/
Text
ЗНАКОМСТВО С В. А. ГИЛЯРОВСКИМ Впервые я встретился с писателем Владимиром Алексеевичем Гиляровским зимой 1896 года. Мне было тогда тринадцать лет, я только что окончил церковноприходскую школу в родном селе Карине, близ Зарайска, и приехал в Москву на заработки. Большая нужда заставила мать отпустить меня на чужую сторону в таком возрасте. Но в то время деревня жила бедно, и отхожий промысел детей, а взрослых особенно, был большим подспорьем для хозяйства. Я мечтал научиться ремеслу и по возможности получить хоть какие-то знания. Тяга к знаниям была у меня от отца, славившегося у нас на селе большой начитанностью. Когда он приезжал из Питера, где служил на скотопригонном дворе, наша изба превращалась в сборище грамотеев. Это были знатоки писания, и споры их велись больше о божественном: «Может ли женатый войти в рай, или для этого нужно быть аскетом, можно ли спастись в миру, или только в монастыре?..» Они то и дело произносили имена Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина — об этих я кое-что слышал, но называли и такие имена, как Сократ, Яков Бем, Тертуллиан... Однажды, робея и краснея, я попросил учителя дать мне что-нибудь прочитать о Сократе. Он с изумлением посмотрел на меня, а потом пошел в учительскую и принес сказку «Спящая красавица». — О Сократе прочтешь, когда будешь учиться в университете, — сказал он, —у нас библиотека для детей. Незабываемое впечатление произвел на меня разговор с поднадзорным, который однажды зашел к нам в 3
избу. Таких немало приходилось видеть в наших краях. Поднадзорный застал меня за уроками. Посмотрев на мою тетрадь, он спросил: — Чему же вас учат в школе, небось заставляют зубрить всякую тарабарщину, вроде молитв, рассказывают сказки о насыщении Христом пятью хлебами пяти тысяч человек в пустыне? А знаешь ли ты, что земля круглая и вертится вокруг солнца, а не солнце вокруг земли, или отчего бывает гром?.. — Не знаю, — ответил я, озадаченный такой новостью. —• Это астроломы мутят людям мозги, хотят больше бога знать и больше того, что в священном писании сказано, — ответила моя мать.— Ведь, по писанию, Иисус Навин остановил солнце, значит, оно вертится вокруг нас. — Вы верите в сказки, которым исполнилось по нескольку тысяч лет. Астрономы не мутят людям головы, они учат святой правде. Он говорил складно и уверенно, ему нельзя было не поверить. Мне хотелось, чтобы он рассказал еще что-нибудь, но в избу вошли соседи, и разговор оборвался. Поднадзорный собрал свои монатки и ушел. ...В Москву меня привез дядя, брат отца. Мы пришли в меблированные комнаты Дипмана на Цветном бульваре. Дядя попросил вызвать сына. Когда появился Николай, доводившийся мне двоюродным братом, я не узнал его с первого взгляда: передо мной стоял не то арап, не то человек, который весь изгваздался в саже. Увидев нас, он улыбнулся, и тогда я узнал его и заметил на его лице три белых пятна: зубы и белки глаз. Оказалось, что он в меблированных комнатах ставит самовары для постояльцев. Дядя мне говорил совсем другое: «Николай работает по самоварной части», я и думал, что он мастер по самоварному делу, чему я и сам не прочь был научиться. Я надеялся встретиться с ним в огромной мастерской, дымной и угарной. А получилось все шиворот-навыворот. «Вот так работа по самоварной части!..» — отметил я про себя и повесил голову. 4
Но тут поспел первый самовар. Николай отлил два больших чайника кипятку, заварил в маленький чаю, парнишка вроде меня принес большой каравай ситного, колбасы, и мы с дядей, проголодавшись с дороги, с удовольствием отвели душу за этим угощением. Неожиданно наше мирное чаепитие было грубо нарушено: в самоварную вошел хозяин Дипман, крючконосый, с сединой в голове и бороде. — Это кто такие? — свирепым тоном зарычал он. — Мой отец и брат, — спокойно ответил Николай. — Пусть они убираются отсюда немедленно, в гостинице быть посторонним не разрешается, сию минуту вон!.. — истерично кричал хозяин. Такое бесчеловечие меня огорошило. Брат смело возразил хозяину: — Где же я могу принять теперь родственников, приехавших ко мне из деревни? На скамеечке бульвара, что ли? В его голосе чувствовалось возмущение. Хозяин ответил тем же тоном: — Это меня не касается, у меня не дом для странников, — вон, говорю! Самоварную пришлось оставить, мы ушли с дядей в людскую, там и ночевали тайком. С моим устройством пришлось поспешить, потому что жить было негде. Поговорив кое с кем, дядя сунул меня через несколько дней на работу в трактир Павловского на Трубной площади— за три рубля в месяц мыть чайную посуду. И вот я на должности. Меня привели в судомойку. Митька, мой старший по работе, напялил на меня хозяйский фартук и повел к громадному медному тазу, наполненному грязными чайными чашками и блюдцами. — Вот твой рабочий станок, — сказал он. А потом налил в таз горячей воды, насыпал в него соды и научил, что и как надо делать. Я мою посуду и думаю о деревне. Дядя теперь приехал домой, был у мамы и рассказал, ставя себе в заслугу, как он устроил меня на работу. «Уж и работа!»— думаю я про себя, и от этих дум горько на душе. Моя мечта сбылась. Я — в Москве и стал мастером ремесла, на изучение которого потратил не годы и даже не часы, а минуты... Стою у таза с засученными рукавами, с забрызган
ным фартуком, как прачка у корыта, и донимаю жесткой щеткой послушные фарфоровые чашки. Из простонародного зала доносятся звуки музыкальной машины: Хорошо было детинушке Сыпать ласковы слова... Слышится пьяный говор, звон посуды, грохот стульев... Долго, очень долго тянется рабочее время, оно начинается в шесть утра. Сколько раз, бывало, посмотришь на часы, ждешь, когда же стрелка покажет двенадцать. Наконец раздается долгожданный бой часов, и все мы — половые в белых рубахах, посудомойщики, работники ресторанной кухни — сломя голову мчимся в свое подземелье, расположенное под зданием трактирного заведения. Усталость валит с ног. Быстро раздеваемся и бросаемся на постели. Глаза начинают смыкаться, но я слышу сквозь сон разговор: — В «Славянский базар» попасть бы... Можно было бы в год хозяйство поправить... — Есть на примете человек... Кумекаю... Может быть, и клюнет... Засыпаю, не дождавшись конца разговора. Раз в две недели каждому служащему полагалось уходить со двора. Так назывался тогда выходной день. Отпуск предоставлялся обязательно в воскресенье. Отпросился и я со двора, когда прослужил месяц с лишним. Мне хотелось повидаться с моим товарищем Ваней Угаркиным, с которым мы были из одной деревни. В адресе, привезенном мною в Москву, было сказано, что он служит у В. А. Гиляровского, Столешников переулок, дом де-Карьера, № 5, квартира 10. По этому адресу я и отправился. Переулок и дом я нашел быстро, поднялся по лестнице, и вот мы встретились с другом. Он рассказал мне о своем житье-бытье: — Живем хорошо, чувствуем себя как дома... как есть дома. Работу начинаем в десять, кончаем в шесть. В праздник не работаем вовсе. — А я, брат, трублю восемнадцать часов в сутки: с шести до двенадцати ночи, — отвечаю ему, — а в праздники у нас самая шибкая торговля. На Ваню это не произвело впечатления: у многих тогда рабочий день был по восемнадцати часов. 6
Я спросил его: — Кто твой хозяин? — Гиляровский, писатель, — ответил он. Ответ этот меня удивил. Впервые я услыхал, чтобы кто-то из наших служил у писателя. — Небось тут книг много, читаешь что-нибудь? — Мы с кухаркой читаем в «Московском листке» роман Пазухина, ох уж и интересно... Как один влюбился в красивую-прекрасивую женщину... — А книги такие есть, где говорится, отчего гром бывает, вокруг чего земля вертится?— перебил я его. — Наверное, есть. У нас книг — все шкафы и полки забиты. Только мы искали среди них «Сонник», книгу сны отгадывать, такой книги не нашли... Вдруг в коридоре раздается грохот, хлопанье дверей, слышатся быстрые шаги, удары каблуков о половицы, и вот дверь комнаты, где мы сидели, отбрасывается, будто сорванная с петель, и на пороге появляется человек, которому, казалось, в коридоре узко, в дверях тесно, в комнате мало простора. Я понял, что это и есть Гиляровский. Оробел от неожиданности. При его появлении я встал, как меня учили. Мне бросилась в глаза лихая повадка писателя и удаль в быстрых движениях. Приковывали внимание его казацкие усы, необыкновенный взгляд — быстрый, сильный и немного строгий, сердитый. Он мне представился атаманом, Тарасом Бульбой, о котором я еще в школе читал в книге Гоголя. Ворот рубахи у него был расстегнут, могучая, высокая грудь полуоголена. Видно, он зашел к моему товарищу по какому-то делу. Увидев меня, он заинтересовался. — Это кто?—спросил он Ваню. — Мой товарищ из деревни, вместе учились. — Что ты делаешь в Москве?—обратился он ко мне. — Служу в трактире Павловского. — На Трубной площади? — Да. — Я удивился тому, что он знает адрес трактира. — Что же ты там делаешь? — Занимаюсь мытьем чайной посуды. — Давно в Москве? — Недавно, месяц с небольшим. 7
Разговаривая, он внимательно оглядывал меня. Я стоял в поношенной поддевке со сборами и мял в руках шапчонку, из которой выбивалась серая пакля. Расспросив обо всем, он. стремительно удалился. Мы остались одни. — Какой у тебя хозяин-то... Должно быть, строгий, свирепый. Уж очень у него вид-то... А? — Не-е-е-е... Он бознать какой хороший. Не взыскательный, — ответил Ваня, — страсть добрый. Через некоторое время снова слышим за дверью тот же шум и грохот; дверь по-прежнему отлетает, и в комнату снова входит Владимир Алексеевич. — Шапка у тебя, я вижу, износилась, на-ка вот надень, — сказал он и подал мне новенькую шелковистой шерсти. Я расправил сложенный пирогом убор и быстро надел его на голову. — Ну, как? — спросил он. — Самый раз, — отвечаю с улыбкой и смущением. Он тоже улыбнулся, и лицо его мгновенно преобразилось, просияло, оно стало ласковое, приветливое. «Он только на первый взгляд сердитый, — подумалось мне,— а на самом деле — велик добротой». Утром на другой день, явившись на службу, я показал шапку Александру Митрофановичу, одному из старейших половых. Уж очень мне хотелось похвастаться подарком и поделиться радостью. — Это мне хозяин земляка подарил,— сказал я. — Кто же это такой хозяин, что так раздобрился? — удивился Александр Митрофанович, разглядывая шапку.— Богатый подарок, даже не верится. Он тебе, может, родня? — Нет, увидел впервой. — Кто же он? — Гиляровский, писатель. — Владимир Алексеевич? — Да, а вы его разве знаете? — не без удивления спросил я. — Кого я не знаю, если столько лет прослужил в трактирах. Знаю и многих писателей. Гиляровский известен. 8
В судомойку торопливо вошел Тоскйн с Подносами в обеих руках. — Вот и он знает Гиляровского, — сказал Александр Митрофанович, выходя в зал. — Как же не знать, — ответил седобородый Тос- кин, — я из его табакерки нюхал, когда служил в трактире у Тестова. Душевный человек Гиляровский, за чернь стоит. Господа при мне говорили в трактире: он о простонародье книгу выпустил, а правительство велело ее сжечь... Во как!.. — закончил он. Постылая служба продолжалась. Про себя я решил, что надо искать другое место. Мне предлагали работу в колониальном магазине, но там тоже рабочий день длился восемнадцать часов. Сунулся было в типографию, там сказали, что если у меня нет квартиры и домашних харчей, то в ученики не возьмут. Звали в ренсковой погреб торговать вином, но я отказался; не по душе было это дело. А еще омерзительнее было в трактире. Половые из молодых ночью уходили куда-то пьянствовать. Мой товарищ Митька, как я стал замечать, все чаще стал прикладываться к горлышкам пустых бутылок, потягивать из них украдкой остатки рома, токая, портвейна, коньяка и прочих вин всяких фирм — Депре, Сараджева, Леве, Арабаки, он не отказывался и от изделий Петра Смирнова и вдовы Попова х. Но я избегал этого. Крепко помнил напутствие матери перед отъездом в Москву. «Не одурманивайся хмельным, — говорила она, — от этого дурмана идет все зло и погибель. Не слушай дурацких пословиц: «Пьян да умен — два угодья в нем» или «Пьяный проспится, а дурак — никогда». Эти пословицы выдумали пьянчужки для своего оправдания. Я еще не видела на своем веку умного пьяного. Зелье как раз и затуманивает разум, одурачивает человека, а если пьяный проспится, то часто встает нищим или преступником». Эти советы я считал верхом мудрости. Собрался я было поговорить с Митькой с видом «знатока» о гибельности пристрастия к хмельному, но поговорить не пришлось. Неожиданно ко мне явился Ваня Угаркин. 1 Владельцы водочных заводов. 9
«— Гиляровский требует, — выпалил он, тяжело дыша. — Мы с мамой в деревню уезжаем, и он хочет поставить тебя на мое место. Идем скорей, там уже других ребят рекомендуют, а он тебя вспомнил. И вот я на службе у В. А. Гиляровского. Еще вчера мое жилье находилось в душном и темном подвале, а теперь мне отвели хорошую, светлую комнату с огромным окном и высоким потолком. В ней стоит кровать, ясеневый диван с ящиками, куда можно положить свои вещи, просторный стол, покрытый бордовым сукном и окруженный несколькими добротными стульями. В первый раз я почувствовал себя человеком. Долгое время по привычке я просыпался около шести. В доме еще все спали, было тихо, и, повернувшись на другой бок, я опять засыпал. Часов в восемь на кухне слышалось движение, прислуга звякала медной самоварной крышкой, гремела трубой — это она готовила чай. Поднимался и я. Умывшись, быстро спускался в швейцарскую, где висел наш почтовый ящик, вынимал оттуда газеты, журналы, письма и приносил в контору. Там меня ждал Владимир Алексеевич. Он часто возвращался домой поздно, когда уже все спали: задерживался в редакциях, в клубе или в литературном кружке, но вставал всегда рано. Газет получали множество. Здесь были почти все московские издания: «Русские ведомости», «Московские ведомости», «Московский листок», «Новости дня», «Русский листок», «Московский вестник»; петербургские: «Санкт-Петербургские ведомости», «Новое время», «Петербургская газета», «Свет», «Биржевые ведомости», «Финансовый вестник», и провинциальные: «Одесские новости», «Одесский листок», «Киевлянин», «Казанский телеграф», «Прибалтийский край», «Волгарь», «Туркестанские ведомости», «Северный Кавказ», «Варшавский дневник», «Виленский вестник», «Амурская газета» и Другие. Просмотр газет Владимир Алексеевич начинал с «Русских ведомостей», где он в то время работал. Он читал их не за столом, а стоя у дубовой конторки на высоких ножках. 10
Поспевал самовар. Домашние еще спали, и чай Владимиру Алексеевичу приносили в контору, а я шел пить в кухню. Но часто мы чаевничали на кухне вдвоем. Около десяти часов Владимир Алексеевич уезжал по разным газетным делам. Редакция «Журнала спорта», помещавшаяся в квартире Гиляровского, начинала свою работу тоже в десять утра. Приходил секретарь журнала В. В. Генерозов. Раздавались звонки телефона, приходили посетители. Секретарь давал мне прочитанные гранки журнала, и я вез их для правки в типографию, а оттуда привозил новые набранные материалы. Конка тогда ходила, как шутили в народе, «в десять дней — девять верст». Едешь, бывало, к Волчанинову или в Марьину рощу в типографию Чичерина, куда потом передали печатание журнала, или в дальнюю редакцию, — обязательно берешь с собой книгу. Много проглотишь страниц при дальней дороге со множеством остановок. В выборе книг мне часто помогал Владимир Алексеевич. Однажды он дал мне «Власть тьмы» Л. Н. Толстого. Я раскрыл ее и удивился: «Власть тьмы» не похожа на другие книги, в других за первой главой идет вторая, за второй — третья, а в этой на первой странице я прочел: «ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ Петр, Анисья, Акулина. Последние поют в два голоса. Петр (выглядывая из окна). Опять лошади ушли. Того и гляди, жеребенка убьют. Микита, а Микита! Голос М и к ит ы. Чего? Петр. Лошадей загони». Хотел было бросить, да побоялся: а вдруг Владимир Алексеевич спросит? Нет уж, раз советует прочитать—значит, надо читать. После службы уселся за «Власть тьмы». Читаю одно явление за другим, за первым действием — второе. Так и читал без отрыва, пока не закончил. На другой или третий день Владимир Алексеевич no¬ il
звал меня в кабинет. Усадив против себя, он раскрыл табакерку. — «Власть тьмы» прочитал? — Прочитал, — ответил я. — Что скажешь? — «Власть тьмы» произвела на меня сильное впечатление. Я еще не читал ни одной такой книги, которая действовала бы так захватывающе. — Что же производит сильное впечатление? — Мне уже начинает казаться, не был ли у нас когда- нибудь в деревне Толстой. У нас есть старик — дедушка Василий Макушкин, которого почему-то все зовут Зюбой, он — две капли воды Аким Толстого, будто с него и написан. Только и слышишь от него «тае» да «того»: «Лука Иваныч, скажет он, как бы тае... не опоздать с посевом... посев того... в срок надоть...» Бабка Степанида Истратова у нас точь-в-точь говорит, как Матрена, жена Акима: «Сам видишь, как чижало живем, девку-то и приходится в город, в куфарки отдавать». Он такой дотошный, каждое слово у него на месте, будто сам из мужиков вышел. Владимир Алексеевич отодвигает ящик письменного стола, где у него всегда есть что-нибудь про запас, достает оттуда конфетку и подает мне с доброй улыбкой. — Это тебе гонорар за рецензию на «Власть тьмы». Таков был Гиляровский. С первых дней появления в его доме я не помню других отношений с его стороны, кроме товарищеских, дружеских, будто мы были родные или ровесники. В один из вечеров В. А. Гиляровский рассказал мне о своей родословной. По семейным преданиям, прадеды его по мужской линии в старину жили в запорожских степях. Один из них был выслан под надзор полиции в Новгородские края. Он слыл среди окружающих неуемным весельчаком, жизнелюбом и редкой доброты человеком. За свой веселый нрав он получил от друзей и близких кличку Гилярис (веселый). От этого латинского корня и пошла фамилия Гиляровских. Отец писателя — Алексей Иванович — по окончании духовной семинарии служил помощником управляющего I? '
В. А. Гиляровский.
лесным имением графа Олсуфьева в Вологодских дремучих лесах. Сам управляющий, П. И. Усатый, был потомком запорожских казаков, бежавших на Кубань после уничтожения Запорожской Сечи Екатериной II. У Усатого была дочь Надежда Петровна, на ней и женился Алексей Иванович. Таким образом, и по женской линии родословная вела писателя к запорожцам. Родился В. А. Гиляровский в тех же дремучих Вологодских лесах в 1853 году. Мальчику было восемь лет, когда умерла его мать и отец вторично вступил в брак. Его новой женой стала М. И. Разнатовская, родовитая дворянка. Жизнь ребенка круто изменилась. У матери он привык к простой обстановке, жил привольно, предоставленный самому себе. А мачеха стала прививать ему светские манеры, засадила за французский язык. Язык давался легко, зато светские манеры усваивались не ахти как. К нему был приставлен в качестве воспитателя дядька — силач Китаев, беглый матрос, объехавший свет, долго живший в Китае и Японии и много видевший и страдавший на своем веку. Гиляровский охотно учился у него гимнастике, плаванию, лазанью по деревьям, боксу, борьбе, приемам джиу-джитсу. Китаев много рассказывал ему увлекательного о своих странствованиях и приключениях, о том, как помещик отдал его в солдаты за провинность. Глубоко западало в душу ребенка слышанное от дядьки. Характер у него складывался решительный, бесстрашный. Под влиянием рассказов Китаева его тянуло к путешествиям и приключениям, он мечтал о подвигах и героизме. Гиляровский учился в вологодской гимназии в те времена, когда Вологда кишмя кишела политическими ссыльными: здесь были высланные по делу Н. Г. Чернышевского, поляки, участвовавшие в польском восстании 1863 года, студенты Московского и Петербургского университетов. Отец Гиляровского принадлежал к числу людей прогрессивных. В его доме бывали люди, которые говорили о бедственном положении народа, критиковали действия правительства. 14
Близкий человек семьи, Левашов, сын помещика, однажды выступил в их доме с новым, неслыханным толкованием роли Степана Разина. Он говорил: «Цари считают его разбойником, а церковь предает анафеме. Но он — революционер. Таких надо не анафеме предавать, таким надо ставить монументы. Разин бился за народ, — он еще воскреснет...» Эти слова поразили гимназиста Гиляровского. Неожиданно произошли два события: исчез Левашов, говорили, что он ушел в народ. После этого исчез Саша Разнатовский — студент, бывший репетитор Гиляровского, тоже замешанный в политических делах. Был слух, что он бежал за границу. В этой среде Гиляровский чувствовал себя заговорщиком, хотя, как говорил, мало что понимал по молодости лет. Как-то один из репетиторов — братьев Васильевых— принес молодому Гиляровскому запрещенный роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?». Роман произвел огромное впечатление на юношу. Рахметов, ушедший в бурлаки, спавший на гвоздях, чтобы закалиться, проводивший особый режим питания, чтобы сохранить себя для жизни и революции, стал для него примером, и он задумал пойти по его пути. Взбудораженный передовыми порывами своего времени, в июне 1887 года он бежит из дома. Он идет в гущу жизни, из Вологды в Ярославль, на Волгу, пешком, с мыслью обязательно стать бурлаком, в лямке начать иную жизнь; идет без копейки денег, рассчитывая только на самого себя. Вот и Волга — предмет мечтаний! С берега открывается красивый вид на Ярославль. На реке дымят пароходы. Гиляровский остановился на берегу в недоумении. Бурлачество уже отживало свой век, бурлаки редко водили баржи. — А где же бурлаки? — спрашивает он. Один старик указал на четверых оборванцев, вышедших из кабака. Это .были бурлаки с расшивы, шедшие в город за продуктами. Он познакомился с ними и стал проситься в артель. 15
— Ну что ж, идем с нами, на заре мы выходим...— согласились они. По их совету, Гиляровский продал кожаные сапоги, купил вместо них две пары лаптей, а вечером отправился со всеми под Ткерцы, где стояло судно. На другой день оравушку подняли рано. Раздается команда: — Хомутайся! Бурлаки впряглись в свою сбрую, надели лямки. Подняли из воды якорь. Радости Гиляровского не было границ. Сбылись его мечты: он тоже надел лямку и потянет теперь расшиву до самой Рыбны. Помню, как, рассказывая о своем хождении в народ, Владимир Алексеевич говорил: — Я в то время прочитал роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?», зажегся им и —ушел. Герой романа Рахметов стал моей мечтой, и я решил пойти по его стопам. У меня 'была мысль — стать писателем, хотелось послужить народу пером, как служил Н. Г. Чернышевский. А для этого нужно было знать жизнь. И вот он начал познавать жизнь. Он изучил ее бурлаком на Волге, крючником в Рыбинске, вольноопределяющимся в полковых казармах в Ярославле. Однажды в Москве он принес в роту подкинутого ребенка. Но начальство, увидев в этом что-то предосудительное, откомандировало его обратно в полк с оскорбительной аттестацией — «за неуспеваемость». Это не могло не возмутить его, и он по прибытии в Ярославль подал в отставку и очутился на улице. Начались поиски работы. Он искал ее в гостиницах, магазинах, конторах, но везде получал отказ. Наконец, устроился в прогимназию колоть дрова, но вскоре начальство потребовало у него паспорт, паспорта не было, а военные документы он выбросил на помойку. Работу пришлось оставить. Поступил в пожарные — и там не удержался. Зимой, в лютую стужу, он идет в Романово-Борисо- глебск, где товарищи по гимназии обещали ему должность в своем имении. Но он возвращается ни с чем: хозяева прокутили имение и скрылись неизвестно куда. В зимогорской одежонке шел он туда двадцать километров, чуть было не замерз, выручил половичок, взятый им в попутном трактире, а обратно добрые люди отправили его на подволр. 16
В Ярославле оборванец, которого он покормил в трактире, помог ему поступить рабочим на белильный завод. Проработав здесь зиму, он едет в Казань и Астрахань, а потом в Задонские степи и поступает там на службу табунщиком к владельцу конских табунов. В 1875 году попадает в Ростов и устраивается в цирк известного в то время Акима Никитина. По окончании сезона сн едет в Тамбов, где поступает актером в драматический театр Григорьева. В 1877 году вспыхнула русско-турецкая война. Без долгих раздумий и колебаний он оставляет театр и идет добровольцем на войну, в Кавказскую армию. После войны он снова на подмостках театра. Много познал Гиляровский за эти годы, но не дрогнул он перед опасностями, не согнулся под тяжестями. Оптимизм его не иссякал, душа не давала ржавчины, душа по-прежнему была чиста и могуча. Наступил 1881 год. Прошло десять лет с тех пор, как Гиляровский ушел из дома в скитания. С помощью своего приятеля В. Н. Андреева-Бурлака он устроился в Пушкинский театр А. А. Бренко, где работал управляющим театром и выступал на сцене в ряде пьес. Однажды Андреев-Бурлак познакомил его с редактором «Будильника» Н. П. Кичеевым. За ужином артист стал рассказывать о скитаниях В. А. Гиляровского, о его сценической работе. И как-то сказал Кичееву: — А к тому же он и поэт. Он мне сегодня читал стихи... Возьми его, пожалуйста, под свое покровительство. Редактор попросил Владимира Алексеевича прочитать что-нибудь. Тот от неожиданности заволновался, но, овладев собой, прочитал с листа стихотворение: «Все-то мне грезится Волга широкая...» Н. П. Кичеев взял лист и положил его к себе в карман. Через неделю это стихотворение появилось в «Будильнике» за подписью «Вл. Г-ий». Радости автора не было границ. Первая литературная удача его окрылила. Осенью 1881 года В. А. Гиляровский окончательно бросает театр и всецело посвящает себя литературной деятельности. Н. Морозов 17
Гиляровский на Кавказе,
Несколько позже он обзаводится семьей и навсегда обосновывается в Москве. Женился он на Марии Ивановне Мурзиной, давней знакомой по Пензе, с которой и прожил больше полвека, до конца дней своих. К тому времени, как я поселился у Гиляровских, Владимир Алексеевич был уже известным журналистом. О своей работе он рассказывал: «Излюбленному газетному делу я отдал лучшие свои силы, лучшую часть своей жизни и самую длительную. Я увлекался работой живой, интересной, требующей сметки, смелости и неутомимости. Эта работа была как раз по мне. Бродячая жизнь, полная приключений, выработала во мне все необходимые качества для репортера. Я не знал страха, опасности, усталости. На мой взгляд, для такой работы у человека должно быть особенное призвание». Помню, как однажды раздался звонок телефона. Владимир Алексеевич подошел к аппарату. После переговоров он обратился ко мне: — Звонил библиофил Аркадьев. Он вчера был у меня и забыл книгу, просит прислать ему сейчас в «Славянский базар». Прошу тебя поехать, кстати, познакомишься с ним, тебе это надо. — Я готов, но не знаю его. Сказав это, я спохватился. Первое правило, которое преподал мне Владимир Алексеевич, заключалось в следующем: забыть раз и навсегда слово «не знаю». Услыхав мое «не знаю», он заметил: — Толстого всякий найдет, его знает весь мир, ты отыщи такого человека, который в адресном столе не прописан. Попав впросак, я расхохотался. — Скажите в таком случае приметы Аркадьева. — Правильно ставишь вопрос. Вот какие его приметы: если посмотришь на него в профиль — он Наполеон, а со спины—похож на сивого мерина. Валяй, теперь найдешь. Только подожди, я довезу тебя до Третьяковского проезда. Выходим на улицу. Он раскланивается со знакомыми. По той стороне переулка идет седой, но еще бодрый высокий генерал. Поравнявшись с нами и увидев писа 2* 19
теля, генерал изящно отдал ему честь, Гиляровский в ответ поднял шляпу. — Знаешь, кто это? — Нет, — отвечаю. — Сын Пушкина — Александр Александрович. Я удивлен: Пушкин родился при Павле, давно это было, какие же сыновья? Должны быть только праправнуки. Но, сообразив, понял свою ошибку: в таком возрасте может быть и сын. — Какую он занимает должность? — Бронницкий предводитель дворянства. Со вниманием оглядываю удаляющегося генерала, его немного сутулую фигуру, белый китель, красные лампасы. Садимся на извозчика. На углу Столешникова горо довой отдает честь. Поворачиваем на Петровку, здесь сутолока, масса экипажей. Заглядевшись на что-то, слышу громкий бас: — Гиляй!.. Оглянулся, вижу, со стороны Большого театра мчится на рысаке Ф. И. Шаляпин. Он в черном берете, в черной безрукавной накидке, сверкает на солнце его белоснежная сорочка. Снимать берет для поклона неудобно, он салютует Гиляю поднятием руки. Тот, срывая шляпу, зычно кричит по-украински: — Хай живе!.. У Третьяковского проезда останавливаемся. Я иду в «Славянский базар». Зал ресторана переполнен, слышен говор, сдержанный смех, звон посуды, пахнет вкусной едой. Начинаю всматриваться в сидящих за столами. В массе посетителей нелегко найти библиофила, хотя он и не обижен характерными приметами. Стою и думаю, раз Аркадьев не москвич,— значит, он не может сидеть за столом в компании, скорей всего он один. Это уже облегчает поиски. Разглядываю одиночек, но и их оказалось немало. Походив некоторое время, осмотревшись тщательно, остановил, наконец, взгляд на одном из посетителей, уткнувшемся лицом в тарелку. В профиль он обнадеживал, а когда поднял голову, я обратил внимание на его чистенький, изящно выточенный нос, чуть-чуть гнущийся к верхней губе; брови, посадка глаз будто наполеоновские, но ведь, блеснуло шутливое, я не был
знаком с Бонапартом, а портреты не все одинаковые. У этого обозреваемого объекта не хватало главной наполеоновской приметы — пряди волос, клином сползающей на широкий лоб. Захожу со стороны спины. Не всякий скажет, что этот человек похож на сивого мерина. Смело иду к столу. — Извините, вы будете библиофил Аркадьев? — Да, — обрадовался он. Я передал ему книгу. Поблагодарив, он пригласил к столу на глоток вина. Присаживаюсь. Говорим о Москве, о новых книгах. Скоро он рассчитался с официантом, и мы вышли из ресторана. Уже темнеет, а В. А. Гиляровский домой еще не показывался. Хлопот в газете выше головы, беспокоит, как всегда: как бы чего не проморгать, как бы с чем не опоздать, а главное, предугадать события, раньше перехватить новое и тем опередить конкурирующие газеты. Работая у Н. И. Пастухова в «Московском листке», он просиживал ночи за письменным столом, писал стихи, очерки, рассказы, а днем носился метеором, добывая для газеты материал о московской жизни. За день в каких учреждениях, фирмах, общественных местах он не бывал, с какими людьми не встречался и на какие темы не вел разговоров! На газетной работе он кипел и горел или, как сам писал, «со всех концов себя палил» в захватывающем, бурлящем водовороте московской жизни. Без него никакие события не совершались: воздушные шары не поднимались, на Ходынке не происходило катастроф, на железных дорогах не было крушений, артезианские колодцы не бурились, пожары не загорались— он присутствовал всюду, все знал и, как человек неутомимый, везде поспевал. Поэт А. В. Круглов в одной из своих статей в шутку писал: «Гиляровский накануне знает обо всем, что произойдет завтра». Как человек особой инициативы, он сумел сорганизовать около себя людей на вокзалах, в пожарных частях, на Хитровке, в учреждениях. Эти люди сообщали ему о событиях и происшествиях, и это, естественно, помогало ему в газетной работу. Впоследствии А. И. Куприн писал о нем: «Гиля ?!
