЯДА НА СУДЬБЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА 9
Д. Хаксли. Ключ к будущему — гуманизм . 10
Т. Ойзерман. Гуманизм: реальность и утопия . 18
«САМОРЕГУЛИРОВАНИЕ» И ПЛАНИРОВАНИЕ 26
Д. Уолд. Эволюция в неизвестность?.. 27
Н. Федоренко. Движение к ясной цели . 33
АГРЕССИВНОСТЬ: БИОЛОГИЧЕСКОЕ СВОЙСТВО HOMO
SAPIENS? 42
H. Тинберген. Люди, эти непознанные существа 43
Ф. Бассин. Тяжкое бремя легких аналогий 49
КОМПРОМИСС НЕВОЗМОЖЕН! 58
Ч. Таунс. Слияние науки и религии . . 59
А. Прохоров. ...Две вещи несовместные 67
КОМУ У КОГО УЧИТЬСЯ НРАВСТВЕННОСТИ? 76
Архиепископ Иоанн Сан-Францисский. Назад, к евангельским
прописям! 77
Г. Поспелов. К расцвету науки! ... .81
КАК «МОДЕРНИЗИРОВАТЬ» ЦЕРКОВЬ? 92
Кардинал Кениг. Различия языка 93
М. Мчедлов. Антагонизм содержания 100
394

РАССУДОК И ВООБРАЖЕНИЕ: ВРАГИ ИЛИ
СОРАТНИКИ? 107
П. Медавар. Литература против науки ... 108
Э. Ильенков. Противоречия мнимые и реальные 115
Суждения по поводу 122
ЧЕЛОВЕК
ПРАВДОПОДОБНАЯ ГИПОТЕЗА ИЛИ НАУКООБРАЗНЫЙ
МИФ? 125
Д. Джейнс. Рассудок... без сознания . 126
Л. Анцыферова. Восхождение к разуму 1?2
HOMO SAPIENS: ИНСТИНКТЫ И РАЗУМ 141
А. Кестлер. Человек — ошибка эволюции? ... 142
П. Симонов. Ошибки биологического пессимизма 148
МИР ЖИВОТНЫХ И ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО 155
Э. Уилсон. «Степень животности» , 156
П. Симонов. Степень человечности . . 165
К КАКОМУ ТИПУ ВЫ ОТНОСИТЕСЬ? 173
X. Манн, М. Зайглер, X. Осмонд. «Типы личности»
конфликтуют 174
К. Платонов. Гармония разнообразия 181
«РЕБЕНОК ИЗ ПРОБИРКИ»: ФАНТАСТИКА ИЛИ
РЕАЛЬНОСТЬ? 191
Д. Рорвик. Сенсационная гонка: кто первый 192
М. Петров-Маслаков, А. Никитин. Важные исследования,
новые проблемы 199
ЗАМАНЧИВАЯ ГИПОТЕЗА И СТРОГИЕ ФАКТЫ 206
Вещество, из которого сделаны мысли 207
395

M. Ливанов, О. Виноградова, С. Розанов. Сомнительное
вещество, ошибочные идеи 213
HOMO SAPIENS: ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ РОБОТ ИЛИ
РАЗУМНЫЙ ЧЕЛОВЕК? 224
Д. Креч. Опасность станет реальностью .... 225
П. Анохин. В наших силах предотвратить угрозу . . 231
ЭЛЕКТРОДЫ В МОЗГЕ 238
X. Дельгадо. Конструировать человека? . 239
Н. Бехтерева. Нет, помогать человеку! . . 249
БЕГСТВО ОТ ЗНАНИЯ? НЕТ, ВЕЧНЫЙ ПОИСК! 257
П. Харпер. Кто умножает знание — умножает зло . . 258
П. Симонов. Знание —против зла *• . 265
«КЛЯТВА ГИППОКРАТА»: УСТАРЕЛА ЛИ ОНА? 273
Г. Калабрези. Поиск — право ученого 274
А. Вишневский, В. Портной. Долг врача — исцелять . 279
Суждения по поводу 288
ЗЕМЛЯ И КОСМОС
БУДУЩЕЕ МИРА: ПРАВ ЛИ ЭЛЕКТРОННЫЙ ОРАКУЛ? 291
Д. Медоуз. Пора нажать на «стоп-кран» 292
Год 2030-й: людей — в 4 раза больше 293
Разрыв все увеличивается 294
Земля — не резиновая 295
Ресурсов — все меньше 296
Выдержит ли биосфера? 297
Выводы 298
«Модели мира» доктора Д. Медоуза 29Э
Модель 1 («стандартного типа») . —
Модель 2 —
39Г)

Модель 3 300
Модель 4 (модель «стабилизированного мира») —
Модель 5 301
Б. Грязное. Прогресс затормозить нельзя! 302
«ЗЕЛЕНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ» — ЛЕГЕНДА ИЛИ
РЕАЛЬНОСТЬ? 314
Н. Борлауг. Небывалые успехи селекции 315
П. Лукьяненко. Социальная почва изобилия 322
ФАТАЛИЗМ ИЛИ ПРЕДВИДЕНИЕ? 329
М. Борн. Выход в космос —добро и зло 330
А. Благонравов. Выход в космос —свершения и надежды . . 337
ВНЕЗЕМНЫЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ: «ПРЯТАТЬСЯ» ИЛИ
ОТВЕЧАТЬ? 346
Э. Хьюиш. Опасные «зеленые человечки» 347
Г. Наан. Не надо бояться «космиян» . 353
ЗАЧЕМ МЫ СТРЕМИМСЯ ВО ВСЕЛЕННУЮ? 361
Ф. Дайсон. Назад... в космос! 362
А. Штернфельд, Ю. Тюрин, О. Андреев. В космос — ради
будущего 368
КОСМОС ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА... 377
Д. О'Нейл. Колонии па орбите 378
И. Бубнов. Иллюзии невесомости 386

Диалоги: Полемич. статьи о возможных
последствиях развития современ. науки/ Под ред.
Б. М. Кедрова; Сост. А. М. Лепихов, О. П.
Мороз.— М.: Политиздат, 1979.—397 с. Сост. указ.
на обороте тит. л.
Эта книга — сборник полемических статей советских ученых и
западных исследователей, общественных и церковных деятелей по
актуальным проблемам развития человека, грядущих судеб
человечества, будущего Земли и путей освоения космического
пространства. Предметом полемики являются также перспективы развития
науки, се взаимоотношения с религией.
Книга носит публицистический характер, рассчитана на самые
широкие круги читателей.

ДИАЛОГИ