INSTITUTE OF PHILOSOPHY RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES
PHILOSOPHICAL GENERATIONS
Compiled and edited by Yulia V. Sineokaya
LR.C Publishing House Moscow 2022


РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК институт ФИЛОСОФИИ
ФИЛОСОФСКИЕ ПОКОЛЕНИЯ
Автор идеи, составитель и ответственный редактор Ю. В. Синеокая
Издательский Дом ЯСК Москва 2022


Философские поколения / Автор идеи, сост. и отв. ред. Ю. В. Синеокая. —
М.: Издательский Дом ЯСК, 2022. — 1232 с, ил.
ISBN 978-5-907290-83-9
Эта книга — особый документ истории философии в России, групповой автопортрет
отечественных философов середины XX — начала XXI столетия, летопись московского
философского сообщества, рассказанная участниками описываемых событий от первого
лица. Исследование философских поколений важно для восстановления человеческого
контекста развития философии, вне которого многое останется непонятным. Путь познания
от поколенческого типа к текстам не менее важен, чем привычный путь от текстов. Понятие
«философское поколение» может быть использовано как ключ к интерпретации истории
философии. Поколенческий подход позволяет изменить привычную оптику, сфокусировать
внимание исследователей на экзистенциальных, личных связях внутри
профессионального сообщества, что проясняет взаимовлияния ученых, определяющие рождение и
развитие философских идей. Издание приурочено к столетию Института философии РАН,
создание которого положило начало институционализации философских исследований
в России, и иллюстрировано фотопортретами авторов времен их вхождения в профессию.
This book is a special document in the history of philosophy in Russia, a group self-portrait of
Russian philosophers of the mid-twentieth and early twenty-first centuries, a first-person chronicle
of the Moscow philosophical community, narrated by the participants of the events described.
The study of philosophical generations is important for the restoration of the human context of
the development of philosophy, outside of which much will remain incomprehensible. The path
from generational type to texts is no less important than the familiar path from texts. The notion
of the "philosophical generation" is used as a key to interpreting the history of philosophy. The
generational approach allows us to change the usual optics, to focus the attention of researchers on
existential, personal ties within the professional community, which clarifies the mutual influences
of scholars that determine the birth and development of philosophical ideas. The publication is
timed to the centenary of the Institute of Philosophy, RAS, whose creation marked the beginning
of the institutionalization of philosophical research in Russia, and illustrated with photographic
portraits of the authors from the time of their entering the profession.
© Ю. В. Синеокая, сост. и отв. ред., 2022
© Издательский Дом ЯСК, 2022

Столетнему юбилею
Института философии РАН посвящается


ОГЛАВЛЕНИЕ
Синеокая Ю. В. Предисловие. Голоса философов 13
Глава I. Философские поколения 1920-х и 1930-1940-х годов
Корсаков С. Н. Советские философы поколения 1920-х годов 29
Корсаков С. Н. Философы военного поколения 97
Глава II. Философское поколение 1950-х годов
Дубровский Д. И. О моем философском поколении «пятидесятников», философии и философах. Факты и размышления 143
Лапин Н. И. Об осевом поколении российских философов XX столетия 194
Белкина Г. Л. Такой далекий 1948-й 216
Сухов А. Д. Начинал в 50-е 224
Глава III. Философское поколение 1960-х годов
Гусейнов А. А. Философия шестидесятников как общественное явление 237
Лекторский В. А. Мое философское поколение 267
Соловьев Э. Ю. «Философы-шестидесятники»: послевоенное братство отцов и детей 285
Мотрошилова Н. В. О моем поколении 318
Степанянц М. Т Открытое миру поколение 347
Неретина С. С. Инакомыслящие 377
Розин В. М. Как я вижу вклад моего поколения в философию 429
Кузнецова Н. И. Угольки воспоминаний 455
Пружинин Б. И. Мое поколение шестидесятых 477
Глава IV. Философское поколение 1970-1980-х годов
Доброхотов А. Л. «Рожденные в года глухие...» 491
Лысенко В. Г. «Человека никто не может освободить» 503


Оглавление
8 Шохин В. К. Мои 1970-е 540
Сорина Г. В. Логика. Логики. Судьба 553
Никольский С. А. Появилась возможность узнать, как на самом деле устроена жизнь... (О себе как части поколения, жившего в середине 80-х — середине 90-х годов прошлого века) 583
Блауберг И. И. История философии как выбор и путь 597
Зубец О. П. Поколение потерь (эссе на заданную тему) 612
Быкова М. Ф. Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения 627
Кара-Мурза А. А. О нашем поколении 657
Костикова А. А. Философский идеал образованности: поколение
предан(н)ых 671
Глава V. Философское поколение 1990-х годов
Васильев В. В. Поколение свободной России 681
Ванчугов В. В. Изобретая свободу 692
Синеокая Ю. В. Философское поколение эпохи перемен 700
Межуев Б. В. Новая Атлантида, Касталия, Телемское аббатство 714
Козырев А. П. Мы — поколение оптимистов 732
Анашвили В. В., Чубаров И. М. Настоящее прошедшее 748
Никифоров О. В. Che vuoi? (Выбор философского (МГУ) и попытка «Логоса» 1990-х) 756
Михайлов И. А. Мифы наших поколений 769
Глава VI. Философское поколение 2000-х годов
Жаворонков А. Г. Время поисков 827
Михайловский А. В. Мое «философское поколение» 838
Павлов А. В. О значении одного периодического издания для истории философских поколений в России 851
Антоновский А. Ю. Цинично я гляжу на наше поколение 862
Беседин А. П. Ответ на вопрос: что такое философское поколение? 870
Иванов Д. В. От поколения континентальной философии к поколению аналитической философии 880
Куслий П. С. Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии.... 896 Труфанова Е. О. Философы на рубеже XXI века: о «философском поколении» нулевых 925
Прокофьев А. В, Ускользающие поколения 936
Жукова О. А. Способ быть, или Межпоколенческая преемственность творческого опыта 948
Попова О. В. Мое нефилософское поколение 970


Пирожкова С. В. Кто я, философ-миллениал, и кем могу стать? 991 9
Гаспарян Д. Э. Философия как призвание и профессия: история становления философа в России, рассказанная от первого лица 1014
Глава VII. Философское поколение 2010-х годов
Логинов Е. В., Мерцалов А. В., Юнусов А. Т. Философское кафе 1041
Афанасов Н. Б. Фрагментация как стратегия поколения 1071
Подорога Б. В. Спекулятивный реализм для философских «миллениалов»... 1084
Сафронова Н. Д. Лицо миллениала 1093
Аронсон Д. О. Три интервью с моим поколением (Е. И. Хан, И. А. Воронцов, М. Ю. Фрункин) 1102
Кочеров О. С., Ложкина А. В., Руденко Н. В., Рыков С. Ю. Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века 1120
Белоногов И. Н. Кричащие машины. Пустынные хроники 1147
Марчукова Е. С. Размышления о философском поколении как вид духовной практики 1178
Винкельман А. М. Поколение — это глагол 1187
Summaries 1197
Contributors 1223
Оглавление


CONTENTS
Yulia V. Sineokaya. Editors Preface. Voices of Philosophers 13
Chapter I. Philosophical generations of the 1920s and 1930-1940s
Sergei N. Korsakov. Soviet Philosophers of the 1920s Generation 29
Sergei N Korsakov. Philosophers of the War Generation 97
Chapter IL Philosophical generation of the 1950s
David I. Dubrovskiy. On my Philosophical Generation of the 1950s, Philosophy and
Philosophers. Facts and Reflections 143
Nikolay I. Lapin. On the Pivotal Generation of Russian Philosophers of the 20th Century 194
Galina L. Belkina. So Far Back in 1948 216
Andrei D. Sukhov. Starting in the 1950s 224
Chapter III. Philosophical generation of the 1960s
Abdusalam A. Guseynov. Philosophy of the Sixties Generation as a Social Phenomenon 237
Vladislav A. Lektorsky. My Philosophical Generation 267
Erikh Yu. Solov'ev. «Philosophers of the Sixties»: the Post-War Brotherhood of Fathers and Children 285
NellyV. Motroschilova. Of my Generation 318
Marietta T. Stepanyanzt. A Generation Open to the World 347
Svetlana S. Neretina. The Dissenters 377
Vadim M. Rozin. How I See the Contribution of my Generation to Philosophy 429
Nataliya I. Kuznetzova. The Embers of Memory 455
Boris. I. Pruzhynin. We are the Generation of the Sixties 477
Chapter IV. Philosophical generation of the 1970-1980s
Alexander L. Dobrokhotov. «Born in the Hard Years...» 491
Victoria G. Lysenko. «No One Can Set a Person Free» 503


Contents
Vladimir K. Shokhin. My 1970s 540 11
Galina V. Sorina. Logic. Logicians. Fate 553
Sergey A. Nikolsky. An Opportunity Offered Itself to Find out how Life Really Works... (About myself as part of the generation that lived in the mid-80s — mid-90s of the last century) 583
Irina I. Blauberg. History of Philosophy as a Choice and Path 597
Olga P. Zubets. Generation of Losses (essay on a given topic) 612
Marina F. Bykova. Finding yourself: sketches for a portrait of my generation 627
Aleksey A. Kara-Murza. Of our Generation 657
Anna A. Kostikova. The Philosophical Ideal of Scholarship: the Betrayed Generation of Devotees 671
Chapter V. Philosophical generation of the 1990s
Vadim V. Vasilyev. Generation of Free Russia 681
Vasily V. Vanchugov. Inventing Freedom 692
Yulia V. Sineokaya. The Philosophical Generation of the Age of Change 700
Boris V. Mezhuev. New Atlantis, Castalia, the Abbey of Telema 714
Aleksey P. Kozyrev. We are a Generation of Optimists 732
Valerian V. Anashvili, Igor M. Chubarov. The Present is the Past 748
Oleg V. Nikiforov. Che vuoi? (Choice of the philosophical (MSU) and the «Logos» attempt of the 1990s) 756
Igor A. Mikhaylov. Myths of our Generations 769
Chapter VI. Philosophical generation of the 2000s
Aleksey G. Zhavoronkov. The Time of Search 827
Aleksander V. Mikhaylovsky. My Philosophical Generation 838
Aleksander V. Pavlov. Concerning the Significance of One Periodical for the History of Philosophical Generations in Russia 851
Aleksander Yu. Antonovskiy. I Gaze with Cynicism upon our Generation 862
Artem P. Besedin. The Answer to the Question: What is the Philosophical
Generation? 870
Dmitry V. Ivanov. From the Generation of Continental Philosophy to
the Generation of Analytical Philosophy 880
Petr A. Kusliy. About a Past Life of mine in Domestic Philosophy 896
Elena O. Trufanova. Philosophers at the Turn of the Twenty-first Century:
on the «Philosophical Generation» of the Noughties 925
Andrey V. Prokofiev. The Elusive Generations 936
Olga A. Zhukova. A Mode of Being, or the Intergenerational Succession
of Creative Experiences 948
Olga V. Popova. My Non-Philosophical Generation 970


Contents
12 Sofia S. Pirozhkova. Who am I, a Millennial Philosopher, and What Can I Possibly Become? 991
Diana E. Gasparyan. Philosophy as a Vocation and Profession: the Story
of Becoming a Philosopher in Russia, Told in the First Person 1014
Chapter VII. Philosophical generation of the 2010s
Evgeny V. Loginov, Andrew V. Mertsalov, Artem T. lunusov. Philosophical Cafe 1041
Nikolai B. Afanasov. Fragmentation as a Generational Strategy 1071
Boris V. Podoroga. Speculative Realism for Philosophical Millennials 1084
Natalia D. Safronova. The Millennials Face 1093
Daniil O. Aronson. Three Interviews with my Generation (Ekaterina I. Khan,
Igor A. Vorontsov, Mikhail Yu. Frunkin) 1102
Nikolay V. Rudenko, Oleg S. Kocherov, Anastasia V. Lozhkina, Stanislav Yu. Rykov.
Young Orientalists in the Early Twenty-first Century 1120
Ivan N. Belonogov. Screaming Machines. Desert Chronicles 1147
Ekaterina S. Marchukova. Reflections on Philosophical Generation as a Type
of Spiritual Practice 1178
Anna M. Winkelman. Generation is a Verb 1187
Summaries 1197
Contributors 1223


Юлия Вадимовна СИНЕОКАЯ — член-корреспондент РАН, доктор философских наук, профессор РАН, заместитель директора Института философии РАН по научной работе, руководитель сектора истории западной философии Института философии РАН
ПРЕДИСЛОВИЕ
Голоса философов
В статье анализируется поколенческой подход к исследованию становления философской традиции. Философское поколение — мощный интеллектуальный паттерн со своей оптикой, проблематикой и методами исследования. Автор различает шесть философских поколений, живущих и работающих сегодня в России. Специфика философского поколения определяется экзистенциальным вкладом в философию людей, близких друг другу по опыту ученичества и интеграции в официальные и неофициальные философские институции, общностью интеллектуального фундамента. В случае философского поколения речь идет не просто о возрасте тех, кто «делает философию», а о появлении новой проблематики и нового отношения к самой философии, о производстве или освоении новых идей и смыслов, о новых трендах в обсуждении уже знакомых проблем и явлений, о новой социальной и культурной роли философии, о новом понимании мира и человека в целом, об изменении того, что называется «философским образом жизни». Изучение философских поколений важно для восстановления человеческого контекста развития философии. Путь познания от поколенческого типа к текстам не менее важен, чем привычный путь от текстов. Прочитывание истории философии как истории философских поколений фиксирует внимание исследователей на личных связях внутри философского сообщества (горизонтальных и вертикальных),


Ю. В. СИНЕОКАЯ
14 что прояснит как индивидуальный вклад мыслителей, так и взаимовлияния, определя¬
ющие рождение и развитие философских идей.
Ключевые слова: история философии, философские поколения, русская философия, философия советского периода, Институт философии РАН.
Поводом к размышлению о специфике философских поколений и их роли в становлении философской традиции стал 100-летний юбилей Института философии Российской академии наук, отмечаемый в 2021 году. Создание института положило начало институционализации философских исследований в России.
Со страниц книги звучат голоса всех философских поколений, представители которых работают сегодня в Институте философии, а также голоса университетских коллег, связанных с институтом общими проектами. «Философские поколения» — летопись московского философского сообщества, рассказанная участниками описываемых событий от первого лица, групповой автопортрет отечественных философов середины XX — начала XXI столетия.
Пройдут годы, нынешняя повседневность станет преданием, историки мысли каталогизируют написанное, сказанное и утаенное нами, вынесут прожитому нами свой приговор. Судить о нас они будут по праву живущих, ориентируясь на свое время, сравнивая нас с собой. Наша книга — документальное свидетельство, голос нас нынешних в диалоге с будущим, наше откровение о себе, образ нас таких, какими мы видим себя сами. Станет ли эта коллекция личных свидетельств подспорьем для тех, кто следует за нами, или же окажется ловушкой на их пути, я не знаю, но уверена, что для нас сегодняшних важно остановиться и вглядеться в себя, понять и определиться с собой и своим временем.
Говорить о своем философском поколении значит назвать тех, кого мы считаем своими учителями, и объяснить, чему они нас научили; дать себе отчет в том, что именно мы способны передать нашим ученикам; определиться с тем, кого мы считаем своими единомышленниками, а кого — оппонентами; рассказать о коллегах, общение с которыми сформировало нас в человеческом и профессиональном измерениях, о тех, в беседах с кем рождались наши идеи и формировались концепции; отметить как тех, в содружестве с кем мы реализовывали свои замыслы, так и тех, в споре с кем рождались наши истины.
Авторов книги я просила определить свою принадлежность к одному из шести нынешних отечественных философских поколений, раскрыть свое профессиональное кредо, рассказав о себе в контексте своего философского поколения, попытаться определить свой поколенческий миф.
Теперь, когда книга собрана, мне стал ясен главный маркер смены поколенческих парадигм, вычитываемый в каждой статье, — это ответ на незаданный мною авторам вопрос: вместе или в одиночку профессиональные философы занимаются философией? Отношение к философской работе как исключительно персональному, субъектному делу, обязывающему к уникальному образу жизни в пространстве самодостаточного мышления, характерно для поколений, входивших в философию