ровский знал всю первопрестольную... Да ведь и Москва знала его. Поэтому про него и говорили, что он со всей Москвой на «ты». Систематически Гиляровский появлялся на знаменитой Хитровке, посещал всякие Олсуфьевские, Шипов- ские и другие крепости и прочие московские клоаки, где ютилась и прозябала беднота. В 1882 году на фабрике Морозова в Орехово-Зуеве произошел пожар с человеческими жертвами. Когда В. А. Гиляровский приехал туда от газеты, владельцы фабрики и полиция постарались это дело замять. Тогда он переодевается в бедняцкую одежонку, ходит по пивным, трактирам, появляется в конторе фабрики под видом желающего получить работу, а сам все выспрашивает, высматривает и, в конце концов, разузнает подоплеку происшествия. Сообщение о пожаре появилось только в «Московском листке», другие газеты проморгали. Написанная с блеском и любовью к рабочим статья В. А. Гиляровского живописала случившееся не как пожар, а как большой социальный порок. Статья наделала много шума и дала должный резонанс. На фабрику немедленно явился прокурор судебной палаты. В итоге хозяева выплатили пособия семьям погибших. Как-то, рассказывая об этом пожаре, Владимир Алексеевич сказал: — На пожарах я сам принимал участие в тушении, сначала работал с топориками, а когда хорошо изучил это дело, помогал брандмейстеру. На мое замечание о том, что я знаю многих газетных сотрудников, но никогда не слыхал, чтобы репортеры принимали участие в тушении пожаров, он ответил: — Баре, белоручки, им бы пожары из переулка наблюдать. Когда слышишь раздирающий душу плач, видишь истерику людей, у которых горит имущество, почему не помочь?.. Под Орлом произошла знаменитая Кукуевская железнодорожная катастрофа. Потоки небывалого ливня прорвали высокую насыпь. Образовалась бездна, покрытая сверху полосками рельсов. По халатности начальства путь не был обследован, и в бездну прова- 22
Лилей поезд с людьми. Единственный журналист, который узнал об этом, был В. А. Гиляровский. Под большим секретом в особом составе на катастрофу срочно выехала особая комиссия. К удивлению всех, на Кукуевке среди этой комиссии оказался и В. А. Гиляровский. Он приехал в том же поезде, спрятавшись в уборной. Только в «Московском листке» появились тогда подробные описания катастрофы. Он пробыл две недели при раскопках трупов, извлекаемых с многосаженной глубины, за это время сам весь пропах трупным запахом и более полугода не мог есть мяса. 1 марта 1881 года был убит император Александр II. Над Россией распростерся невиданный доселе мрак реакции. Отсюда понятно, почему в газетах больше всего писали о происшествиях — писать на темы общественно- политического характера было опасно. Известный поэг Д. Д. Минаев писал в ту пору: Великий Петр уже давно В Европу прорубил окно, Чтоб Русь вперед стремилась ходко, Но затрудненье есть одно: В окне железная решетка. В 1884 году В. А. Гиляровский написал ряд разоблачающих статей о бедственном положении рабочих спичечных предприятий в районе Егорьевска и Гуслиц. Спички делались там из вредных химикалий, у рабочих выпадали зубы, кровоточили десна, гнили лица, отваливались пальцы. Они были обречены на гибель. Но хозяевам предприятий и начальству не было до этого никакого дела. Обо всем этом и написал в статьях В. А. Гиляровский. Н. И. Пастухов отказался печатать его материал, заявив при этом: — Не нашего ума дело защищать рабочих. Возмущенный этим отказом В. А. Гиляровский оставил работу в «Московском листке». Его тут же пригласили в «Русские ведомости». В этой газете, а затем в одной из петербургских он все же напечатал статью. После ее опубликования власти вынуждены были произвести обследование и запретить спичечное производство r этих местах. 23
Перед переходом В. А. Гиляровского в «Русские ведомости» иностранец Берг собрался совершить полет на воздушном шаре в Каретном ряду. Публика хлынула посмотреть на эту невидаль. Но с подъемом произошла заминка: помощник Берга запил и не явился к сроку. Вездесущий Гиляровский очутился здесь. Газетой ему дано было задание описать картину подъема шара, но он решил расширить программу — описать впечатление полета и, с разрешения аэронавта, забрался в гондолу. Берг тоже забрался в гондолу, и они поднялись... После полета в поднебесье он забирается в преисподнюю Москвы, на дно реки Неглинки, омерзительной клоаки. Где-то около Самотеки он со своим помощником спускается через сточный колодец в русло, идет в бурлящей воде над Цветным бульваром до Трубной площади,— под трущобным районом,—здесь, в реке, им попадаются трупы догов, что-то скользкое, подозрительное пружинит под ногами. У его помощника срывается с языка: «По людям ходим...» Неглинка в сильные дожди заливала подвалы бедноты. Это было настоящим бедствием. После статей В. А. Гиляровского о жутком путешествии «отцы города» распорядились очистить Неглинку, и с тех пор наводнения прекратились. В одном из писем А. П. Чехов писал А. А. Лейкину о В. А. Гиляровском: «Из этого человечины вырабатывается великолепный репортер»1. Романист «Московского листа» А. А. Соколов в своей книге «На светлый праздник» в 1898 году писал в биографии В. А. Гиляровского: «...командированный в 1882 году на Кукуевскую катастрофу он пробыл в «знаменитой могиле» при откапывании трупов 14 дней и дал такое подробное описание, что получил известность как корреспондент. Работая в газетах, он даже получил прозвище «Король репортеров». О своей газетной работе В. А. Гиляровский с гордостью говорил: «За десятки лет работы ни одного опровержения против меня не было». Он советовал моло 1 Письма А. П. Чехова, Соч., т. 13, стр. 141. 24
дежи: «Если ты узнал, что человек умер, не спеши посылать об этом заметку в газету, сначала проверь, пощупай покойника, а потом пиши... Так и меня учили работать». Он глубоко уважал печатное слово и служил ему неподкупно. К разряду развязных, «собственных» корреспондентов, любивших пускать так называемых «уток», не принадлежал, по указке не писал, не сочинял, как делали буржуазные журналисты, писем из Константинополя, сидя на Таганке. Он писал сущую, строго профильтрованную правду, всегда красочно и с исчерпывающей полнотой, а самое главное — сжато. Это было особенно ценным его качеством. Работая в «Русских ведомостях», В. А. Гиляровский значительно расширил круг своих литературных знакомств и связей. Он не раз говорил, что время работы в этой газете считал счастливейшим в своей жизни. Там в то время сотрудничали лучшие представители русской литературы: Л. Н. Толстой, Н. Г. Чернышевский, Глеб Успенский, Н. К. Михайловский, Д. Н. Мамин-Сибиряк и другие. Наряду с работой в «Русских ведомостях» ему представлялась возможность печатать стихи в «Русской мысли» и много работать в распространенном в то время московском еженедельнике «Будильник», где он встретился и сблизился с А. П. Чеховым, дружба с которым сохранилась на всю жизнь. Владимир Алексеевич стал печатать фельетоны о московской жизни в петербургской газете «Новое время» и, главное, начал в «Русских ведомостях» печатать свои рассказы. В № 21 за 1885 год появляется его рассказ «Обреченные», в котором он отразил ужасающие бытовые условия на Ярославском белильном заводе. Производство на этом заводе было вредное для здоровья, рабочие умирали через два-три года работы, большего срока никто из них не выдерживал, и никто на это не обращал внимания — ни власти, ни хозяин, потому люди и названы были обреченными. На этом заводе В. А. Гиляровский сам служил несколько месяцев простым рабочим. По прочтении рассказа Глеб Успенский дал о нем блестящий отзыв. Глеб Успенский посоветовал Гиляровскому серьезно заняться писательским делом. 25
«Король репортеров» последовал совету брата по перу и в 1887 году, собрав свои очерки и рассказы, напечатал их в книге «Трущобные люди». Само заглавие книги говорит, о ком и о чем в ней идет речь. Герои В. А. Гиляровского загнанные, забитые маленькие люди, они не жалуются, не ропщут на свою злую участь, а молча отбывают тяжкие дни. Они висят на волоске от гибели, их будущее — зловонный омут порочной Хитровки, откуда нет возврата. Рабочий человек в буржуазном обществе, по мысли писателя, обречен на муки, к нему нет теплого, душевного отношения: когда он служит — его зверски эксплуатируют, а если он остался без должности, если над его головой разразилась беда, — ему никто не поможет, никто не подаст руку помощи. — Все обитатели трущоб, — говорит писатель, — могли бы быть честными, хорошими, одаренными людьми, если бы сотни обстоятельств, начиная с неумелого воспитания и кончая случайностями и некоторыми условиями общественной жизни, не вогнали их в трущобу. Книга «Трущобные люди» была сильна изображением правды жизни. — Мне тогда, — говорит автор, — преступлением казалось что-нибудь приукрасить, заставить человека говорить такие слова, каких я от него не слыхал, мне хотелось передать правду, голую, пеприукрашенную правду. Включенные в «Трущобные люди» этюды были напечатаны в разных периодических изданиях, и цензура появлению их в печати не препятствовала. Но, когда все напечатанное в периодике появилось в отдельном издании, царская цензура всполошилась. Книга в таком виде, по мысли цензуры, была способна навевать мрачное настроение, вызывать опасные мысли. Все это происходило в 1887 году, когда на царя Александра III было совершено покушение, в числе участников которого был брат В. И. Ленина — Александр Ульянов. Напуганные власти вынесли решение: уничтожить книгу. — Я писал правду, — протестовал автор. — Вот это и плохо, — возражали ему, и книга была сожжена. Рабочие типографии кое-как, всеми правдами и не 26
правдами, собрали из бракованных листов один экземпляр и преподнесли Гиляровскому, который написал на нем: «Первый и последний экземпляр». Но «Трущобные люди» уцелели. Спустя много лет появился второй экземпляр, владельцем которого оказался писатель В. Г. Лидин. После этого обнаружилось еще два экземпляра. Судьба книги больно ударила В. А. Гиляровского, как он сам говорил, это убило его. Пришлось художественную прозу отодвинуть на задний план. В жизни и литературной деятельности образовалась пустота, которая требовала перестройки работы. И вот он, один из основателей гимнастического общества, увлекается теперь конным спортом, начинает работать в государственном коннозаводстве и писать статьи в журналах «Коннозаводство» и «Русский спорт», а потом сам редактирует «Журнал спорта». Но газета по-прежнему оставалась у него на первом плане. Он с еще большим рвением отдается журнальной работе. Он выезжает время от времени в Задонские степи и на Кавказ для осмотра конских зимовников. Но в Москве у него больше всего хлопот. Громилы высокого ранга вывезли из богатой фирмы Бордевиль несгораемый шкаф с большой суммой денег. Сыскная полиция с ног сбилась в попытках напасть на след, и все безуспешно. Но вот в «Русских ведомостях» появляется статья В. А. Гиляровского с подробным описанием всей воровской операции. В статье указывалось, что шкаф вывезен в глушь Егорьевского уезда, где вскрыт и опустошен. Сыскная полиция была донельзя сконфужена. Автора вызвал следователь для объяснения, откуда ему известны такие подробности. В. А. Гиляровский ответил: «Мои агенты работают лучше ваших». Посланные люди действительно нашли шкаф по указанному в статье адресу и привезли его в Москву. Стиль В. А. Гиляровского-журналиста можно характеризовать еще одним примером. Зимой у одного из крупных владельцев нефтяных промыслов, Шамси Асадулаева, в его особняке на Воздвиженке, теперь улица Калинина, было какое-то семейное торжество. На нем присутствовала московская адми-
йИСтрация, и от «Русского слова» был приглашен В. А. Гиляровский. Как опытный журналист Владимир Алексеевич всегда любил находиться на всякий случай поблизости от телефона и, придя в особняк к Асадулаеву, сразу приметил местонахождение телефонного аппарата. В двенадцатом часу раздался телефонный звонок. В. А. Гиляровский берет трубку. Неизвестный человек торопливым и взволнованным голосом просит позвать московского градоначальника. — Сию минуту позову, — ответил Гиляровский, смекнув при этом, что если зовут градоначальника, то, значит, в Москве что-то произошло. Тогда он, имитируя голос градоначальника, говорит: — Я слушаю. — Ваше превосходительство... — начал рапортовать тот же взволнованный, торопливый голос, — в Лосиноостровской злоумышленники пытались произвести ограбление банка, но были замечены охраной, сейчас идет перестрелка... — Позвольте, позвольте, — перебивает В. А. Гиляровский, — вы кого просили к телефону? — Московского градоначальника, — недовольным тоном говорит рапортующий. — Сейчас я попрошу генерала Андрианова. — Он поручает лакею подозвать к телефону градоначальника, а сам быстро спускается в швейцарскую, одевается и мчится на лихаче на вокзал. У Ярославского вокзала сверкают бляхами и белыми фартуками носильщики. — Есть какой-нибудь поезд? — Через семь минут отходит, — отвечают ему. — Он на вокзале, идет посадка, вот окошечко кассы. — До Лосиноостровской, — подавая деньги, говорит Гиляровский. Но кассир огорчает: — Поезд дальнего следования, первая остановка — Александровск. — Вот так штука!.. — вырывается у него. — А когда пойдет следующий? — Поездов не будет до утра. Краткое раздумье. Александровск в сотне километров. Другого выхода нет. — Дайте билет до Александровска. 28
Билет на руках. Он в вагон. Раздается третий звонок. Состав трогается под окрик паровозного гудка. Поезд двигается тихо, но постепенно развивает ход, все чаще мелькают линейные огни, пестрят перед глазами предметы... Расстояние покрывается быстро, скоро станция Лосиноостровская. Гиляровский выходит на площадку, открывает дверь, его с ног до головы обдает снежной холодной пылью, мороз щиплет лицо. Вот здание станции... Он опускается по ступенькам... Зорко всматривается в заснеженное полотно дороги и на полном ходу поезда прыгает в снег. Цирковая тренировка пригодилась: приземление прошло благополучно. Он идет на станцию узнать, когда отправится на Москву первый поезд, чтобы к сроку вернуться в редакцию, а затем уже спешит на место происшествия. По заданию «Русских ведомостей» В. А. Гиляровский едет в 1892 году на Дон. Там была вспышка холеры. Поездка этэ грозила опасностью для жизни. Но таков был Гиляровский. Не бояться никаких опасностей было его правилом. Однажды он принес в редакцию «Русских ведомостей» картуз, копну волос и обрывки кожи с черепа одного из бандитов, напавших на него в разбойном месте. А сколько раз он заносил домой из трущоб болезни! Сам он болел рожей, тифом болела семья, а его малолетний сын умер от заразы. Всякие прыжки с поездов на полном ходу, полеты на воздушном шаре, «проходка» Неглинки, бесспорно, таили в себе большие опасности. К счастью для него, все обходилось благополучно. Так же невредимым вышел он впоследствии и из чудовищной Ходынской катастрофы. Давка на Ходынке произошла в 1896 году, в день коронации Николая II. На коронацию тогда съехалось около двухсот иностранных и русских корреспондентов, но В. А. Гиляровский был единственный, который видел своими глазами происшедшее, испытал катастрофу на себе и чуть было не стал ее жертвой. Прав был поэт А. В. Круглов, в шутку писавший о нем, что он знает накануне обо всем, что будет завтра. Поэтому, может быть, он и пошел на Ходынку накануне, чтобы не попасть в катастрофу завтра. Вечером, когда он туда явился, Ходынка уже имела необычный вид: срочно были выстроены сотни будок, 29
из которых предполагалась бесплатная раздача узелков с колбасой, орехами, пряниками, пирогами с мясом и коронационных кружек... Не праздник, а эти грошовые подарки были для всех главной притягательной силой. Необъятная Ходынка была заполнена гуляющими, кру гом раздавался смех, пение, визг гармошек. Люди сидели и лежали на траве, закусывали и выпивали среди строений, ям и развороченной земли, которые остались в нетронутом виде еще от Всероссийской выставки 1882 года. Обойдя поле и тщательно все осмотрев, В. А. Гиляровский, как он мне рассказывал и читал об этом свои записи, решил отправиться домой. Уже светало. К ипподрому пройти было невозможно, все было забито народом. Он с большими трудностями продвигался вперед. «Вдруг, — как записано у него, — я уловил ухом странный звук — загудело где-то, сначала вдали, а потом близко, кругом. Сразу как-то... Раздался визг, вопль, стоны... И вот все, кто сидел или лежал на траве, испуганно вскочили на ноги и рванулись в сторону будок с подарками. Получилась толкотня, давка, вой...» Тут он понял, что в этой неорганизованной, бесчисленной толпе ему грозит неминуемая гибель. Идущие против него тысячи были, казалось, несокрушимой преградой. Изо всех своих могучих сил он стал пробиваться сквозь их толщу. Они не знали, что он уходил от своей смерти, а они лезли в ее пасть. По непонятным причинам раздача подарков началась раньше намеченного соока. В «Следственном производстве по делу о беспорядках 18 мая 1896 года на Ходын- ском поле, во время народного гулянья» 1 записано следующее: «Отчего это началась выдача несвоевременно», охрана отвечала: «Раздатчики «баловали»: стали выдавать своим знакомым по нескольку узелков. Когда же народ это увидел, то начал протестовать и лезть в окна палаток и угрожать раздатчикам. Те испугались и стали выдавать». Естественно, все в беспорядке бросились к будкам. Народ хлынул со всех сторон, тут и получилась давка. Свидетели следствия показывали: «В проходах между буфетов теснилась масса людей, которые поднимали 1 Дневник А. С. Суворина, Москва — Ленинград, 1923, стр. 114— 117, 30
руки вверх, кричали, гикали и ловили бросаемые из буфетов узелки. Выбрасывали узелки спешно. Кто мог вылезти из толпы назад с полученным узелком, был весь оборван, весь в поту, как будто вырвался из паровой бани. Слышались крики о помощи, визг женщин и детей... И с той и другой стороны давили друг друга... Кто падал, того топтали, ходили по нему. Особенную давку с топтанием людей можно было видеть на углу против шоссе, так как сюда масса людей шла от Тверской заставы, от Москвы». Другие из раздатчиков узелков показывали: «Я выглянул из будки и увидел, что в том месте, где публика ждала раздачи, лежат люди на земле, один на другом, и по ним идет народ к буфетам...» Продолжая пробиваться в сторону Москвы, В. А. Гиляровский лишь благодаря своей исключительной физической силе вырвался из тисков смерти и в изнеможении повалился на луговину около забора беговой аллеи, здесь он стал рвать и есть траву, чтобы утолить нестерпимую жажду. Потом этот геркулес впал на некоторое время в беспамятство. На следующий день только в «Русских ведомостях» появилась статья В. А. Гиляровского о Ходынской катастрофе. Другим газетам потом запретили писать об этом. Автор статьи был героем дня. Москва читала его статью и скорбела. В московском газетном мире происходили непрерывные изменения. Из газет, выходивших в 1881 году, когда В. А. Гиляровский начал свою литературную работу,, впоследствии закрылись: «Русский курьер» Ланина, «Русская газета» Желтова и Смирнова, «Современные известия» Гилярова-Платонова, «Русь» Аксакова; появились новые: «Русский листок» Казецкого, переименованный потом в «Раннее утро», «Новости дня» Липскерова, «Курьер» Алексеева и Фейгина, «Русское слово» Александрова, впоследствии перешедшее к Сытину. Из старейших газет, в которых участвовал В. А. Гиляровский, к 1897 году, когда я поселился в Столешниках, остались «Русские ведомости» и «Московский листок» и существовали все вновь открытые. С этого времени литературная деятельность Владимира Алексеевича проходила у меня на глазах. 31
Теперь уже мало осталось москвичей, которые помнят, каким успехом пользовался в свое время в «Листке» Н. И. Пастухова А. М. Пазухин. Его романы «Чугунное кольцо» и другие печатались обыкновенно два раза в неделю в течение полугода. Кончалось полугодие, начинался новый роман. В эти дни газета особенно бойко шла в продаже, в контору газеты то и дело прибегали мальчишки, требуя дополнительно новые порции. Полосы газеты не вынимались из машины целый день, допечатка производилась непрерывно. Вторым известным романистом «Листка» был А. А. Соколов. Его романы также печатались два раза в неделю на протяжении полугода. Читатели говорили про них, что Пазухин и Соколов иногда заимствуют друг у друга сюжеты романов: читаешь, например, новый роман Соколова и замечаешь в нем что-то напоминающее предыдущий роман Пазухина, а в следующем году у Пазухина можно заметить что-то от Соколова. Десятки романов были написаны ими и другими романистами этой газеты, но никто из них не оставил следа в русской литературе. В заслугу им можно поставить только одно: они приучали народ к чтению и прививали любовь к книге своими чувствительными и немудрыми «творениями». Нередко появлялся в конторе и сам издатель — Н. И. Пастухов. Дела у Пастухова шли хорошо. Кроме «Листка», он издавал газету «Нижегородская почта», выходившую в период открытия нижегородской ярмарки, и литературно-художественный журнал «Гусляр», в котором помещали свои стихи А. М. Майков, К. Случевский, Л. Н. Трефолев, Л. Г. Граве, В. А. Гиляровский. В изданиях Н. И. Пастухова печатались В. М. Дорошевич, Ф. Н. Плевако и др. Иначе выглядели «Русские ведомости». Здесь посетителя встречал в прихожей швейцар, чего не было в «Московском листке». Швейцар Леонтий, служивший в газете почти с ее основания, был человек степенный, грамотный. На нем сверкал галунами и медными пуговицами длинный форменный сюртук с карманами в зад- 32
них фалдах. Так одевали привратников в банках, клубах и в некоторых богатых домах. По лестнице сходит престарелый профессор Д. Н. Анучин— антрополог, географ, этнограф, имеющий сотни научных трудов; он, как один из создателей, руководит всей хозяйственной частью газеты, и его чаще всех можно встретить в редакции. Появляется А. П. Лукин, пишущий под псевдонимом «Скромный наблюдатель», полный, в черном сюртуке, — он тоже пайщик газеты. Кого здесь не встретишь — редактора ли газеты В. М. Соболевского, высокого, величественного; горбуна ли Григория Аветовича Джаншиева, молодого ли профессора А. А. Мануйлова,— от всех веет важным спокойствием, изысканной вежливостью и подчеркнутым сознанием своего превосходства по отношению к тем, кто ниже их. Но такого движения в розничной продаже, как в «Листке», в «Ведомостях» не наблюдалось. Крупные газетчики, как Анисимов, имевший свою лавку в Петровских линиях, и Живарев, у которого было немало газетных стоянок по Москве, а также газетчики-одиночки брали «Русские ведомости» рано утром в одном и том же количестве и этим обходились весь день. Раз только газета вызвала большой спрос. Это было после расстрела рабо чих 9 января 1905 года. Тогда в передовой «Русских ведомостей» от 11 января было написано: «Официальное извещение об убитых рабочих 9 января 1905 года, переданное по телеграфу, пришло не с театра войны: жертвы пали не в бою с внешним врагом в Маньчжурии, а в русской столице...» И далее: «...Необходимо коренное обновление нашего государственного строя, жить так, как мы жили до сих пор, — невозможно. Кровавая трагедия 9 января является одним из проявлений общего революционного движения, охватившего всю страну...» Голос протеста газеты стал широко известен, и Москва бросилась к газетчикам за «Русскими ведомостями». Но правительство запретило ее розничную продажу на две недели. В 1899 году, весной, в Петербурге появилась новая газета «Россия», руководимая А. В. Амфитеатровым и В. М. Дорошевичем. В газету с первых же дней ее суще 3 Н. Морозов 33
ствования был приглашен и В. А. Гиляровский, возглавивший Московский отдел. С присущим ему жаром и энергией взялся Владимир Алексеевич за работу. Но вот редакции потребовалось осветить ряд вопросов из жизни Албании. Эта страна, входившая когда-то в состав Римской империи и Византии, теперь находилась в зависимости от Турции. Кому можно было поручить выполнение такого сложного и рискованного задания? Выбор пал на В. А. Гиляровского. Он охотно согласился. Поручив свою работу М. М. Боёвичу, Владимир Алексеевич отправился в дальний путь. Он в то время состоял председателем Русского гимнастического общества и проездом в Албанию решил на день-два остановиться в Белграде, чтобы повидаться с друзьями, членами атлетического общества «Душан Сильный», которые нередко бывали у него в Москве. Как раз в это время произошло покушение на сербского короля Милана Обреновича. Мы узнали об этом из газет и забеспокоились. Всегда внимательный и чуткий, Владимир Алексеевич почти ежедневно присылал с дороги письма или телеграммы. А за последнее время от него не было никаких вестей. Волнение в Столешниках нарастало. Мария Ивановна вызвала М. М. Боёви- ча, серба по происхождению, хорошо осведомленного о жизни на Балканах, в надежде получить от него какие- либо сведения. Но Боёвич сказал только одно, что члены общества «Душан Сильный» — радикалы, они ненавидят короля Милана, а он их. В Белграде после покушения на короля свирепствовал террор. Ставленник немецких верхов король Милан, воспользовавшись покушением, повел ярую борьбу с ненавистными ему радикалами. Среди них шли аресты. И вот в этой обстановке Владимир Алексеевич принял решение дискредитировать короля и тем помочь радикалам. Он сдает на белградский почтамт телеграмму, адресованную в Петербург, в газету «Россия», с таким текстом: «Милан придумал покушение с целью уничтожить радикалов. Лучшие люди страны арестованы и будут казнены, если не будет вмешательства держав». Иными словами, «король репортеров», находясь в чужой стране, объявил войну ее королю коронованному. С его стороны это было чересчур смело и рискованно. 34
«А что, наконец, может быть?! — решил он. — Ведь я — гражданин двух величайших держав мира: России и Прессы! Посмеет ли маленькая Сербия?..» Но, знавший многое, он хорошо знал, что и большой человек может исчезнуть в застенках маленькой Сербии. В Сербии по-своему производили расправу: вещи и документы отправляли обыкновенно с приказанием бросить их на вокзале в каком-нибудь городе, например в Будапеште, а человека уничтожали в Белграде. Телеграмму от него приняли, но по назначению, конечно, не доставили. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы друзья-душановцы не пришли на выручку и не помогли Гиляровскому ночью, в страшный ливень переправиться через Дунай в Венгрию. Из Венгрии он повторил свою телеграмму, но в более резких тонах, которая и была напечатана «Россией», а потом подхвачена европейской прессой. В газетах писали, что покушавшийся на Милана Княжевич стрелял из бутафорского револьвера; что королю нужно было это мнимое покушение для расправы с враждебной партией, тяготевшей к России. В результате Милан был изгнан из Сербии. Так «король репортеров» в какой-то степени способствовал своим пером свержению короля коронованного. В том же году В. А. Гиляровский смело выступил в защиту московских татар-рабочих. Одна из крупнейших московских чайных фирм (Высоцкий и Гоц) завербовала в Симбирске (ныне Ульяновск) массу татар на кабальных условиях для работы по развеске и упаковке чая. По прибытии рабочих в Москву их разместили в ужасающих антисанитарных квартирных условиях и платили за работу ниже всяких норм, буквально гроши. Скоро среди рабочих, живших на голодном пайке, вспыхнул массовый тиф. Узнав об этом и подробно обследовав положение рабочих, Гиляровский написал для газеты «Россия» статью. Фирма всполошилась и через своих людей в Москве и Петербурге предложила автору и самой газете на большую сумму объявлений с тем, чтобы печатание материала о рабочих было прекращено. Это носило характер замаскированной взятки. А. В. Амфитеатров говорил по этому поводу с В. А. Гиляровским по телефону из Петербурга: 3* 36