в 1950-е, 1970-1980-е и в 2000-е годы. Для большинства авторов из поколений 1960-х, 15
1990-х и 2010-х, напротив, философия — общее, коллективное дело.
Циклическая картина динамики поколений может вызвать ассоциацию с фатальностью смены времен года, однако важно подчеркнуть, что длина временных отрезков, на которых преобладает та или иная поколенческая парадигма, в случае философских поколений ощутимо различается, об автоматизме или «арифметической неизбежности» (Шлезингер) речь не идет. Никаких принятых в социологии ориентировочных временных рамок основных этапов прохождения поколенческого пути, кратных пятнадцати или двадцати годам, в случае философских поколений быть не может. Так, эпоха «семидесятников-восьмидесятников» растянулась почти на три десятилетия, а время «девяностодесятников» длилось максимум пять-шесть лет.
Термин «философское поколение» нов и пока еще не легитимен (его нет ни в философской энциклопедии, ни в словарях по культурологии и антропологии). Ближе всего по замыслу к «философскому поколению» понятия «символическое поколение», «интеллектуальное поколение» и «культурное поколение», хотя все они служат для отражения иной реальности.
Изучение философских поколений важно для восстановления человеческого контекста развития философии. Вне этого контекста многое останется неясным. Путь познания от поколенческого типа к текстам не менее важен, чем привычный путь от текстов.
Поколенческий подход к исследованию профессионального (философского) сообщества России можно обозначить как соединение экзистенциально-феноменологического и антропосоциокультурного подходов.
Войдет ли понятие «философское поколение» в научный обиход? Станет ли оно ключом к интерпретации истории философии? Ответ даст судьба этой книги. На мой взгляд, прочитывание истории философии как истории философских поколений поможет изменить привычную оптику, сфокусировать внимание исследователей на экзистенциальных, личных связях внутри профессионального сообщества (горизонтальных и вертикальных), что прояснит как индивидуальный вклад, так и влияния, определяющие рождение и развитие философских идей, а возможно, и обозначит новые вехи историко-философского маршрута.
В пользу реальной необходимости нового подхода свидетельствует востребованность изданий, подводящих к концепции «философских поколений». Прежде всего это недавно выпущенный том «Философия во множественном числе»1, представляющий оригинальные учения ушедших из жизни мыслителей, чья судьба была связана с Институтом философии РАН. Другим примером служит популярный двухтомник «Поколения ВШЭ», в одном томе которого ученики этого *
Предисловие
1
Философия во множественном числе / Сост. и отв. ред. А. В. Смирнов, Ю. В. Синеокая. М.: Академический проект, 2020.


Ю. В. СИНЕОКАЯ
16 университета рассказывают о своих учителях, а в другом — учителя о своих учителях2. Тут же уместно вспомнить и двухтомник под редакцией В. А. Лекторского «Философия не кончается... Из истории отечественной философии.XX век». В этом издании, давшем импульс к публикации известной серии из 22 томов «Философия России второй половины 20 века», представлены материалы двух типов: в одних речь идет о социально-исторических реалиях, в которых жили философы, а в других излагается суть их творчества3. Важно назвать и сборник «Философское сознание: драматизм обновления», под редакцией Н. И. Лапина4, и серию близких по жанру публикаций материалов теоретико-дискуссионного клуба «Свободное слово» (1988-2008), руководителем которого был В. И. Толстых5. В этих книгах философы говорят о себе сами. Поколенческому самосознанию философов посвящена и недавняя книга Михаила Маяцкого «Декорации/Зависимости. Оммаж Жаку Деррида. Штрихи к автопортрету одного философского поколения», изданная в серии библиотеки журнала «Логос»6, и давняя дискуссия «Шестидесятники — восьмидесятники» в журнале «Знание — сила»7.
Принципиальная новизна «Философских поколений» в том, что каждое поколение осмысляет и объясняет себя само. Книга дает представление о содержании философских парадигм, складывавшихся в российской философии на протяжении последних ста лет. Большая часть текстов включает в себя автобиографический
Юдкевич М. М., Иванова Ю. В. и др. Поколения ВШЭ. Учителя об учителях. М.: Издатательский дом ВШЭ, 2013.
Философия не кончается... Из истории отечественной философии.XX век: в 2 кн. / Под ред. В. А. Лекторского. Кн. 1:20-50-е годы; Кн. II: 60-80-е годы. М.: РОССПЭН, 1998. Философское сознание: драматизм обновления / Под ред. Н. И. Лапина. М.: Политиздат, 1991. Свободное слово. Интеллектуальная хроника десятилетия: 1985/1995 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Школа культурной политики, 1996; Свободное слово. Интеллектуальная хроника: 1995/1997 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Школа культурной политики, 1997; Свободное слово. Интеллектуальная хроника: 1998/1999. Альманах 1999 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: ИФ РАН, 2000; Свободное слово. Интеллектуальная хроника: 1999/2000. Альманах 2000 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: ИФ РАН, 2001; Свободное слово. Интеллектуальная хроника. Альманах 2001 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Прогресс-Традиция, 2003; Свободное слово. Интеллектуальная хроника событий. Альманах 2002 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Прогресс-Традиция, 2003; Свободное слово. Интеллектуальная хроника событий. Альманах 2003 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Прогресс-Традиция 2005; Свободное слово. Интеллектуальная хроника. Альманах 2004/2005 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Русский путь, 2005;. Свободное слово. Интеллектуальная хроника. Альманах 2005/2006 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Русский путь, 2006; Свободное слово: Интеллектуальная хроника. Альманах 2006/2007 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Русский путь, 2007; Свободное слово. Интеллектуальная хроника. Альманах 2007/2008 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: ИФ РАН, 2008.
Маяцкий М. Декорации / Зависимости. Оммаж Жаку Деррида. Штрихи к автопортрету одного философского поколения. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.
Шестидесятники — восьмидесятники: материалы круглого стола // Знание — сила. 1993. №4. С. 132-143.


Предисловие
экскурс в историю профессионального становления авторов. Нередко об одном 17
и том же философе рассказывается и как об ученике, и как об учителе. В нескольких эссе проводится параллель между проблемным полем отечественных и европейских поколений философов. Особый интерес, на мой взгляд, это издание представляет еще и тем, что в нем собрана коллекция поколенческих мифов — экзистенциальных меток, формул «птичьего языка», событий-триггеров и концепций-ключей, определяющих каждое философское поколение изнури.
Название пятой картезианской медитации Эдмунда Гуссерля «Раскрытие сферы трансцендентального бытия как монадологической интерсубъективности»8 звучит как формула концептуализации поколенческого мифа. Философское поколение — это духовная общность замкнутых на себя индивидуальностей-монад, которые, находясь в пространстве интерсубъективности, создают единое трансцендентальное поле смыслов — свою поколенческую мифологему, отражающую не сосуществование обособленных физических единиц, а умопостигаемое сообщество, живущее в трансцендентальной сфере духа и культуры. Образ прошлого трансформируется в интерсубъективный миф поколенческой группы, в памяти которой живет один и тот же исходный объект и одна и та же интенция его осмысления.
К каждому из авторов нашего труда я обратилась с просьбой дать свое определение понятия «философское поколение», ответить на вопрос о том, насколько правомочен и продуктивен для историко-философского анализа поколенческий подход. Мнения разделились с существенным перевесом в пользу нового подхода (пропорция получилась примерно 1:7). В том обстоятельстве, что ни один из моих критиков не отказался от предложения написать свою поколенческую историю, я вижу добрый знак.
Самыми большими скептиками концепции «философских поколений» оказались представители семидесятников-восьмидесятников. Правда, даже они не отрицали особую идентичность поколения шестидесятников в советский период, а некоторые признавали, что и рубеж восьмидесятых-девяностых тоже был временем появления особого философского поколения «девяностодесятников».
Главный аргумент «против» концепции философских поколений состоит в том, что «поколение» — понятие социологическое и уже в силу этого не применимо к философии, понимаемой как исключительно персональное, субъектное дело, как особый образ жизни в пространстве самодостаточного мышления. Ведь философ — одиночка, стремящийся подчеркнуть свою индивидуальность, отличить себя от всех остальных (то же самое можно сказать о поколениях художников, музыкантов или спортсменов). Таким образом, делается вывод, что категория «поколение» не может стать работающим инструментом анализа. Она не применима к людям, чья профессия философия, так как они не представляют собой показательное социальное явление и дистанцируются от социально значимых событий, «уединяясь в скорлупе своей мысли».
8
Гуссерль Э. Собр. соч. Т. IV. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001.


Ю. В. СИНЕОКАЯ
18 Второе возражение заключается в том, что настоящее философское поко¬
ление — это лишь единицы, призванные и востребованные временем, что перезагрузки традиций, разграничивающие поколения, случаются слишком редко, что «молчащие поколения» не в счет, что для формирования поколения необходимо ощущение призвания, миссии.
Третье сомнение вытекает из того обстоятельства, что социологические и биологические поколения формируются в борьбе «детей с отцами», а философское сообщество характеризуется преемственностью и взаимным почтением. Смена философских поколений не предполагает процесса преодоления новым поколением идей предыдущего. Для философских поколений неверна формула Алексиса де Токвиля: «каждое поколение — это новый народ». Напротив, сообщество людей, чья профессия — философия (как и научное сообщество в целом), нацелено на размывание границ между поколениями. Ученые с совершенно разным статусом смотрят друг на друга, в первую очередь, как на коллег, соработников по цеху.
Все эти возражения правомерны, если их предъявлять к тому понятию поколения, которое используется в повседневной жизни, с присущими ему классическими коннотациями. Но понятие «философское поколение» в той же мере не тождественно ни биологическому, ни генеалогическому, ни социально-психологическому пониманию поколения, как и пониманию поколения в архаическом библейском смысле. При его рассмотрении используется другая оптика. Классические метафоры «каравана» или «волн» для концепции философских поколений не работают. Однако отчасти применим классический социологический подход Мангейма (прежде всего понятия «социальная энтелехия» и «дух времени» (Zeitgeist)) и концепция Ортеги-и-Гассета, выстроенная на тезисе о том, что «современники» не являются «сверстниками». До определенной степени полезна и современная теория поколения (generation theory), использующая социологическую трактовку поколения, объединяющую неопределенное множество индивидов в зависимости от их возраста, специфической модели потребления и медиапредпочтений. В этом смысле говорят о поколениях «бумеров», «поколении X», «миллениалах» или «зумерах».
В случае философского поколения речь идет не просто о возрасте тех, кто «делает философию», а о появлении новой проблематики и нового отношения к самой философии, о производстве или освоении новых идей и смыслов, о новых трендах в обсуждении уже знакомых проблем и явлений, о новой социальной и культурной роли философии, о новом понимании мира и человека в целом, об изменении того, что называется «философским образом жизни».
Другая важная особенность философских поколений связана с межпоколенческими отношениями. В философии межпоколенческая полемика не носит характера «агонального диалога». Наряду с общностью людей одного поколения существует сильная межпоколенческая связь: философские поколения не вытесняют друг друга с исторической сцены, а перекликаются друг с другом, постоянно


поддерживая межпоколенческую дискуссию. Философские поколения живут вме- 19 сте и взаимодействуют. Идеи ушедших поколений не исчезают, а приобретают новую актуальность.
Понимаю, что в словосочетании «философские поколения» не только понятие «поколения», но и слово «философские» может вызвать вопрос. Однако в этом случае ответ прост. В книге речь идет о философах-профессионалах, тех, кто включен в академическую иерархию, овладел определенной суммой сведений, логикой, теорией аргументации и риторикой, использует специальную терминологию и методологию и следует принятым в научном сообществе этическим нормам и правилам цитирования.
Предчувствую, что меня могут упрекнуть в произвольном придании упорядоченного вида разнообразию, в том, что я, присвоив себе роль наблюдателя, своевольно фиксирую уникальность философских поколений, сортируя философов по поколенческим нишам. В свою защиту могу сказать, что не только полагалась на свою интуицию, но и ориентировалась на мнения авторов книги в отношении того, в каких философских поколениях они себя мыслят.
Очевидно, что философские поколения не существуют как однородные целостности, в каждом из них выделяеся группа мыслителей, окрашивающая представление о поколении в целом — это философы, выразившие в слове свое время, объединенные общими экзистенциальными переживаниями, общим «запахом биографии» (М. Гуревич), а не историко-социально-политическими характеристиками. Это люди с типическим складом судеб, характеров, жанров книг, библиографий.
Сложности схематизации поколенческой истории напомнили мне старую шутку о том, что красоту нужно измерять в метрах — на большом расстояни все кажутся восхитительными, а подходишь ближе — видишь изъяны, и прекрасных черт всё меньше. Сходным образом утратившие нюансы события далеких лет намного проще обобщать, выделяя наиболее существенные признаки: частные различия на расстоянии предстают незначительными, растворяясь в памяти до неразличимости. Давно минувшая жизнь кажется очищенной, проблемы — не погруженными в повседневность. Это позволяет лучше разглядеть многие вещи, важные и для нас сегодняшних. Становящаяся же на наших глазах реальность изобилует таким количеством бытовых подробностей и ярких отличительных черт, что сложно удержаться от желания учесть и обособить их все. Это обстоятельство ясно демонстрирует отличие поколенческого историко-философского подхода от подхода лингвистического, основанного на анализе отражения в языке коллективной памяти. Так, исследования, проводимые в НИУ ВШЭ, показали, что употребление прилагательного «далекие» с названиями десятилетий, не дает ожидаемого результата, в соответствии с которым чем дальше от нас эпоха, тем более далекой она должна выступать в языке. Например, слово «далекие» часто употребляется в отношении восьмидесятых и гораздо реже — в отношении тридцатых или сороковых годов. Получается, что «на пракике тридцатые к нам “ближе”, чем восьмидесятые. Причина — в остроте переживаемых событий: террор и война
Предисловие


Ю. В. СИНЕОКАЯ
20 до сих пор потрясают общественную память, а восьмидесятые просто “утонули” в девяностых»9. В «ландшафте коллективной памяти» (Зерубавель) встречаются свои «вершины» и «долины», иными словами, есть десятилетия, которые запомнились очень ярко, а есть и почти невидимые годы. Среди «долин» в российской истории — пятидесятые, семидесятые-восьмидесятые и нулевые годы.
Озадачивая коллег трудным вопросом, к какому философскому поколению из активно работающих сегодня в России они себя причисляют, я вручала составленный специально для каждого список вопросов / тем для размышления (количество которых варьировалось от 9 до 15) и свою пилотную исходную схему из шести позиций, указывая на ее уязвимость и подчеркивая, что это лишь гипотеза, мобильная конструкция, «модель для сборки». Любое структурирование предполагает сознательное упрощение реальности, вопрос в том, на чем именно делать акцент. Я оговаривала, что под пятидесятниками имею в виду поколение, севшее на студенческую скамью после войны, но учившееся философии в довоенной парадигме. Шестидесятничество представлено для меня теми, чьи университетские годы совпали с реформами Хрущева. Семидесятники-восьмидесятники — долгое поколение, начинавшее свой путь в философию с конца шестидесятых годов и вплоть до начала горбачевской перестройки. Поколением девяностых я называю лишь тех, кто учился философии на заре перестройки — со второй половины 1980-х по начало 1990-х годов. Поколение 2000-х для меня — те, кому сегодня сорок +, кто входил в профессию начиная со второй половины девяностых, а поколение 2010-х — это «внуки перестройки» — плюс-минус тридцатилетние. Но очевидно, что в разговоре о философских поколениях биологический возраст лишь метка, да, признаю, не самая удачная, оправдывает ее лишь отсутствие сопутствующего ей ценностного ярлыка.
Можно назвать эти шесть поколений и иначе: позднесталинское, оттепели, застоя, гласности, рыночных реформ и протестное, формирующееся, становящееся на наших глазах... Или так: поколение догматической и адогматической марксистско-ленинской философии; поколение реформированного марксизма, Гегеля и Сартра; поколение Канта и Деррида; поколение Ницше, Фуко, Бердяева и Соловьева; поколение Хайдеггера, Витгенштейна и Ивана Ильина; поколение Делеза, Деннета, Мейясу и Хармана... А можно и так: поколение, говорившее догмами, поколение, говорившее на своем «птичьем языке», молчавшее поколение, поколение переводивших на русский язык, интерпретирующее поколение, поколение переводивших на английский... Вариаций можно придумать множество. При этом ясно, что, каждый, кто предложит свою периодизацию или переименует имеющуюся, будет делать это из координат своего собственного поколения, в его оптике, фокусируя внимание на том, что близко ему и его философским единомышленникам.
9
«Воображение заблокировано в наивной хронологии». Почему к 90-м привязался эпитет «лихие»? Беседа О. Филиной с А. Бонч-Осмоловской И Огонек. 2020. №24 от 22.06.2020. С. 15.


Есть и другая трудность. Если уклад поколений, вступивших в философию 21 в прошлом столетии, более-менее сложился, корпус написанных текстов репрезентативен, а жизнь идет по накатанной колее, то правомерно ли говорить о поколенческом феномене тех, у кого всё еще впереди? На мой взгляд — да, не только можно, но и пора! Становление философского поколения (говоря кантовским языком, его выход из состояния несовершеннолетия) происходит в студенческие и аспирантские годы и завершается к 25-30 годам. К этому возрасту поколенческий миф уже определен и программа сформирована. Дальше идет ее более или менее успешное разворачивание во времени, реализация. Нередко случается, что люди, по возрасту подходящие к одной поколенческой группе, чувствуют себя в ней чужаками, тяготеют к тем, кто старше или младше, что абсолютно естественно, ведь речь не идет о сугубо возрастных или социальных ориентирах. Те, у кого за плечами больше полувека, сегодня пишут апологию своего поколения, молодые — программу на будущее.
Динамика философских поколений видна в том, что статьи пятидесятников и шестидесятников носят мемуарно-аналитический характер; в текстах и семидесятников-восьмидесятников, и философов поколения двухтысячных сильны как аналитические, так и автобиографические мотивы; эссе девяностодесятников отличает публицистичность и критичность, а поколение 2010-х представило ряд манифестов — свои программы становления. Надеюсь, что, лет через двадцать те, кому сейчас чуть за сорок или около тридцати, с трепетом и пользой для себя будут перечитывать свои первые опыты поколенческого самоопределения.
В «Философских поколениях» семь глав. Начинается сборник с раздела, посвященного философам 1920-х и 1930-1940-х годов. На первый взгляд может показаться, что этот раздел не просто отличается от остальных, но даже противоречит замыслу книги, поскольку его автор принадлежит поколению девяностых. Но на деле исключением эта глава не является. Роль транслятора голосов философов 1920-х годов и военного философского поколения, чей удел молчание, взял на себя блестящий знаток советского периода отечественной философии — С. Н. Корсаков, деликатно предоставивший возможность высказаться философам тех лет, сведя свой нарратив к необходимому минимуму. С. Н. Корсакову удалось скрупулезно по крупицам архивных документов, записям из личных дел, материалам следствия, наградным листам, уцелевшим текстам, письмам, запискам и мемуарам воссоздать, с глубоким уважением и любовью к своим героям, их голоса, вдохнуть жизнь в тех, кто ушел навсегда. Монтаж личных свидетельств о самосознании философов довоенного и военного поколений дает уникальное знание о том, над чем отечественные философы работали, как выживали и погибали в сталинских лагерях, какими они пошли на фронт и какими вернулись с войны, какое воздействие поколенческий тип философов тех лет оказал на жизнь страны и философского сообщества. Приведу слова С. Н. Корсакова: «После того, как ты пройдешь с каждым его круги ада, перед тобой встает человек, а не абстракция. И вместе с тем вырисовываются
Предисловие


Ю. В. СИНЕОКАЯ
22 типические человеческие черты этой генерации философов и становится понятной ее место в эволюции идей».
Во второй главе представлено старшее из ныне здравствующих философских поколений — пятидесятники, люди, пережившие и помнящие войну. Это поколение пришло в философию в темные времена, когда после сталинских чисток философское сообщество лежало в руинах» их молодые силы были отданы догматическому марксизму и ленинизму, но они сохранили живой критический интерес к философии и смогли профессионально реализовать себя в зрелые годы. Это те, на чьих глазах и с чьим участием сформировались все нынешние философские поколения.
В конце пятидесятых в тоталитарную культуру, изолировавшую человека в замкнутом на себя измерении и формировавшую особые условия личностного и социального поведения и мышления, стали проникать инородные ей элементы, разрушавшие ее монолитность. Началась смена культурной парадигмы: реставрировались социально значимые личностные связи человека в культуре и истории, формировался новый тип пребывания человека в культуре.
Собственный поколенческий миф пятидесятников не был и не мог быть сформулирован. Живая философская мысль тех лет была возможна лишь как изнанка идеологического официоза. Это поколение мыслит себя как раннее шестидесятничество. Авторы этой главы: Д. И. Дубровский, Н. И. Лапин, Г. Л. Белкина, А. Д. Сухов.
Третья глава посвящена шестидесятникам — романтическому, открытому миру поколению, характерными чертами которого стали корпоративность и солидарность. Философы-шестидесятники рано самоопределились и уверенно чувствовали себя в своем кругу, они были соединены своим «птичьим языком», своими мифами (например, миф Арбата). Западная культура во многом была их культурой. Их философию определяет возможность коммуникации, они ощущали себя звеном в мировой культурной традиции. Им было что сказать миру в равном диалоге, поэтому для них необходимо было поднять «железный занавес». Изоляционизм мешал шестидесятникам, угнетал их. Это универсалистское, вселенское поколение, искренне верившее в прогресс, отсюда и популярность в шестидесятые годы гегелевской философии. Это поколение видело свою миссию в том, чтобы очистить ленинизм от сталинизма, а коммунизм от тоталитаризма. Оно возродило исследования философии Нового времени, феноменологии, экзистенциализма. С ними связан подъем в изучении восточных философий, развитие логических исследований и методологии науки. Это первое послевоенное философское поколение, добившееся международного профессионального признания. Интеллектуальном центром шестидесятников является журнал «Вопросы философии» (гл. ред.: И. Т. Фролов, В. А. Лекторский, Б. И. Пружинин).
Миф поколения шестидесятников, основного советского поколения, проработан в деталях. Сами шестидесятники позиционируют себя и получили всеобщее признание как философское поколение par excellence. Авторы главы


23
о шестидесятниках: А. А. Гусейнов, В. А. Лекторский, Э. Ю. Соловьев, Н. В. Мотрошилова, М. Т. Степанянц, С. С. Неретина, В. М. Розин, Н. И. Кузнецова, Б. И. Пружинин. В числе авторов нет В. М. Межуева, но для меня он участник этого проекта. Незадолго до его ухода мы обсуждали его будущую поколенческую статью, которая, увы, так и не была написана.
Четвертый раздел этого тома посвящен поколению семидесятников-восьмидесятников, поколению одиночек, каждый представитель которого автономен и самодостаточен. Философы этого поколения в молодые годы не тяготели к формированию монолитного профессионального содружества, каждый возделывал свое направление единолично, не ощущая своей причастности к поколению. Они не любят, когда их называют «семидесятниками-восьмидесятниками» или сравнивают как поколение с поколением шестидесятников. Они не подвержены иллюзиям, прагматичны и оппозиционны поколению «оттепели», которое долго не принимало в расчет и не впускало в свой круг это поколение, идущее следом. В молодые годы семидесятники-восьмидесятники ощущали себя периферией того профессионального сообщества, в центре которого расположились шестидесятники.
Именно они начали переоценку ценностей шестидесятников. Войдя в профессию в удушливой атмосфере брежневского застоя, они, как правило, искали духовную опору в абсолюте за пределами истории и времени. Карьерное продвижение семидесятников было трудным и медленным, время, на которое выпал их расцвет, за редким исключением, прошло мимо них. Это поколение работавших в стол. Не имея возможности самореализации, семидесятники рано уходили из профессии, а иногда и из жизни. В то же время восьмидесятники были первым из советских поколений, получившим открытую возможность стажироваться и работать за рубежом. Семидесятники-восьмидесятники не создали своего поколениеобразующего журнала. Уже достигнув акме, многие представители этого поколения основали свои философские школы и свои журналы (например, «Философский журнал» (А. В. Смирнов), «Эпистемология и философия науки» (И. Т. Касавин), «История философии» (И. И. Блауберг), «Синий диван» (Е. В. Петровская), «Логические исследования» (В. И. Шалак), «Философия религии: аналитические исследования» (В. К. Шохин) и др.).
Если вектор движения шестидесятников был направлен центробежно, то для представителей поколения семидесятых-восьмидесятых характерно центростремительное движение. Если шестидесятники тяготели к масштабным проектам, то семидесятники-восьмидесятники ценили глубину погружения в выбранную тематику, внимание к деталям. Представителям этого поколения принципиально чужда идея выстраивания своего поколенческого мифа. Авторы этой главы: А. Л. Доброхотов, В. Г. Лысенко, В. К. Шохин, Г. В. Сорина, С. А. Никольский, И. И. Блауберг, О. П. Зубец, М. Ф. Быкова, А. А. Кара-Мурза, А. А. Костикова. В этом поколенческом томе планировали принять участие еще два ярких ориентира поколения семидесятников-восьмидесятников — В. А. Подорога и В. В. Миронов,
Предисловие


Ю. В. СИНЕОКАЯ
24 я ждала их тексты, которые так и не были дописаны, в моем компьютере хранятся их письма, их планы...
Пятая глава книги посвящена поколению девяностых — ученикам и наследникам шестидесятников, чья юность выпала на годы второй «оттепели» — горбачевской, давшей импульс к взрыву увлечения гуманитарными науками. Вхождение в философию этого поколения происходило на небольшом отрезке истории, получившем название «перестройка», в атмосфере свободы и открытого общения. Появлялись новые книги, открывались архивы, утверждалось чувство личной включенности в историю. Возрождалась традиция эпохи Серебряного века — открытые дебаты людей разных поколений, разных профессий и убеждений, сходящихся в стремлении к живому диалогу и взаимопониманию. Переживание личной вовлеченности в культурную традицию во многом обусловило религиозный ренессанс в России 1990-х. В эти годы сложилось новое поколение идеалистов, искренне живущих книжной жизнью, которому повезло войти в профессию в ранний, наиболее светлый период гласности, открывающий не существовавшие прежде социальные связи и возможности, когда казалось, что история в России делает новый виток, определяющий особую избранную роль поколению девяностых. Получив импульс свободы, это поколение пронесло его через всю жизнь.
Подобно шестидесятникам, девяностодесятники — романтики, не чуждые прагматизма, тяготеющие к корпоративности и внутрипоколенческой замкнутости, но ориентированные на коммуникацию и сотрудничество с миром, открытые всему новому. Если семидесятники-восьмидесятники — антисоветское поколение, то девяностодесятники — несоветское. Они не советские и не антисоветские, они просто изъяты из этой альтернативы.
В молодые годы это поколение, угодив в информационный поток зарубежной философской литературы и материалов спецхранов, осознало необходимость держаться вместе, выбирая профессиональную колею и ориентиры. Текущие политические вопросы занимали девяностодесятников куда меньше, чем профессионализация, понимаемая как наработка личного опыта исследовательской и методологической дисциплины. Центром притяжения этого философского поколения стал журнал «Логос» (гл. ред. В. В. Анашвили). Как и шестидесятники, поколение девяностых озабочено последовательным выстраиванием своей мифологии. Авторы этой главы: В. В. Васильев, В. В. Ванчугов, Ю. В. Синеокая, Б. В. Межуев, А. П. Козырев, В. В. Анашвили, И. М. Чубаров, О. Никифоров, И. А. Михайлов.
Шестая глава посвящена поколению двухтысячников — ученикам семидесятников-восьмидесятников, во многом перенявших у своих учителей парадигму обустройства в профессии. Это поколение одиночек и малых групп единомышленников, пережившее на взлете крушение иллюзий. Новый гуманитарный бум не состоялся — его сменил бум коммерческий. Поколение двухтысячных входило в философию в пору утраты надежд на осмысленность исторического пути России после падения репрессивного режима. Это поколение приняло логику событий, подчинилось объективному ходу вещей. Многие представители этого поколения


25
остались в философии, посвятив свою жизнь умножению знания, забыв о мудрости, то есть об экзистенциальном осмыслении этого знания. Они тяготеют к столь нюансированному описанию объекта исследования, что порой он полностью теряет прозрачность для тех, кто не в теме исследования. Другие, напротив, отказались от суетного знания, ставшего мертвой преградой между ними и их жизнью. Это поколение новой, катакомбной философии, избегающее мифотворчества. По этому поколению проходит линия раскола на сторонников аналитической и континентальной традиций философствования. Этому поколению принципиально чужда идея журнала как поколенческого корпоративного центра. Двухтысячники — единство непохожих, их отличает нацеленность на индивидуальный профессиональный рост и отсутствие склонности к поколенческой рефлексии. Авторы этой главы: А. Г. Жаворонков, А. В. Михайловский, А. В. Павлов, А. Ю. Антоновский, Д. В. Иванов, А. П. Беседин, П. С. Куслий, Е. О. Труфанова, А. В. Прокофьев, О. А. Жукова, О. В. Попова, С. В. Пирожкова, Д. Э. Гаспарян.
Седьмая глава посвящена философскому поколению первой декады XXI столетия, унаследовавшему от девяностодесятников интуицию тождества культуры и жизни, традиции и свободы, европейской истории и российской конкретности. Признак этого поколения — открытость к взаимодействию. Это яркое сплоченное поколение, одинаково уютно чувствующее себя в российском философском пространстве и за его пределами. Поколение, получившее блестящее образование, свободное, профессиональное, работающее в удовольствие и ориентированное на успех. Выразителем духа этого поколения, тяготеющего к разным формам совместной работы и считающего философию коллективным делом, может служить журнал «Финиковый компот». Мифология этого поколения складывается на наших глазах. Авторы главы: Е. В. Логинов, А. В. Мерцалов, А. Т. Юнусов, Н. Б. Афанасов, Б. В. Подорога, Н. Д. Сафронова, Д. О. Аронсон, А. В. Ложкина, С. Ю. Рыков, О. С. Кочеров, Н. В. Руденко, И. Н. Белоногов, Е. С. Марчукова, А. М. Винкельман.
Том «Философские поколения» был задуман как опыт поколенческой самоидентификации философов, своего рода автопортрет на панорамном фоне истории советской и постсоветской философии, поэтому тексты, его составившие, написаны в разных жанрах (от строгого академического трактата до вольного эссе). Выбор формы изложения каждый автор определял для себя сам: стиль автора — важная деталь его образа и индикатор поколения.
В «Философских поколениях» звучат голоса ученых, мнение которых ценят коллеги и современники: это те, кто создает атмосферу, в которой возможно творчество, и обладает даром вдохновлять собеседника, те, кому дано видеть в повседневности Историю. Среди авторов есть и звезды первой величины в академической иерархии, и талантливые молодые люди, которых ждет блестящее будущее.
Книга иллюстрирована фотопортретами авторов текстов, сделанными в их молодые годы — годы вхождения в профессию, осознания своей причастности к философскому сообществу, формирования своей поколенческой идентификации.
Предисловие