— Я верю, Гиляй, что твои сведения о татарах-рабочих верны, как всегда. — Сам лично проверял, — ответил В. А. Гиляровский. — Материал буду печатать,—услышал он в ответ. Неожиданно для В. А. Гиляровского в Столешники прибыл сам московский татарский мулла, уже седой, солидный человек в тюбетейке и национальной одежде. Он благодарил Владимира Алексеевича за гуманное отношение к татарским рабочим и за смелую защиту в печати их интересов, поднес ему от имени московской татарской колонии почетный адрес. Этими статьями В. А. Гиляровский закончил девятнадцатый век. Начало нового, двадцатого века ознаменовалось в газетной жизни Петербурга закрытием газеты «Россия», а Москвы — появлением новой — «Русское слово», в которой впоследствии стал работать Гиляровский. «Россия» была закрыта в январе 1902 года за фельетон А. В. Амфитеатрова «Господа Обмановы», в котором автор вывел в неприглядных красках царствующую семью—Николая и Александру Романовых. Событие это в свое время вызвало много шума в газетном мире. Автор фельетона был выслан в Минусинск. По распоряжению свыше полиция конфисковала у всех газетчиков инкриминируемый номер «России». Но некоторые газетчики успели спрятать нераспроданные номера. Например, московский газетчик Анисимов, осведомленный обо всем случившемся, лишь несколько экземпляров оставил у себя на прилавке, а главную массу вынес из помещения и после продавал газету среди своих по высокой цене, доходившей до двадцати пяти рублей за экземпляр. Прочитав внимательно «Обмановых», я как-то спросил Владимира Алексеевича, какие, по его мнению, преследовал цели Амфитеатров, напечатав этот фельетон. Не мог же он думать, что никто не догадается, о ком в нем идет речь? А напечатание обязательно должно было навлечь на него и на газету кару за оскорбление царствующих особ. Он это тоже знал. — Опубликование фельетона было делом случайным, — ответил Владимир Алексеевич. — Амфитеатров 36
приехал домой из ресторана. К нему в это время пришли из редакции за очередным фельетоном. Он подсел к столу, выдвинул ящик и вместо написанного очередного фельетона сунул сотруднику по ошибке другую рукопись. А утром развернул газету и... пришел в ужас. Летом 1904 года над Москвой пронесся сокрушительной силы ураган. Утро в этот день было солнечное, теплое, небо загромождали грандиозные белоснежные облака, напоминавшие айсберги, медленно плывшие по голубому океану на восток. Потом картина резко изменилась. Произошло какое-то «светопредставление», небо будто подожгли, оно вдруг задымилось, мохнатые тучи, черные, а потом серые и мутные с желтизной, двигались тяжелым пластом. Сплошной, беспросветный массив туч образовал над Москвой второе небо — темное, низкое, зловещее. Наконец воздух потрясли удары грома. В сумраке красивыми зигзагами сверкнула молния. С гулом и шумом хлынул дождь. После того могучий порыв ветра ударил по открытым окнам, послышался громкий звон разбитых стекол, в квартирах с грохотом и треском закрывались и распахивались двери. После порыва ветра дождь уже падал на землю косо, почти плашмя; дождевую стихию надломила стихия могучего урагана. Но вот хлынувший только что дождь вдруг перестал, перерыв длился одну-две минуты, после чего ливень с еще большей силой обрушился с градом на землю. Откуда-то из-под застрехи вырвался в это время испуганный воробьишко, его дружно обстреляли ледяные градины, сбили с полета, и он, закружившись в воздухе, замертво упал на землю. Ураган натворил много бед. Мне пришлось быть вместе с В. А. Гиляровским в уничтоженной Анненгофской роще. Глазам представилась страшная картина: роща, просуществовавшая более ста лет, была сметена в одно мгновение. Произошла какая-то фантастическая лесная битва; неохватные деревья, сосны и ели пали в неравной борьбе. Стройные стволы, уходившие сегодня утром своими кронами под облака, теперь лежали на земле с вывороченными корнями. Не уцелело ни одного дерева. Свирепый ураган повредил здания, вырвал телеграф зт
ные столбы, сорвал кресты с колоколен. В Лефортове были сорваны крыши складов, ветер разметал хранившиеся в них тысячи пудов сена. На другой день в «Русском слове» появилась статья В. А. Гиляровского. Газета в это утро шла нарасхват. Ее тираж перевалил за сто тысяч. Сто тысяч!.. В те времена таких тиражей московские газеты еше не знали. К числу нашумевших выступлений Владимира Алексеевича принадлежат его статьи в «Русском слове» о гнилых нитках, отпускавшихся интендантами в русско- японскую войну 1904—1905 годов. Журналист Н. Г. Шебуев писал по поводу этих статей в газете «Русь»: «...отнюдь не иваново-вознесенскими забастовками вызван ниточный кризис в здешнем интендантстве. Честь его открытия принадлежит неутомимому, вечно юному всемосквичу В. А. Гиляровскому. Сейчас я был у него и видел наделавшие такого переполоха в интендантстве «инкриминируемые» нитки, видел письма, которые валятся к нему со всех сторон каждый день. Взял даже себе на память пучок ниток, рвущихся, как паутина, и несколько красноречивых писем. Этими нитками, гнилыми и никуда не годными, сшиты миллионы солдатских рубах, штанов, халатов. Работы исполняются конторами, взявшими на себя подряды, а конторы от себя сдают работу несчастным женщинам, получающим пятак за шитье рубахи, пятак за пару штанов, двугривенный за халат. Нитки конторы заставляют покупать у себя. На пошивке вещей и на нитках, на этом грошовом предмете, наживаются чудовищно...» Выступления В. А. Гиляровского в печати не исчерпываются приведенными здесь примерами, в книге отмечены лишь наиболее характерные из них. Продолжая работать в «Русских ведомостях», В. А. Гиляровский печатал стихи в периодике и готовил к выпуску в свет книгу своих стихотворений под названием «Забытая тетрадь». В разговорах о литературе В. А. Гиляровский всегда высказывал мысль, что у нас нет учителей выше Пушки- 38
йа и Гоголя. Преклоняясь перед творчеством великих классиков, он никогда не мирился с декадентами, со всякой заумной поэзией и считал представителей этого течения людьми четвертого измерения. У него под таким заглавием была напечатана в 1900 году в «Русском слове» острая статья против левых течений в искусстве и литературе. Прочитав ее, А. П. Чехов писал ему: «Милый дядя Гиляй, твои «Люди четвертого измерения» великолепны, я читал и все время смеялся. Молодец дядя... Твой А. Чехов. 23 марта. 1900 год». В стихах «Забытой тетради» отражается характер той эпохи. Автор в стихотворении «Поэт» писал: Я — эоловой арфы струна, Я — событий предвестник и эхо, Плачу я, когда плачет страна, Повторяю я отзвуки смеха. Слышу шепот нейдущей толпы, Взрыв вулкана грядущего чую... По стремнинам вершин без тропы С облаками в туманах кочую... Всякое отражала «эолова арфа»: пережитые бури, превратности судьбы, разбитые надежды юности, гражданскую скорбь. В годы первой мировой войны вышли в свет три сборника его стихотворений: «Казаки»—1914 год, «Год войны»— 1915 год и «Грозный год»— 1916 год. Они были написаны под впечатлением побед русского оружия. Но вот русская армия, не имевшая дальнобойной артиллерии, достаточного запаса снарядов к действующим пушкам, остро ощущавшая нехватку винтовок, разутая и некормленая, стала отступать с завоеванных Карпат, из Львова, Перемышля. Разразилась катастрофа. Видя это, В. А. Гиляровский отделил тогда русский народ от царя и правительства. — Романовы во всем виноваты, — говорил он. — Это они отступают, русский солдат непобедим.
ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА В ЛИТЕРАТУРЕ. МАСТЕР ЭКСПРОМТА Литературная общественность Москвы в 1908 году отметила 25-летний юбилей литературной деятельности В. А. Гиляровского. Пресса тепло писала о нем в этот памятный для него день. «Русское слово», где он сотрудничал, отвело ему огромный подвал, с блеском написанный В. М. Дорошевичем, в той же газете появились статьи Вл. И. Немировича-Данченко и старого литератора П. Сергеенко. «Русские ведомости» поместили большую статью критика В. М. Шулятикова, где давалась оценка прозаическим произведениям юбиляра. В «Голосе Москвы» юбилей отмечался двумя статьями: К. С. Кузьминского и Н. Золотова. Отозвались «Раннее утро», «Рампа и жизнь», «Новости сезона», «Театр», газеты Петербурга и провинции. Поздравления сыпались отовсюду. На квартиру к Владимиру Алексеевичу пришел поздравить С. А. Муромцев, бывший председатель 1-й Государственной думы, разогнанной царем, и тут же появилась депутация от аборигенов Хитрова рынка; явились представители «Русских ведомостей» и «Русского слова», а за ними — представители от московских пожарных и наборщиков типографий. Телеграммы, письма поступали от редакций, театров, разных учреждений, разных лиц, пришло поздравление и от заключенных Таганской тюрьмы с тюремной печатью на конверте... Вечером на квартире собрались друзья. Литераторов, артистов, художников и прочих было множество. Как и следовало ожидать, представители литерату- 40
Протокол «Среды» в честь юбилея В. А. Гиляровского. ры приготовились выступить с речами. Первым выступил представитель «Русского слова». Он начал речь с большим подъемом, торжественно и, как только дошел до слов, обращенных к юбиляру: «...Ваше острое талантливое перо вскрыло много язв нашей неприглядной действительности...», Владимир Алексеевич оборвал оратора и, сделав жест рукой по направлению к соседним комнатам, где были накрыты столы, сказал с присущим ему остроумием: — А теперь давайте вскроем вот эти двери, выпьем там и закусим.—Схватив оратора под руку, он потащил его к столу при общем хохоте. Там уже потом говорили речи и сыпали всякие шутки и остроты. В. А. Гиляровский много писал о художниках вообще и о молодых в частности. Поэтому особый юбилей ему устроил кружок художников общества «Среда», собиравшийся много лет на квартире у В. Е. Шмаровина на 41
Большой Молчановке. В. А. Гиляровский был завсегдатаем этого кружка. Там был заведен такой порядок: художники каждую среду отмечали специальным протоколом в рисунках и карикатурах всякое яркое событие, происшедшее за неделю не только в Москве, но и на всем белом свете. Художники признали юбилей Гиляровского значительным общественным событием и посвятили ему вечер и протокол. Владимира Алексеевича нарисовали на большом листе ватмана богатырем, в мохнатой папахе, с огромным пером в руке, несущим функцию казацкого копья. На развилках дорог вместо степного камня красовалась огромная чернильница, высотой до плеча всадника. На скромных ужинах «Среды» в центре стола ставился бочонок с пивом, стояли прочие напитки и закуски. За столом сказавшему удачный экспромт, речь, шутку или написавшему удачный рисунок, карикатуру подносился кубок «Большого орла», наполненный пивом. Кубок выпивался под музыку и общее пение гимна «Среды», состоящего всего из одной строчки: «Недурно пущено» Пение, помимо музыки, сопровождалось грохотом бубна. На этом ужине выступил и юбиляр. Он прочитал свое шутливое автобиографическое стихотворение: Покаюсь: грешный человек — Люблю кипучий, шумный век. ...И все с любовью, все с охотой. Всем увлекаюсь, нервы рву И с удовольствием живу. Порой в элегии печальной Я юности припомню дальней И увлеченья и мечты... И все храню запасы сил... А я ли жизни не хватил, Когда дрова в лесу пилил, Тащил по Волге барки с хлебом, Спал по ночлежкам, спал под небом, Бродягой вольным в мире шлялся, В боях турецких закалялся, Храпя предания отцов... Все тот же я, в конце концов, Всегда в заботе и труде И отдыхаю на «Среде». Стихотворение было покрыто бурным грохотом бубна, музыкой и дружным пением гимна «Недурно пущено». 42
Хорошо знавшие Гиляровского не представляли его себе без шуток и острот. Подобно чуткому сейсмографу, отмечающему малейшие колебания почвы, он отзывался экспромтами на всякие случаи жизни. В. Я. Брюсов метко отметил это в написанном четверостишии: Тому, кто пел нам полстолетья, Не пропустив в нем ни штриха, При беглой встрече рад пропеть я Хотя бы дважды два стиха. Всегда бодрый и веселый, Гиляровский не терпел всяких хлюпиков и унывающих-. Он говорил: «Мир существует миллионы лет. Сколько за это время было скуливших, потерявших присутствие духа, но никому от этого не было легче!» У него был свой рецепт долголетия: «Никого и ничего в жизни не бойся и никогда не сердись — проживешь сто лет!» В обществе он любил вызывать у всех подъем, вносил бодрое и веселое настроение. Экспромты и остроты срывались у него с языка то и дело, всегда меткие и остроумные. В хорошей компании, да еще за стаканом хорошего вина, он исписывал экспромтами скатерти. Сам он и посторонние часто экспромтов его не записывали, и потому, к сожалению, многие из них остались в нетях. Часто писал он на темы, задаваемые ему. Каких только тем ему не предлагали, чтобы испытать его мастерство или поставить в тупик! Вот тема: урядник и море — слышит он. Немного подумав, он пишет и на эту тему: Синее море, волнуясь, шумит, У синего моря урядник стоит, И злоба урядника гложет, Что шума унять он не может. Этот экспромт приведен в одной из сказок М. Горького, напечатанной в журнале «Летопись» в 1915 году, и в его романе «Клим Самгин» как принадлежащий перу неизвестного автора. Приходилось впоследствии записывать экспромты со слов разных лиц, когда-либо встречавшихся с Гиляровским и слышавших их от него самого. 43
На одной из выставок АХРР в Историческом музее В. А. Гиляровскому понравилась картина, на которой был изображен ребенок, а Владимир Алексеевич очень любил детей. Увидев на выставке автора этой картины, он сказал ему: Хорош Чулков и Сухотин. Но мне милей других картин Волосенки и глазенки Этой маленькой девчонки. Доктор, лечивший когда-то писателя, запомнил сказанные ему две строчки: В рецепте прописал мне ром ты, Вот гонорар тебе — экспромты. Составитель хрестоматии «Русские поэты XIX века» литературовед Н. М. Гайденков сообщил нам в 1957 году экспромт, услышанный им в одном московском обществе. Экспромт был сказан при следующих обстоятельствах. А. И. Куприн, пообедав в клубе, спускался с лестницы к выходу. В это же время в клуб поднимался по лестнице В. А. Гиляровский. Друзья встретились на площадке. А. И. Куприн был очень навеселе. — Гиляй, на душе кошки скребут... Не по себе, друг... Скажи что-нибудь веселое, острое... — Ты помнишь стихотворение Блока «Незнакомка»? — спросил Владимир Алексеевич. А. И. Куприн поднял голову и вопросительно посмотрел на него, как бы вспоминая. В. А. Гиляровский прочитал отрывок из стихотворения: ...А рядом, у соседних столиков, Лакеи сонные торчат, И пьяницы с глазами кроликов «In vino veritas» кричат... — А, помню... Это значит... значит — истина в вине,— перевел Александр Иванович. — Да,— подтвердил Владимир Алексеевич. — Хорошо сказано, Гиляй, — с воодушевлением произнес А. И. Куприн, покачиваясь и держась за перила.— Хорошо сказано!.. — Теперь слушай, — заключил В. А. Гиляровский: 44
Если истина в вине, То сколько ж истин в Куприне? В Гааге (1899, 1907 годы) происходили известные конференции великих и малых держав по разоружению. Конференции преследовали задачи водворить мир во всем мире, не допуская мысли, что капитализм — это война. Гиляровский сказал: Заседания в Гааге, Будут речи, будет пир, Во всем мире на бумаге Водворится вечный мир. После дичи, после супа От речей раздастся стон, И закажут вновь у Круппа Новых пушек миллион. В свое время, увлекаясь конным спортом, Гиляровский вел «Журнал спорта», ранее называвшийся «Листком спорта». Свирепая цензура даже в этом журнале находила крамолу. Однажды, не дожидаясь получения утвержденных цензурой гранок, Гиляровский выпустил в свет очередной номер издания, будучи уверенным, что никаких погрешностей в нем нет. А погрешность оказалась: в статье о скачках, в которых участвовали лошади казенного Деркульского завода, было напечатано: «Хотя казенная лошадь и была бита хлыстом, но все-таки не подавалась вперед». И вот слово «казенная» цензор в гранках зачеркнул. А журнал уже поступил в продажу. Редактора вызвали в Цензурный комитет для объяснения. Принял его сам председатель комитета Назарев- ский. Завязался общий разговор, и, между прочим, Лазаревский сказал, что дом, где помещался Цензурный комитет, принадлежал когда-то отцу Герцена — И. А. Яковлеву и что Герцен в этом доме одно время проживал. Впоследствии выяснилось, что Назаревский что-то перепутал: дом, где действовала цензура (угол Сивцева Вражка и Власьевского переулка), никогда отцу Герцена не принадлежал. Но, получив такую информацию, Гиляровский схватил со стола Назаревского лист бумаги и написал: Как изменился белый свет! Где Герцен сам в минуты гнева Порой писал царям ответ,— Теперь Цензурный комитет Крестит направо и налево!... 45
Назаревский расхохотался, и вопрос о «казенной» кобыле был улажен. Как известно, квартира генерала Козлова, московского оберполицмейстера, выходила окнами на Тверской бульвар, а редакция черносотенных «Московских ведомостей» М. Н. Каткова—на Страстной. Из обоих зданий был виден памятник Пушкину. По этому поводу В. А. Гиляровский написал четверостишие и послал его в «Будильник» для напечатания. Четверостишие было такое: ...Как? Пушкин умер? Это вздор! Он жив. Он только снова Отдан под надзор Козлова и Каткова. Этот экспромт к печати не был допущен, так как цензура вычеркивала всякое упоминание о М. Н. Каткове в журналах «Развлечение», «Зритель» и «Будильник». Из московских изданий могли полемизировать с М. Н. Катковым лишь «Русские ведомости» и «Русский курьер». Московский литератор Дмитриев был очень похож на Пушкина. Злые языки говорили, что он кичится своим сходством с поэтом и потому часто прогуливается около памятника на Тверском бульваре, чтобы обратить на себя внимание. Гиляровский отметил по этому поводу: Весь мир не много б потерял, А москвичи умнее б стали, Когда бы Дмитриев стоял на пьедестале, А Пушкин по Москве гулял. Широко известен его экспромт, написанный после первого представления пьесы Л. Н. Толстого «Власть тьмы»: В России две напасти: Внизу — власть тьмы, а наверху — тьма власти. В Москве открыли памятник Гоголю по проекту скульптора Н. А. Андреева. По этому случаю в литературно-художественном кружке состоялся вечер, на котором присутствовала литературная Москва. Кто-то из членов кружка предложил написать четверостишие о па- 46
мятниках Пушкину и Гоголю с тем, чтобы присучить премию автору лучшего экспромта — бутылку вина. Премию получил В. А. Гиляровский, написавший две строчки: Гоголь сгорбившись сидит, Пушкин гоголем глядит. В 1904 году в Москву приехал начальник Главного комитета по делам печати Зверев и, собрав всех московских редакторов газет, потребовал, чтобы в печати пс освещались вопросы политики, и рекомендовал не нападать на Мещерского, редактора «Гражданина», и Гринг- мута, редактора «Московских ведомостей», а больше писать о войне. Он сказал буквально следующее: «Описывайте сопки Маньчжурии». Среди редакторов был и Гиляровский от «Журнала спорта». Он тогда написал: ...Над цензурой не охальничать, Не мутить, не либеральничать, Чтоб не слышал слова дерзкого Про Грипгмута, про Мещерского. Ишь какими стали ярыми Света суд, законы правые! А вот я вам циркулярами Поселю в вас мысли здравые. Есть вам тема — сопка с деревом: Ни гу-гу про конституцию!.. Мы стояли перед Зверевым В ожиданье экзекуции... В конце девятнадцатого века в административном управлении произошло преобразование полиции, квартальные стали именоваться участковыми приставами, заважничали и подняли «тариф» на взятки. В. А. Гиляровский написал для «Будильника» четверостишие: Квартальный был — стал участковый, А в общем та же благодать: Несли квартальному целковый, А участковому дай — пять. Цензура троекратно зачеркнула этот экспромт и даже с припиской: «Это уж не либерально, а мерзко». По ошибке цензор Никотин пропустил в журнале «Свет и тени» рисунок во всю страницу, автором которого был художник-демократ М. М. Чемоданов. Рисунок, 47
как впоследствии все увидели, изображал виселицу. Под рисунком была подпись: «Наше оружие для разрешения современных вопросов». Цензор Никотин был немедленно уволен. Гиляровский написал по этому поводу стихотворение «Ребенок» и сдал его в «Будильник». Это стихотворение заканчивалось следующими строками: ...Привыкай к пеленанью, мой милый, Привыкай, не шутя говорю, Подрастешь да исполнишься силой, Так и мысль спеленают твою. Стихотворение пошло в цензуру в гранках. Цензор возвратил его редакции со словами: «Вы хотите, чтобы и меня уволили со службы?» А. В. Амфитеатров увлекался театром и решил даже стать во главе одного из них. Необходимых средств для этого у него, конечно, не было, и в конце концов он потерпел неудачу. По этому поводу Гиляровский написал четверостишие: Жаль, что ты — Амфитеатров. Жаль, что строишь ты театр, Лучше был бы ты Театров И ходил в амфитеатр. В декабре 1901 года к Ф. И. Шаляпину в назначенный срок собрались гости, в числе которых были В. А. Гиляровский, Леонид Андреев, С. Власов и другие. Хозяин к сроку не явился. В. А. Гиляровский написал по этому поводу: Тебя с пельменями мы ждали И говорили милый вздор... И дальше я скажу, не труся: Не удивляйся ничему, Решил, как подали нам гуся, Что не товарищ ты ему. Литературная общественность Москвы справляла в 1903 году юбилей крестьянского поэта С. Д. Дрожжина. Это происходило в литературно-художественном кружке. Юбиляра приветствовал и Гиляровский: 48
Привет мой пахарю-Поэту За то, что не погас во мгле, За все его стремленья к свету И за любовь его к земле. Кто-то в шутку предложил Гиляровскому написать оду царю. Он охотно ответил: Я пишу от души и царям Написать пе сумею я оду. Свою жизнь за любовь я отдам, А любовь я отдам за свободу. Кто-то спросил однажды Гиляровского, какого он мнения о качестве переводов сочинений Т. Г. Шевченко с украинского на русский язык, выполненных одним из московских поэтов. У него сорвалось: С малороссийского Шевченку перевел Еще на менее российский. При посещении выставок и мастерских художников В. А. Гиляровский часто в своих экспромтах давал оценку творчества того или иного мастера, понравившейся ему отдельной работы. Приводим некоторые из них. В. М. ВАСНЕЦОВУ По поводу его картины «Рыцарь на распутье» Один в поле воин, один богатырь, Его не пугает бескрайняя ширь, Пусть стрелы летят в него грозною тучей, Не страшно ему: удалой и могучий Летит исполин — в поле воин один. А. Е. АРХИПОВУ Красным солнцем залитые. Бабы силой налитые, Загрубелые, загорелые, Лица смелы. Ничего-то пе боятся Им работать да смеяться. — Кто нас краше? Кто смелей? Вызов искрится во взорах... В них залог грядущих дней, Луч, сверкающий в просторах. Сила родины твоей. 4 Н. Морозов 49
К. А. КОРОВИНУ Все воплощалось под рукой В порывах бурных и мятежных — Бульварный шум, Париж ночной И солнца луч па розах нежных. В. Н. ЯКОВЛЕВУ Москва... Декабрьские морозы, А рядом — лета благодать, Так живы лилии и розы, Что даже хочется сорвать. Георгины бархат нежный, И настурций огоньки, И сверкают безмятежно Меж ромашек васильки. С. Т. КОНЕНКОВУ При виде женского торса, изваянного из мрамора. Каким путем художник мог Такого счастия добиться: Ни головы, ни рук, ни ног, А хочется молиться Не воплощенной красоте, А недосказанной мечте. А. М. ГЕРАСИМОВУ Пятна яркие, отрадные. В них душа родной красы. Радость — степи неоглядные Черноземной полосы. П. А. РАДИМОВУ Художнику и поэту Пиши, рисуй и вдохновляй, Чернил и краски не жалея, В день молодого юбилея Привет тебе. Старик Гиляй. В. А. Гиляровский любил острить по поводу памятников. На памятнике в Воронеже царь Петр I был изображен смотрящим на здание интендантства, а правой 50
рукой показывающим на острог. На памятнике надпись: «Петру Первому — русское дворянство в Воронеже». Гиляровским совместно с несколькими актерами написан экспромт: Смотрите, русское дворянство, Петр Первый и по смерти строг: Он глядит на интендантство, А пальцем кажет на острог. В годы, когда последний царь был наследником престола и путешествовал по свету, в Японии какой-то полицейский ударил его палкой по голове, покушаясь на его жизнь. Гиляровский отметил: Цесаревич Николай, Если царствовать придется, Никогда не забывай, Что полиция дерется. По поводу некоторых деятелей театров провинции он каламбурил: Тяжело актерским коршунам По провинции служить, Хорошо попасть бы к Коршу нам, Поспокойнее пожить. В альбом М. И. Г. Не брани меня так строго, Что стихов пишу я много От того пишу стихи я, Что стихи моя стихия. 4*
В СТОЛЕШНИКАХ В Москве В. А. Гиляровский жил в разных местах: на Тверской, теперь улица Горького, в гостинице «Англия», в Брюсовском переулке, в доме Вельтищева — лакея князя В. А. Долгорукого (московского генерал-губернатора), на Мясницкой, теперь улица Кирова, в гостинице «Русь», на Второй Мещанской, Большой Никитской, теперь улица Герцена, в Хлыновском тупике и, наконец, в Столешниках. Кого, кого, бывало, не увидишь у Владимира Алексеевича в Столешниках! Кто не сиживал за столом у хозяйки дома Марии Ивановны, на редкость приветливой и гостеприимной, умевшей искусно поддерживать оживленный застольный разговор, тонко подсказывать тему, давать соответствующий тон и уровень беседе. Двери квартиры были открыты для всех. Вот появляется есаул казачьего полка Н. М. Денисов, приглашенный на обед. Худое, выразительное лицо его украшают огромные усищи и пышные баки. Денисов, как старый друг семьи, идет прямо в столовую. А там уже слышится неповторимый и неподражаемый по силе и красоте бас: «Я есть хочу-у-у-у». Это Ф. И. Шаляпин, тоже приглашенный на обед, торопил хозяйку с приготовлениями к столу. Первые шаги в театре Ф. И. Шаляпин сделал в Петербурге, на казенной сцене, где его не особенно жаловали. С. И. Мамонтов учуял в нем большого артиста и пригласил в свой оперный театр. Он уплатил за него три 52
тысячи рублей неустойки, значительно повысил его оклад и выдвинул на главные роли в операх. Скоро Шаляпин стал знаменитостью, и о нем говорили, как о чуде природы. С первых дней своего появления в Москве Ф. И. Шаляпин стал бывать в Столешниках. Молодой Шаляпин в те годы увлекался литературными занятиями, помещал изредка в юмористических журналах разные мелочи. Кажется, в 1899 году он прочитал у Гиляровского четверостишие, написанное в адрес одного из московских дельцов: Скажи, где надо, комплимент, Во след за веком следуй дружно И в жизни сей, где только нужно, Лови момент. Оно было напечатано в .журнале «Развлечение» за подписью «Федор Шаляпин». При посещении Столешников он в разговорах с Владимиром Алексеевичем тепло отзывался о С. И. Мамонтове и высоко ценил его указания во время репетиций. Мамонтов часто поправлял его. —• Вы не так себя ведете на сцене и не таким тоном говорите. Вы, Федор Иванович, ведете себя как простой человек. Но ведь вы — царь. Не забывайте на сцене этого. Это главное. Царь Борис Годунов разве так говорил и действовал? — И показывал, каким тоном надо произнести фразу, с какими жестами и как себя следует держать. Из его разговоров можно было понять, что он сознавал свои пробелы и, как артист, занимающий в частной опере ведущее положение и имеющий высокие артистические данные, стремился к овладению большой культурой, работал над собой много и упорно. Мамонтов, сам прошедший хорошую школу пения, советовал ему больше учиться и как можно ближе сойтись с профессором В. О. Ключевским, с которым он его познакомил, и рекомендовал чаще советоваться с ним при изучении исторических ролей. Шаляпин рассказывал о частых встречах с профессором и отмечал их огромное для себя значение. Ключевский помогал ему в раскрытии глубин прошлого, в постижении характеров исторических личностей, в познании исторических ситуаций, быта и нравов. 53
Напротив дома, где жил В. А. Гиляровский, высятся корпуса дома № 14. Прежде на этой территории стоял маленький двухэтажный домишко, в котором помещался третьеразрядный трактир и постоялый двор для извозчиков. А за ним был большой кусок земли, сплошь заросший травой и напоминавший луговину. Эту землю приобрели купцы Карзинкины. Появилось множество рабочих-строителей. Сюда навезли массу всякого материала: досок, бревен, кирпича, камня. Закипела работа по строительству корпусов. По вечерам, когда трудовой день оканчивался, строители, поужинав, высыпали на лужайку, рассаживались каждый где придется и до сна проводили время в пении русских народных песен. Владимир Алексеевич часто выходил на балкон послушать их. Взлеты теноров и баритонов, рев и раскаты басов, красивое рокотание бархатных октав сливались в могучую, стройную сотнеголосую симфонию, и нельзя было не заслушаться, этим хором. Ни один голос, бывало, не сфальшивит, ни один не сорвется со своей ноты, словно пели не люди, а огромная, хорошо слаженная музыкальная машина. И другое тут было удивительно: хор строителей не знал ни регента, ни спевок, ни репетиций и никем не управлялся. При всем том эти импровизированные народные концерты отличались своим высоким песенным исполнением и были незабываемы. Слушая пение, Владимир Алексеевич говорил: — На Волге, бывало, так певали. Однажды он сказал: — Шаляпина надо позвать как-нибудь на этот «спектакль», Федору Ивановичу понравится. Иногда заглядывал Лев Сергеевич Голицын — знаменитый винодел, человек гигантского роста, с белой косматой гривой, похожий на И. С Тургенева, тот самый Лев Голицын, которого недолюбливали в Английском клубе за его крайне либеральные речи и за открытые высказывания по поводу того, что он «не посрамлен» никакими царскими наградами, вроде чинов или орденов. На нем простые высокие сапоги и мужицкий ватник, будто 54
Ф. И. Шаляпин.