26
Ю. В. СИНЕОКАЯ
Литература
«Воображение заблокировано в наивной хронологии». Почему к 90-м привязался эпитет «лихие»? Беседа О. Филиной с А. Бонч-Осмоловской И Огонек. 2020. №24 от 22.06.2020.
Гуссерль Э. Собр. соч. Т. IV. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001.
Маяцкий М. Декорации / Зависимости. Оммаж Жаку Деррида. Штрихи к автопортрету одного философского поколения. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.
Свободное слово. Интеллектуальная хроника десятилетия: 1985/1995 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Школа культурной политики, 1996.
Свободное слово. Интеллектуальная хроника: 1995/1997 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Школа культурной политики, 1997.
Свободное слово. Интеллектуальная хроника: 1998/1999. Альманах 1999 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: ИФ РАН, 2000.
Свободное слово. Интеллектуальная хроника: 1999/2000. Альманах 2000 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: ИФ РАН, 2001.
Свободное слово. Интеллектуальная хроника. Альманах 2001 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Прогресс-Традиция, 2003.
Свободное слово. Интеллектуальная хроника событий. Альманах 2002 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Прогресс-Традиция, 2003.
Свободное слово. Интеллектуальная хроника событий. Альманах 2003 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Прогресс-Традиция 2005.
Свободное слово. Интеллектуальная хроника. Альманах 2004/2005 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Русский путь, 2005.
Свободное слово. Интеллектуальная хроника. Альманах 2005/2006 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Русский путь, 2006.
Свободное слово: Интеллектуальная хроника. Альманах 2006/2007 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: Русский путь, 2007.
Свободное слово. Интеллектуальная хроника. Альманах 2007/2008 / Сост. и отв. ред. В. И. Толстых. М.: ИФ РАН, 2008.
Философия во множественном числе / Сост. и отв. ред. А. В. Смирнов, Ю. В. Синеокая. М.: Академический проект, 2020.
Философия не кончается... Из истории отечественной философии. XX век: в 2 кн. / Под ред. В. А. Лекторского. Кн. I: 20-50-е годы; Кн. II: 60-80-е годы. М.: РОССПЭН, 1998.
Философское сознание: драматизм обновления / Под ред. Н. И. Лапина. М.: Политиздат, 1991.
Шестидесятники — восьмидесятники: материалы круглого стола // Знание — сила. 1993. №4. С. 132-143.
Юдкевич М. М., Иванова Ю. В. и др. Поколения ВШЭ. Учителя об учителях. М.: Издательский дом ВШЭ, 2013.


ГЛАВА I
ФИЛОСОФСКИЕ ПОКОЛЕНИЯ 1920-х и 1930-1940-х годов


Сергей Николаевич КОРСАКОВ — доктор философских наук, доцент, ведущий научный сотрудник сектора истории русской философии Института философии РАН
Советские философы поколения 1920-х годов
Предпринята попытка представить коллективный портрет поколения советских философов 1920-х годов. Основное внимание уделено лидировавшей в тот период в советской философии школе диалектиков, последователей академика А. М. Деборина. Говорится об интеллектуальных и административных результатах представителей этой школы по развитию и институционализации философии в России. Практически все представители поколения советских философов 1920-х годов погибли в результате сталинских репрессий. Рассказывается о трудностях поиска источников в отношении деятельности философов, ставших жертвами сталинских репрессий, и личном опыте автора по преодолению этих трудностей. Приводятся фрагменты воспоминаний, в которых воссоздается облик наиболее ярких философов деборинской школы. В облике поколения философов-деборинцев выделены некоторые общие черты. В период формирования личности — стремление к философскому образованию на фоне преодоления неблагоприятных стартовых социальных условий. В период недолгого творческого расцвета — публичная акцентуация личной философской позиции в качестве интеллектуального и нравственного убеждения. В ситуации сталинского застенка — способность остаться человеком вопреки нечеловеческим условиям. Автор говорит о жизненном и нравственном выборе как главном вызове философскому поколению 1920-х гг. Он противопоставляет тех, кто остался среди гонимых, и тех, кто нашел в себе способность словом и делом помогать гонителям.
Ключевые слова: советская философия, поколение двадцатых годов, деборинская школа, сталинские репрессии.


С. Н. КОРСАКОВ
30 Ю. В. Синеокая предложила мне написать эти заметки о поколении советских философов, судьбами которых я в основном занимаюсь. Я согласился, потому что когда-то же нужно и в истории русской философии восполнить тот провал, который образовался в отношении советских философов 1920-х годов. Иначе опять получится очередное наведение ретроспективного моста между рассказом о философах эпохи «Вех» и воспоминаниями об ушедшей молодости тех наших современников, которые в своем коллективном поколенческом мифе хотели бы возвести к веховцам свою философскую родословную. В итоге в серое пространство социальной амнезии попадает несколько десятилетий. И вместе с канувшим временем уйдут и искания, идеи и страдания поколения философов.
Проблема подобного временного провала актуальна не только для философии. В наше время популярны попытки восстановить истории научно-исследовательских институтов, вузов, кафедр и их руководителей. Как правило, все они так и строятся по одной модели — от рассказа о временах Серебряного века переходят к воспоминаниям местных ветеранов о том, как они начинали в 1950- 1960-е годы. Куда же исчезло время становления, которое и сформировало облик и профиль научной или учебной структуры? Если временной провал и осознают, в лучшем случае отговариваются неумелостью. Примерно тем же, как выяснилось, часто заканчиваются попытки «выстроить траекторию» развития того или иного исследовательского направления и в нашей философской жизни «за сто лет». И это при том, что сегодня подведение вековых итогов — задача, поставленная самим временем. В нашем философском сообществе ощущается эта объективная потребность самоопределения, ответа на вопросы «Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?». От продуманных нами сегодня ответов будут отталкиваться в последующие сто лет.
Собственно говоря, хронологические рамки моих научных интересов несколько шире 1920-х годов: от дореволюционной эпохи до постсоветской. Но даже в рамках временного отрезка 1920-1950-х годов невозможно говорить об одном поколенческом типе. Люди 1920-х годов совсем иные, чем люди 1930-х годов. А последние отличаются от поколения 1940-1950-х годов.
Но радикальный поколенческий разрыв в советской философии произошел именно между 1920-ми и 1930-1950-ми годами. Начальные строки «Смерти Вазир-Мухтара» Юрия Тынянова прочитываются сегодня не в их буквальной отнесенности к декабристам, а как автохарактеристика начавшего уходить поколения. Начавшего уходить в том же молодом возрасте, что и поколение тыняновских героев. «На очень холодной площади... перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой. Время вдруг переломилось; раздался хруст костей... Лица удивительной немоты появились сразу, тут же на площади, лица, тянущиеся лосинами щек, готовые лопнуть жилами. Жилы были жандармскими кантами северной небесной глубины...»1. Грань между 20-ми и 30-ми годами обо-
1
Тынянов Ю. Н. Смерть Вазир-Мухтара. М., 1988. С. 3.


Советские философы поколения 1920-х годов
их веков обозначена очень четко: от прыгающей походки к молчанию под сенью 31 голубого канта.
Драма рубежа 1920-1930-х годов для философов состояла в обусловленной историческим переломом неизбежной необходимости совершить нравственный выбор, ставкой в котором была сегодняшняя твоя жизнь и будущая жизнь твоих текстов. Но какой бы выбор ты ни сделал, выиграть было всё равно нельзя. И именно это определяет весь ракурс поколенческой траектории от тех десятилетий до нашего времени.
Идеологические различия вторичны и оформляют нравственные. В этом для меня состоит главный урок многолетнего изучения архивных документов и воспоминаний. Предъявление философам идеологических обвинений в том или ином «отступлении» от марксизма имело характер оформления репрессии и ни в какой связи не находилось с их реальными теоретическими воззрениями. Реальными причинами репрессий были либо высказанные критические оценки интеллектуальных возможностей Сталина, либо чье-то стремление занять место лидера научного направления, директора института, редактора журнала. Стремление реализовывалось в виде групповой борьбы либо нападения стаи на жертв. Помимо собственных наблюдений, сошлюсь и на свидетельство участника событий А. Я. Зися:
Кое-что из области «смешного»: среди самых мягких криминальных моих поступков, квалифицированных как идеологическое вредительство, в одной из публикаций было отмечено, что я излагал законы формальной логики без единого слова критики, а философии Платона и Аристотеля отвел целых шесть часов. Смешно? Теперь это звучит смешно. А тогда... Говорю об этом лишь потому, чтобы читателю было ясно — дело не в реальных поступках или действительных идеологически неприемлемых позициях было. Нужен был криминал, а что под него подвести, — за этим дело не станет. Сплошь и рядом то был настоящий трагифарс. Обращение к дискуссии, к вопросам борьбы против механистов и меньшевиствующих идеалистов — стало формой «охоты на ведьм», средством разоблачения явных и скрытых идейных греховодников. Само же существо этих вопросов мало кого интересовало2.
Привычная картина «подавления философии в СССР» далека от реальности. В условиях произвола, ставшего нормой жизни, малограмотные энкавэдэшники, да власти вообще, часто выступали орудиями борьбы за господство в той или иной философской структуре. Ленинградский историк философии М. Л. Ширвиндт в туруханском застенке пытался объяснить следователю, заполнявшему протокол с грамматическими ошибками, что, наверное, несправедливое осуждение стало результатом его трактовки философии Спинозы, которую признали ошибочной, а она верна. Но туруханскому следователю не с руки было решать вопрос о том, материалист ли Спиноза или нет. Он согласно разнарядке отправил философа обратно в Ленинград, где тот погиб по групповому делу сотрудников
2 Зисъ А. Я. Чему свидетелем был // Вопросы философии. 1996. № 2. С. 135.


С Н. КОРСАКОВ
32 Ленинградского отделения Института философии вместе с Г. С. Тымянским, Ю. П. Шейном, Л. Ф. Спокойным и другими. Л. Ф. Спокойный незадолго до ареста опубликовал книгу о Лейбнице и его философии. Мне удалось разыскать внука Л. Ф. Спокойного. Он прислал фотографию семьи деда накануне ареста и сканы листов из уголовного дела. Философов обвинили в том, что они создали «контрреволюционную троцкистскую организацию» и «при помощи агентов фашистского гестапо подготовляли террористический акт против т. Сталина»3. По тому же делу был арестован и умер в лагере отец Роя и Жореса Медведевых. Братья выяснили, что за трагические события отвечает Б. А. Чагин и его помощники4. Ленинградское отделение Института философии пришлось закрыть, поскольку в нем почти никого не осталось, а серый армейский политработник стал единственным от Ленинграда членом-корреспондентом АН СССР.
Вместе с тем сказанному не противоречит, а дополняет его то, что в основном советские философы 1920-х годов были репрессированы за свою профессиональную деятельность. Вот это нужно четко понимать. Если арестовывался философ, то обычно в обвинительном заключении, а также в передовых статьях журналов, в докладах коллег на собраниях в качестве основания для репрессии приводились цитаты из его работ. В тех уголовных делах, которые мне пришлось смотреть, цитаты из статей в журнале «Под знаменем марксизма» автора фигурировали уже в постановлении на его арест. Это касалось философов всех специальностей. Разве что более наглядно это происходило со специалистами Б М Гессен по ФИЛОСОФИИ естествознания. В книге о Б. М. Гессене я показал, что его «реакционные установки», философски осмысливавшие теорию относительности и квантовую механику, стали основным мотивом репрессии. С точки зрения процедуры репрессии слово философа было его преступлением.
В каком случае оно становилось преступлением? Если это слово было философским, то есть выражало самостоятельную мысль. Человек, который называется философом, был нужен сталинскому режиму, чтобы от имени философии обосновывать любой поворот политики властей. Самостоятельное мышление, поиск истины, предъявление этой истины властям как чего-то, с чем нужно считаться, рассматривалось как подрыв легитимности власти. Ведь приверженность передовой философии входила в состав процедуры легитимации власти. Философ, который в рамках этой философии пытался мыслить сам, обретал внутренний
Управление ФСБ РФ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П-32810.
Медведев Ж. А., Медведев Р А. Из воспоминаний. М.: ЛитМир, 2004.; Медведев Р А. Политические портреты: очерки и статьи. Ставрополь: Ставропольское книжное изд-во, 1990.


Советские философы поколения 1920-х годов
стержень, делавший его независимым от власти. В этом случае тот, кто искренне 33 разделял государственную философию, был обречен. Высказанные им идеи, если они не были простым повторением убогого канона, превращали власть в отступницу. Вот почему философы-идеалисты, которых не выслали из страны ранее, почти все спокойно умерли своей смертью. Их пространство мысли не входило в клинч с интересами государства.
Сделанное нами наблюдение стимулирует новые размышления. В частности, о том, что сталинский режим не был режимом идеологическим в точном смысле слова. Его не интересовали идеи, его заботила прагматика. Философия нужна была не для определения путей движения общества, но лишь в ритуальных целях. Вот здесь и произошел поколенческий водораздел 1920-х и 1930-х годов. Одни остались философами, другие перестали ими быть, получив взамен различные академические регалии. Выбор был ясен уже тогда. На заседании, где происходил режиссированный Сталиным разгром Института философии, Я. Э. Стэн обнажил суть перелома эпох:
Мне хочется здесь устранить одно недоразумение, которое создают некоторые товарищи, когда очень часто отказываются спорить по существу. Совершенно недопустимым является такое положение вещей, что, когда мы обсуждаем философские вопросы, нас ставят в неравное положение и заявляют, что вы невыдержанные большевики, а мы выдержанные большевики. Если вы, в самом деле, уверены в тех обвинениях, которые вы нам предъявляете, что мы оторвались от партии, то надо нас без всякого промедления казнить. Можно говорить о политике в области философии, но нельзя рассматривать философию как частную форму политики5.
Я. Э. Стэн и его друзья не смогли перестать быть философами и были казнены.
Чацкие были унесены смерчем, Молчалины остались, потому что самоустранились как индивидуальности. Мы работаем с архетипами русской интеллигенции, которые воспроизводятся сходством исторических ситуаций. Ю. М. Лотман считал прототипом Молчалина С. С. Уварова, который выдвинул формулу «православие, самодержавие, народность», сам в нее не веря и руководствуясь лишь мыслью о самосохранении и личном благополучии.
«Он сам говорил Грановскому, что, управляя министерством, он находился в положении человека, который, убегая от дикого зверя, бросает ему одну за другою все части своей одежды, чтобы чем-нибудь его занять, и рад, что сам, по крайней мере, остался цел»6.
Интеллектуализм не мешал Уварову перевоплотиться из проводника просвещения при Александре в его гонителя при Николае, «а потом, если бы дожил до реформ, наверное, был бы реформатором. Он — чиновник. У него нет убеждений.
Вестник Коммунистической академии. 1930. Кн. 40-41. С. 107,110,116,117.
Чичерин Б. Н. Воспоминания. М., 1990. С. 25.


С Н. КОРСАКОВ
34 Это — Молчалин»7. Уваров это Митин в период оттепели, который делал на Всемир¬
ных философских конгрессах доклады о философской антропологии, написанные ему знающими дело сотрудниками, и восседал в президиуме научной конференции по экзистенциализму. Разве что у Митина не было интеллектуального лоска, но были аналогичные персонажи, имевшие этот лоск, особенно во втором-третьем поколениях. В основе поступков новой генерации лежала готовность к подлости, страсть к материальному благополучию и безразличие к идеям. Поэтому философы 1940-1950-х годов как личности менее интересны. Они представляют собой в поколенческом плане классический симбиоз фанатизма и цинизма. Фанатизма, который порождал цинизм и им же разлагался. Результат процесса разложения привел в качестве реакции к романтизму шестидесятников, перешедшему вскоре в двоемыслие семидесятников.
Сегодня удалось вернуть читателю часть текстов генерации философов 1920-х годов, что-то получилось переиздать, что-то открыть в государственных и семейных архивах. Но этого недостаточно. Ю. М. Лотман в своей телевизионной лекции о декабристах говорил: чтобы понимать их тексты вполне, нужно сначала понять их как замечательный тип человека:
Мы сейчас говорим об охране памятников, восстанавливаем или сохраняем камни, это очень важно — здания, но культура создает не только здания, картины и книги. Она создает людей. И точно так же, как можно уничтожать, разрушать здания, можно разрушать человеческие типы с их завоеваниями человеческого достоинства, благородства, знаний. Это тоже нуждается в реставрации, в сохранении, в знании, и поэтому нам стоит задуматься над тем, что же это был за человек — человек декабристской эпохи8.
Пожалуй, слова Ю. М. Лотмана применимы в целом к проблематике интеллектуальных поколений. Вообще говоря, изучение философских поколений весьма важно для восстановления человеческого контекста развития философии. Вне этого контекста многое останется непонятным. Путь от поколенческого типа к текстам не менее важен, чем привычный путь от текстов.
При характеристике советских философов 1920-х годов я, конечно, могу и буду опираться на источники, которые с большим трудом удалось найти и собрать. Но это был бы чисто внешний рассказ. Мне приходилось много размышлять над теорией биографики9, и я не очень доверяю интуитивному проникновению биографа в душу героя. Но в настоящем случае можно говорить о таком проникновении. Мне придется нарушить правила научного изложения и сказать немного о себе.
7 Лотман Ю. М. Воспитание души. СПб., 2003. С. 406.
8 Тамже. С. 401.
9 Корсаков С. Н., Козенко А. В. Об эпистемологических основаниях биографики И Архив истории науки и техники. Вып. III. М.: Наука, 2007. С. 247-267.


* * *
35
Когда я приступил к изучению советской философии 1920-1950-х годов, я практически ничего не знал о людях и идеях, которыми принялся заниматься, и не имел никаких заведомых предпочтений. С самого начала я решил делать акцент не только на опубликованные тексты. Хотя и здесь работы было немало. Философская периодика того времени — терра инкогнита для наших философов. Но мне нужно было понять, каковы были авторы текстов. Для этого нужно было систематически изучать архивные документы. Кроме того, если повезет, я надеялся найти и поговорить с потомками моих героев. Сразу скажу, что последнее мне в основном удалось, и я встретился и смог получить те или иные документы и воспоминания приблизительно у десяти — пятнадцати семей. Разыскивать потомков репрессированных философов сложно. В чем-то розыски напоминают детективные расследования, где большую роль играет случай и удача.
Не менее трудно разыскать архивные документы, проливающие свет на трагедии прошлого. По счастью, время, когда я занялся поисками, было недолгим в истории России периодом открытости архивов, и я мог заказывать и читать подряд практически любые дела, в том числе личные, уголовные, но, главное, персональные, документы партийного следствия — наиболее информативные для понимания поведения персонажей. Наши правители родом из госбезопасности тогда еще не озаботились защитой чести и достоинства своих бывших и будущих добровольных помощников. Сегодня всё это уже недоступно. И неизвестно, когда станет доступным. Но мне было достаточно для того, чтобы сложилось понимание происходившего.
Представьте, что ты ходишь один-два раза в неделю в архив, тот или иной, и часами читаешь подряд документы. И так продолжается несколько лет. Помимо сознания неизбежно создается кумулятивный психологический эффект понимания социальных механизмов взаимоотношений людей и того, как различные людские характеры проявляют себя в ситуациях, обусловленных этими взаимоотношениями. Стала понятна суть системы — не из аналитики и не из обобщения фактов как научной процедуры, а именно интуитивно. Я, например, ясно увидел, что мы имеем дело не с идеологическим государством, а с режимом личной власти. Также я стал склоняться к мысли, что уничтожение философов было превентивной мерой, целью которой было затушевать разницу между доктриной и реальностью. Но главное, мне изнутри стали понятны конкретные люди эпохи. После того как ты пройдешь с каждым из них его круги ада, перед тобой встает человек, а не абстракция. И вместе с тем вырисовываются типические человеческие черты этой генерации философов и становится понятной ее место в эволюции идей.
Философы школы академика А. М. Деборина — это особая генерация и как философов, и как людей. Их акме приходится на вторую половину 1920-х годов. Но как своеобразно это акме! Классическое представление об акме — сорок лет. Из деборинцев практически никто не переступил этот порог. При этом последние семь лет своей жизни философы-деборинцы не могли свободно писать. Стало
Советские философы поколения 1920-х годов


С. Н. КОРСАКОВ
36 быть, пик их творческой активности приходится на пятилетие, когда им было приблизительно от 27 до 33 лет. Они все погибли в 1937 году либо несколько раньше или позже. Общей участи избежали разве что те философы 1920-х годов, кто, подобно профессору кафедры истории философии философского факультета МИФЛИ А. А. Ческису, автору книг о Фейербахе и Гоббсе, не дожил до репрессий.
A. А. Ческис был уже привлечен к разбирательству Комиссией партийного контроля при ЦК ВКП(б), но погиб в 1935 году, попав под московский трамвай. Его потомки до сих пор не уверены в случайности этой смерти.
Что же философы 1920-х годов сделали в своем столь молодом возрасте? Они создали впервые в России Институт философии как научно-исследовательское учреждение. В этом нет ничего случайного.
В дореволюционной России свободное изучение философии было невозможно. Философский факультет в Московском университете закрывался дважды. Первый раз он был закрыт в 1804 году; осталась только кафедра философии. С 1821 года кафедра философии университета не замещалась по указанию Министерства народного просвещения, и лекции не читались. Не потому, что не было кандидатур. Занять кафедру претендовали И. И. Давыдов, И. В. Кириевский и даже И. С. Тургенев. Но попеА. М. Деборин г г
читель граф Строганов считал, что для государства полезнее, если философию не будут читать в университете. В 1835 году философский факультет был восстановлен, но в 1839-1845 годах кафедра философии вновь оставалась вакантной по тем же причинам. В 1850-1860 годах вообще действовал известный государственный запрет на преподавание философии в светских учебных заведениях России. Новоевропейская философия в ее разнообразии не могла быть допущена к читателю по идеологическим соображениям. В 1868 году цензура конфисковала и сожгла тираж первого русского перевода «Левиафана» Гоббса. В 1872 году по постановлению Комитета министров был уничтожен тираж двухтомника романов и философских повестей Дидро. В 1914 году работа
B. А. Беляева «Спиноза и Лейбниц» была осуждена Святейшим синодом за изложение воззрений Спинозы, и автор не был утвержден в ученой степени. В религиозно-философских обществах начала XX века наших философов-идеалистов регулярно одергивали за еретическое вольномыслие и призывали последователей Соловьёва и Трубецкого «быть ближе к нам, к православию»10. Это хорошо видно по опубликованным протоколам. В течение десятилетий философы славянофильства, всеединства, богоискательства пытались выстроить самобытную русскую философию в виде служанки православного богословия. Но русское православие
ю
Записки Санкт-Петербургского религиозно-философского общества. 1908. Вып. II. С. 15.


37
Советские философы поколения 1920-х годов
А. М. Деборин со своими учениками — слушателями философского отделения Института красной профессуры. 1923 г.
никогда не признавало богословские упражнения Хомякова или «новое религиозное сознание». Православная церковь лишь молчаливо пользовалась сей услужливой философией как каналом активизации своего влияния на образованные слои населения11. Философия естествознания в царской России просто не могла возникнуть. Всякий, кто взялся бы свободно обсуждать мировоззренческие вопросы на основе данных естественных наук, рисковал поломать свою университетскую карьеру. Историческая литература полна примерами на сей счет, не будем на них останавливаться. Философское отделение было организовано в Московском университете только за несколько лет до революции, в 1913 году. О создании Института философии в блаженную эпоху Серебряного века не помышляли.
Принятое недавно решение отсчитывать историю Института философии РАН от шпетовского Института научной философии правильно в том смысле, что, может быть, смягчит те исторические разрывы, которые разрезают историю русской философии. Сам Г. Г. Шпет был бы рад такому результату, ибо строил свой институт по модели Ноева ковчега: в нем были все, кроме заведомых мистиков. Но не следует забывать, чем был шпетовский ИНФ по существу своему — научным отделом аспирантуры факультета общественных наук МГУ.
Шапошников Л. Е. Православное богословие и философская апология религии (конец ХУШ-ХХ вв.) // Философские науки. 1989. №5. С. 49.


С Н. КОРСАКОВ
38 После удаления религиозных философов возможны были две программы развития философии. Одна шла от Плеханова и Ленина и была представлена деборинцами. Самостоятельный академический Институт философии в России впервые был создан ими, советскими марксистами-диалектиками. Он был создан под обширнейшую программу профессиональных философских исследований, просто немыслимую для России когда-либо ранее и в чем-то не перекрытую до сих пор. Программа включала в себя восьмитомную философскую энциклопедию12 и масштабное издание первоисточников13. Сердцевина этой программы — разработка диалектической логики в контексте истории научного познания, истории общества и истории философского мышления. Вероятно, и мироздание наше возникает и развивается по законам диалектической логики. Мне была близка эта задача. Я ее вообще считаю самым интересным из всего, что дала советская философия. Разработка диалектической логики — преимущество советской философии перед западным марксизмом, которое пока не понято.
Была альтернативная интеллектуальная программа, представленная махистами-большевиками. Они задавали тон в партии, их противники (включая Ленина) были в численном меньшинстве. А. А. Богданов не был столь активен как философ после революции, но махистские, позитивистские и прагматистские идеи реализовывал Я. А. Берман, сменивший Г. Г. Шпета на посту директора ИНФ. Эстафету махистов приняли механисты. Победа этого течения означала бы потерю философией ее специфики и статуса в познании. Ни о каком Институте философии говорить бы не пришлось. Шла острая борьба, борьба «за» и «против» философии. Но это была борьба, в которой, вопреки новейшим выдумкам некоторых авторов, не применялись насильственно-политиканские методы. Приведу на сей счет свидетельство А. Я. Зися:
В отличие от разоблачительных собраний начала 1930-х годов, философские дискуссии 1920-х годов были острыми, привлекали внимание научной и в какой-то мере творческой общественности, велись не только в печати, но и на достаточно массовых собраниях, отдельные такие собрания происходили и в Бетховенском зале Большого театра. И привлекали эти собрания публику как раз проблематикой спора. Философское движение того времени не было бесплодным, это была существенная страница в истории нашей культуры и к ней, к ее освещению, на мой взгляд, следует обязательно вернуться. Я не могу согласиться с утверждением, согласно которому одна из этих школ — деборинская — была якобы обласкана властями в силу своей чуть ли не сервилистской политики, а другая — механистическая — была более научной по своим позициям, но находилась в тени и подверглась остракизму. Все было не так. В 1920-е годы деборинцы действительно занимали ведущее положение. Именно они возглавляли Общество воинствующих
Корсаков С. Н. О первом проекте «Философской энциклопедии» // Философский журнал. 2010. №2. С. 122-148.
В 1920-е годы в специально созданной серии вышли сочинения Гоббса, Толанда, Ламетри, Дидро, Гельвеция, Гольбаха, Фейербаха; начато издание собрания сочинений Гегеля.


Советские философы поколения 1920-х годов
материалистов-диалектиков, редактировали философский журнал «Под знаменем 39 марксизма» и т. д. Но и так называемые механисты чувствовали себя достаточно вольготно, активно выступали в печати, печатали книги и т.п. Так что в особенно угнетенном положении они не находились. Но нельзя не обратить внимания на то, какая разная участь выпала на долю будто «обласканных» и «преследуемых». Трагедией завершилась жизнь большинства представителей «обласканной» школы. Что же касается «преследуемых», то, к великому счастью, ни Л. И. Аксельрод, ни А. К. Тимирязев, ни В. Н. Сарабьянов, ни Степанов-Скворцов, ни Варьяш не подверглись репрессиям, не преследовались в административном порядке. Я тем самым отнюдь не склонен усматривать во всем этом какое-то особое различие в отношении властей к философам неодинаковой ориентации. Все они — и те, кто заканчивал свою жизнь в лагерях, и те, кому посчастливилось оставаться на воле, — все они были «унесенными ветром». Но было это так14.
Результатом интеллектуальной победы деборинцев над махистами и механистами стало признание высокого статуса философии в науке и культуре, завершившееся в 1928-1929 годах созданием Института философии Комакадемии и первым за 200 лет избранием действительного члена в Академию наук по философской вакансии.
Создание Института философии деборинцами можно замалчивать, но с этим нельзя ничего поделать. Это всё равно останется навсегда. Боюсь, что подлинный интерес к этим людям разовьется как наше обычное подражание заинтересованности со стороны иностранцев. У нас Ильенкова признали великим философом только после того, как на Западе о нем стали выходить книги.
В отношении деборинцев подобная пертурбация уже случилась с Б. М. Гессеном. Фигура этого философа-комиссара заведомо неполиткорректна. Но нашим эпистемологам приходится усиленно заниматься им, потому что он канонизирован как классик в мировой социальной истории науки, востребован на Западе. Кто поручится, что и с прочими деборинцами не произойдет подобного?
И. К. Луппол произвел своим докладом в Оксфорде не меньший эффект, чем Б. М. Гессен год спустя в Лондоне. Он выступал с пленарным докладом в паре с Николаем Гартманом и любезно беседовал с ним в кулуарах о диалектике15. Он был одним из главных организаторов прошедшего в Париже Международного конгресса писателей в защиту культуры. Французы по собственной инициативе перевели его книгу о Дидро, из которой узнали много для себя нового об этом своем соотечественнике16. Вместе с А. М. Дебориным он заложил у нас традицию систематического изучения философии Нового времени. Но главное, это то, что он стал основоположником истории русской философии как научно-учебной дисциплины. Это до сих пор не признано. Все предыдущие курсы истории русской
14 Зись А. Я. Чему свидетелем был. С. 129-130.
15 Luppol I. Is a philosophy of history consistent with the facts of history? 11 Proceedings of the Seventh International Congress of Philosophy. Oxford; London, 1931. P. 31-38.
16 Luppol I. Diderot, ses idées philosophiques. Paris: Éditions Sociales Internationales, 1936.