он собрался на охоту. В руках у него большой рогожный кулек с двумя бутылками: это подарок Владимиру Алексеевичу. Не забывал Столешники и старый знакомый московский «златоуст» Ф. Н. Плевако. Он заходил нередко просто повидаться, а теперь пришел, как ни странно, за советом по юридическому вопросу. Раздевшись в прихожей, он входит в редакцию «Журнала спорта», где его встречает Владимир Алексеевич. Фигура «златоуста» внушительная, импозантная, седые волосы заброшены на затылок, лицо принадлежит к разряду значительных, о которых П. И. Мельников-Печерский сказал: «Мы свои лица выслуживаем, как ордена». Поначалу говорили о том, о сем, а потом гость коснулся своего дела. Некий нефтяной король из Баку, вдовец, имевший уже взрослых сыновей, женился на молодой красивой девушке и стал жить с нею отдельно от семьи. Дети заволновались. Обаятельная мачеха, овладевшая сердцем отца, могла овладеть и его состоянием. Отец мог отдать ей все, а их обделить. Они решили устранить мачеху физически. Узнав об этом, отец растерялся и приехал к Ф. Н. Плевако за советом. Тот предложил написать завещание, выделив каждому свою часть — детям и мачехе. Миллионер согласился, и, казалось, семейный конфликт улаживался. Но сыновья этим не удовлетворились. Отец снова приехал к Ф. Н. Плевако. Старый юрист не нашелся, что сказать, и просил зайти на другой день. Плевако решил с кем-нибудь посоветоваться. Его выбор пал на В. А. Гиляровского. —• Ведь ты у нас умница, — сказал Федор Никифорович, — потому я и пришел к тебе. Выслушав его внимательно, Владимир Алексеевич достал табакерку, постучал пальцем о крышку, как делал всегда, понюхал, подумал и сказал: — Ты правильно сделал, оставь все как есть, только добавь в завещании две строчки: «Если мачеха умрет от насильственной смерти, весь капитал, завещанный ей и детям, поступает в распоряжение казны на благотворительные цели». Плевако просиял и, шлепнув себя ладонью по лбу, воскликнул: 56
Мемориальная доска на доме Гиляровского в Столешниковом переулке.
— Вот это сказано! Гениально!—И протянул Гиляровскому руку. Тогда Владимир Алексеевич с добродушным хохотком сказал: — Это ты, Федор Никифорович, умница, знаешь, с кем надо посоветоваться! Оба они громко рассмеялись. Новое завещание произвело на детей отрезвляющее впечатление. Как потом стало известно, они не только отказались от дикой мысли о покушении на жизнь мачехи, а сами стали охранять ее, чтобы не остаться нищими. В форме морского офицера входит молодой человек и просит доложить о нем. Это Георгий Яковлевич Седов. Он еще неизвестная миру фигура, не герой экспедиции на Северный полюс на корабле «Св. Фока», он только еще мечтает об организации этой экспедиции. Цель его прихода в Столешники — пригласить в состав экспедиции В. А. Гиляровского. Как-то подаю Владимиру Алексеевичу визитную карточку. На ней написано: «Граф Николай Эразмович де Тулуз Лотрек Савин, инженер путей сообщения». —• Проси, — говорит Владимир Алексеевич прислуге. Входит худощавый, высокий старик в черном сюртуке. Жидкая растительность на голове и борода подернуты сединой. Это известный аферист, корнет Савин. Теперь он амнистирован и вернулся из-за границы. Присвоив себе титул древнего французского рода, Савин некогда пытался даже пролезть на болгарский престол, но был разоблачен. — Мы с королем Эдуардом VII, английским, одевались у Пакена, — говорит он в подходящем месте беседы, пытаясь поднять этим свой престиж. Но здесь эти трюки напрасны. Он явился с просьбой помочь ему опубликовать свои мемуары. Из прихожей робко выглядывает бедно одетый человек, застенчивый, нерешительный. В. А. Гиляровский сидит у стола в конторе и, увидев посетителя, просит его войти.
— У меня есть изобретение, с помощью которого на случай войны можно с московского поля взорвать пороховые погреба любой вражеской державы. Расстояние роли не играет. Я обил все пороги, но ни у кого не мог найти поддержки, — говорит посетитель. Владимир Алексеевич не специалист в делах техники, но всегда найдет, куда направить просителя. Он дает ему письмо к видному инженеру. — Но вы зайдите сказать мне, как вас там примут и что посоветуют, — говорит он молодому человеку. Приходит другой посетитель, с горящими глазами фантаста, но уже решительный, далеко не застенчивый, самоуверенный. Он раскрывает свое «учение» о сыроедении... — Если люди будут есть все без исключения в сыром виде: овощи, крупу, мясо, ржаное или пшеничное зерно вместо печеного хлеба и прочего, то им обеспечивается отсутствие всяких болезней, они будут иметь крепкие нервы и мафусаилово долголетие. Владимир Алексеевич, терпеливо слушая, вскрывает принесенную почту. Письма самые разнообразные. Начинающий писатель просит дать оценку рукописи и помочь напечатать; учащийся просит помочь закончить образование. А вот открытка от генерала М. И. Драгомирова, командующего Киевским округом, военного писателя и известного остряка. Михаил Иванович приглашает В. А. Гиляровского приехать к нему на Украину отведать галушек. — Чем же я могу помочь вам? —спрашивает он проповедника сыроедения. — Нельзя ли пустить статейку в газете? — отвечает тот. Писатель не спрашивает у «сыроеда» образовательного ценза, он видит, что в голове у этого человека завелись странные идеи. — Нужны основательные материалы,— говорит он.— Со слов по таким большим вопросам не пишут, куры будут критиковать. Занимаюсь текущей работой. Раздается резкий, тревожный звонок телефона. Телефон тогда был устроен по- особенному: чтобы вызвать необходимый номер, нужно 59
было предварительно несколько раз покрутить ручку аппарата, а после этого снять трубку и приложить к уху; телефонистка центральной станции называет свой номер, а абонент — номер, с которым требуется соединение. После ответа станции «готово» абонент снова должен был положить трубку на рычаг, вертеть ручку, вызывая соединенный номер. В этом случае каждый звонил по-своему: один крутил ручку три раза, другой — пять, а третий— еще больше. Тут проявлялся темперамент — один крутил вяло, медленно, другой — резко, торопливо, в зависимости от этого получался разный звонок. Быстро подхожу к телефону. — Слушаю! — Это ты?—спрашивает Владимир Алексеевич.— Срочно спускайся вниз, я сейчас подъеду... Видно, что-то случилось. Владимир Алексеевич в то время работал в Московском отделе новой петербургской газеты «Россия», редактируемой А. В. Амфитеатровым и В. М. Дорошевичем, и был постоянно начеку. Спускаюсь вниз. Вижу, он быстро подкатывает к подъезду на извозчике. — Садись. Забираюсь в пролетку, мчимся к Тверской. Проехав Столешников, он говорит: — По Москве разнесся слух: умер Толстой. Невольно дрогнуло сердце от неожиданности. — Едем в Хамовники, — продолжал он. Девичье поле с Хамовниками и другими проездами было как бы продолжением Пречистенки с ее Староконюшенными, Чертольскими переулками. Пречистенка, сверкавшая особняками высшей знати, выглядела всегда богато, парадно, а от Девичьего поля, наоборот, отдавало чем-то захудалым, провинциальным. Зато здесь, в Хамовниках, жил величайший человек нашего времени, гордость России — Л. Н. Толстой. Сюда никому не известный студент Ромен Роллан писал письма, сюда приезжали политические деятели, например французский премьер Поль Деруледа. И кого, кого здесь не было! На огонек в Хамовники тянуло весь мир. А. П. Чехову приписывались слова, что, пока жив Л. Н. Толстой, совесть человечества, много гадостей не появится у нас из боязни его гневного осуждения. Мы у дома великого писателя. На продолжительный 6Q
Л. Н. Толстой.
звонок выходит к воротам человек в высоких яловых сапогах, в пиджаке иа вате, подстриженный по-кучерскому. Это и есть кучер Толстых. Открыв калитку, он учтиво здоровается: — Здрасьте, Владимир Алексеевич! Приятно пожать руку кучеру Толстого, приятно дышать здесь воздухом, которым дышал Лев Николаевич. На дворе склад изданных сочинений писателя, конюшня, сарай для экипажей и помещение для служащих. За надворными постройками большая площадь парка, куда выходят окна кабинета. Дом и служебные помещения выглядят просто, скромно и ветхо. Владимир Алексеевич осторожно заговаривает о здоровье Льва Николаевича. Кучер отвечает, что ему немо- жется. — По Москве распространился тревожный слух... — сказал В. А. Гиляровский. Наш собеседник не без волнения насторожился. — Какие у вас сведения из Ясной Поляны? — Приезжали оттуда только позавчера... Все было благополучно. Но... как ручаться. Лев Николаевич ведь в больших годах. — Может быть, позвонить Бирюковым? — Сегодня ждем Александру Львовну. Если она задержится, еще кто-нибудь появится... обязательно. — Вот мой телефон, — подал Владимир Алексеевич записку, — прошу немедленно позвонить. Вскоре после нашего возвращения домой кучер сам явился в Столешники и принес радостную весть. Тревога оказалась ложной. Газета «Русское слово» провинилась однажды, напечатав что-то недозволенное. Московская администрация решила арестовать редактора. Руководителем газеты был по существу В. М. Дорошевич, он и был повинен в этом проступке, но редактором значился Ф. И. Благов, врач по образованию, зять издателя И. Д. Сытина, его и арестовали. Ф. И. Благова заключили не в тюрьму, а в «кутузку» полицейской части по месту жительства. Общественность была возмущена. В. А. Гиляровский, работавший тогда в этой газете, говорил, что администрация Москвы могла бы ограничиться предупреждением, в 62
крайнем случае оштрафовать газету, но никак не доводить дело до ареста. Редакция приняла все меры к освобождению редактора. Скоро стало известно, что арестованного освобождают. — Едем к Благову, порадуем его, — сказал Владимир Алексеевич. Мы отправились в Мясницкую часть, в районе которой, кроме квартиры Благова и особняков московских богачей Бахрушиных, Бардыгиных, Хлебниковых и других, находилась также и знаменитая московская Хитров- ка. Здесь особенно хорошо знали В. А. Гиляровского. Начальник части встретил его с почетом и без всяких пропусков и формальностей приказал проводить нас к арестованному. Федор Иванович находился в «кутузке» в одиночестве, сидел па табуретке в пальто и шляпе, засунув руки в рукава. Он встретил нас, глядя поверх очков, но, увидев Владимира Алексеевича, просиял: —• Гиляй, ты все знаешь, скажи, когда меня погонят этапом по твоей «Владимирке — большой дороге»? — Этим он намекал на стихотворение в «Забытой тетради» Гиляровского. — Потерпи немного... Завтра погонят прямо домой. В глазах Благова засверкали веселые огоньки. — Твоим словам верю. Тощища, друг, невыносимая сидеть нашему брату без дела, нельзя тружеников держать под замком. Мы кое-как расселись. Владимир Алексеевич занял табуретку, я присел на кровать: с мебелью было бедно. — Вчера утешал меня «батя», увидев умирающим от скуки. — Он заходил и ко мне. Жаловался на вас. — В чем мы перед ним провинились? — Мало его почитаете. — Он тебя дезориентировал. Если он подписывается «священник Григорий Петров», мы его печатаем. Читатели Петрова любят. Но он не прочь писать и под псевдонимом. Тут уж Дорошевич ставит ему препоны. — Почему? — Под псевдонимом у него получается иначе, он выглядит двуликим: Федот да не тот. В «кутузку» вошла родственница Федора Ивановича с прислугой, державшей в руках чемодан с провизией. 63
— Из редакции звонили... Тебя освобождают, — сказала родственница. — Владимир Алексеевич, как полагается, первый узнал об этом и принес мне хорошую весть, — ответил Благов. Уступив место посетителям, мы удалились. Как-то зашел ко мне в комнату В. А. Гиляровский и спросил: — Нет ли у тебя желания побывать в Охотном? Хочется купить судачка. Завтра воскресенье. Обедать Владимир Алексеевич собирается дома и, как большой любитель рыбных блюд, хочет сам сделать покупку. Я любил бывать с ним где бы то ни было и поэтому сразу согласился. Идем в прихожую одеваться. Он снимает с вешалки свою «знаменитую» и неизменную шубу татарского покроя на кенгуровом меху, застегивает ее на один лишь нижний крючок, оставив грудь нараспашку, натягивает на голову черную мерлушковую папаху, и мы выходим на улицу. В многолюдной толпе столицы, в ее живописной пестроте, в сутолоке каждый, казалось, сливается с массой, утопает в ней и становится незаметным. В. А. Гиляровский, наоборот, своим внешним видом — папахой, сдвинутой по-казачьи на затылок, запорожскими усами, оригинальной шубой и лихой повадкой — бросается в глаза и настойчиво запоминается. Неожиданно встречаем И. И. Горбунова-Посадова, руководителя издательства «Посредник». Иван Иванович наш сосед: магазин «Посредника» помещается в Петровских линиях. Завязывается разговор. И. И. Горбунов-Посадов за выпуск некоторых изданий привлекался к ответственности по знаменитой 129-й статье царского уложения о наказаниях, и теперь в разговоре он сетует на то, что его вновь привлекают по этой статье. В. А. Гиляровский отвечает ему экспромтом: Репутация богатая, И слава в том твоя: Статья 129-я Ходячая статья. 64
М. И. Гиляровская. 5 н. Морозов
Наконец мы в Охотном, в рыбном магазине Калганова. Покупателей множество. Но при виде В. А. Гиляровского из-за конторки выходит сам Калганов и приветствует его, подняв зимний картуз. Подлетают и продавцы. Руки у них в кожаных нарукавниках, от засаленных фартуков пахнет рыбой. — Чем угощать, Владимир Алексеевич? — Судачка нам, — отвечает он. Подходим к мраморным настилам с рыбой. — Судак у нас всех рек и морей, какого прикажете? Окинув взглядом выложенных судаков, он отвечает: — Люблю донского. — Слушаю. — Продавец скрывается и быстро выносит рыбину. — Донской, пылкого морозца. Покупатель, надев пенсне, внимательно осматривает рыбу. — Хорош. Рыбу кладут на весы. Судак как судак, с первого взгляда не поймешь, чем же он отличается от всех остальных. Спрашиваю его об этом тихо. Он тихо отвечает: — У донского судака головка меньше, чем у прочих, и мясо удивительно нежное. Если блюдо умеючи приготовить, то получится не судак, а симфония Бетховена. Возвращаемся домой. Он сейчас же идет к Марии Ивановне сказать о покупке. — Принесли на завтра замечательного судака. — Спасибо, Гиляй! —А когда он уходит, слышится ее добродушное замечание: — Мы живем с ним двадцать лет. Я всегда говорю одно и то же: терпеть не могу рыбы, а он всякий раз угощает меня судаком... Расстрел рабочих 9 января у Зимнего дворца поднял пролетариат на борьбу с царизмом. Стихия стачек охватила всю страну. По получении известий о расстреле одно за другим останавливались в знак протеста предприятия Москвы— Гужона, Бромлей, «Трехгорная мануфактура», Густава Листа, типография Сытина... 11 января газета «Вечерняя почта» выходит на двух страницах вместо четырех, в заметке дается объяснение: 66
«...в типографию вошла толпа фабричных рабочих и потребовала от наборщиков и типографских служащих немедленно прекратить работу» Запрещена розничная продажа «Русских ведомостей» за резкую статью от 11 января против правительства. В Столешники многие новости доходили из первых источников. Вернувшись из редакции «Русского слова», В. А. Гиляровский сообщил, что в Петербурге арестован М. Горький. Слух об этом мгновенно разнесся по Москве. Скоро в газетах появляются заметки об аресте. В одной из них сообщается: «Ученый и литературный мир в Германии, волнуясь за участь Максима Горького, готовит грандиозную петицию русскому правительству под заглавием: «Спасите Горького». Пришли в движение по этому поводу и представители русской общественности. ...Раздается продолжительный звонок. Подхожу к телефону. По голосу узнаю редактора Благова: — Гиляя нет? — Нет. — Случилось важное происшествие: в Кремле убит великий князь Сергей Александрович. Не можете ли вы срочно связаться с Владимиром Алексеевичем? — Могу. —• Пожалуйста, попросите его побывать на месте происшествия и все подробно описать. Разговор окончен. Не успеваю положить трубку, как снова трещит телефон. Снова беру трубку. Слышу голос Владимира Алексеевича: — Новости о Сергее Александровиче знаешь? — Знаем все. — Откуда узнали? — Звонили из «Русского слова», просили вас побывать в Кремле и все описать подробно. — Я уже здесь, — отвечает он Через два дня свежие новости: в Московском университете на всех факультетах прошли собрания. Студенты, солидаризируясь со всеми протестующими против расстрела у Зимнего, вынесли единогласное решение — пре 5* 67
кратить посещение университета. Только на медицинском факультете против всех высказался студент второго курса, оказавшийся сыном Грингмута, издателя черносотенной газеты «Московские ведомости». На пост генерал-губернатора был назначен генерал Козлов. Так совпало, что В. А. Гиляровский был в день его назначения в Петербурге. Собравшись ехать обратно в Москву, он в вагоне встретился с Козловым, который возвращался домой после переговоров с царем о назначении его генерал-губернатором. Владимир Алексеевич был знаком с Козловым, когда тот в чине полковника занимал должность московского обер-полицмейстера. Однажды во время большого пожара в Зарядье В. А. Гиляровский спас Козлова: тот чуть было не провалился в прогоревший потолок. В вагоне завязалась беседа. Когда зашел разговор о расстреле рабочих 9 января, Козлов сказал: — После таких событий стыдно называться русским. Приятно было, что даже некоторые из представителей верховной власти чурались бездушной грингмутовщины. Впрочем, Козлов недолго продержался на своих высях, его скоро сняли. Судьба арестованного М. Горького продолжала волновать широкие круги населения. В. А. Гиляровский принес однажды радостные вести о скором его освобождении. Спустя несколько дней газеты, в частности «Вечерняя почта» Н. И. Холчева, 16 февраля сообщили: «Максим Горький освобожден. Залог в обеспечение поручительства за Горького в размере 10 000 рублей внесен С. Т. Морозовым». Почта, адресованная Гиляровскому, опускалась обычно в ящик, висевший внизу в швейцарской. В тех случаях, когда среди нее оказывалась заказная корреспонденция, все приносили наверх. Почтальон появлялся с пухлой лакированной сумкой на ремне через плечо, битком набитой письмами, бандеролями, пакетами; отбросив 68
огромный клапан с металлической почтовой эмблемой, он выбрасывал из сумки на стол почту, доставал разносную книгу, просил расписаться и быстро удалялся. Он всегда спешил, делал все быстро, не имел даже времени снять фуражку, поздороваться. А на этот раз он явился к нам без сумки, в руках у него был какой-то сверток трубочкой. Первым делом он снял фуражку, отвесил глубокий поклон и спросил, можно ли видеть Владимира Алексеевича. — Можно видеть, только надо немножко подождать, у него гость, А. И. Южин, — сказал я. — Могу, — ответил он и присел. Я тоже приснастился около него. Почтальон был нашим давним знакомым, это обязывало принять его по- хорошему. — И у вас какая-то просьба к Владимиру Алексеевичу? Случилось что-нибудь? — Митинг был у нас вчера на почтамте, политикой занимались... — Хорошо... Правильно... Митинги, забастовки — насущная потребность нашего времени. Ну как, небось и про «долой самодержавие» вспомнили? — Не без того... Известное дело. — Он поправил редкие усики. — Народ шибко рассвирепел... Увидел своими глазами правду. Мы смотрели на самодержца, как на земного бога, а он стал угощать нас ружейными залпами. Бурно прошло собрание. Чиновные пока отстранились. Одна мелкота шебаршила. —• Что значит мелкота? Мелкота — народ, а это - все. Вы что же хотите от Владимира Алексеевича? Мой собеседник удивил своим ответом: — Вот петицию ему принес. — Он показал сверток трубочкой. — Не шибко мы грамотные, не так складно \ нас выходит, а на митинге выкрикнули: «Гиляровского надо попросить отредактировать, он душевно к простому народу относится, не откажет. Кто ему почту носит, тот пусть и сходит...» Вот я и пришел. Не откажет он в просьбе, а? Просьба была из ряда вон выходящая. Я ответил. — Чужим он и то не отказывает, а вы — свой. По уходе А. И. Южина я пошел к Владимиру Алексеевичу. Облокотившись левым локтем на стол, он что-то писал. G9
— Что скажешь хорошего? — Пришел представитель московских почтальонов. Вчера у них был общий митинг на почтамте, они выработали петицию и просят вас ее отредактировать. Он удивился. — Это еще что за новость?.. — Это 1905 год. Он вышел к почтальону. У них произошел краткий разговор, после чего Владимир Алексеевич прошелся карандашом по петиции. С легкой руки почтальонов явились после того случая железнодорожники Александровской, теперь Белорусской, дороги с такой же просьбой. Потом пришли представительницы московских акушерок, у них тоже была петиция... В грозные дни декабрьского вооруженного восстания в Москве в Столешники пришли однажды гости в самое неудобное время, почти в двенадцать часов ночи, когда хозяева уже собирались спать. Это была молодежь. Посетители явились не по одиночке, а сразу целой оравой. Некоторые из них были в студенческой форме. По вызову прислуги вышла Мария Ивановна. Она даже испугалась, увидев такую массу посетителей. А когда один из них неожиданно заявил: «Мы просим разрешить нам переночевать у вас эту ночь» — она совсем растерялась. — Помилуйте... как это можно? — начала она.— У меня даже места нет... — А вот, — улыбаясь, сказал тот же студент, показывая на комнату, — здесь места хоть отбавляй... разместимся. О появлении гостей узнал В. А. Гиляровский и явился на выручку Марии Ивановны. Он окинул всех зорким взглядом. Увидев его, молодежь загалдела: — Владимир Алексеевич... Владимир Алексеевич... здравствуйте!.. Видно было, что этот народ его знает. — Владимир Алексеевич, — выступил студент, первым заговоривший с Марией Ивановной,— на собрании были... понятно... На нелегальном... Очень задержались... 70
— Что же вам нужно? — Разрешите у вас ночевать... Утром разойдемся... а го везде патрули... Опасно... — Нас могут арестовать, Владимир Алексеевич, — добавила девушка-студентка, — разрешите... — Конечно... В такую пору ходить нехорошо, — сказал он и обрадовал ответом:—Ну что ж... пожалуйста, в убежище отказать не могу. Мария Ивановна заволновалась: — Гиляй, да где же и на чем я их положу? Он быстро нашел выход. — На чем стоят, на том и расположатся. Верно, ребя- тежь? Раздались дружные возгласы: — Верно, Владимир Алексеевич, верно!.. На полу ляжем... Уснем за милую душу!.. — Раздевайтесь... Располагайтесь,—-сказал он.— Чем богаты, тем и рады... Пока все раздевались, прислуга натаскала в комнату всякой всячины: тюфяк, откуда-то вытащила матрацы, ковер, одеяла, простыни... В общем все улеглись с достаточным для этого случая комфортом. А рано утром разошлись тихо и мирно: кто через черный ход, кто через парадный. Мне вспоминается такая картина. Уже после 1905 года, когда отгремела революция, Владимир Алексеевич сидит у себя за столом в разноцветном бухарском халате нараспашку, подаренном ему друзьями, в очках и внимательно слушает рассказ двух простых, скромных тружеников железной дороги. Иногда он задает им вопросы, уточняя факты, а затем все сказанное записывает. Это товарищи славного машиниста А. В. Ухтомского, члена революционного стачечного комитета Московско-Казанской дороги, водившего во время декабрьского вооруженного восстания поезда с дружинниками, действовавшими в Москве и на линии дороги. Железнодорожники пришли рассказать Владимиру Алексеевичу обо всем, что видели, надеясь, что он когда-нибудь напишет об этом. Они рассказывали о зверствах в Люберцах карательного отряда Римана и о том, как и при каких обстоя 71
тельствах был арестован А. В. Ухтомский, скрывавшийся на этой станции. В книге В. А. Гиляровского «Были» есть рассказ «Ураган», где написано, как машинист, скрываясь от жандармов, поцеловал свой паровоз и ушел неизвестно куда. Основой этому рассказу послужила героическая судьба достойнейшего члена партии А. В. Ухтомского. В первые годы литературной работы Владимир Алексеевич особенно близко сдружился с А. П. Чеховым. Они не только встречались в редакции и литературном обществе, а часто бывали в гостях друг у друга. Чехов бывал у него на даче в Краснове. Здесь Гиляровский познакомил его со «знаменитым» Никитой Пантюхиным, который на Казанской железной дороге отвинчивал гайки для рыболовных грузил, не задумываясь над тем, что это может вызвать крушение. Чехов не раз беседовал с ним, а затем вывел его в рассказе «Злоумышленник». Не раз Гиляровский говорил, что при чтении сочинений Чехова он встречает в них немало своих отдельных слов. Когда Чеховы приходили в гости к Гиляровским, Антон Павлович всякий раз, сидя за столом, обращался к Марии Ивановне с одной и той же просьбой: — Мария Ивановна, пожалуйста, расскажите что-нибудь... Расскажите самое простое... самое обыкновенное. Мария Ивановна, умевшая, кстати сказать, мастерски рассказывать о своих повседневных встречах и наблюдениях, охотно исполняла его просьбу. Она особенно комично передавала в лицах разговоры простых людей — молочниц, разносчиков, прачек, прислуги, иллюстрируя речь и характерное в человеке всякими забавными их ужимками, жестами, мимикой, и старалась каждого из «персонажей» поставить на свой голос. Антон Павлович слушал ее с удовольствием, от души хохотал и делал какие-то отметки у себя в записной книжке. В шутку В. А. Гиляровский говорил, что в Марии Ивановне пропадает большая комическая артистка. Чехов, видимо, разделял это мнение и потому всякий раз просил ее рассказывать. Отношения у В. А. Гиляровского с А. П. Чеховым оставались всегда дружескими, только за последние годы они встречались реже. Причиной тому были частые 72
А. П. Чехов.