С. Н. КОРСАКОВ
40 философии были лишь литературными произведения¬
ми. И. К. Луппол организовал систематическое чтение курса коллективом авторов, разработал кафедральную программу курса, начал проводить защиты диссертаций и основал в Институте философии серию первоисточников «Классики русской философии».
И. И. Агол и В. Н. Слепков вместе с А. С. Серебровским и Н. П. Дубининым впервые показали в опытах на дрозофиле, что ген делим и состоит из более мелких единиц, от которых зависят конкретные наследственные свойства. Параллельно они подвергли новейшие генетические открытия философскому осмыслению и предложили решения таких методоло-
И. К. Луппол гических проблем, как проблема сводимости биоло¬
гических форм к физико-химическим, проблема взаимосвязи внешнего и внутреннего в биологическом детерминизме и проблема влияния среды на наследственность. И. И. Агол сотрудничал и дружил с нобелевским лауреатом Германом Мёллером, а другой нобелевский лауреат, Томас Морган, безуспешно пытался уговорить его остаться работать у него в Калифорнийском технологическом институте.
Вот каково качество людей этой генерации. Мне пришлось знакомиться с каждым из них в самые драматические и трагические моменты их жизни. Особенно тяжело было читать уголовные дела. Чтение, не полезное для нервного здоровья. Когда же оно совершается длительно и систематически, невольно происходит идентификация с теми, кого и о ком читаешь. Мне памятен момент, когда я больше не смог делать выписки из дела. Это было уголовное дело бывшего сотрудника Института философии А. К. Столярова, автора книг о проблеме качественной несводимости. Он был включен в расстрельный список, утвержденный Сталиным, но палачи забили его до смерти в то время, пока список утверждался. Возникло ЧП в отлаженном хозяйстве: сталинский приказ о расстреле нельзя было выполнить. Поэтому в деле появилось медицинское заключение о смерти. В нем, конечно, не говорилось о сути, но мне хватило того, что там было написано. Я навсегда запомнил и без выписок: «сердце цвета вареного мяса», а «в желудке с полтарелки грязной жидкости». Параллельно я встречался с родственниками, потомками погибших философов. Всё это вместе не только помогло сформировать картину человеческого облика людей прошлого, но в совокупности с симпатией к их теоретическим устремлениям привело меня к странному состоянию.
Мне начало чудиться, что я нахожусь в нашем времени по странному недоразумению. Мне настолько стали ясны мотивы, движения души Стэна или Луппола, что я идентифицировал себя с их кругом. Мне было совершенно ясно, что я тоже, как они, вылез бы с заявлением о том, что казалось мне истинным на каком-нибудь заседании, а потом этим поступком меня бы преследовали, доведя до безымянной


Советские философы поколения 1920-х годов
могилы. Возникло ощущение, что меня просто недострелили и я в нашем вре- 41 мени на законных основаниях представляю тех людей как один из них. Видимо, подобное состояние, находившее на меня временами, чувствовалось окружающими. Правнучке Я. Э. Стэна казалось, что во мне реинкарнировался ее прадед. Когда я разыскал неизвестную фотографию молодого Б. М. Гессена и делал о нем в институте доклад, пришедшая на семинар М. С. Киселева говорила: «Ну вот, посмотрите, одно лицо».
Прошу прощения у читателей за столь личные подробности. Я рискнул, решился о них написать, чтобы показать, к чему иногда приводит исследователя погружение в материал. Адекватность воспроизведения человеческих типов покупается весьма странной ценой. По счастью, закон «о персональных данных» и прочие аналогичные затеи наших руководителей избавили меня от прямого контакта с источником духовных перевоплощений и помогли стереть признаки шаманской болезни.
Моей миссией стало дать возможность высказаться поколению философов, которые были лишены своего голоса и погибли, не дожив до творческого зенита. Ведь были уничтожены не только сами философы, но и память об их научных работах. Рукописи изымались при аресте и уничтожались. Напечатанные тиражи пускались под нож. Статьи вырывались библиотекарями из журналов и сборников. Вышедшие книги были помещены в спецхраны17. Немудрено, что современные философы не знают ни имен своих репрессированных коллег, ни названий журналов, в которых те печатались. Но идеи философов всё же можно реконструировать и изложить. Просто нужно много труда и немного удачи. С реконструкцией поколенческого типажа всё гораздо сложнее.
Беда в том, что аутентичное воспроизведение духовного облика советских философов 1920-х годов почти невозможно. Что можно найти в воронке от разорвавшегося снаряда? А тут в одно и то же место попадали несколько снарядов, каждый — большей мощности. И воронка каждый раз расширялась, пока не поглотила с собой философов начисто. Те, на чьих руках была их кровь, сровняли и заасфальтировали это место. На себя же нацепили «одежды» уничтоженных, выдавая себя за философов. Так продолжалось несколько десятилетий. А потом одно из вновь пришедших поколений свезло на образовавшийся пустырь кучи мусора и сказало, что искать на этой свалке нечего. Вот приходится, так сказать, «откапывать» убитых философов, устанавливать их личности, вызывать свидетелей, приглашать родственников.
Когда говорят о характерных чертах какого-либо поколения, опираются на воспоминания: либо собственные, либо оставленные современниками ушедшего поколения. В нашем случае философская генерация была уничтожена поголовно в молодом возрасте. За ними последовали их жены (почти все), потом дети (кто в детдом, кто в ссылку по достижении совершеннолетия). Затем та же участь
Мне удалось переиздать книги А. М. Деборина, Я. Э. Стэна, Н. А. Карева, И. А. Агола, И. Я. Вайнштейна, Ф. Е. Тележникова, А. А. Ческиса.


42
С. Н. КОРСАКОВ
В. К. Серёжников
ждала их друзей и знакомых. Это не преувеличение. Ученый секретарь Ленинградского отделения Института философии П. А. Буханов был исключен из партии и арестован, потом расстрелян с формулировкой «за дружескую связь с врагом народа». Вспоминать было некому.
Какие источники в этом случае доступны? Во-первых, письма из заключения тех, кто был к нему приговорен и умер в тюрьме и лагере. Дочь В. К. Серёжникова передала такие письма в личный фонд отца в ГАРФ. Внучка Ф. Е. Тележникова опубликовала письмо деда при переиздании его книги. Есть эпистолярные документы в персональных и уголовных делах. Во-вторых, источником могут быть воспоминания тех, кто вышел из заключения. Среди самих философов таких почти нет
(А. 3. Васильева, Г. И. Григоров, В. Д. Резник). Но есть воспоминания тех, кто с ними сидел. В-третьих, семейные предания, зачастую сохранившиеся уже в третьем-четвертом поколении. Наконец, есть уникальные предсмертные свидетельства самих героев, чудом дошедшие до нас. К ним относятся воспоминания А. М. Деборина, найденные его вдовой после его смерти, сохраненные ею и опубликованные мной. Другой случай — воспоминания И. И. Агола о детстве и юности, названные «Хочу жить», которые автор сумел издать накануне ареста. Они были сразу же изъяты и уничтожены. Но его сын разыскал один экземпляр и переиздал книгу. Есть еще один род мемуарных текстов: воспоминания преследователей и проработчиков, но они очень фрагментарны.
Философы 1920-х годов лишены возможности высказаться о себе сами. В дальнейшем я буду приводить цитаты из собранных свидетельств, чтобы рассказ соответствовал замыслу настоящей книги, когда представители поколения рассказывают о самих себе.
* * *
Прежде чем попытаться сформировать общее представление о поколенческом типаже философов 1920-х годов и вычленить основные его черты, приведу несколько зарисовок с натуры, которые помогут наглядно показать их человеческий облик. Ведь мы практически ничего не знаем о них. Трагедия этого поколения не только в том, что оно столкнулось с расхождением идеалов и их реализацией, не только в том, что оно всё погибло. Но и в том, что гибель его прошла бесследно. Оно осталось невостребованным последующими поколениями.
Первым, кто попытался исправить несправедливость в отношении советских философов поколения 1920-х годов, был учитель всех этих людей, академик А. М. Деборин. Он писал ходатайства, по которым выносили решения


Советские философы поколения 1920-х годов
об их реабилитации. Незадолго до смерти он написал воспоминания. Но не было 43 никакой надежды их опубликовать. Вдова нашла настуканные им на печатной машинке странички после его смерти. Потом они пятьдесят лет пролежали в его столе. Мне привелось их опубликовать. В них А. М. Деборин писал:
История не есть бездонная пропасть, куда проваливаются человеческие создания, не оставляя по себе на поверхности Земли никакого следа. Та группа лиц, о которой я здесь говорю, заслуживает того, чтобы сохраниться в памяти народа. Это были люди, бесконечно преданные интересам рабочего класса, своего народа, коммунистической партии и величественному идеалу коммунизма. Они заплатили своей жизнью не потому, что совершили какие-нибудь неблаговидные проступки или не были достаточно преданы партии, а, как раз, наоборот, они погибли именно потому, что были до конца преданы своему идеалу, своим убеждениям, учению марксизма-ленинизма. Они погибли в результате гнусных интриг, зависти к более одаренным и более честным в широком смысле слова. Мой долг — не дать исчезнуть из памяти людей их имена. К сожалению, нет возможности восстановить их теоретические труды, которые не только были изъяты, но и уничтожены18.
Я. Э. Стэн, по всеобщему признанию как друзей, так и противников, был самой яркой фигурой в деборинской школе. А. Г. Авторханов оставил такую зарисовку: «Стэн, высокий стройный мужчина с рыжей шевелюрой, сильнейший оратор и неотразимый диалектик в теоретических дебатах»19.
Вдова Бухарина А. М. Ларина вспоминала:
Как-то раз, проводив Николая Ивановича, я брела в одиночестве по лесной дорожке парка; издали я заметила Яна Эрнестовича Стэна. Он отличался независимым характером; на Сталина смотрел всегда сверху вниз, с высоты своего интеллекта, за что расплатился ранее многих. В гордом облике этого латыша с выразительным умным лицом, сократовским лбом и копной светлых волос было что-то величественное. Ян Эрнестович шел мне навстречу вместе со своей женой Валерией Львовной. Оба молодые, красивые, счастливые, влюбленные20.
В процессе реабилитации нужны были отзывы свидетелей, в которых бы давалась характеристика человека. О Я. Э. Стэне такой отзыв написал В. Я. Кирпотин:
Я учился одновременно с Яном Стэном на курсах марксизма при Коммунистической академии и в ИКП на философском отделении. Ян Стэн был подававшим большие надежды выдающимся молодым ученым. Таково было всеобщее мнение и преподавателей и слушателей. Он хорошо знал труды классиков марксизма. Он с увлечением изучал диалектику, особенно привлекала его внимание «Феноменология духа» Гегеля. Интересы его были разносторонни. Много времени он уделял
18 Воспоминания академика А. М. Деборина / Публ. С. Н. Корсакова И Вопросы философии.
2009. №2. С. 124-125.
19 Авторханов А. Г. Технология власти. Франкфурт-на-Майне, 1976. С. 154.
20 Ларина А. М. Незабываемое. М.: Вагриус, 2002. С. 144-145.


С. Н. КОРСАКОВ
44 истории философии, логике, математике и естествознанию. Помню, он читал книгу
Хвольсона об успехах современной физики, только что вышедший «Двадцатилетний опыт изучения высшей нервной деятельности» Павлова, работы по теории относительности и многое другое. Ян Стэн хорошо владел словом. Он с успехом принимал участие в дискуссиях против механистов, в опровержении теперь уже забытого «енчменизма». Ян Стэн был хороший товарищ, скромен, никогда не кичился своими знаниями или своим партийным положением, но был тверд и упорен в своих убеждениях21.
Приведу рассказ В. Д. Резника, который учился вместе с Я. Э. Стэном и дружил с ним:
Пришло время сказать о Стэне — одной из ярких фигур нашего кружка. В январе 1931 года обнародовано постановление ЦК о журнале «Под знаменем марксизма», отбрасывающее в сторону самую влиятельную группу философов. В постановлении говорится, что журнал попал под влияние «группы Деборина, Карева, Стэна и пр.». Прошло уже около шестидесяти лет, как создана эта удивительная формулировка: «меньшевиствующий идеализм», но никто не пытался объяснить, что это значит. Через несколько дней после опубликования постановления Деборин, Карев, Стэн (и я, грешный) были единогласно исключены из Общества диалектиков-материалистов. Особенно сильно постановление ударило по Стэну, который был как бы негласным советником ЦК по философским вопросам. Он и раньше информировал нас о курьезных претензиях Сталина в учении о диалектике. Сталин спросил Стэна: «Как вы понимаете закон отрицания отрицания, на котором так настаивает Энгельс?» Было известно, что Сталин Энгельса недолюбливает. Стэн постарался как можно яснее объяснить, что закон отрицания отрицания логически устанавливает различие между изменением и развитием. Сталин некоторое время ходил молча, а затем сказал: «Вы так думаете, а я полагаю, что мы отлично обойдемся без этого закона». Таково было первое открытие Сталина в теории диалектики. И он не забыл об этом своем заявлении. В «Кратком курсе» автор сократил законы диалектики с трех до двух. Ян Стэн — крупный, подвижный, с большой шапкой по-северному светлых волос, при всяком резком движении головы распадавшимися прядями. Гневным он становился легко, и в гневе бегал по комнате, извергая проклятия, затем вдруг успокаивался. Мне никогда не приходилось видеть столь образованного и умного человека, который смеялся бы так много, как Ян Стэн. Смеялся от веселья, для осмеяния противника в споре, сопровождая ироническим смехом характеристику персонажа, в котором никто из нас не умел найти ничего смешного. Общаясь с ним хоть полчаса, каждый мог сказать, что перед ним ярко выраженный холерический темперамент. Но шумное легкомыслие было только верхним слоем. Неожиданно он высказывал серьезные и тонкие мысли, доставлявшие истинное удовольствие. Можно сказать, что у него был талантливый ум, — слово «талантливый» подчеркивает его специфичность. Две его небольшие статьи оказались началом обширной философской дискуссии с «механистами». Мы обычно находили его сидящим на стуле посреди большой красной комнаты, а кругом на полу грудами лежали книги самого разнообразного содержания. Даже строгий в оценках Рязанов считал его очень образованным человеком и сделал своим помощником по институту. Стэн поглощал книги в немыслимом изобилии, так как
21
РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 1806. Л. 165.


Советские философы поколения 1920-х годов
поставил нешуточную цель: написать материалистическую феноменологию духа; 45 если воспользоваться выражением Ленина, он хотел прочитать гегелевскую феноменологию материалистически. Но обширность и сложность задачи лишали его воли, и поэтому за годы наших с ним отношений он так и ничего не написал, хотя потенциально он был человеком большого духовного размаха. Когда была выпущена троица Митин, Юдин, Ральцевич для нападения на группу Деборина, Карева, Стэна, Стэн расправлялся с их инсинуациями, разнося их в пух и прах. Здесь и пригодился зажигательный темперамент Стэна в сочетании с точностью мысли22.
О Я. Э. Стэне как о преподавателе философского факультета МИФЛИ вспоминал академик Т. И. Ойзерман: «Запомнился Я. Э. Стэн. Это был рослый красивый мужчина, умевший говорить на языке философии, но ему доверяли вести только семинары по французскому Просвещению и материализму»23.
В автобиографии, незадолго до последнего ареста, Я. Э. Стэн указал:
Закончил ранее начатые работы «“Фауст” Гёте и “Феноменология духа” Гегеля», «“Феноменология духа” Гегеля в свете материалистического понимания истории». Здесь я даю разбор высшей формы синтеза, которого достигла буржуазная философская мысль в гётевском «Фаусте» и в гегелевской «Феноменологии духа», и анализ условий краха этого синтеза в последующий период развития. Для «Большой советской энциклопедии» пишу диалектику «Капитала» К. Маркса24.
Можно себе представить, чего лишилась наша философия с гибелью рукописей этих главных произведений Я. Э. Стэна при его аресте.
Когда реабилитировали Б. М. Гессена, отзыв о нем для следствия написал лауреат Нобелевской премии академик И. Е. Тамм:
Я был дружен с Б. М. Гессеном с детства, которое мы провели в одном и том же городе — Елисаветграде. Мы учились в одном классе со дня поступления в гимназию и до ее окончания в 1913 году, после чего мы вместе учились в Эдинбургском университете в Англии в 1913-1914 гг. Нас всегда связывала тесная дружба, к тому же примерно с 1928 г. до самого ареста Б. М. Гессена в 1936 г. мы работали в одном и том же учреждении — физическом факультете МГУ. В научном отношении Б. М. Гессен, по моему мнению, был самым крупным из всех известных мне философов-марксистов, работавших по проблемам современной физики, и резко выделялся среди них сочетанием глубокой эрудиции и четкости мысли как в области философии, так и в области физики. В политическом отношении Б. М. Гессен был наиболее последовательным и глубоко убежденным коммунистом из всех тех людей, с которыми мне приходилось близко общаться в моей жизни. Коммунистическое учение и марксистская философия определяли не только его политические и философские убеждения, но всю его жизнь и деятельность. С самого момента поступления в партию в 1919 году коммунистическое мировоззрение не на словах, а на деле определяло весь его жизненный путь, его отношение к окружающему, все
22 Днепров В. Люди двадцатых годов И Звезда. 1991. № 5. С. 197.
23 Как это было: воспоминания и размышления / Под ред. В. А. Лекторского М.: РОССПЭН,
2010. С. 129.
24 РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 1806. Л. 199.


С. Н. КОРСАКОВ
46 серьезные решения, которые человеку приходится принимать в жизни. В наших
дружеских беседах всегда, когда в бурные двадцатые и в первой половине тридцатых годов у меня возникали какие-либо сомнения в политических вопросах, Б. М. Гессен с необыкновенной ясностью и логичностью мысли умел устранить во мне эти сомнения и убедить меня в правильности и исторической необходимости той линии, которую проводит партия. Поэтому я убежден, что Б. М. Гессен не только не был виновен в каких бы то ни было преступлениях, но что его жизнь и деятельность может служить образцом жизни подлинного коммуниста. Герой Социалистического Труда, академик Иг. Тамм25.
Вот что вспоминал об И. К. Лупполе его слушатель:
Встречаясь с И. К. Лупполом, каждый раз я удивлялся, как внутреннее благородство этого человека отражается на его внешнем облике. Выше среднего роста, светловолосый, с большими серо-голубыми глазами, всегда подтянутый, элегантно одетый, всем своим обликом он производил впечатление удивительно спокойного и рассудительного человека. За годы знакомства с ним я никогда не слышал повышенного голоса, раздражительного тона. Он был всегда спокоен и вежлив. Луначарский был оратор и трибун, а Луппол — ученый, философ. В выступлениях Луппола не было той страсти, лихости и эмоциональной напряженности, которая была свойственна Луначарскому. Он свои доказательства как бы раскладывал по отдельным полочкам, суммируя их затем в окончательные выводы26.
Профессор МГУ Б. Г. Сафронов, студентом слушавший лекции И. К. Луппола, рассказывал:
Обладавший особым природным педагогическим талантом, Иван Капитонович умел заинтересовать, как никто, слушателей содержанием своих лекций. В них каждое слово было на своем месте, имело свой удельный вес, обладало силой убеждения. Каждой лекции был присущ свой простой, ясный и мобилизующий стиль, который электризовал студенческую аудиторию, делал ее очень деятельной27.
Об И. Я. Вайнштейне академик А. М. Деборин высказался так:
Если позволено будет сказать несколько слов об этом «террористе» (по провокационному заявлению Митина), то я могу охарактеризовать Вайнштейна как святого человека, как ни странно могут показаться в моих устах такие слова. Для этого человека ничто в мире не существовало, кроме учения марксизма-ленинизма. Он не проявлял никакой заботы о материальных интересах, вообще о чем-либо «земном», существовал для науки о социализме-коммунизме. И этот человек исчез с земной поверхности. Имя его мало кому известно. Книга его была изъята из обращения, и ее
И. Я. Вайнштейн после ареста. 1936 г.
25 ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-29017. Л. 305-306.
26 Березин А. Иван Луппол И Вопросы литературы. 1990. № 9. С. 95.
27 Нирка Е. Возвращение имени И Кодры. 1988. № 9. С. 125.


Советские философы поколения 1920-х годов
найти нельзя. Впрочем, зачем нужен Вайнштейн, раз есть воплощение всей чело- 47 веческой мудрости в одном лице. Остальные люди излишни, можно обойтись без них. Человек — ничтожный «винтик»28.
Академик Н. П. Дубинин писал в своих воспоминаниях об И. И. Аголе: «Он был на редкость красив, его матовое лицо освещали глубокие темные глаза. Будучи левшой, он смешно оперировал кисточкой, когда разбирал на стекле эфиризированных дрозофил»29.
Академик Б. М. Кедров писал вдове расстрелянного философа И. П. Роцена, проведшей годы в лагерях, и его дочери Айне:
Получил Ваше сообщение о реабилитации и восстановлении в партии Ивана Петровича, моего близкого товарища, а Вашего — мужа и отца. От души рад, что и в данном случае справедливость восторжествовала над злом и насилием. Все эти годы, с момента его ареста, я никогда не сомневался в его невиновности, а потому особенно радуюсь, что хотя, увы, и посмертно, но его чистое и честное имя восстановлено. Я думаю о том, что если после Ивана Петровича остались какие-нибудь рукописи, статьи, переводы и т. д., словом работы, которые можно было бы напечатать, я охотно бы помог Вам в этом. Еще раз — радуюсь вместе с Вами, и горюю, как и Вы, о безвременной смерти близкого Вам и мне человека.
Совсем немного свидетельств осталось о Н. А. Кареве. Насколько Я. Э. Стэн был углублен в фундаментальные теоретические вопросы, настолько Н. А. Карев откликался на весь спектр тогдашних философских споров. Именно ему А. М. Деборин передал исполнение обязанностей директора Института философии, когда заболел сердцем в условиях начавшейся политической травли. Приведу слова дочери Н. А. Карева, которую удалось разыскать:
В феврале 1933 г. мы с мамой встречали поезд из Ленинграда. Отчетливо помню длинную платформу; очень много народу. Я иду между отцом и мамой, они держат меня за руки. Смотрю на фотографию отца и ясно вижу его: невысокий, легкий, быстрый. Немного коренастый, надо лбом густой ежик темно-русых волос, взгляд пристальный, немного прикрывает глаза.
О Н. А. Кареве рассказал в своей мемуарной статье о поколении 1920-х годов В. Д. Резник:
Карева — одного из многообещающих философов поколения — связывали с Зиновьевым. Но я, хотя был с Каревым почти дружен, ни разу не слышал от него фамилии Зиновьева. Карева и меня объединял интерес к философским проблемам. Мы одинаково оценивали значимость ленинских конспектов «Науки логики» Гегеля. Карев привносил в наши беседы гораздо более высокую философскую культуру, а я — результаты моей работы о логике «Капитала» Маркса. Карев был не только умен, разносторонне культурен, но, так сказать, на редкость сообразителен: он
28 Воспоминания академика А. М. Деборина. С. 125-126.
29 Дубинин Н. П. Вечное движение. М., 1989. С. 85.


С. Н. КОРСАКОВ
48 работал в несколько раз быстрее меня и при этом не упускал ничего глубокого
и важного. К нему необычайно подходило определение поэта: «быстрый разумом». Говорил он тоже быстро и очень четко, двигался легко и быстро. Я относился к нему не только с сердечной привязанностью, но и с заслуженным восхищением. Он много серьезных задач себе поставил, но ни одной не успел осуществить: он был расстрелян примерно в то же время, что Зиновьев и Каменев. Да, революция дала толчок многим талантам явиться и начать свое движение вверх. Это было в своем роде поколение талантов (и Карев был одним из ярчайших). Но пуля в затылок не позволила поколению войти в зрелость. Так что Сталин расстрелял целое поколение, если иметь в виду его передовых людей30.
В воспоминаниях, собранных сыном о Д. И. Гачеве, занимавшемся философскими вопросами музыки, есть отзыв великого композитора А. И. Хачатуряна:
По своей внешности Гачев заметно выделялся. У него был острый взгляд, горячий темперамент, быстрые, порывистые движения. Это был человек большого ума, большой культуры. Казалось, что, несмотря на свою любовь к музыке и ее всестороннее изучение, ему словно «тесно» в мире музыки и что он может смело вторгаться в область смежных искусств31.
Музыковед Д. В. Житомирский вспоминал о Д. И. Гачеве:
Неистовость проявлялась и в его внешнем облике. Смуглый и сухощавый, с очень черными и жесткими волосами, в глазах — и фанатический огонек, и доброта, и даже детскость; движения энергичны, русская речь, иногда немного неправильная — ораторски приподнята, чуть театральна, но без всякого самолюбования — только от неподдельного чувства и заинтересованности. Когда мы с ним вместе шагали по улицам Москвы и, особенно, по дорогам Подмосковья, он неизменно сопровождал наш шаг «Ракоци-маршем» Берлиоза. Когда Гачев увлекался ритмом и кипучей мелодией берлиозовского марша и, что называется, «входил в раж», мне казалось, что он уже не развлекается, не просто изливает избыточную энергию и жизнерадостность, но яростно ораторствует, героически призывает, обращается к какой-то воображаемой толпе и воспламеняет ее32.
Вдове А. К. Столярова на самом излете оттепели удалось поместить небольшую заметку памяти мужа в «Вопросах философии»:
А. К. Столяров был весьма разносторонним научным работником — философом. Он охватывал в своих исследованиях широкий круг проблем и обладал способностью сочетать самые широкие философские обобщения с постановкой актуальных вопросов своего времени. Его умение глубоко проникнуть в суть затронутых им вопросов, знание и чутье жизни, способность схватить главное, существенное делали его работы особенно ценными33.
30 Днепров В. Люди двадцатых годов. С. 188-189.
31 Гачев Г. Д. Воспамятование об отцах // Дружба народов. 1989. № 7. С. 168.
32 Там же. С. 171-172.
33 Каспарова М. С., Анчишкин И. А., Максимов А. 77. Памяти А. К. Столярова И Вопросы философии. 1967. № 12. С. 125.


49
Ю. Р. Закгейм не был деборинцем, но принадлежал к тому же философскому поколению. Преподавал в МГУ философские проблемы биологии. Его вдова, прошедшая лагеря, рассказывает в книге воспоминаний:
Я не знаю никого, кто так бы любил педагогическую работу, как Юдель. Он преподавал историю биологии. Рассматривая какой-либо период, будь то XVI или XVIII век, он старался, чтобы студенты вжились в эту эпоху, почувствовали ее быт, религию, искусство. В 1935 году было 250-летие со дня рождения Баха. Из Ленинграда приехала капелла с двумя концертами: «Страсти господни по Матфею» и «Месса». Юдель решил повести своих студентов на «Страсти». Он собрал их в аудиторию (и я там была) и рассказал о творчестве Баха, о содержании «Страстей». У него был хороший, хотя и небольшой голос и абсолютная музыкальность. Он даже напел некоторые темы из «Страстей». Назавтра мы все (человек пятнадцать) пошли в консерваторию. Я думаю, никто из нас без подготовки не пережил бы этот великолепный концерт так горячо. Я до сих пор помню пережитое потрясение, я не могла сдержать слез во время исполнения. То же было с другими. В ту же зиму он повел весь свой курс на выставку картин XVII века (студенты тогда изучали историю естествознания XVII века). Картины были в основном на библейские сюжеты, а кто в 30-х годах знал Библию? Юдель так интересно рассказывал о картинах, о художниках, что около нас образовалась большая толпа — все хотели слушать такого экскурсовода. Юдель очень любил, когда к нам заходил кто-либо из его бывших учеников, иногда даже приехавших в Москву всего на пару дней. Он не знал, куда посадить гостя, как обласкать. Они разговаривали часами о жизни и работе друг друга. Сам он очень любил и уважал своих учеников, интересовался их жизнью и творческой судьбой34.
По словам сына Ю. Р. Закгейма:
Мне выпало лишь мимолетное и очень давнее знакомство с теми, кто учился у папы. Почти ничего не помню, кроме одного: все отзывы были восторженными. Для характеристики стиля его преподавания приведу рассказ мамы. Предположим, изучалась тема: взгляды на высшую нервную деятельность в XVII веке. Вначале папа проводил экскурсию в Музей изобразительных искусств, во время которой на профессиональном уровне рассказывал об эволюции искусства в этом веке, ее связи с эволюцией философии, о смене стилей, ведущей тематики. А потом на лекции использовал эти знания, увязывая их с развитием науки. От попытки распространить папин опыт на практику других преподавателей пришлось отказаться, почти ни у кого не оказалось такой ширины взглядов, которая для Закгейма была естественной35.
Некоторые наши коллеги еще застали О. М. Танхилевич. А. Л. Субботин рассказывал мне, что видел ее в редакции «Вопросов философии» — с уже угасшим после лагеря взглядом. Неповторимый облик О. М. Танхилевич запечатлели Г. И. Григоров и А. Л. Войтоловская, которые знали ее по ИКП, а потом встречались с ней в лагере.
34 Адамова-Слиозберг О. Л. Путь. М.: Возвращение, 2012. С. 238.
35 Воспоминания о Ю. Р. Закгейме / Публ. С. Н. Корсакова И Вестник Тверского гос. ун-та. Сер.: Философия. 2015. № 3. С. 211-212.
Советские философы поколения 1920-х годов


С. Н. КОРСАКОВ
50 Вот рассказ А. Л. Войтоловской:
В ней сочетался блеск таланта и душевная прелесть, женская красота и обаяние со строго логическим мышлением. В Институте красной профессуры, куда она поступила до 20 лет, об Оле говорили с восторгом и восхищением преподаватели и студенты, а в 23 года она уже стала гонимой. И так на протяжении сорока лет. Ольга занималась сутками с азартом, вдохновенно, много времени отдавала партийной пропагандистской работе, как все студенты Института красной профессуры, и преподавала историю философии в военной академии. Я смотрела на нее с интересом — о ней шла слава, как о восходящей звезде, умнейшей женщине и талантливом преподавателе. Она была очень хороша собой, всегда оживлена, говорила громко, часто смеялась, постоянно окружена товарищами. То была группа работников Ленинградского отделения Комакадемии, преподавателей вузов, большей частью закончивших Институт красной профессуры. В знании ей всё давалось удивительно легко, в жизни — непомерно трудно. Особенностью ее еще было то, что детское уменье мечтать и фантазировать у нее превратилось в уменье широко охватить предмет и предугадать перспективы развития. Любая обстановка не мешала ей уйти с головой в то, что в данный период времени становилось смыслом существования, будь это увлечение Карнапом, Винером, Лейбницем, Гофманом, Ростаном, Рильке, математической логикой, или преподаванием немецкого языка, перепиской с ученым физиком, или посылками Танечке и ее детям предметов своего шитья и вязанья. Разные по характеру области знаний и деятельности не превращались в хаос, а гармонично сочетались и последовательно чередовались. В ранней юности она совмещала марксизм и большевизм с увлечением Блоковской «Прекрасной дамой», Гофманом и мистикой, писала поэму «Даймон», потом, как платье, сбросив всё это, безраздельно отдавалась партийной работе. Она была соткана из духа и творчества, не нуждалась ни в чьей подсказке, самостоятельна в поисках: натура страстная, не останавливающаяся на полпути в своих увлечениях идеями и людьми36.
Муж А. Л. Войтоловской, историк Н. И. Карпов, придя домой после заседания в Комакадемии, в восторженных тонах говорил о блестящем докладе О. М. Танхилевич о французской просветительской философии:
Ты знаешь, там много способных людей, но Ольга произвела впечатление свободно парящей в небе птицы. Мысли и слова слиты, внимание всех ни на минуту не ослабевает, она покоряет аудиторию доказательностью, логикой, остроумием, эрудицией, филигранностью речи. У этой женщины большое будущее37.
Об О. М. Танхилевич вспоминает ее однокурсник Г. И. Григоров:
Я познакомился с ней в 1922 году, когда поступил в Институт красной профессуры. Однажды по главной лестнице в ИКП поднималась симпатичная, хрупкая девушка с очень живыми глазами и двумя туго заплетенными косичками. Я принял ее за гимназистку старших классов, подошел к ней и спросил: «Девочка, к кому ты идешь?» Она улыбнулась и ответила: «Иду на философский семинар». Это была
36 Войтоловская А. Л. По следам судьбы моего поколения. Сыктывкар, 1991. С. 253,260.
37 Там же. С. 264.