выезды В. А. Гиляровского по делам коннозаводства из Москвы, а также болезнь Антона Павловича, вынуждавшая его временами жить в Ялте. Перед отъездом Антона Павловича за границу для лечения В. А. Гиляровский вернулся в Москву из поездки в Задонье, где осматривал степные табупы. Мы сказали ему об ухудшении здоровья А. П. Чехова. Переодевшись, он отправился к нему на квартиру в Леонтьевский переулок, откуда скоро возвратился. Вид больного писателя произвел на него тяжелое впечатление. За многие годы я ни разу не видел его в таком настроении, с такой печалью па лице. После отъезда А. П. Чехова за границу, в Германию, прошло около двух месяцев. Неожиданно из Баден-Вей- лера пришла скорбная весть. На похороны приехал в Москву старший брат покойного писателя — Александр Павлович. Он остановился у В. А. Гиляровского и прожил с педелю в Столешниках. На другой день ожидалось прибытие праха А. П. Чехова. Рано утром Александр Павлович и В. А. Гиляровский отправились на вокзал. Владимир Алексеевич вернулся один и с возмущением рассказал, что гроб А. П. Чехова прибыл в товарном вагоне, на котором было написано: «Для устриц». —• Чехов мой лучший друг, — продолжал он, — я очень рад, что Москва встречает его как должно. На платформе, а особенно на площади около вокзала, огромная толпа, масса интеллигенции, очень много простого народа. Платформа утопала в цветах и венках... Он посмотрел на часы. — Процессия должна сейчас приблизиться к Большой Дмитровке, едем в Художественный театр. Мы поехали. Камергерский переулок был уже запружен народом. Ждать пришлось недолго. Минут через пятнадцать со стороны Кузнецкого моста показался черный катафалк, запряженный парой лошадей, покрытых траурными покрывалами, края которых касались земли. Из дверей театра вышли для встречи артисты, служащие Художественного театра и находившаяся в нем публика. В. А. Гиляровский тоже подошел к встречавшим. Я сфотографировал выходивших из театра и похоронную процессию. 74
После этого мы с В. А. Гиляровским направились в редакцию журнала «Русская мысль» в Ваганьковский переулок, куда должна была следовать процессия. На Тверской мы встретили Чеховых, ехавших к театру в открытом ландо. Здесь были мать писателя Евгения Яковлевна, сестра Мария Павловна, брат Иван Павлович и редактор «Журнала для всех» В. С. Миролюбов. Они ехали, видимо, из квартиры (Леонтьевский переулок, теперь улица Станиславского). Остановив извозчика, В. А. Гиляровский подошел к ним и выразил соболезнование. Около двенадцати процессия появилась в Ваганьковском переулке. Гроб от Художественного театра до «Русской мысли» несли на руках студенты, за гробом двигался катафалк, а за ним четыре колесницы со множеством белых венков и цветов. У здания «Русской мысли» собрались представители прессы: от «Русского слова» — И. Д. Сытин и В. М. Дорошевич, от «Русских ведомостей»—В. М. Соболевский, сотрудники журнала «Русская мысль», представители газет «Новости дня», «Московский листок», журналов «Рампа и жизнь», «Новости сезона» и другие. Отсюда печальная процессия двинулась на кладбище Новодевичьего монастыря. Дня через четыре Александр Павлович уехал домой. Перед его отъездом кто-то из молодежи попросил его высказаться об отношении семьи Чеховых к В. А. Гиля ровскому. «В семье Чеховых, — сказал он,— Гиляровский был тем человеком, которого искренне любили. Его приезд в Мелихово был счастливым событием для семьи. Морщины на добродушном лице отца разглаживались. На губах матери появлялась та милая складка, которая появляется тогда, когда приезжают люди интимные, желательные. Гиляй в Мелихове был всегда желательным...» Издатель журнала «Русская мысль» В. М. Лавров, лучший переводчик Генриха Сенкевича, и редактор В. А. Гольцев часто запросто бывали у В. А. Гиляровскш о. Впоследствии они стали соседями по дачам около Старой Рузы, в Малеевке, у Гиляровских называвшейся Гиляевкой, где теперь находится Дом творчества со- 75
Ьетских писателей. Там они проводили летние месяцы и находились в тесном общении. Как-то в «Русской мысли» С. А. Юрьев посоветовал В. А. Гиляровскому, когда он работал в «Московском листке»: — Надо вам, Владимир Алексеевич, в другую компанию перебраться. Тот ответил: — Пишу я, что хочу, и меня никто не черкает. И действительно, когда написанные им статьи в защиту рабочих спичечного производства, обреченных на гибель, Пастухов, из боязни цензуры, отказался напечатать, он ушел из «Листка» в «Русские ведомости». Перестал работать и в «Новом времени» А. С. Суворина, куда был приглашен по совету А. П. Чехова и где печатал корреспонденции о московских происшествиях. Слышались уже предвестники гроз 1905 года. Широко осведомленный о многом, В. А. Гиляровский задолго до 1905 года говорил: — Бурлит Россия... Везде недовольство... Обстановка накаляется. Революция в действии... В 1899 году произошли бурные студенческие волнения. Много студентов подверглось суровой каре, некоторых отдавали в солдаты. Это вызвало в свое время во всех слоях населения Москвы протест. В 1901 году вспыхнула стачка в Петербурге на Обуховском военном заводе, превратившаяся в кровавую схватку с войсками. Позже, в 1902 году, возникли крупные волнения в типографиях; в том же году стачки охватили Баку и другие районы. Партия большевиков поднимала рабочих на борьбу с капитализмом и самодержавием. Под влиянием рабочего движения разгорались крестьянские волнения, возникало брожение в армии. В. А. Гиляровский понимал, что революция вспыхнет не в Ваганьковском переулке, где помещалась «Русская мысль», и не в Чернышевском, где находились «Русские ведомости». «Это сделают, — говорил он, — стихийные силы революции». И он ждал, что большой пожар займется на необъятных просторах России.. На студенческие волнения в 1899 году В. А. Гиляровский отозвался нелегальным стихотворением, которое ходило тогда в Москве по рукам. Оно заканчивалось строками: 76
...Всех разогнали, а всех ли вы выбили, Сделавши подлость и срам? Это свершили вы к вашей погибели, Память позорная вам!.. Впоследствии оно попало в руки жандармерии. В мартовской книжке «Нового мира» за 1926 год был напечатан протокол допроса М. Горького после ареста его в 1901 году. Там сказано: «Еще в 1899 году к Максиму Горькому, по его словам, приезжал литератор Гиляровский и в разговоре о студенческих беспорядках сказал, что в Москве имеет большой успех среди публики стихотворение «Сейте». По просьбе Горького Гиляровский будто бы воспроизвел эти стихи на лоскуте бумаги (стихи отобраны при обыске у Горького в 1901 г.). Под стихами значится неразборчивая подпись «И. Гиля...» Здесь речь идет о стихотворении Гиляровского, которое начиналось строкой из Некрасова: «Сейте разумное». Наездами из Петербурга бывал в Столешниках А. И. Куприн. Еще будучи юнкером, Куприн приходил к Владимиру Алексеевичу и показывал ему свои литературные опыты. Как-то он приехал в Москву немного не в духе, и, когда за столом зашел разговор о литературе, он сказал, обращаясь к Гиляровскому: — Ничего ты не сделал хорошего, что советовал мне заняться литературой. Что такое литература? Это — ремесло, которое дает нам возможность зарабатывать на табак. В другой приезд, в 1910 году, разговор шел о петербургских писателях. А. И. Куприн с каким-то особенным восхищением говорил о Леониде Андрееве. — Какие мозги у этого человека! — восклицал он.— Какие мозги!.. В. А. Гиляровский заметил: — Гете писал двадцать пять лет «Фауста», а Леонид Андреев пытается каждый год давать по «Фаусту», да не выходит. Горький — вот изумительный талантище. — Ты недооцениваешь... недооцениваешь, — возражал Куприн. Кто-то из молодежи сказал: — Александр Иванович, мы любим вас больше, чем Андреева. Вы реалист, продолжатель лучших традиций 77
А. И. Куприн.
русской литературы, традиций Гоголя, Толстого, Тургенева. — Я, — ответил Александр Иванович, — ничего не могу написать хорошего, если в моем произведении не будет куска моего собственного мяса. А Леонид Николаевич Андреев, тот может, он — писатель с огромной фантазией. Писатель должен обладать богатым воображением. Нередко можно было встретить в Столешниках А. Л. Дурова, замечательного мастера циркового искусства. В своей книге «На арене старого цирка» Д. Альперов говорит: «На цирковой арене второго такого самородка не было. А. Дуров был новатором, он — интереснейшее явление эпохи расцвета русского цирка. Второго Дурова, повторяю, нет, и вряд ли появление его возможно» L В одно из посещений Столешников Анатолий Леонидович рассказал нам, как он выдрессировал гуся, который кланялся московскому генерал-губернатору. В свое время по этому поводу в Москве было много шума и разговоров. Подготовив гуся к этой «роли», Дуров поехал к генерал-губернатору и просил его разрешить расклейку по городу афиш об этом фокусе и посетить цирк в указанный вечер, когда ученый гусь будет ему кланяться. Тот добродушно согласился. Москва с нетерпением ожидала нового номера. Наконец настал этот вечер. На арену, под гром аплодисментов, вышел Дуров с гусем на руках. Он поставил своего ученика на барьер, покрытый малиновым бархатом, и тот затопал вразвалку по барьеру, направляясь к креслу, занятому высшим начальником. Каждый из зрителей, не сводя глаз, с напряженным вниманием наблюдал за «ученой» птицей и ждал, что будет дальше. К удивлению всех, гусь остановился именно против кресла генерал-губернатора и отвесил ему первый поклон. Взрыв аплодисментов и хохота, потряс стены цирка. Гусь отвесил второй поклон. Снова бурные рукоплескания. Наконец третий. В этот момент к нему подоспел Дуров, взял его на руки и, раскланиваясь в ответ на аплодисменты и крики одобрения, удалился с арены. 1 Альперов. На арене старого цирка, стр. 285 и 287. 79
В. И. Гиляровский и А. Л. Дуров. На другой день генерал-губернатор не утерпел и вызвал к себе Дурова. — Слушайте, Анатолий Леонидович, ведь гусь — глупейшая птица... Хе-хе-хе!.. Как это так... Неужели можно добиться... научить птицу распознавать людей? И Дуров объяснил секрет дрессировки. — Начал я дрессировку с того, что под барьер, против вашего кресла, поставил гусиную кормушку. Всякий раз, когда гуся нужно было кормить, я ставил его на барьер и вел до того места, где был корм. С течением времени он привык к порядку кормления и уже без труда находил свою еду. Перед представлением гусь некоторое время голодал, и, когда во время сеанса я поставил его на барьер, проголодавшаяся птица, естественно, с особой охотой затопала к своему корму, предвкушая вкусный и обильный ужин. Но кормушка заранее была убрана. Гусь опустил голову и с удивлением поднял ее. Получился первый поклон. Гусь снова опустил голову в надежде утолить голод, но напрасно — получился второй поклон. После третьей попытки поужинать он был снят мною с барьера. Перед войной 1914 года А. Л. Дуров организовал лекцию на тему «Лаборатория смеха». Лекция состоялась 80
в Политехническом музее. Он пригласил из Столешников всех желающих. В. А. Гиляровский быть не мог и просил меня обязательно побывать на лекции и все ему расска зать. Аудитория, как и следовало ожидать, ломилась от публики. В своем вступительном слове Дуров отметил, что он много лет работает в цирке и не может постичь вкусов и настроений зрителя. — Иногда, — говорил он, — долгое время тщательно готовишься к какому-либо номеру, продумываешь каждую деталь, предусматриваешь каждую мелочь, чтобы доставить публике удовольствие и вызвать веселое настроение, смех... А когда выйдешь на арену, начнешь выступление, — никакого впечатления не получается. Публика безмолвствует, как в рот воды набрав, никак не реагирует. И наоборот, что выходишь к публике без всякой подготовки, без всякой мысли произвести успех, скажешь случайно какую-нибудь незначительную фразу, бросишь случайно пришедшую на ум реплику, а в публике гомерический хохот, раздается буря аплодисментов, зрители неистовствуют. Вот тут и пойми, в чем суть дела? Затем Дуров стал показывать свои цирковые фокусы. А. Л. Дуров не раз просил у В. А. Гиляровского экспромты и шутки на злободневные темы. Гиляровский ему не отказывал. Во время русско-японской войны, например, когда Куропаткин был смещен и вместо него назначен Линевич — это было как раз во время поста, — он дал ему экспромт: Мы к обрядам древним падки, Благочестие храня: Пост — и вместо куропатки Преподносят нам линя. Чтобы отблагодарить Гиляровского за экспромты, Дуров как-то сказал ему: — Если ты встретишь меня когда-нибудь со своими знакомыми на улице, то по твоей просьбе я тут же продемонстрирую им свои фокусы. В Столешниках бывал С. А. Венгеров. Помню его рассказ о найденной им ошибке в сочинениях А. С. Пушкина. В повестях Белкина описывае- б Н. Морозов 81
мая деревня во всех изданных сочинениях великого поэта называлась Горохино, а Венгеров, просматривая подлинники, обнаружил ошибку: деревня у поэта называлась иначе — Горюхино. С тех пор в новых изданиях сочинений А. С. Пушкина название стало соответствовать подлиннику. Писатели, посещавшие В. А. Гиляровского, оставляли свои записи в его альбомах. Здесь есть записи А. И. Куприна, А. Н. Толстого, В. Я. Брюсова, И. А. Бунина, С. А. Венгерова, И. И. Ясинского, Демьяна Бедного и других. Вот за круглым столом сидит А. И. Куприн и заносит свою запись на страницы альбома: «Дорогой дядя Гиляй, крестный мой отец по литературе и гимнастике, скорее я воображу Москву без царь- колокола и без царь-пушки, чем без тебя. Ты —■ пуп Москвы. Твой непокорный сын А. К у п р и н». И. А. Бунин в 1915 году написал: «Занятный ты человек, Владимир Алексеевич, тебя обязательно надо описать». Оставили свои записи и некоторые писатели советского времени. Демьян Бедный, например, написал: «Добрейшему дяде Гиляю от злейшего Демьяна Бедного». Чутко относился В. А. Гиляровский к молодым писателям и чем мог помогал им. Он напечатал первые литературные опыты В. Я. Брюсова и Н. Д. Телешова. Много сделал он и для журналиста и поэта Олега Леонидова. Одним он помогал материально, другим—советами или хлопотами по разным житейским и литературным долам. Немало внимания В. А. Гиляровский уделял и молодым художникам. Его всегда интересовали ученические выставки Училища живописи, ваяния и зодчества, он посещал каждую и писал о них в газетах, стараясь отметить среди молодежи наиболее талантливых. Нередко он покупал картины у окончивших школу живописи и помогал им советами. Одним из первых он приобрел на ученической выставке полотно А. М. Герасимова. — Большой художник выйдет из Александра Герасимова, — определил он когда-то. 82
А. Л. Дуров. 6* 83
Молодые художники нередко приносили на суд Гиляровскому свои работы. Как-то пришло их несколько человек, в том числе Г. П. Гольц, ставший впоследствии академиком архитектуры, и Н. М. Лобанов, один из ведущих художников по оформлению книги. В это время у В. А. Гиляровского находился В. М. Васнецов. Виктор Михайлович тоже принял участие в просмотре работ. Осмотрев картины молодежи и сделав кое-какие замечания, он сказал: «Не мудрите, не увлекайтесь новыми течениями, всякими «бубнами» и «ослиными хвостиками»1, старайтесь хорошо передать природу, передать то, что видит ваш глаз, и это будет великим достижением». Как-то я заглянул к В. А. Гиляровскому в кабинет и увидел у него на письменном столе, заваленном рукописями, необыкновенную железную чернильницу. — Что это за чудесное произведение? — вырвалось у меня. Писатель ответил: — Пришлось мне когда-то сделать доброе дело рабочему Путиловского завода, и он, в благодарность за это, смастерил для меня эту чернильницу. Вчера проездом из Питера через Москву он заходил и занес. — Много усердия и труда положил, — ответил я. — Нравится она тебе? — Очень... исключительный прибор. — С удовольствием дарю тебе эту редкость, — неожиданно для меня сказал он. Мне ничего нс оставалось делать, как только сказать спасибо. — Пожалуйста, вступай во владение своей собственностью, тащи к себе. Эта железная памятка хранится у меня до сих пор. Доска чернильницы держится на четырех ножках и имеет размер 17X31 сантиметр; в правом переднем углу ее ввинчены тиски, в левом — наковальня, позади них две восьмигранные чернильницы, в левом заднем углу—-щитки для коробки спичек, в центре — приспособление для хранения ручек и карандашей. Чернильни 1 Название выставок картин художников-декадентов. 84
ца вся на винтах и может быть легко разобрана на составные части. Устроив этот подарок у себя на письменном столе, я наполнил восьмигранные сосуды чернилами и по первоначальному наброску быстро написал рассказ «В дороге к солнцу». Прошло немного времени, и я собрался пойти в редакцию узнать о судьбе своего рассказа «В дороге к солнцу». В рассказе шла речь об освобождении солдатом конвойной команды важного политического заключенного с этапного пункта. Я опасался, что цензура запретит рассказ. Редакция журнала помещалась тогда в Леонтьевском переулке, теперь улица Станиславского. Поднимаюсь на третий этаж. Вижу — сверху спускается писатель Низовой. Мы встретились на площадке. — Несете нам что-нибудь? — спросил Павел Георгиевич. — Нет, хочу узнать, как чувствуют себя раньше принесенные вам материалы. — Идемте, я вам все расскажу. Мы спускаемся вниз. — Недавно у нас проводилась читка полученных рукописей, в том числе и вашей. По прочтении редакция в полном составе постановила — расцеловать вас за этот рассказ. — Приятно. — Вам везет. — Заслуженно? — Ясно. На улице Низовой спросил: — Почему вы подписываетесь Н. Столешников? — Живу в Столешниках, по географическому признаку и подписываюсь. Да мне под своей фамилией печататься и неудобно. Он удивился. Я разъяснил: — Шлиссельбуржец Н. А. Морозов много печатается, неэтично было бы с моей стороны дублировать его подпись. — Я вам вот почему говорю: в одной из редакций я слышал такой разговор: «Вы не знаете, кто такой Н. Столешников?» — спросил один. Другой ответил: 85
«Это — Гиляровский, он живет в Столешниковом переулке и изредка так подписывается». Вы содействуете славе дяди Гиляя, — пошутил Низовой. Я расхохотался. Владимир Алексеевич живо интересовался моими литературными делами. Как-то я сказал ему, что не знаю, куда послать свой большой рассказ «Чернильная команда»: для еженедельного журнала он велик, а в ежемесячник послать опасаюсь — не выдержит испытания. Он попросил дать ему рукопись. Помню, появился в .продаже альманах «Энергия». Я заинтересовался им, ознакомился с содержанием и решил послать туда свой рассказ. Редактором альманаха был А. В. Амфитеатров, рукопись следовало посылать в Италию, в Сорренто. Перед отправкой я попросил почитать ее Марию Ивановну, а потом показать Владимиру Алексеевичу. На другой день Мария Ивановна сказала: — Прочитала, мне понравилось, передала Гиляю, иди к нему. Вхожу в кабинет. Гиляровский, расположившись на диване, читает мою рукопись. — Хорошо у тебя сказано про военных писарей: «За царя и отечество чернила проливают», — сказал он, увидев меня. — Остра реплика букиниста по адресу по-' дозрительного покупателя: «Тебе, я вижу, не книга нужна, а путеводитель по чужим квартирам». Скажи, — спросил он, — а кто этот человек, который умышленно заразил женщину? — Торговец, он именовал себя коломенским коммерсантом. — Скажи его настоящую фамилию. — В рассказе названа настоящая. — Этого делать нельзя, — с горячностью сказал он. — Я адреса его не указываю. Но я ненавижу его. у меня не хватило гражданского мужества назвать этого типа иначе,—тоже не без горячности ответил я. —• Беллетристика требует житейской правды, но документальность тут не обязательна, — поучал Владимир Алексеевич и, достав карандаш, зачеркнул настоящую фамилию и написал вымышленную — Облевухов. Эта фамилия и осталась в оригинале. 86
После прочтения им рукописи я отправил ее в Сорренто. Из Италии чуть ли не с обратной почтой пришел радующий ответ. В письме было сказано, что рассказ будет напечатан. Письмо подписал секретарь редакции Зиновий Пешков. Письмо я показал Владимиру Алексеевичу, он был очень рад за меня и тут же, порывшись в своих содержательных хранилищах, отыскал и подарил мне запонки для манжет. Запонки напоминают крупные перламутровые пуговицы с прикрепленными к ним отшлифованными дисками платины, на которых мастерски выгравирован портрет А. П. Чехова. — Эти запонки, — сказал он, — незадолго до своей смерти подарил мне Антоша Чехов, а я дарю их тебе за твои литературные достижения. Желаю тебе успеха... В газетах появилась заметка о пожертвовании одним из московских толстосумов больших денег на благотворительные цели. Этот благотворитель принадлежал к числу богачей, о которых В. А. Гиляровский отзывался крайне отрицательно, и я пошел к нему сказать о напечатанном. — Я об этом знал вчера, — с возмущением ответил он, — и был у главы того ведомства, куда должно поступить пожертвование. Я прямо заявил: «Этот богач — бывший профессиональный шулер, пожертвованные им деньги — награбленные... Жулик чистой воды. Через него порядочные люди пускали себе пулю в лоб, когда проигрывали ему состояние». Этот глава ведомства подумал, а потом говорит: «Деньги, Владимир Алексеевич, не пахнут. Всякое даяние — благо». Я ему отвечаю: «Значит, вы еще ухитритесь представить этого шулера к ордену за пожертвование?» Он ответил: «Ну что вы, что вы, мы учтем вашу информацию». После этого Владимир Алексеевич добавил: — Далекие предки владельцев крупнейших ситцевых фабрик, — он назвал фамилию, — промышляли сбытом фальшивой монеты, вот откуда у них такое богатство. Многие из московских воротил нечестно разбогатели. Но они приносили пользу России — развивали промышленность, двигали торговлю. А этот шулер — паразит. Сколько в Москве воров и взяточников из высокого сословия, —заключил он и продекламировал: 87
Воры уж так воры — с крупными кокардами. Кражи уж так кражи — прямо миллиардами... Владимира Алексеевича позвали к телефону, и мы вышли с ним в редакцию. Незадолго перед первой мировой войной Москва была удивлена сенсационной новостью: в Кремле ограбили Успенский собор. Как потом выяснилось, ворами оказались ученики-ювелиры, хорошо разбиравшиеся в драгоценных камнях. Кража произошла ночью. Стоявший на посту кремлевский городовой вдруг услыхал подозрительный звон и треск разбитого стекла. В Кремле не было ни души, странно было предположить, что здесь в такое время может кто-то хозяйничать. Встревоженный городовой, почуяв неладное, немедленно отправился к полковнику Горностаеву, коменданту Кремля, и доложил о случившемся. Тот поднялся с постели, и оба они отправились к соборам. Когда они подошли к Успенскому собору, то на широких каменных плитах мостовой наткнулись на мелкие осколки стекла, а, взглянув наверх, увидели в одном из окон собора зияющую черную дыру. Подошли к дверям храма, двери были закрыты и на замке. Значит, предположили они, воры остались в соборе с вечера, произвели ночью кражу и выбрались через окно. Такое предположение отвечало действительности. Ограбление произошло на пасхальной неделе, когда по установившейся традиции все храмы Кремля открывались для желающих с утра до вечера, и воры действительно могли спрятаться в храме с вечера. Но то, что они могли выбраться на улицу через окно, вызывало сомнение: спрыгнуть с такой высоты на камни было нельзя, опасно, а следов веревочной лестницы или каната не было видно. На другой день Москва была взволнована случившимся. Утром, узнав о происшедшем, В. А. Гиляровский немедленно отправился в Кремль. Там уже собрались судебные власти, полиция, представители сыскного отделения. Находились здесь и корреспонденты газет. Представители власти заметно волновались. Оказалось, в соборе уже были произведены самые тщательные поиски грабителей, но их, к всеобщему удивлению, в храме 88
не оказалось. В. А. Гиляровский, войдя в суть дела, поразмыслил, прикинул опытным глазом и позволил себе твердо заявить вслух: — Вор в храме. Тогда начальник сыскной полиции Кошко вежливо заметил: — Владимир Алексеевич, мы просим не мешать нам вести следствие. В ответ на это писатель с еще большей вежливостью и вместе с тем с исключительной тонкостью сострил: — Здесь не кошка нужна, а собака, — пустите собаку, она мгновенно найдет вам грабителя. Члены следственной комиссии переглянулись с поощрительной улыбкой, однако на этот шаг пойти не решились. Естественно, вся Москва, да и мир, подняли бы на смех такую сыскную полицию. На всех улицах и перекрестках заговорили бы злорадно: — Вот так сыщики... В четырех стенах церкви вора не нашли, собаку позвали на помощь... Решили оставить в соборе на ночь двух городовых. — Правильное решение, — отметил В. А. Гиляровский. — Вор уже сейчас умирает от жажды, а ночью он обязательно выйдет из своей засады пить лампадное масло. Поставили на караул городовых, приказали им замереть. Когда все затихло, вор, не подозревая, что в храме есть сторожевые, решил вылезти из своего укрытия, чтобы промочить горло маслом. Он, как выяснилось потом, отсиживался за иконостасом в алтаре. Жутко было городовым в храме. А когда послышались шорохи, потом человеческие шаги, на них напал суеверный страх, они растерялись. Как только вор показался на середине амвона, городовые от страха открыли беспорядочную стрельбу. Шальные пули летели в разные стороны, попадали, как потом выяснилось, в изображения угодников, ангелов, в хоругви. Но больше всех испугался сам грабитель, от неожиданности, он сейчас же замер на месте, поднял руки вверх и в таком виде был схвачен. В газетах отмечалось на основе данных следствия, что преступник действительно после вечерней службы спрятался на клиросе, пока выходили молящиеся и служители культа, а после того, как заперли двери храма, 89
он приступил к делу. Его задачей было вынуть драгоценные камни из золотой ризы иконы так называемой Владимирской богоматери. Работа шла удачно. Вынутые камни он уложил в небольшой мешочек, а потом, поднявшись по внутренним приспособлениям к окну, разбил стекло и выбросил ценности наружу, где уже дежурил его товарищ. Проделав удачно операцию, вор ждал благовеста к ранней обедне, а утром, как только распахнутся двери, он готовился, смешавшись с народом, выйти из храма. Но вот за дверью раздались чьи-то шаги, послышался лязг поворачиваемых тяжелых замков. Стало ясно: сторожевая охрана подняла тревогу, и тогда вор спрятался в алтаре. В Москве много было разговоров на эту тему. Между прочим, одни в шутку, а другие всерьез говорили и о том, что если бы операция ворам удалась, то они все равно остались бы в проигрыше. Злые языки утверждали, что драгоценные камни из этой иконы задолго до «ювелиров» были выкрадены духовными особами высокого ранга, а вместо них в золотую ризу были вставлены ничего не стоящие стекляшки. По делам мне пришлось быть на Никольской улице, и я зашел в магазин знаменитого московского букиниста П. П. Шибанова. Неожиданно встречаю там самарского землевладельца П. М. Мальцева. В Заволжье в шутку говорили: «У братьев Мальцевых, Паисия и Анисима, столько земли, что на ней можно поместить Францию». Другие тоже в шутку говорили: «Они сами не знают, сколько у них тысяч десятин». Паисий Михайлович был человек старый и одинокий. Увидев меня, он вскинул белую голову, оживился. Мы поздоровались. — Аяк вам в Столешники собираюсь. — Милости просим, Паисий Михайлович, очень рады! — Владимир Алексеевич сейчас дома? — Дома. Вы давно в Москве? — спрашиваю. — Позавчера приехал. Мы вышли. Старик обратился к первому извозчику: — В Столешники. — Четвертачок, — ответил тот. — Пятиалтынный, — буркнул старик. 90
— Двугривенничек, пожалуйте. Старик, не отвечая, шагал дальше. От «Славянского базара» до Столешников цена была всем известна — двадцать копеек; наверное, старик эту цену сам платил не раз, но сейчас он уперся в пятнадцать. Второй извозчик тоже назвал двадцать. Старик настаивал на своем. Наконец пятый извозчик согласился за пятнадцать, но он согласился потому, что расстояние до места назначения уже значительно сократилось. Мы садимся и едем. По приезде на место Паисий Михайлович достает кошелек и дает извозчику три рубля. Тот был изумлен и обрадован неожиданным сюрпризом. — Этот извозчик согласился ехать за пятнадцать, значит, он нуждается, потому я и дал ему трешницу, — сказал он. Непонятно, зачем ему нужно было вымарщивать у извозчика пятачок, дергать его нервы с тем, чтобы потом проявить широту своей щедрости на три рубля. Будто действительно есть извозчики богатые, как и он сам, и есть такие бедные, которые на эти гроши могут поправить свое хозяйство. Подумалось: всякий по-своему бывает смешным. Мы, не торопясь, поднимаемся по лестнице. Паисий Михайлович продолжает рассказывать, что он скомплектовал для себя огромную библиотеку из классиков и из книг по всем отраслям знаний. Эту библиотеку он собирается пожертвовать городу, чтобы оставить по себе какую-то память и помочь людям получить знания. Для своей личной библиотеки он, как мы знали, собирал литературу, какая есть на свете, о масонах. Потому он за время своего пребывания в Москве и не вылезал из магазина П. П. Шибанова. В прихожей П. М. Мальцева приветливо встретил Владимир Алексеевич и у них начался, как всегда, долгий и интересный разговор о книгах. Бывал в Столешниках и В. М. Дорошевич. Слабостью его было хорошо поесть. Он очень любил кулебяку с капустой, особенно в приготовлении Марии Ивановны. Когда Владимир Алексеевич приглашал его заглянуть в Столешники, он обязательно спрашивал: — А кулебякой Мария Ивановна побалует? 91
Однажды, сидя за кулебякой и запивая еду красным вином, он рассказал тему своего очередного фельетона. На террасе у кого-то из дачников собрались кухарки и стали хвастаться своими хозяевами. Одна говорила, что у нее хозяин профессор, читает лекции в университете, студенты его обожают. Другая называла своего хозяина директором фабрики, у которого в подчинении многие тысячи рабочих, третья заявила, что у нее хозяин генерал, большой-пребольшой начальник. Молчала только прислуга Дорошевича. Наконец очередь дошла и до нее. — А ты что молчишь? У тебя кто хозяин? — У меня-то? Мой хозяин ничего не стоит. Он все сидит и пишет, сидит и пишет, а когда свое писание напечатает в газете, то господа читают эту газету и над ним смеются. Помню, в каком-то издании, вышедшем с благотворительной целью, В. М. Дорошевич напечатал рассказ под заглавием «Самый маленький фельетон».
ГИЛЯРОВСКИЙ в жизни Как-то, сидя за столом у Владимира Алексеевича, В. М. Дорошевич сказал: — Соблазнительно, Гиляй, написать твою биографию. Действительно, бурно и содержательно прожил Владимир Алексеевич свои восемьдесят два года. Про него можно сказать: этот человек не жил, а горел. В обычные человеческие нормы он не укладывался. Подобное отмечал и А. П. Чехов, сказавший ему однажды: «Тебя не опишешь, ты все рамки ломаешь». — Душу В. А. Гиляровского на коне не объедешь,— так говорили и писали о нем современники. Хорошо знавший В. А. Гиляровского сотрудник «Русского слова» С. В. Яблоновский писал: «Оригинален сам Гиляровский, как личность. Медвежья сила в душе, такой мягкой, такой ласковой, как у ребенка. Если, как у писателя, у него есть талант, то, как у человека, у него имеется гений, гений любви». Он весь был для людей. Похлопотать за человека, помочь ему в чем-нибудь или, как он говорил, «дать человеку перевернуться в трудный час» — словно было его призванием. Многое повидав в жизни и многое пережив, Гиляровский стал другом обездоленных и всегда близко к сердцу принимал человеческую нужду. Кто только не приходил к нему в дом за помощью! Молодые художники, ученики Училища живописи, студенты, обитавшие на Ла- пинке. Среди просителей можно было видеть писателей из народа, актеров и всякую бедноту, вплоть до хитро- ванцев. Мария Ивановна говорила ему: «Ты хоть хитро- 93
ванцев-то не пускай в дом, ведь зарежут когда-нибудь». Были и такие просители, которые приходили часто. Они конфузились, извинялись за вынужденную надоедливость. Он, понимая это состояние, отвечал каламбуром: Не бойся надоесть, Когда надо есть. Жена И. Е. Репина Нордман-Северова в своей книге «Воспоминания» передает такой случай. Репин, Нордман-Северова и Гиляровский ехали в трамвае с какой- то выставки. Вдруг на одной из остановок Гиляровский стремительно вылетел из вагона и через минуту возвратился обратно. Оказывается, он заметил на остановке одного из своих опекаемых и выскочил, чтобы сунуть ему деньги. Это выглядело немного странно, но потому его и называли оригиналом, человеком от легенды, что его действия часто выходили за общие рамки. Он не только помогал тем, кто к нему приходил, но и сам находил нуждающихся. Можно привести такой пример. Улица кишмя кишит народом, туда и обратно двигаются люди всякого вида, возраста и достатка. Вот показывается человек в сбитых ботинках, в костюме не первой свежести, в широкой шляпе, из-под которой выбиваются длинные волосы. «Кажется, актер», — срывается у Гиляровского, и он, загораживая дорогу неизвестному, протягивает ему руку: — Гиляровский... — Как же... Как же... Слыхал, знаю... Завязывается разговор. Выясняется, что неизвестный действительно актер. Он рассказывает, откуда приехал, где играл, какие роли исполнял и в том числе называет роль Наполеона. У них находятся общие знакомые. Но актер не может понять, зачем и почему его остановили. Однако это скоро выясняется. Гиляровский спрашивает, приятно улыбаясь: — Пообедать-то сегодня есть на что? Актер конфузится, краснеет. — Знаете ли... Видите ли... А у Владимира Алексеевича уже сверкает в руке бумажка, которую он и сует ему. Тот поражен, растроган, благодарит. — Я очень тронут, вы так относитесь... Писатель шутливо закругляет: 94
— Очень рад дать взаймы «Наполеону». До свиданья, заходите. Гиляровский часто делился с беднотой своей трудовой копейкой и часто давал из последних. Бывало и так. Утром на квартиру вваливается неизвестная старуха, крестьянка, в домотканой одежде, с кошелкой яиц в руках. — Мне Елеровского, — говорит она. Выясняется, что Гиляровский помог ей купить корову, и она, в знак благодарности, принесла ему яиц. Где находится деревня старухи, как попал Гиляровский туда и при каких обстоятельствах помог купить корову, — этим дома никто не интересуется, это обычное явление. Как-то, вернувшись домой, Владимир Алексеевич услышал, как в кухне плачет домашняя работница. Она получила от матери из деревни письмо, в котором та писала, что у нее назначили на продажу с аукциона корову за неуплату оброка. — Почему ты раньше не сказала? Попросила бы у меня денег, послала бы матери. — Я посылала, мне Мария Ивановна денег дала, — отвечает работница со слезами, — должно быть, недоимка большая, не хватило. Не знаю, сколько надо, только корову продадут, как бог свят, продадут, — решила она и снова заревела. Дело требовало срочного решения. Отправлять деньги было нецелесообразно: они могли не попасть к сроку, а прислуга, если ее отправить в деревню, могла там в такое горячее время не добиться толку, и он решил поехать сам. Гиляровский позвонил по телефону художнику Струн- никову и пригласил его в попутчики. Тот согласился. Они поездом поехали в Рязанскую или Тульскую губернию, высадились в каком-то городишке, а оттуда отправились в деревню на санях. Мать всполошилась, узнав, что сам хозяин привез деньги. Она опустилась на колени и поклонилась ему в ноги. Недолго думая, Гиляровский тоже опустился на колени и поклонился в ноги старухе. 95
Приехали они, как выяснилось, вовремя. Начальство распорядилось назначить на завтра обход по деревне и отбирать у неплательщиков имущество. Как всегда, в зависимости от задолженности, отбирали у крестьян самовары, а если самовара нет, то брали тулуп или овцу; при большой задолженности уводили со двора корову или лошадь, даже если она была единственная скотина в хозяйстве. Таковы были нравы самодержавия. Деревня, как рассказывал Струнников, была изумлена, узнав о причине приезда гостей. Мужики и бабы высыпали на улицу, толпились на снегу неподалеку от саней и качали головами от удивления. Слышались реплики: — Ну и человек... Вот это да... Подумай только... Слыханное ли это дело, чтобы барин в кухаркину деревню приехал выручать корову. Гиляровский зашел в волостное правление, а в городе— к земскому начальнику и просил, чтобы старуху не обижали. Вот еще одна интересная деталь. Летом 1933 года Гиляровских ограбили на даче. Грабители ворвались в дом, собрали в одну комнату домашних и заперли их на замок. Гиляровского дома не было, он был на прогулке в лесу. Зная это, бандиты выставили дозор. Возвращаясь к завтраку, В. А. Гиляровский увидел около дома человека с финкой в руках. Он сразу почуял недоброе, насторожился, поняв, с кем имеет дело. Но не растерялся. Насупив седые брови, писатель строгим голосом скомандовал: «Убери!» Окрик возымел действие, вор повиновался: забрал финку внутрь рукава. Гиляровскому в то время было уже 80 лет, он был глух и не видел на один глаз. Естественно, о сопротивлении здесь не могло быть и речи, тем более, что он волновался за домашних, не зная, какая участь их постигла. Он сделал попытку повлиять на злоумышленников: назвал себя писателем, рассказал, кем он был, о ком писал и над чем теперь работает, и попросил оставить его в покое. Преступники нагло ответили: 96
На даче у В. А. Гиляровского в Малеевке. — Всякий занимается своим делом. Его ввели в дом и заперли в той же комнате, где находились семейные. Увидев домашних целыми и невредимыми, только страшно перепуганными, он успокоился. Воры приступили к грабежу. Забрали все, даже коробки со спичками. Об этом узнали в Москве. Районная милиция была поставлена на ноги. На другой день утром шайку арестовали, награбленные вещи полностью отобрали и возвратили владельцу. Восьмидесятилетний писатель остался верен себе. Узнав, где содержатся арестованные, он отправился в дом заключения, поговорил с ними, расспросил, кто они, откуда, угостил табачком и, вернувшись домой, приказал домашним немедленно послать им передачу. Спустя некоторое время, уже осужденные, преступники прислали Гиляровскому письмо из тюрьмы с изви нениями за причиненное «беспокойство». Опи писали: «Не знали мы, какой вы есть человек, мы ничего бы худого для вас не сделали». В конце письма они с неуве 7 H. Морозов 97
ренностью просили: «...может статься, пожевать при шлете...» — Может быть, выйдут из тюрьмы людьми, — сказал он, прочитав письмо. Было ясно, почему он посылал им передачу, почему ходил на свидание. Он видел в них прежде всего людей, которым привык помогать, в защиту которых писал, людей, может быть, на время свихнувшихся. Ведь все в жизни бывает! Своим гуманным отношением он хотел дать им возможность одуматься и стать на правильный путь. Щедро награжденный от природы исключительной физической силой, В. А. Гиляровский любил иногда выставить ее напоказ и при удобном случае повеселить, позабавить друзей. Бывало, у Чехова в Мелихове он посадит Антона Павловича в тачку и еще кого-нибудь из мужчин и катает их по аллее. В гостях у кого-нибудь скрутит за столом обеденную или чайную ложку винтом, согнет пополам двугривенный. Сотрудник «Русского слова» С. В. Яблоновский так описывает знакомство В. А. Гиляровского с В. М. Дорошевичем. Человек внушительного веса и объема, В. М. Дорошевич, сидя однажды в редакции, почувствовал, как его вдруг вознесло на воздух вместе с креслом. Ничего не понимая, он оглянулся и увидел позади себя приземистого широкогрудого атлета, который держал его в своих объятиях вместе с креслом. — Не бойся, сейчас тебя поставлю, — сказал силач на «ты», поставил кресло и отрекомендовался: Гиляровский. Как-то, выйдя из ресторана с большой компанией, В. А. Гиляровский ухватился одной рукой за фонарь, а другой — за извозчичью пролетку и крикнул: «Погоняй!» Извозчик задергал вожжами, взмахнул кнутом, шумнул на клячу: «Но-о, пошла!» Лошадь напряглась, сделала усилие всей грудью, однако пролетку сдвинуть с места не смогла, Природный юмор и неизбывная сила нередко проявлялись у него в незлобивом озорстве. Еще в детские и юные годы крепко любил он победокурить, за что был 98
не раз наказан; слабость эта осталась и в зрелом возрасте. Но озорничал он всегда как-то мило, от полноты большой души, чтобы внести в общество оживление, посмешить людей. Вздумалось ему проверить однажды работу Лондонского и Московского почтамтов. Он взял лист чистой почтовой бумаги, вложил в конверт и надписал: «Лондон, Вшивая горка. В. А. Гиляровскому». Через две недели письмо вернулось в Москву со штампом лондонской почты: «В Лондоне Вшивой горки нет». На конверте не было обратного адреса подателя, но письмо было доставлено ему Московским почтамтом в день прибытия из-за границы. Он заметил: «Лондонский почтамт должен был бы написать, что «Вшивой горки в Лондоне нет и что по справке адресного стола Гиляровский проживающим в Лондоне не значится». А Московский почтамт это сделал бы. Значит, Московский почтамт работает лучше Лондонского». Кем-то было сказано, что читатель скорее способен присвоить книгу, нежели ее усвоить. Гиляровский часто страдал от того, что ему не возвращали книги. Тогда он придумал своеобразный экслибрис, который ставил на каждой книге. На экслибрисе было написано: «Эта книга украдена из библиотеки В. А. Гиляровского». Надпись возымела свое действие: книги стали возвращаться без задержки. Открылась в Москве выставка «Ослиный хвост», вызвавшая в свое время много шума и критики. В. А. Гиляровский, как строгий, выдержанный реалист, относился к декадентам отрицательно, но, по заведенному обычаю, аккуратно посещал все выставки без исключения. На этой выставке мне пришлось быть с ним вместе. В одном из залов он обратил внимание на картину «Голубое в зеленом» или что-то в этом роде. С какой стороны ни зайдешь — ничего понять невозможно. Народу в зале было мало. Недолго думая, Владимир Алексеевич притащил стул, взобрался на него и быстро повесил эту картину вверх ногами. 7е 99
Спустя некоторое время он заинтересовался: а как теперь висит картина? С озорными искорками в глазах, он предложил мне снова поехать на выставку. Приехали. Вошли в зал. Картина, к его удовольствию, висела по- прежнему в перевернутом виде. Никто не заметил ее неправильного положения. Так она и провисела до самого закрытия выставки. Припоминается мне такой случай. Гиляровский жил тогда летом на даче в Быкове, каждый день выезжал в Москву на работу в определенные часы. Но как-то по срочному и важному делу ему потребовалось выехать в Москву раньше обыкновенного. Встав утром с постели, он быстро оделся, привел себя в порядок. От чая и завтрака отказался: — Этим делом мне заниматься некогда, — сказал он и поспешно отправился на станцию. Платформа была непривычно пуста. Это показалось странным. Появился железнодорожник. — Скоро ли будет поезд? — спросил его Владимир Алексеевич. — Через двадцать минут, — ответил тот, взглянув на часы станции. — Но этот поезд в Быкове не останавливается. — Как так? — воскликнул Гиляровский от неожиданности. — Так точно. Это путало все карты. Встал вопрос: как же теперь быть? Автомобилей в то время не было. Кроме поезда, добраться было не на чем, но быть к сроку в Москве нужно было во что бы то ни стало. Гиляровский достал из кармана свою «палочку-выручалочку», открыл крышку, нюхнул и снова уложил табакерку на прежнее место. «Не бывает же безвыходных положений, — крутились у него мысли, — из каждого положения должен быть найден выход. А какой же выход здесь?» И вот в голове блеснула смелая мысль... Он достал из кармана рублевку и сунул ее железнодорожнику. — Спасибо, что предупредил, — сказал он и быстро зашагал по платформе, громко стуча каблуками о деревянный настил. Дальше он с той же быстротой и реши 100
тельностью зашагал стежкой вдоль полотна железной дороги. Вдали клубился дым паровоза, поезд приближался. Пыхтел, пуская пары, наконец... раздался свисток. В. А. Гиляровский свернул на рельсы, по которым шел поезд, снял шляпу и стал махать ею направо и налево, сигнализируя машинисту об опасности. А уже на близком расстоянии он полной грудью, во весь свой громовой голос закричал: — Стой!.. Остановись!.. Машинист решил, что случайный прохожий заметил на пути какие-то неполадки и вынужден был дать тормоза. Поезд остановился. Прохожий поравнялся с паровозом и сказал машинисту, к его удивлению: — На пути все благополучно, трогай! — И быстро, с ловкостью гимнаста, вскочил в один из вагонов. Машинисту ничего не оставалось делать, как следовать дальше. Связанный с газетной работой, Гиляровский всегда куда-нибудь спешил. Это был удивительный непоседа. А. П. Чехов сказал ему однажды: «Ты — курьерский поезд. Остановка — пять минут. Буфет». Энергия буквально бурлила в нем. Но Гиляровский никогда не был суетлив, бесперспективен, у него по-деловому был обдуман каждый шаг и рассчитана каждая минута. Свой стиль у него был в работе, по-своему, пе как все, он и отдыхал. Уезжал он неожиданно. Уйдет, бывало, после обеда из дома и не вернется. Вечер — его нет, ночь — его нет. А на другой день приходит открытка: оказывается, он встретил в Москве закадычных друзей с Кавказа и с ними уехал в солнечную Грузию отведать доброго кавказского вина, какого в Москве не сыщешь. Конечно, можно было бы пообещать друзьям приехать в другое время. Но у него на этот счет было свое правило: если не сейчас, то никогда. И он уезжал. Летом в Столешниках мы часто были с ним вдвоем. У нас у каждого был свой ключ. Прихожу однажды до- 101
мой и вижу у себя на столе записку: «Сегодня уеду из Москвы, блюди мой дом. Твой В. Гиляй». Пишу на этом листе шутливые вирши: Я готов блюсти ваш дом И всем горжусь этим признаться, Что быть могу секретарем и псом, Где лаять, а где и объясняться. Проходит день, два — его все нет. На третий день вижу на столе приписку на том же листе: Друг, Николай, Ты зря не лай, И псом не будь, А не забудь — Одно гляди, Мой дом блюди И в нем в тиши Стихи пиши. Значит, он вернулся в Москву, отметился и снова умчался в неизвестном направлении. Нередко он выезжал на отдых в Петербург, где встречался с друзьями-литераторами. Но отдых у него, как и работа, проходил в непрерывном движении. Hei того, чтобы где-то уютно присесть в кресле с книгой или удобно протянуться на диване с газетой, пройтись по набережной, полюбоваться природой. Он везде непоседа, на отдыхе тоже мчится на всех парах, без остановки, мелькает с места на место. В поездках по городу он любил в пролетку извозчика вскочить на ходу и на ходу соскочить. На вопрос извозчика: «Куда ехать?», никогда не ответит, а вспылит: «На Кудыкину гору! Валяй прямо!» И извозчик ехал прямо. Через некоторое время новая команда: «Поворачивай налево», «Направо», и тот ехал, как приказывали. А когда седок выскочит из пролетки у какого-нибудь подъезда, на ходу, тогда извозчик может заключить: «Значит, приехали». При встрече с кем-нибудь на улице у него в руках сейчас же появлялась традиционная серебряная табакерка, а иногда и золотая — подарок друзей. Писали уже, что без табакерки его представить было невозмож¬ на
В. А. Гиляровский.
но. Табакерка служила ему «палочкой-выручалочкой»: она помогала заводить новые знакомства, что было очень важно в работе журналиста. Он, бывало, открывает табакерку и прежде всего подносит ее тому, с кем надо познакомиться. Тот улыбается и непривычный к подобному угощению говорит: «Спасибо», отказываясь тем от понюшки. Гиляровский настойчив. — Из этой табакерки нюхал Толстой, — скажет он, и тут уж трудно отказаться. Незнакомец тянет щепотку из табакерки. За понюшкой следует обычное «апчхи». В ответ на чиханье раздается «будьте здоровы», смех, и вот люди познакомились. Затем завязывается шутливый разговор, а отсюда недалеко и до серьезного. И часто бывали случаи, когда новые знакомые давали ему кончик нити, помогающей размотать целый клубок какого-нибудь крупного дела. Табаком он угощал всех: вельмож, миллионеров, писателей, актеров, почтальонов, дворников, швейцаров, городовых, рабочих и говорил: «У меня все равны».
ГИЛЯРОВСКИЙ — ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ При всей своей занятости Гиляровский находил время и для общественной работы. Этой работе он отдавался, как говорил, с любовью и охотой. Первым его общественным делом было участие в организации Русского гимнастического общества. По существу, это общество было зачинателем гимнастического спорта в России. В. А. Гиляровский был членом общества и неоднократно избирался председателем его совета. Длительное время Владимир Алексеевич работал в Славянском комитете. Комитет способствовал образованию молодых славян в России, оказывал помощь приезжающим в Россию и, если они нуждались, помогал славянам на их родине во время стихийных бедствий, помогал учащимся и возвращающимся на родину. Общественные средства комитета состояли из членских взносов, пожертвований и поступлений от благотворительных базаров и спектаклей. В благотворительных базарах участвовала и дочь писателя Н. В. Гиляровская. Как секретарь комитета, Владимир Алексеевич вел большую организационную работу. Был он также продолжительное время попечителем сельской школы в чеховских краях, около Лопасни. Однажды А. П. Чехов сказал ему, что эта школа нуждается в поддержке, и В. А. Гиляровский взял ее под свое покровительство, |05
Принимал участие в Обществе по борьбе с беспризор ностью детей. Он был избран в это общество как журналист, много писавший о беспризорниках. В одной из своих статей в 1909 году «Война с трущобой» В. А. Гиляровский выдвигал идею организации трудовых детских артелей, где, наряду с преподаванием наук, дети должны были обучаться ремеслам, и рекомендовал поставить дело так, чтобы они выполняли работу заказчиков и тем обеспечивали бы свою самоокупаемость. Но дело борьбы с беспризорностью двигалось слабо. В той же статье писателя отмечалось, что в Москве, несмотря на приюты, школы, мастерские благодетелей, патронесс, попечительниц, сорок тысяч детей жили на улице! Перед первой мировой войной В. А. Гиляровский, всегда охотно участвовавший во всяких общественных организациях, работу которых он считал полезной, стал членом Особого комитета по усилению воздушного флота России на добровольные пожертвования. Весной 1910 года комитетом было послано во Францию семь русских офицеров и шесть солдат для обучения летному делу. Тогда же заказали там одиннадцать самолетов. К весне 1911 года комитет уже располагал 37 самолетами с соответствующим составом летчиков и другого персонала. Комитет принимал все меры к поднятию дела авиации. В целях пропаганды московский филиал приступил к изданию журнала «Воздушный флот — сила России». Журнал распространялся бесплатно в столицах и провинции. Назначение его было: «Ознакомить широкие массы населения с делом воздухоплавания в России и за границей и тем вселить в душу русских граждан сознание необходимости народных пожертвований на дело создания воздушного флота». В. А. Гиляровский был членом редколлегии журнала. В Москве 29 мая 1911 года проводилась первая неделя авиации. Этот большой день взбудоражил всю столицу. На Ходынском поле было огромное стечение народа. В приподнятом настроении был и Владимир Але- 106
Н. В. Гиляровская.
ксеевич. Он обязательно хотел попасть к началу, не опаздывая. К намеченному часу мы и приехали. Участвовали в полетах лучшие авиаторы: Ефимов, Васильев, Габер-Волынский, де Кампо-Сципио, Волков, Масленников, Российский и Симадени. На призы было выделено 12 тысяч рублей. Начало полетов намечалось на шесть часов вечера, но вот двадцать минут седьмого, а никакого движения нет. Публика нервничает. Наконец из ангаров начинают выводить аппараты. В публике оживленно отмечают: — Это системы Блерио! — Фарман! Фарман! — Маран! Гулко стучат моторы. Пропеллеры настолько сильно волнуют воздух, что с голов людей, стоящих недалеко от самолетов, сносит головные уборы. Ровно семь часов. Один аэроплан быстро мчится по зеленому полю, как автомобиль по лугу, покрытому густой травой, — начальство еще не удосужилось подготовить как следует взлетные площадки, — гулко шумят мотор и пропеллер, аэроплан дымит, а потом легко, плавно отделяется от земли и стремительно взмывает в голубую высь, напоминая огромную стрекозу. Это поднялся Ефимов на «Блерио». Авиатор, описывая круг, проносится над публикой, та инстинктивно шарахается в сторону. — А ну-ка, как во Франции... грохнется... — Министра там придавили, — слышится в публике. Но Ефимов благополучно кружит над морем голов. Народ восторженно ревет «ура», «браво», хлопает в ладоши, довольный успехом авиации родины. Ефимов описал еще круг и опустился. Вторым поднялся Васильев, тоже на «Блерио», потом снова Ефимов, а за ним Масленников на «Фармане». Во время полетов Васильева и Ефимова над аэродромом с головокружительной быстротой кружил в голубом небе на своем «Маране» авиатор де Кампо- Сципио. Призы выдавались за продолжительность нахождения в воздухе, за полеты на высоту, за точное метание бомб в броненосец, представлявший собой огромный плац на Ходынском поле, огороженный желтыми и белыми флажками. 108
В журнале «Воздушный флот — сила России» В. А. Гиляровский поместил ряд статей по авиации. В одной он делился мыслями и впечатлениями о полетах известного тогда универсального спортсмена Уточкина. Авиатор показывал свое искусство на московском скаковом ипподроме на громоздком биплане системы Фармана, который в шутку называли балаганом на колесах с навесами из парусины. В. А. Гиляровский об этом писал: «Видеть перед собой несущийся с шумом по воздуху на высоте нескольких сажен над землей громадный балаган — производит ошеломляющее впечатление. Что-то сказочное!» Публика при полете Уточкина видела, как сильный ветер бросает его летящий аппарат на высокий столб. Еще секунда, и он вдребезги разобьется. Но Уточкин спокойно делает движение рукой, и направление мгновенно меняется, машина летит мимо столба, взлетает выше и выше и начинает делать круг. После девятого круга авиатор приземляется под гром аплодисментов. Зрителям, как на Ходынке во время авиационной недели, так и при полетах Уточкина, становится ясно: пришло время — человек победил воздушное пространство, птица уступила дорогу человеку в поднебесье. 1887 год. 8 августа. Около Клина, в поле, собрался народ наблюдать полное солнечное затмение. Именно здесь было намечено место для научных наблюдений. Приехал сюда рано утром и В. А. Гиляровский в поезде, набитом москвичами. Он вышел с вокзала и направился в поле. На темном фоне неба колыхался воздушный шар. Владимир Алексеевич образно, впечатляющими словами отметил в статье: «Шар напоминал голову из оперы «Руслан и Людмила». Кругом масса народа. Корзина шара уже была оснащена необходимыми приборами для наблюдений». В седьмом часу утра около шара появился встреченный дружными аплодисментами гражданин, высокий, немного сутулый, с лежащими по плечам волосами, '' проседью и длинной бородой — это был великий русский ученый Д. И. Менделеев. Тут же находился приготовившийся к полету изящный поручик гвардейского саперного батальона 109
A. M. Кованько, в веДеНйи которого находился запускаемый шар. Д. И. Менделеев и А. М. Кованько сели в корзину. Но тут выяснилось, что намоченный моросившим дождем шар не сможет поднять обоих аэронавтов. Тогда поручик Кованько выпрыгнул из корзины и шар рвануло кверху. Раздались крики «ура!». Шар с Д. И. Менделеевым исчезает в облаках. Стало холодно и жутко. Каркают вороны, низко летая над землей. С некоторыми из московских женщин делается дурно. Так было. Через двадцать пять лет картина совсем иная. Поручик Ковапько уже седобородый генерал и с 1912 года — начальник офицерской воздухоплавательной школы. Наши аэропланы уже участвуют на маневрах в ряде военных округов. В. А. Гиляровский обратился к Кованько с просьбой дать материал для журнала. Генерал прислал статью «Воздушный флот», в которой обрисовал постановку летного дела в Германии и Франции. В числе прочих сотрудников в журнале приняли участие авиатор Б. С. Масленников, Н. В. Гиляровская, В. М. Лобанов и другие. В. А. Гиляровский просил и меня написать статью о прошлом воздухоплавания. Содержание журнала охватывало много всяких вопросов по авиации и в целом было одобрено комитетом. Мероприятия по сбору средств на воздушный флот дали свои результаты. Представители крупных промышленных фирм жертвовали по аэроплану, некоторые члены комитета собирали крупные суммы в своей среде, один из них собрал сорок тысяч. Крупные суммы поступали от устроенного комитетом кружечного сбора в Москве и вечера, от богатых фирм за массу напечатанных в журнале реклам и из других источников. В результате в 1913 году Россия заняла по воздушным силам второе место в мире и напрягала усилия к тому, чтобы догнать и перегнать в этой области западные государства.
ЛЕТОПИСЕЦ СТАРОЙ МОСКВЫ Октябрьская революция сдвинула шестую часть мира с точек застоя и вдохновила трудящихся на строительство новой жизни. Зажгла она новым светом и душу В. А. Гиляровского. — Октябрь развязал мне язык, — говорил Владимир Алексеевич. Как участник первой мировой войны, я работал в последнее время по эвакуации раненых в управлении санчасти армии Западного фронта и на ту же работу в 1918 году в разгаре гражданской войны был переведен в Главсанупр Наркомздрава. Я снова, как и после солдатчины, поселился у В. А. Гиляровского на время, пока не обзавелся семьей. Жизнь пошла по-прежнему. Однажды, после занятий, я зашел к Владимиру Алексеевичу в кабинет и застал его работающим за письменным столом. Огромный стол был по обыкновению завален ворохами всяких литературных материалов, писатель сосредоточенно просматривал какую-то рукопись, притулив шись с краешка стола. При моем появлении он оживился, оторвался от работы, сбросил пенсне и усадил меня около себя. Заговорили о том, о сем, а потом он сказал: — Хорошо, что ты зашел, есть о чем поговорить. • Он достал из кармана свою любимую серебряную табакерку и, поглаживая ее в руках, продолжал: — Рвусь работать, всяких тем в голове крутится пропасть, больше всего занимает книга о Москве и ее
людях, книга сложная, а с чего ее начать, в какой последовательности продолжать — не знаю. Намечаешь то один материал, то другой, но все не удовлетворяет. Наконец, не ясно: какое содержание в целом должно в нее войти? К такому большому разговору я не был подготовлен. — Вопрос серьезный, Владимир Алексеевич, — отвечаю, — потому что задача у вас сложная. — У меня мысль блеснула...—Он хотел было сказать, какая у него мысль блеснула, но, поднявшись со стула, предложил пойти за ним. Мы через столовую вышли на балкон, единственный тогда в Столешниках. — Наш переулок — центр Москвы, — сказал он. — У меня вот какая блеснула мысль.— Он показал рукой на дом Моссовета. — Сначала приступить к описанию правой стороны центра, описывать все подряд, начиная от Петровки до Арбата и дальше, а потом, — он указал по направлению к Петровским линиям, — описывать левую, начиная от Неглинки и уходя вглубь. В следующую очередь пойдут Замоскворечье и окраины. Мне кажется, теперь у меня работа пойдет спорее, — заключил Владимир Алексеевич. — Ия так думаю. Вы разбиваете Москву на квадраты, на какие-то точки и будете мысленным хожалым по Москве, будете запечатлевать самое яркое, примечательное из того, что сохранилось в вашей памяти, в записях, материалах. Думается, трудно придумать какую- нибудь другую систему на замену этой. По точкам работать куда легче, в этих условиях ничто не ускользнет из вашего поля зрения. — Так я и сам думал, — сказал он.—Ты сразу понял мой план. Я ответил в шутливом тоне: — Постиг, Владимир Алексеевич, великие умы сходятся. Он снова зарокотал добродушным грудным смешком. С балкона мы снова перешли в кабинет, присели к столу. — Думаю начать писать об Английском клубе, — сказал он.— У меня скопилось много материала, захватывающий материал... — Тема интересная. На Тверской, по правую руку от центра, Английский клуб — высшая знать, верхи отече- 112
Гиляровский за работой. 8 Н. Морозов
ства тех времен, а по левую — мрачно выглянет в книге Хитровка, низы, дно отечества. Москва ярко засверкает в своих разительных противоречиях, убийственных, я бы сказал, преступных контрастах. — Что говорить... Трудно тогда жилось народу... — бросил он реплику. — Л там Цветной бульвар... Шиповская крепость... — Интересная может получиться книга о Москве! — сказал он. — Не сомневаюсь, книга будет призовая. Он улыбнулся в усы и сказал: — Начали с Тверской, с Английского клуба. Теперь треба подумать, о чем писать дальше. —• Надо, по-моему, идти по порядку — от Тверской заставы к Охотному. — Почему от заставы? Много интересного можно найти и в загородных местах. Например, в Петровском парке. — Я хотел сказать: с Ходынки, с Ходынской катастрофы. — Правильно, я забыл о Ходынке! — Незачем держать ее в голове: она вами уже описана в «Русских ведомостях». Но он все-таки отметил о Ходынке в блокноте. — Теперь мы попадаем в загородные места, — продолжал он. — Здесь находился Петровский театр, рестораны: «Яр», «Стрельня», «Эльдорадо», а затем бега и скачки. На самом конце Тверской наткнемся, у бывшей Лоскутной гостиницы, на трактир «Обжорку». —Отметив и эти точки, он откинулся на спинку стула и задумался; подумав немного, заговорил, глядя на меня поверх пенсне: — А нужно ли все это кому-нибудь? Будет ли это интересно читателю? Он больше всего хотел работать над книгой о Москве, с твердой уверенностью в ее успехе. Но я уже замечал и ранее, что у него иногда появлялись расхолаживающие сомнения, и он делился ими откровенно. Однажды он зашел ко мне и, усевшись за стол, написал: К чему писать? Кому писать — Я думаю уныло!.. В такие минуты мне всегда хотелось его ободрить, мобилизовать, поддержать в нем горение, и он нередко Н4
к Моим словам прислушивался. Теперь на его сомнения: «...нужно ли это?..», «...интересно ли?..» — я ответил: — Октябрьская революция подняла Россию на новый шлях, и вот уходит старая Москва, уходит старая Россия. Родился новый мир. Все будет по-новому. Советские люди, несомненно, будут проявлять интерес к прошлому Москвы. Такое время настанет. — Пожалуй, ты прав, — подумав, ответил он. Но в этом согласии чувствовалась какая-то натяжка, будто ему требовались доказательства, что книгу надо писать во что бы то ни стало. Я продолжаю настаивать, жужжать: — Вы сказали как-то, что любите Москву, готовы перед Москвой преклоняться до потери сил. И мне хочется сказать вот что: ведь, кроме вас, писать о Москве некому. Это очень важно отметить. Нет уже никого в живых из знатоков Москвы — Пастухова, например, Дорошевич тяжело болен. А если бы кто-нибудь теперь и существовал, то среди них не было бы ни одного равного вам по знаниям московской жизни. Это ваш долг писать о Москве, это ваша тема, ваша ноша... Он снова усмехнулся в усы и ответил: — Есть кое-какие сомнения у меня... Пошел теперь, после Октябрьской революции, другой народ, новый... Как бы эти всякие «обжорки», трактиры, хитрованцы не отвадили людей от чтения... — У вас будут описываться и замечательные люди Москвы, театры, дворцы, всякие палаты... Материал богатый. А почему вы опасаетесь Хитровки? Написанные вами в прошлом тяжелые картины босяцкого и бедняцкого быта будут всегда служить обвинительным приговором против капиталистического строя. Это он породил такие ужасы. А советский читатель скажет вам спасибо, что вы описывали жизнь этих людей, опустились к ним на дно, хотели им помочь. О босяках писал и Горький, а вы раньше его стали служить народу пером. Он ответил: — С тобой иногда трудно не согласиться. — Недаром Мария Ивановна называет меня вашим поддужным. Он громко расхохотался и воскликнул: — Милая Маня, какое она нашла хорошее слово! Через секунду он спросил: 8’ 115
— Тебя эти слова не обижают? — Нет, — отвечаю шутливо, — к старости, может быть, и я буду ходить коренником, и у меня тоже будет поддужный. Владимир Алексеевич заговорил с особенной теплотой: — Люблю Москву, это правда, она больше всего теперь занимает меня и, по правде сказать, не могу не написать о ней книгу... — Пишите, благодарность вам гарантирована. Перед вами большая работа. Много было интересного и жуткого в Москве, и вы хорошо обо всем знаете и хорошо пишете. — Я привел отрывок из его стихотворения: Москва! Люблю твои преданья, Деянья пращуров и дедов, и отцов, Твои запущенные зданья И роскошь мраморных дворцов В сиянья русского ампира, Амбары, биржи и ряды, Уют пахучего трактира, Твои бульвары и сады, Гуляющих на клумбах куриц... Тепло у вас получается, чувствуется в написанном аромат столицы, тонкости быта... Детали... Написанное художественно, на большом писательском уровне, имеет право на существование, хотя бы говорилось о курицах, гуляющих на клумбах... У вас, надо отметить, все получается содержательно. — Откуда ты выкопал такие стихи? — Я все прочитанное вами запоминаю. — А я о них не помню. — И, взяв в руки карандаш, он продолжал веселым тоном: — Пойдем теперь дальше. Ты слышал когда-нибудь о продаже воровской шайкой дома генерал-губернатора? — Слышал разговор: будто корнет Савин, известный аферист, был вхож в этот дом и продал его когда-то одному американцу за сто тысяч. — Это не верно. Дом был продан шайкой червонных валетов, верховодил которой некий Шпейер. Они организовали жульническую нотариальную контору, купчая была совершена по всем правилам. Гиляровский взял также на заметку дом, где помещался магазин Елисеева, в котором был когда-то салон 116
известной Зинаиды Волконской, где собирался цвет русской литературы и искусства, бывал там, например, Пушкин и откуда уезжала Мария Волконская в Сибирь к мужу-декабристу, а также отметил дом напротив, в котором помещался театр имени Пушкина, принадлежавший А. А. Бренко. Затем он остановился на булочной Филиппова, где в 1905 году был бунт хлебопеков, отметил дом Олсуфьева, против Брюсовского переулка, в народе называвшийся олсуфьевской крепостью. Здесь в ужасающих условиях ютилась всякая беднота, в основном ремесленники разных профессий. Мне непонятно было, почему он молчит о тюрьме при Тверской части, расположенной как раз против особняка генерал-губернатора. В тюрьме в разное время находились в заключении шлиссельбуржец Н. А. Морозов, революционер П. Г. Зайчневский, автор известной прокламации «Молодая Россия», А. В. Сухово-Кобылин. В тюрьме Сухово-Кобылин написал пьесу «Свадьба Кре- чинского». — Почему вы не отмечаете тюрьму? — О ней уже у меня созрела глава «Под каланчой», я тебе ее прочитаю, — ответил он. Мы повернули на Большую Дмитровку, ныне улица Пушкина. В старину улицу называли Клубной и Дворянской, потому что здесь было много клубов и княжеских дворцов, а после дворянского оскудения она стала улицей купцов, захвативших княжеские хоромы. Здесь находилась знаменитая Ляпинка, убежище учащейся бедноты, литературно-художественный кружок. Улица упирается в Нарышкинский сквер, а здесь и дом № 9, принадлежавший Сухово-Кобылину. С другой стороны бульвара, у Петровских ворот, замечательный дом Гагариных, занимаемый ныне клиникой. В 1812 году в нем помещался штаб главного интенданта армии Наполеона, а в штабе работал тогда знаменитый французский писатель Стендаль. Отметив примечательные места на Большой Дмитровке, В. А. Гиляровский переключился на Петровку. Эта улица заполнена театрами. Со стороны Каретного ряда путь к ней преграждает «Эрмитаж», где начал свою работу в 1897 году МХАТ. В середине улицы — театр Корша, с другого конца — Большой театр, Малый, Незлобина и Театральная площадь. 117
Артисты театров хорошо знали проторенную дорогу в Столешники к В. А. Гиляровскому, и ему немало, казалось мне, придется положить труда, чтобы отобразить свои встречи с ними, и не только в Москве, айв провинции, когда он сам работал актером на провинциальных подмостках. На Петровке одно время проживал А. П. Чехов, умер герой русско-турецкой войны генерал М. Д. Скобелев— о них В. А. Гиляровский, как и о людях театра, отметил в блокноте. Улицы Тверская, Большая Дмитровка и Петровка спускаются в чрево Москвы — Охотный ряд. Сюда теперь Владимир Алексеевич и перенес свое внимание. В Охотном он отметил трактир Егорова, известный тем, что в нем не разрешалось курить, отметил Большую московскую гостиницу, знаменитый трактир Тестова. В кабинет пришла Мария Ивановна и позвала нас пить чай; тут же она сказала Владимиру Алексеевичу, что его кто-то спрашивает. Он сейчас же отправился к посетителю, а мы с Марией Ивановной прошли в сто ловую. Усаживаясь за стол, Мария Ивановна спросила: — Гиляй поделился с тобой соображениями, как он думает писать о Москве? — Да, Мария Ивановна, мы говорили об этом, план он придумал замечательный. — За последнее время он что-то волнуется, хандрит... Спрашивает, интересно ли и нужно ли то, о чем он пишет. — Мы говорили с ним о многом. Мне понятно, в чем суть: он не привык глядеть назад, ему больше по душе пробиваться локтями вперед, а годы не те... Я стараюсь, как могу и как умею, поджечь его со всех сторон, поднять на приступ. Он как будто внемлет гласу вопиющего... — Это хорошо. Советуй ему, проси, настаивай. Он с тобой считается. Мы тоже будоражим его всей семьей: я, Надя, Виктор Михайлович. К нам зашел как-то Николай Михайлович Лобанов. — Давно не видал Николая, — ответил я. — Он теперь законченный художник, график; окончил Вхутемас, занимался под руководством Кардовско- 118
го. Гиляй,—продолжала Мария Ивановна,—нашел у себя в бумагах счет трактира Тестова на 36 рублей и писал в это время главу, как они с Далматовым и компанией обедали в этом трактире. Он сейчас же заговорил с Николаем Михайловичем на ту же тему: «Я, — сказал он,— стар, а тех людей, о которых я пишу, уже нет в живых, — нужно ли это? А?» Когда Гиляй окончил главу и прочитал ее, она свежо, живописно получилась, занимательно отражала жизнь, прекрасная новелла! — закончила она. Отпустив посетителя, Владимир Алексеевич, бодрый, оживленный, вошел в столовую и уселся за стол, громыхая стульями. Ему подали чай. — Мы с Колей, — сказал он Марии Ивановне, — хорошо сегодня поговорили обо всем. Наметилась пропасть тем, мое дело только пиши. — Мы все знаем, сколько у тебя тем, сколько материала. Только ты, Гиляй, редко балуешь нас новыми главами. — Скоро, милая Маня, развернусь вовсю, — ответил он успокаивающе, — буду писать без удержу. Во время чаепития у меня возник вопрос: почему он не остановил своего внимания на газетах? Газеты и журналы на каждом шагу. На Тверской — «Русское слово», «Новости сезона», «Будильник», в Леонтьевском переулке, ныне улица Станиславского, — журнал «Живое слово», в Чернышевском — «Русские ведомости», в Козицком — «Ведомости городской полиции», в просторечии называвшиеся «Полицейскими ведомостями», в них печатались распоряжения о штрафах, налагаемых на извозчиков за нарушение езды по городу. На Большой Дмитровке — «Московские ведомости», «Газета-Копейка», которую читатели называли «Копейкой-злодейкой», на сквере, куда эта улица упиралась одним концом, — «Утро России». На Петровке — «Московское утро», «Столичная молва», «Московская газета», в Петровских линиях — «Курьер». Даже на моих глазах газет было не перечислить, а сколько их было за время писательской деятельности В. А. Гиляровского! Материал интереснейший. Когда после чаю мы вернулись в кабинет, я спросил: — Вы, видимо, обдуманно не остановились на газетах? 119
— У меня многое теперь прояснилось, — сказал он.— Сначала я решил ограничиться одной книгой о Москве, обо всем в ней написать, и это создавало трудности. А почему одной? О газетах, например, надо написать отдельную книгу, скажем, «Записки о Москве газетной». Как ты думаешь? — Думаю так: надо сотворить отдельную книгу... — А встречи с писателями? Можно много интересного дать и об артистах и. театрах столицы и провинции. Эти темы тоже потребуют особых томов. Тогда, — продолжал он с огромным подъемом, — и книга о московской жизни будет выглядеть по-особенному, избавится от излишков, примет более определенную окраску, и мне легче будет ее писать. Так постепенно утрясался у него творческий план, становился более ясным, отчетливым, после чего он со всем жаром души готовился приняться за неустанную писательскую работу. Все, что было закреплено им когда-то в записных книжках на ходу, в трамвае, на извозчике, часто не за своим, а за чужим столом или записано дома в тетради в свободные вечера, перенесено в них с крахмальных манжет, имевших всякие заметы, тоже набросанные наскоро; что было когда-то напечатано, набросано в черновиках, собрано и лежало в содержательном литературном архиве в виде материалов, а также хранилось в его богатой и крепкой памяти, — все это предстояло теперь разобрать, привести в порядок, систематизировать и облечь в окончательную литературную форму. Труд требовал методического подхода, усидчивости, времени, кабинетной замкнутости. Такому непоседе, как он, привыкшему вихрем носиться по московским просторам, не считаясь ни с какими расстояниями, нелегко было приучить себя к долгому писательскому затворничеству. Однако творческая стихия захватила его, и он в эти годы проявил большую вдохновенную работоспособность. Всего записать никакой писатель не может. Всякий раз, когда шла речь о воссоздании прошлого, Владимир Алексеевич в необходимых случаях неизбежно обращался к своей памяти, помогавшей ему в живописании раз- 120
НЫх Частностей и восстановлении всяких пробелов. Память у него была удивительная. Надо было видеть, с какой легкостью и ясностью набрасывал он страницы прошлого, рисовавшегося ему всегда ярко и свежо, будто это было так недавно. Не в пример многим литераторам, имеющим обыкновение сначала закончить один труд, а затем переключиться на другой, он, во многом оригинальный, и здесь оставался верен себе: работал одновременно над несколькими книгами. Всякое произведение требует длительного вызревания. На вызревание у него уходили немалые сроки, но выношенное он писал быстро. Заглянешь, бывало, к нему, а иногда он и сам позовет к себе и сейчас же прочтет что-нибудь вновь написанное и обязательно интересное. То это отрывок о ЛА. Н. Ермоловой, с которой он был знаком еще по воронежскому театру, где сам работал. То заслушаешься его чтением глав о бурлацкой артели, тянувшей с его участием барку от Ярославля до Рыбны, то он прочтет очерк из прошлого Москвы, как в ресторане клуба богатеи пожирали раков ведрами, в частности банкир и домовладелец Чижов. Из этих прочитанных глав одна намечалась для книги о скитаниях, другая — для книги о Москве. В другой раз прочтет о первом своем дебюте в театре, где он, измазавшись сажей, играл негра в «Хижине дяди Тома», либо о встречах с драматургами из собачьего зала. По заказам разных пройдох-режиссеров эти драматурги дна писали собственные пьесы и переделывали по их же заказам пьесы других авторов, в том числе и иностранных. Заказанные пьесы режиссеры выпускали в свет и ставили в театрах под своей фамилией, называя их переделками с французского, итальянского и с других языков, наживали на этом деньги, а драматургам платили гроши. Один из таких литераторов, Глазов, написал семнадцать пьес, за которые получил от режиссера всего-навсего триста с небольшим рублей, и об его авторстве не было даже нигде упомянуто. Засесть за московские темы не означало для Гиляровского покончить со всякими прочими темами. Прочих как раз тоже было немало, тоже захватывающих, 121
выдвигаемых временем, ot которых, по своей увлекающейся натуре, он не мог отмежеваться. Его настойчиво вдохновлял образ великого Ленина, и он начал писать о нем поэму «Вождь», фрагменты которой читал в кругу близких. Один из черновых набросков он прочитал теперь и мне. Волновал его и образ Степана Разина. В книге стихотворений поэта «Забытая тетрадь» по цензурным условиям поэма о вожде крестьянского восстания была напечатана не полностью. Эту свою поэму Владимир Алексеевич выпустил отдельным изданием в 1922 году. Одновременно он работал над трилогией «Петербург» и читал мне некоторые страницы. В памяти остались следующие отрывки: О Петр! Ты знал, чего ты волишь: — «Все флаги в гости будут к нам!» Не знал ты флага одного лишь — То красный флаг, — война дворцам! Окончилась долго длившаяся гражданская война. Наступил 1923 год. Владимиру Алексеевичу исполнилось семьдесят лет и в этом году — 50 лет литературной деятельности х. Советская литературно-художественная общественность отметила его полувековой юбилей. Комитет по празднованию был организован под председательством народного артиста А. И. Южина. В состав его вошли: И. А. Аксенов, В. Я. Брюсов, А. М. Васнецов, Г. Д. Деев-Хомяковский, П. С. Коган, С. Г. Кара-Мурза, В. Л. Львов-Рогачевский, С. Д. Разумовский, И. Н. Потапенко, Вл. И. Немирович-Данченко, И. Д. Сытин, А. И. Свирский, Ю. В. Соболев, Н. Д. Телешов и другие. Комитет разослал приглашения от имени всех литературных организаций, существовавших тогда самостоятельно: Всероссийского союза писателей, Русского театрального общества, Всероссийского союза крестьянских 1 Впервые он был напечатан в 1873 году Прохницким в Сборнике литературных опытов учащихся Вологодской гимназии, 122
М. Н. Ермолова.
писателей, Всероссийского союза поэтов, литературного общества «Звено», «Литературного особняка», Общества имени А. П. Чехова, Общества драматических писателей и оперных композиторов. Заседание в честь юбиляра происходило 3 декабря 1923 года в помещении Российского исторического музея. На юбилейном заседании выступали А. И. Южин, В. Я. Брюсов, В. Л. Львов-Рогачевский, С. М. Городецкий, Г. Д. Деев-Хомяковский и другие. На заседании был прочитан также доклад и автора этой книги на тему «В. А. Гиляровский — бытописатель раннего пролетариата». Юбиляр получил ряд приветствий, в том числе от К. С. Станиславского, Вл. И. Немировича-Данченко и других. М. Н. Ермолова писала ему в день юбилея: «Дорогой старый товарищ еще с Воронежа, Владимир Алексеевич! Это было очень давно. Мы были молоды, а теперь стары, но вспоминаю о вас всегда как о защитнике угнетенных и обиженных. Вы до сих пор сохранили ваш бодрый дух... Увы! для меня уже все кончено, нет ни сил, ни энергии, и не могу быть полезной родному театру. Но, что делать, я не грущу, что могла — сделала...» Было получено также приветствие от московских пожарных с поднесением юбилейного знака Московской пожарной команды. Этот знак Гиляровский впоследствии носил с гордостью. Московские газеты, а также журнал «Красная нива» посвятили юбиляру статьи. Много сил и энергии отдал В. А. Гиляровский первой своей книге — «Москва и москвичи», которая положила начало его длительной работе над этой темой. В конце декабря 1925 года были готовы долгожданные авторские экземпляры «Москвы и москвичей». После «Москвы и москвичей» (первого издания) и «От Английского клуба к Музею революции» вышла в свет в 1928 году книга «Мои скитания», а в 1931 году—«Записки москвича». Я знал о выходе книги, но так как жил с семьей на своей квартире и был в то время болен, то В. А. Гиля- 124
Факсимиле письма В. А. Гиляровского Н. И. Морозову.
ровский прислал мне эту книгу с письмом, в котором коснулся нашего с ним далекого прошлого. Он писал: «Мой старый друг, Коля! Разбирая бумаги, я нашел вырезку из газеты «Северное утро», издававшейся в Архангельске Максимом Леоновым, отцом нашего талантливого молодого писателя Л. Леонова. Тогда мы оба с тобой работали в этой газете. В вырезке о тебе: «Юбилей писателя и поэта Ник. Ив. Морозова», между прочим, сказано, что ты служил у меня с 1897 до 1914 года, т. е. до начала войны. Посылаю я тебе эту вырезку, как интересный для тебя исторический документ, и вспоминаю, как я познакомился с тобой в 1896 году, когда я работал по репортажу в «Русск. вед.» и др. газетах и редактировал «Журнал спорта». Ты служил в весьма сомнительном трактире Павловского, на Трубной площади, где до него был разгульный трактир «Крым», а под ним знаменитый разбойничный притон в подземном подвале «Ад», который подробно описан в моей последней книжке «Записки москвича». В конце семидесятых годов «Ад» был закрыт полицией, а подвал перешел к владельцу трактира Павловскому, часть которого служила для квартир прислуги трактира. Они приходили в 12 часов ночи после закрытия, а в 6 утра уходили на работу. Никто из вас даже не видел, какова квартира днем. Помню только, что как только мы познакомились, а я взял тебя к себе и сразу стал тебя таскать с собой по Москве на извозчике и приучать к репортерству, ты сказал: «Больше года я ни разу не уснул, вытянув ноги, спал, скрючившись, на каком-то рундуке, а теперь у меня комната и кровать». Это было в 1896 году, а теперь 1931-й, т. е. тридцатипятилетний юбилей нашей дружбы. Поздравляю тебя и себя. Всегда любящий тебя твой Гиляй. 1931 год. Москва, январь. При этом и «Записки москвича» — только что вышли». Меня всегда поражала память Владимира Алексеевича. Тридцать пять лет назад я рассказал ему о своей службе в трактире и сам обо всем этом забыл, а он все это долго и ярко помнил. После выхода в свет третьей книги «Записки москвича» началась подготовка четвертой, получившей потом заглавие «Друзья и встречи», вышедшей в 1934 году. 126
К этому времени автор закончил свой новый труд «Москва газетная». Получилась интереснейшая книга. В ней Гиляровский, как очевидец и участник событий того времени, ярко осветил быт и нравы газетного мира столицы за четверть века. При жизни Владимира Алексеевича из этого труда было напечатано в периодике не более листа. Кроме того, тогда же подходила к концу работа над рукописью «Люди театра», названная повестью актерской жизни, работа над которой была начата вскоре после Октябрьской революции. Книга вышла в свет уже после смерти писателя. За год до своей смерти Владимир Алексеевич приступил к подготовке второго издания книги «Москва и москвичи», которая вышла в свет в его последней авторской редакции в 1935 году в издательстве «Советский писатель». Немало времени Владимир Алексеевич уделял лирике, а также работе в периодических изданиях. Его статьи появлялись в «Известиях», «Прожекторе», «Красной ниве», «Огоньке», «Эхе», «Ленинграде», «На вахте», «Всемирной иллюстрации», «Вечерней Москве» и др. Статьи касались прошлого Москвы, они вошли потом частично в его отдельные издания, появлялись также статьи и по разным другим вопросам. Надо было видеть, какой подъем и нравственное удовлетворение испытал престарелый Владимир Алексеевич, когда закончил свою книгу «Москва и москвичи» и отправил ее в издательство «Советский писатель». Этой книгой он подводил итоги своей долгой жизни и литературной деятельности. Много было вложено в нее огня, души и труда. Описывая старую Москву, он, по существу, отобразил старую Россию. На фоне уходящего рисовалась ему теперь новая Москва и Россия, новая жизнь. На глазах у него не по дням, а по часам росла, ширилась новая столица. «Там, где недавно еще на моей памяти, — пишет он в предисловии, — были болота, теперь — асфальтированные улицы, прямые, широкие. Исчезают нестройные ряды устарелых домишек, на их месте растут новые огромные дворцы. Один за другим поднимаются первоклассные заводы. Недавно гиблые окраины уже слились с центром и не уступают ему по благоустройству, 127
а недавние деревни становятся участками столицы. В них входят стадионы — эти московские колизеи, где десятки и сотни тысяч здоровой молодежи развивают свои силы, подготовляют себя к геройским подвигам...» «Москва, — добавляет он, — уже на пути к тому, чтобы сделаться первым городом мира. Это стало возможным только в стране, где Советская власть». На склоне дней Гиляровский описывал тяжелое прошлое, ставшее невозвратным, и видел, что его родной народ нашел наконец свою счастливую долю. Когда редакция газеты «Известия» поручила ему в 1924 году написать статью об уничтоженных трущобах, он, написав ее, отметил с особым удовлетворением: «Зрительная память о нем (о Хитровом рынке) останется теперь только на сцене Художественного театра в декорации третьего акта «Дна»х. Отправив книгу в издательство, он с неподдельной радостью сказал: «Чувствую себя счастливым и помолодевшим на полвека». И тут же добавил: «Моя книга найдет своего читателя». Острое природное чутье и тут ему не изменило: книга «Москва и москвичи» читается с большим интересом, она переиздавалась несколько раз большими тиражами. Но сам он этой книги не видел: она вышла в свет спустя два месяца после его смерти. В книге «Мои скитания» он отмечает, что 1882 год был первым годом ученичества в его литературной работе. Тогда открылась Всероссийская художественная выставка. На него, как на недавнего провинциала, выставка, всколыхнувшая Москву, произвела огромное впечатление. Он, как представитель прессы, не уходил с Ходынки, пылился там по целым дням, у него была масса неожиданных встреч, новых знакомств. С этого года, говорил он, я стал настоящим москвичом. В предисловии к «Москве и москвичам» он пишет: «Я — москвич! Сколь счастлив тот, кто может произнести это слово, вкладывая в него самого себя. Я — москвич!» Полвека с лишним носил он это почетное звание, крепко любя Москву, и ей он на старости лет больше всего отдал свои силы. 1 «Известия», 24 августа 1924 года, 192/2227.
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ Солнечная, теплая осень 1935 года. Дорожки московских бульваров густо усеяны опавшими листьями. В Столешниках, в квартире В. А. Гиляровского, открыты окна, распахнуты настежь двери балкона — сейчас нужно много света и воздуха. На стене кабинета Владимира Алексеевича висит его портрет кисти народного художника СССР А. М. Герасимова, замечательный по сходству и выполнению; писатель изображен у себя на даче, среди зелени, сидящим около стола, покрытого белой скатертью. Его фигуру обильно заливает знойный солнечный свет. На столе полевые цветы, тарелка крупной аппетитной клубники; он сидит с традиционной табакеркой в руках, полный сил, бодрый и радостный, каким был всю жизнь. А у противоположной стены, сплошь завешанной картинами больших русских мастеров — Саврасова, Левитана, Архипова, Поленова, — лежит в постели сам писатель, больной, престарелый, ему идет уже восемьдесят третий год. У его кровати — дубовая тумбочка, заваленная тетрадями, записными книжками, бумагой, карандашами. Время ог времени Владимир Алексеевич делает заметки, что-то записывает — писательская потребность у него неукротима. В старости Л. Н. Толстой говорил, что жизнь его уже на исходе, а задуманных работ на сорок лет. На многие годы было работы и у В. А. Гиляровского. Бывая в притонах темной Москвы, кого-кого он там не встречал, каких вообще невысказанных тайн и всяких бывальщин 9 Н. Морелов 129
не хранил в своей богатой памяти. Он мечтал осветить этот мир во всех подробностях. Собирался также написать книгу о владельцах многих московских особняков, преступно обогатившихся и ставших впоследствии родоначальниками громких фирм. Все это было бы интереснейшим дополнением к его замечательной книге «Москва и москвичи». Были у него и другие неподнятые темы. Октябрь, как он говорил, развязал ему язык, но пришел для него слишком поздно. Зрение у Владимира Алексеевича с годами ослабло, и слышал он плохо. Глухота явилась у него следствием простуды. В 1926 году, на восьмом десятке лет, писатель узнал, что на Неглинке снова ведутся какие-то работы по исправлению русла. Пройдя сорок лет назад эту зловонную клоаку от Самотеки до Трубной площади, он решил тряхнуть стариной — спустился вновь под камни мостовой у Сандуновских бань. О своих впечатлениях он написал статью и сдал ее в «Вечернюю Москву», но в подземелье простудился и слег в постель. Каждому не по себе бывает у постели больного. Не находишь темы для разговора, уходят куда-то слова, не скажешь ничего значительного. Но с Владимиром Алексеевичем всегда бывало весело. Не успел я с порога произнести слов приветствия, как он сейчас же узнал меня по голосу, оживился, быстро приподнялся на локте и протянул руку с приветливой и вместе с тем радостной улыбкой. У кровати стул, я присел. Вошла Надежда Владимировна, его дочь, с ярким букетом астр и поставила их на тумбочку. Он по-ребячьи обрадовался этому вниманию и сейчас же с его уст срываются стихи: Цветы осеиыие милей Весенних первенцев полей!.. — Как вы себя чувствуете? — спрашиваю. На этот вопрос он мужественно и с тем же веселым лицом отвечает: — Нахожусь в блаженном успении... Шутливый ответ всегда готов сорваться у него с языка. Профессор Одинцов, удаливший ему остро болевший глаз в клинике, пришел на другой день в палату узнать, в каком он состоянии. 130
Портрет В. А. Гиляровского работы Л. АГ Герасимова. 9*
— Спасибо, вы удалили мне глаз, и я увидел свет, —- ответил Гиляровский. Глухота для такого человека, как он, впаянного в жизнь всем своим существом, наблюдательного, всем интересовавшегося, была ужасным недостатком. Но и тут он стоически отшучивается: — Ничего... Меньше буду слышать глупостей. Перед посетителем все тот же большой, интересный человек. Всякий, кто приходит его навестить, приносит с собой к постели больного оживление; посещения создают как бы ветер, струю свежего воздуха, наполненную кислородом, ударяющую в потухающий костер, и больной начинает пламенеть, искриться... Блестками остроумия сверкает речь Владимира Алексеевича. На вопрос: «как вы себя чувствуете?» — у него уже готов ответ. Он декламирует: Пусть смерть пугает робкий свет, А нас бояться не понудит: Когда живем мы, — смерти нет, А смерть придет, — так нас не будет. Голос у Владимира Алексеевича еще сильный, властный, способный на атаманский окрик, и его тонко отточенные строки бодрят. Он каждый раз найдет сказать что-то заметное, новое, реже серьезное, чаще шутливое. Заговорил о врачах: — Банки прописали. — По его лицу пробегает тонкая, ироническая улыбка. — Ухандакался. Сколько было силищи, и какой! Думал, что памятник Минину и Пожарскому раньше меня развалится. Показав мне рукой наклониться к нему ближе, он шепотом спрашивает: — Есть здесь кто-нибудь? — Нет, никого, — отвечаю ему, — мы одни. — Никогда не думал, — говорит он, — что так долго придется валяться... Он роется в бумагах на тумбочке, достает лист и просит прочитать. На листе стихотворение. Читаю: Я вижу даль твою, Россия, Слежу грядущее твое, Все те же нивы золотые, Все тот же лес, зверей жилье. 132
Пространства также все огромны, Богатств на миллион воков. Дымят в степях бескрайних домны. Полоски рельсовых оков Сверкают в просеках сосновых И сетью покрывают дол, И городов десятки новых, И тысячи станиц и сол. Пески немые Туркестана Покрыты зеленью давно. Их с мрачной джунглей Индостана Связало новое звено. Покой и мир. Границ казенных Не ведает аэроплан, При радио нет отдаленных, Неведомых и чуждых стран. На грани безвоздушной зоны При солнце и в тумане мглы Летят крылатые вагоны И одиночные орлы. То там, то здесь дымят гиганты, Солончаки рвут трактора, Изобретатели — таланты, Еще незнамые вчера, Сегодня украшают сферы, Рвут стратостаты стратосферы... А под Москвою—в путь подземный Незримо шествует метро... — Набросал, — говорит он, — начал давно, а закончить... не успел... нет... Больше двух месяцев я не видел Владимира Алексеевича, выезжал из Москвы по разным делам, был в Кисловодске. В мае 1935 года он писал мне в Кисловодск: «...спасибо, что порадовал письмом, я ждал его с нетерпением. Сегодня это письмо пишу в столовой и роюсь в папках, давно их не видел. Ах, как бы я посмотрел звездное небо с «Красных камней»! Какие интересные продолжения старой моей бродяжной жизни! Я тебе говорил, что добавляю для нового издания «Моих скитаний» многое о степи. К ним я закончил только вчера предисловие, которое читатель сразу не поймет, а потом, читая книгу, будет возвращаться к предисловию. Всего будет на странице шесть строк с заглавием: «От автора». Вот они: 133
Я рожден, где сполохи играли, Дон и Волга меня воспитали, Жигулей непролазная крепь, Снеговые табунные дали, Косяками расцветшая степь И курганов довечная цепь. Напиши мне, как ты понял это предисловие?» А потом он открывает «секрет» своего творчества. «Это, — пишет он далее, — первое стихотворение в жизни, которое я «сделал». Я никогда не «делал» стихов — они лились у меня сами собой. Недели две я его чеканил и последнюю строчку дал только вчера — а то начала не хватало, где я родился. Снеговая табунная степь — это ясно, что Задонская. Как я завидую тебе, что ты под этим звездным небом, в лермонтовских краях!» Потом он с литературных тем переключается на житейские и, как истый жизнелюб, пишет: «Эх, выпил бы я по-прежнему в Читаевском духане кахетинского, поел бы шашлыка с зеленью. А после него компот из фруктов запил бы чудным легким вином с «Верблюжьей горы». Вино называлось «Чивели». «А то, бывало, — вспомнилось ему, — с кем-нибудь из друзей верхом в ночь мимо кабардинских табунов махнешь на Бермамыт солнечный восход встретить, а иногда в облаках и свой портрет увидеть! Устал... Твой Гиляй. 12/V 1935 год». По возвращении в Москву я навещал больного почти ежедневно, появлялся в разные часы, и, как только усаживался у его постели, разговор у нас заходил прежде всего о московских новостях. Сообщаю ему однажды приятную весть: — Вашу книгу «Москва и москвичи» издательство отправило в типографию. Он очень оживился, повеселел. — Может быть, скоро гранки посмотрим? — спросил он. У меня чуть было не сорвалось: «Да, да, конечно, скоро», хотелось порадовать и ободрить Владимира Алексеевича. Но сорокалистную книгу нельзя было скоро набрать, прочитать, исправить и затем прислать автору, тем более, что в набор она была отправлена в Симферополь. — Зайду завтра в издательство, уточню, когда дадут гранки, — пообещал я, 134
— Зайдешь? Хорошо... — с удовлетворением ответил он и продолжал: — Люблю я больше всего свою книгу «Мои скитания», о бродяжных днях юности, а «Москва и москвичи» — книга особенная. — Он задумался, потом сказал: — Каждый уголок Москвы изучил, каждый метр площади измерил, наблюдал ее со всех концов — с птичьего полета, промелькнув над ней на воздушном шаре, с колокольни Ивана Великого, с высей ресторана Крыв кина на Воробьевке, с Поклонной горы... С империала,— улыбаясь, добавил он и спросил: — Помнишь, что такое империал? — Второй этаж конки, без крыши, там билет стоит три копейки вместо пятачка. — Старина... — сказал он. — Любил я ездить на империале, с крыши конки любовался Москвой и наблюдал. Он стал декламировать отрывок стихотворения «Москва»: ...Люблю Москву с горы Поклонной, С высоких Воробьевых гор, Кремль вековечный, непреклонный И улиц путаный узор, Кольцо зеленое Садовой... Он остановился и, уже утомленный за день, задремал, потом очнулся, повернулся к тумбочке, порылся в бумагах, достал какую-то тетрадь, опять положил на место и стал декламировать. Слышу знакомые строки: Неслись туманные кометы, Мелькали солнца перед ним, Темнели мрачные планеты, И светом ярко-голубым Горел рой звезд... Это он читает фрагменты из своей поэмы «Азраил» По бесконечности широкой, Суровый, грозный, одинокий, По небу мчался Азраил... Чтение утомляет его, он на мгновение останавливается, чтобы передохнуть. Вот он произносит еще одну строчку: Свершал он круг в мильон столетий... 135
И снова останавливается. Далее передаст слова Азраила о земле: ...И день и ночь над ней летали Ьа крыльях жители земли И вверх, в эфир, себя несли, И даже к солнцу захотели Направить дерзостный полет... Чтением фрагментов он отвечал каким-то своим мыслям, проводил какую-то аналогию с «Азраилом», жертвенно отдавшим себя на служение людям земли. Можег быть, в непокорном «Азраиле» он видел олицетворение непокорного духа своей замечательной эпохи, непокорных людей, творивших революцию, тоже жертвовавших своей жизнью в борьбе за лучшее и, в конце концов, победивших. Или, может быть, «Азраил» напомнил ему о взлетах его лучших дум и мечтаний, о лучших порывах, частью исполненных, а в большинстве незавершенных. В своей книге «Люди театра» он так отметил об уходе на Волгу: «...в один прекрасный день я решил осуществить свою мечту — бежать на Волгу, в бурлаки, послужить угнетенному народу и, может быть, самому стать Стенькой Разиным». Сказывалось, что в жилах у него текла горячая, вольнолюбивая запорожская кровь. Он бросил как-то в разговоре: «Лист папиросной бумаги отделял меня от вступления в вольную «станицу». В прошлом «станицы» нападали на всякие купеческие корабли. Здесь, среди поволжской вольницы, он надеялся выдвинуться, стать атаманом, Стенькой Разиным, и повести людей на восстание. Так мечталось в юности. Впоследствии в поэме «Степан Разин» Гиляровский говорит: Ведь я иду не на разбой, Не на беду народу, Иду в открытый, честный бой За правду и свободу. Эти вложенные в уста Разина слова передавали мысли писателя. К счастью, в «станицу» он не попал, а потом оставил свои намерения. Он говорил и писал: «Быть бы мне в «станице», да только несчастье с Репкой спасло 136
меня от этого». Репка, о котором он упоминал, верховод бурлаков, был арестован и закован в кандалы. ...Владимир Алексеевич продолжал чтение «Азраила»: ...Земля, земля, ты пробудила Впервые мысли луч во мне, Меня влечет впервые сила К твоей цветущей стороне... — Фу!.. Устал... И тебе наскучил чтением, — прервал он вдруг себя. — Вам известно, «Азраила» я знаю наизусть, но я с удовольствием прослушал еще раз эти отрывки в вашем чтении. — Первым, кому я читал «Азраила», — сказал он,— был А. П. Чехов. Я просил его высказать свое впечатление и посоветовать, не надо ли чего исправить. Он ответил: «Хорошо, оставь так, как есть». А когда я прочитал Власу Дорошевичу, тот ошеломил меня ответом, он сказал: «На памятник бьешь, Гиляй!»—И он от души рассмеялся, вспомнив ободряющий ответ друга. — А вы помните, как мы попали когда-то к профессору Церасскому? — спросил я. — А-а-а... К астроному? Помню. — Вы тогда читали ему тоже отрывки из «Азраила». — Как же... Старик-звездочет просил некоторые места повторить, значит, понравилось, а потом сказал: «Чудесная космическая фантазия», помню... Вспомнили и Цензурный комитет, куда «Азраил» в свое время посылался для получения разрешения к печати. Начальник комитета Назаревский, ознакомившись с содержанием, сказал автору: «Вы в поэме вывели какого-то космического бунтаря, космического нигилиста». Этого было достаточно, чтобы поэма в те времена не увидела света. «Азраил» был написан в 1899 году. Это был страшный год в жизни автора, он находился тогда в Белграде, в то самое время, когда там произошло покушение на короля Милана. В. А. Гиляровский мог сказать о себе в то время словами Макбета: «Прекраснее и страшнее не знаю дня». Прекраснее потому, что все кончилось тогда благополучно, он получил большое моральное удовлетворение, и страшнее потому, что все это могло кончиться кровью. 137
Мы вспомнили с ним это далекое прошлое. Я задал вопрос: — Приходится поражаться вашему мужеству: как это вы могли решиться тогда отправить в газету «Россия» телеграмму, порочащую короля? Ведь вы рисковали жизнью... И если бы вам не помогли друзья из «Душан Сильного»... Он ответил: — Все в жизни у меня выходило само собой, просто, без всякой натуги, без особых колебаний и размышлений. Решил — и сделал. Он возвратился из Белграда в крайне взбудораженном состоянии и должен был поехать куда-нибудь для отдыха, чтобы рассеяться и окончательно прийти в себя. Сначала он отправился в Нижний Новгород, провел там некоторое время вместе с М. Горьким, а потом перебрался к друзьям в донские просторы. Там, на Дону, под впечатлением пережитых бурь в Сербии и написал первый вариант «Азраила». Прихожу в Столешники в середине дня и вижу, у постели Владимира Алексеевича собрались все домашние: Мария Ивановна, Н. В. Гиляровская-Лобанова, ее муж В. М. Лобанов. В кабинете в сдержанном тоне происходят объяснения. Из разговоров улавливаю, что к Владимиру Алексеевичу пригласили доктора, и доктор скоро должен прийти, а больной почему-то возражает. Увидев меня, Мария Ивановна полушутя-полусерьезно говорит: — Гиляй, пришел Николай Иванович. Я поставлю вопрос на голосование, ты останешься в меньшинстве. Это неожиданное заявление крайне рассмешило его, и он, зная, что я соглашусь с Марией Ивановной, поспешил ответить: — Маня, милая, пусть будет по-твоему. Скоро раздался звонок. В соседних комнатах послышалось движение, хлопанье дверей. Затем в кабинет вошел приглашенный доктор в сопровождении бывшей кормилицы Екатерины Яковлевны, почти сорок лет прожившей в доме Гиляровских. Мы, за исключением Марии Ивановны, вышли в столовую. Доктор уделил больному много времени и внимания. 138
А когда после его ухода я вошел к Владимиру Алексеевичу, он, показывая рукой на рядом стоящий небольшой шкафчик, сказал: — В нем хранится у меня давнишняя бутылка замечательного шампанского «Ли». Я берегу ее на самый торжественный случай. — Он тонко улыбнулся и продолжал: — Когда мне станет еще хуже, я соберу вас всех, близких мне, сам открою спрятанную бутылку, налью каждому из вас по бокалу шампанского, скажу каждому по экспромту и с поднятым искристым бокалом весело, радостно сойду на нет. Довольно... было пожито!.. Он говорил это тоже с веселым, радостным лицом и обдуманно. Надев очки, он порылся в бумагах на тумбочке, отыскал небольшой листок и подал его мне со словами: — Я все собираюсь дать тебе прочитать это, по все не мог найти... Беру листок, читаю заглавие: «Друид». Первая строка стихотворения поражает своей оригинальностью: В последний раз остановлю я солнце... Вечерело. Я безотчетно взглянул в окно, солнце еще сверкало заходящими лучами. Продолжаю читать: Быть может, кто-нибудь Придет сюда из посвященных, Кому я мог бы передать познанья, Веками скопленные... За последнее время Владимир Алексеевич был забывчив, нередко с одной темы переходил на другую. И теперь не дал мне докончить чтение, заговорил о другом. — Никто от нас с тобой в жизни не плакал, — начал он и остановился, затем через секунду, передохнув, продолжал:— Никому мы не сделали никакого зла. Душа моя чиста... Чиста совесть... Как у новорожденного. Чувствую, как мне легко будет на росстанях. Об этом мне хотелось тебе сказать. Эти сердечные, откровенные признания, сказанные с просветленным лицом, по-настоящему взволновали. Признания были не чем иным, как исповедью, исповедью краткой, но исчерпывающей. В скупых словах он раскрыл настежь свой облик, кристальный, без единой соринки, 139
как первозданный источник. Открыл свою душу и навел на раздумье. О чем в этот предвечерний час говорилось? «С поднятым бокалом сойду на нет», «В последний раз остановлю я солнце», затем идет его исповедь. Ему мерещилось страшное, перед его глазами маячили росстани, а он будто запамятовал страх смерти и учил настойчиво: изыми этот страх и самое слово о нем из своего сознания, как изымают «худую траву из поля вон», и тебе будет доступно мужество смелых и спокойствие мудрых. Он ясно представлял себе, что уходит из жизни. Мне вспомнились слова А. И. Куприна, написанные Владимиру Алексеевичу Гиляровскому, а затем включенные им в «Гранатовый браслет», слова такие: «Да святится имя твое!» Давно это было. Александр Иванович хорошо знал и любил Владимира Алексеевича и этой искренней и трогательной записью выразил ему свое сокровенное восхищение. Состояние здоровья писателя резко ухудшалось. В газетах появилось извещение о его болезни. В нем говорилось: «Старейший писатель В. А. Гиляровский, за последние годы выпустивший ряд книг, характеризующих жизнь и быт Москвы, очень серьезно болен. Лечащие врачи признают положение больного крайне тяжелым». Это было в конце сентября 1935 года. В таком состоянии он не мог уже сам открыть, как того хотел, спрятанный сосуд искрометной влаги, сказать близким по экспромту и чокнуться с ними пенистым прощальным бокалом. В хмурую полночь первого октября его не стало... Таким остался в моей памяти Владимир Алексеевич Гиляровский, этот высокоодаренный, огромной души человек, полсотни лет занимавший яркое положение в литературной и художественной жизни Москвы на стыке двух веков.
ОБ АВТОРЕ КНИГИ За свою долгую жизнь Владимир Алексеевич Гиляровский был знаком со множеством людей разных возрастов, общественных положений и разных состояний, с которыми был крепко связан, которых любил, ценил и щедро одаривал неисчерпаемыми запасами широченной души. Среди таких людей, пожалуй, не было ни одного, кого бы так нежно и преданно он любил, к кому бы так отечески внимательно относился, как к Николаю Ивановичу Морозову. В окружении людей, связанных с В. А. Гиляровским, понимавших размах его одаренной натуры, богатство и разнообразие природных данных, пскрометность веселости, неистощимость энергии и поражающей благорасположенности, Н. И. Морозов, или, как до конца своих дней называл его В. А. Гиляровский, Коля, по сердечности и личной привязанности занимал особое место. Происходило ли это оттого, что В. А. Гиляровский быстро открыл и заметил большие природные задатки смышленого рязанского мальчугана, или оттого, что зоркий провидец человеческого «.нутра» ясно заметил в нем какие-то привлекающие качества, но молниеносно, как это частенько случалось с В. А. Гиляровским, между известным москвичом и юным рязанцем установилась тесная связь и неразрывные взаимоотношения. В. А. Гиляровский, оценив возможности Н. И. Морозова, начал усиленно «натаскивать» его на газетную работу, приучать к ней, рассказывать о ее привлекательных сторонах, которой был всегда увлеченно предан, которую ценил в своей разножанровой литературной деятельности. В увлечении В. А. Гиляровского газетной работой сказывалось и то, что она давала «разрядку» неистощимой увлекательности его кипучего жизнелюбия. Н. И. Морозов, поселившись в семье В. А. Гиляровского, стал постоянным его спутником по редакциям, участником особенно от- 141
ветственных расследований московских событий, до которых был великий охотник «всезнайка» дядя Гиляй. Н. И. Морозов быстро погрузился в мир литературных дел и интересов, которыми жила и дышала квартира В. А. Гиляровского в Столешниковом переулке, быстро вошел в атмосферу й обстановку литературной Москвы, в непосредственное общение с людьми, создававшими литературный и художественный ум и талант столицы, определявшими горизонты культурного состояния страны конца прошлого и начала нынешнего столетия. Ставший как бы личным секретарем В. А. Гиляровского, постоянно'всюду с ним бывавший, хорошо знавший его литературные дела и обязанности, Н. И. Морозов начал понемногу пробовать свои силы, писать стихи и небольшие рассказы. За подписью «Н. Столешников» начали печататься, сперва в периферийных газетах, а потом и в московских еженедельных журналах стихи и рассказы Н. И. Морозова. В. А. Гиляровский отечески «потакал» этим литературным занятиям Н. И. Морозова, не жалел для этого ни сил, ни времени, и начинающий писатель всегда с благодарностью вспоминал указания, советы и замечания своего руководителя. И. И. Морозов любил и ценил В. А. Гиляровского как отца и свои сыновние отношения к нему сохранил на всю жизнь. Оба они любили родную Москву искреннейшей, преданной любовью, оба жадно вглядывались в ее быт и ее людей и по мере своих сил и возможностей отражали в своих произведениях то, что видели, замечали и чем восхищались. В книге «Сорок лет с В. А. Гиляровским» Н. И. Морозов воспроизвел не только жизненный облик одного из ярчайших москвичей стыка двух эпох, по и рассказал о многих интересных впечатлениях, об обстановке, в которой жил и работал В. А. Гиляровский, как он писал свои книги, до настоящего времени неизменно любимые советскими читателями, особенно молодежью. В книге Н. И. Морозов отразил пе только малоизвестные факты из жизни одаренного писателя-москвича, но и рассказал о некоторых явлениях тогдашней литературной действительности, о некоторых москвичах и о многом, что в настоящее время, может быть, рассказать уже и затруднительно. Неожиданная, молниеносная смерть в полночь с 29 на 30 апреля 1963 г., прекратившая жизнь Н. И. Морозова, не дала ему возможности подписать к набору выпускаемую в настоящее время книгу, в которую он вложил много любви и преданности к своему воспитателю, учителю и другу. В. М. Лобанов
содержание Знакомство с В. А. Гиляровским 3 Четверть века в литературе. Мастер экспромта .... 40 В Столешниках 52 Гиляровский в жизни 93 Гиляровский — общественный деятель . 105 Летописец старой Москвы 111 Последние дни 129