Советские философы поколения 1920-х годов
Ольга Танхилевич. Вскоре мы встретились на занятиях по философии. Ольга, как 51 и я, училась на философском отделении, занималась в семинаре А. М. Деборина, но иногда посещала и семинар Л. И. Аксельрод, в котором занимался и я. Ольга Танхилевич на философском отделении ИКП специализировалась на логике. Она переводила много статей с немецкого на русский язык и вообще была одаренным от природы человеком. Я внимательно присмотрелся к Ольге, она была не просто симпатичной, как мне показалось при первой встрече, а очень привлекательной. Несколько ироничное выражение лица с тонкими чертами, очень выразительные живые глаза, хрупкая изящная фигурка, порывистые движения. В этой молодой женщине, выглядевшей как гимназистка, чувствовался сильный характер. Познакомившись с Ольгой поближе, я понял, что она — человек необычайно одаренный, самобытный, свободолюбивый, широко эрудированный, очень работоспособный и волевой, и, что для меня было неожиданным, мятущийся. Вскоре мне открылось в Ольге уникальное качество, которое я больше не встречал ни у одного человека. В ней шла скрытая, никогда не прекращающаяся, напряженная внутренняя борьба, обусловленная, с одной стороны, ее без преувеличения огромным духовным и интеллектуальным потенциалом, с другой — осознанием невозможности реализовать этот потенциал в полной мере. В результате постоянное внутреннее напряжение, жесткий самоконтроль, что трудно выдержать обычному человеку. Нужно обладать очень большой духовной силой. При этом необычайно широкий диапазон интересов и органическая потребность всесторонне изучить интересующую ее проблему. Вот только некоторые области, в которых она еще в молодости достигла очень больших высот: философия, математическая логика, иностранные языки, педагогика, восприятие и понимание поэзии. Если ее интересовал какой-то философ или поэт, писавший на незнакомом ей языке, она без труда осваивала новый язык, чтобы читать его произведения в оригинале. Ольга знала бесчисленное множество стихов, могла часами читать их наизусть, она свободно владела несколькими европейскими языками, латынью, греческим и древнееврейским. Трудно было представить, что эта хрупкая, эмоциональная женщина обладала сильнейшей волей и способностью к безжалостному самоконтролю. Она постоянно ставила перед собой новые цели, а когда достигала их, наступало некоторое разочарование, за которым следовало увлечение новой целью. Так и с ее замужествами, — до замужества она в своих избранниках видела идеал, а после довольно быстро понимала, что до идеала далеко. А поскольку у нее дела не расходились с убеждениями и принципами, следовал развод. Я был знаком с первым и вторым мужьями Ольги. Они по своему интеллектуальному, духовному и нравственному уровню, по волевым качествам, самокритичности и требованиям к личности человека стояли несравненно ниже Ольги. Думаю, что только крупный писатель смог бы достаточно полно нарисовать образ Ольги Танхилевич. Удивительно, что при большом разнообразии интересов Ольга со страстью, присущей ее натуре, с молодых лет окунулась в политические проблемы. Она рассказывала, что еще в гимназические годы увлекалась одновременно А. И. Герценом и К. Марксом. Герцена она называла «чародеем и мудрецом», считала умнейшим и образованнейшим революционным демократом. Маркс, по ее мнению, был гениальным ученым в области политэкономии, а его теорию пролетарской революции Ольга считала слабой, однобокой, нежизненной. Философией занялась серьезно в семнадцать лет, особенно много изучала Лейбница, Гегеля, Канта и Спинозу. Неутолимая жажда познания в сочетании с природными способностями и редкой трудоспособностью были основой ее глубоких и одновременно очень обширных знаний в самых различных областях, вплоть до мистики


С Н. КОРСАКОВ
52 и каббалы. Поэтому Ольга пришла в ИКП уже с большим научным багажом. По¬
жалуй, я не ошибусь, если скажу, что в ИКП не было более талантливого студента, чем Ольга Танхилевич, о ней с восхищением говорили и преподаватели, и студенты. В научных интересах Ольги особое место отводилось Лейбницу — философу, математику, физику и языковеду. Лейбниц предвосхитил принципы современной математической логики. Ольгу привлекала многогранность научных интересов Лейбница и его теория монад — монадология, представляющая мир как совокупность бесчисленных психически активных субстанций. Всё это было близко общему духовному складу и характеру мышления Ольги. В те давние годы официальная советская наука к математической логике, как и ко многим другим новым направлениям в науке, интенсивно развивавшимся на Западе, приклеила ярлык буржуазного идеализма и тем самым исключила на много лет возможность широкого развития этих очень перспективных направлений. Несмотря на это, Ольга занималась тем, что ее влекло, решительно отметала всякие ограничения. Поскольку у нее не было проблем с иностранными языками, она основательно прорабатывала всё, что публиковалось за рубежом в области математической логики. В те годы крупнейшими авторитетами в этой области считались Бертран Рассел — философ, математик и крупный общественный деятель, и Альфред Уайтхед, тоже философ и математик. Их фундаментальный труд «Основания математики» был настольной книгой Ольги. Она объяснила мне, что авторы этой книги философски обосновали логическую состоятельность всей математики. Я всегда получал большое удовольствие от бесед с Ольгой на самые различные темы, после каждой беседы узнавал что-то новое, даже давно знакомое иногда открывалось в несколько неожиданном ракурсе. Ольга умела просто излагать сложные проблемы и теории, что свойственно тем, кто хорошо знает предмет, о котором говорит. Ольга в двадцать три года обладала сильно развитым системным мышлением. Это позволяло ей глубоко и в разных аспектах анализировать события, явления, поведение и высказывания людей38.
ИКП окончен. На дворе 1927 год. О. М. Танхилевич работает в философском секторе Ленинградского института марксизма, на базе которого потом было организовано Ленинградское отделение Института философии. Продолжает Г. И. Григоров:
В этот же день я побывал у Ольги Танхилевич, где встретил моего друга Володю Яцика. Ольга сидела за пишущей машинкой, печатала перевод с немецкого какой-то статьи по логике. Мы с Володей начали разговор о логике в политике, пришли к общему мнению, что в XX веке логика вообще не в почете, поэтому бессмысленно ждать от политических деятелей, особенно уже находящихся у власти, логически обоснованных действий. Оля услышала наш разговор, перестала печатать и подключилась к обсуждению. Она сказала, что логика не терпит извращения и фальсификации фактов, поскольку в субъективном сознании логика должна отражать правду жизни, там, где нет правды, нет и логики. Я затронул несколько иной аспект той же проблемы: «Где нет свободы мысли и борьбы различных мнений, там не может развиваться логическое мышление. Без свободы нет логики». После такой речи экспансивная Оля расцеловала меня. Я очень ценил
38 Григоров Г. И. Повороты судьбы и произвол. М., 2005-2010. Кн. 1. С. 299; Кн. 2. С. 341; Кн. 3. С.117-121.


Советские философы поколения 1920-х годов
мнение этой необыкновенной женщины, ее поцелуй воспринял как лучшую оцен- 53 ку моей позиции39.
А. Я. Зись оставил зарисовку облика еще одного слушателя первого набора философского отделения ИКП В. А. Юринца, ставшего позже украинским академиком и также расстрелянного:
Юринец — скорее флегматик, тихая спокойная речь, сосредоточенность на самой рассматриваемой проблеме и т. д. Юринец был более близок к направлению «диалектиков» в деборинской интерпретации. Диапазон научных интересов Юринца был многообразным. Его исследования были посвящены западноевропейской философии XX в. (Гуссерль, Фрейд), философским вопросам естествознания, занимали его и вопросы искусства, особенно поэзия. Под его руководством в начале 1930-х годов авторским коллективом был создан учебник для вузов «Диалектический материализм» (книга была опубликована на украинском языке). В сущности, это был не учебник, а коллективная монография, посвященная актуальным проблемам философской науки. Юринец родился в Галиции (нынешней Западной Украине), входившей до Первой мировой войны в состав Австро-Венгрии, учился в Вене и в 1920 г. окончил Венский университет. Правда, он вскоре оказался в России и в 1921 г. окончил аспирантуру у Деборина. И, следовательно, во-первых, зарубежное происхождение, австрийское образование и кто его знает, какие остались там связи и, во-вторых, непосредственный ученик лидера «меныпевиствующих идеалистов» — основания для подозрений сами собой напрашивались40.
Рой и Жорес Медведевы в книге воспоминаний рассказали об интересной черте их отца, философа А. Р. Медведева:
Отец всегда много писал, но почти ничего не публиковал в то время. Он был старшим преподавателем философии в Военно-политической академии имени Ленина, считался там лучшим лектором. Любил говорить друзьям и дома, что начнет публиковать работы и лекции после того, как ему исполнится сорок лет. «Философ должен обладать зрелым умом, — говорил он часто, — его мысли должны быть взвешены годами раздумий и опыта. Молодой философ — явление неестественное и печальное». И приводил множество примеров, когда ранние работы знаменитых философов полностью противоречили их исследованиям, написанным в зрелом возрасте. Для рукописей отец покупал только лучшие толстые тетради с гладкой бумагой. В эти тетради он переписывал начисто свои работы, тексты лекций, конспекты некоторых книг. Он писал мелким, но необыкновенно четким и красивым почерком. Этими тетрадями был заполнен весь огромный письменный стол отца. В день ареста ему было 39 лет и 7 месяцев41.
Сорокалетний порог философы 1920-х годов не переступили.
39 Григоров Г. И. Повороты судьбы и произвол. Кн. 1. С. 489-490.
40 Зись А. Я. Чему свидетелем был. С. 134.
41 Медведев Ж. А., Медведев Р. А. Из воспоминаний. С. 5.


54
* * *
С. Н. КОРСАКОВ
Попробую теперь нащупать несколько общих черт поколения философов 1920-х годов. Первое, что можно отметить, говоря о периоде формирования личности, это страстная тяга к знанию, науке, философии. Страстность в особенности подогревалась тем, что для удовлетворения страсти не было условий. Поэтому любовь к философии естественно соединялась с ненавистью к социальному порядку, который стоял на пути ее удовлетворения. Отсюда понятны раннее интеллектуальное и социальное созревание, начитанность и зрелость теоретических убеждений, определенность жизненных позиций этих людей в молодом возрасте.
Вспоминает дочь Н. А. Карева:
Мой отец, Николай Афанасьевич Карев, родился в 1901 году. Его отец — крестьянин, рано умер. Воспитывался в семье отчима, народного учителя. У моего отца было три сводных брата. После смерти матери и отчима сводные братья оказались в детдоме. После окончания школы он забрал их, всех троих, из детдома, устроил с жильем, помогал. После окончания сельской школы поступил в реальное училище, которое окончил в конце 1917 года. С четвертого класса реального училища зарабатывал уроками.
Потом годы революции и Гражданской войны. А в 1923 году Н. А. Карев публикует свою первую статью: о Гендрике Де Руа, голландском последователе и критике Декарта. С тех пор об этом философе у нас была только одна статья, принадлежавшая Б. Э. Быховскому.
Вот выдержки из автобиографии Я. Э. Стэна:
Родился в семье батрака. До двенадцати лет был пастухом. Учился в сельской начальной школе. После двенадцати лет работал в сельском хозяйстве по найму. До тринадцати лет находился под влиянием религиозной идеологии. Дедушка в раннем детстве обучал меня грамоте по Библии. В тринадцатилетнем возрасте пережил кризис, который привел меня к разрыву с религией и толкнул меня к чтению Э. Геккеля и Л. Бюхнера. Книга Эрнста Геккеля «Мировые загадки», о существовании которой впервые узнал из одной проповеди местного пастора, стала моей любимой книгой. Страстная любовь к природе и интерес к вопросам естествознания охватили и заполнили всю мою детскую душу. Наблюдал окружающие явления природы, собирал коллекции камней, растений и насекомых. Прочитав «Астрономию» Фламмариона и заимствовав у соседа старый морской бинокль, изучал по книгам звездное небо. Проштудировав «Школу химии» Освальда и приучив сына местного аптекаря, моего школьного товарища по начальной школе, таскать из аптеки склянки, колбочки, кислоты и всякого рода химические вещества, организовал в роще своеобразную химическую лабораторию. Все эти стремления и наклонности не могли получить свободного развития. Нужда и тяжелая борьба за кусок хлеба были уделом сельскохозяйственного батрака. Кормить и воспитывать детей не было никакой возможности. Дети сами должны зарабатывать себе хлеб. Больная, согнувшаяся под тяжким бременем труда мать. Болезненные брат и сестра. Умирает брат, сестра, а потом и мать. Отец горел ненавистью против немецких помещиков и латышских кулаков, в 1905 году принимал участие в движении батраков и примыкал к латвийской социал-демократии. Вся обстановка, в которой я рос, неизбежно должна была поставить передо мною вопросы общественного развития.


Советские философы поколения 1920-х годов
В августе 1914 года вошел в состав социал-демократического кружка молодежи. 55 Первая марксистская книжка, с которой я ознакомился в этот период, была книга латвийского социал-демократа Янсона «Исторический материализм». Впервые имя Ленина я услышал в 1915 году. Оканчивая начальную школу, я стремился к тому, чтобы продолжить учение, но дорога в гимназию и реальное училище была закрыта ввиду отсутствия средств. Оставалась только учительская семинария, куда неохотно шли дети зажиточных родителей и вынуждены были идти дети бедняков. В пятнадцать лет я поступил в учительскую семинарию. Занятия в семинарии давали чрезвычайно мало, но усиленная работа над собой, чтение философской, естественно-научной и марксистской литературы заменили ее. Прочитал «АнтиДюринг» Энгельса, «Критику наших критиков» Плеханова, «Социальную революцию» Каутского. Начал, может быть не очень отчетливо, сознавать различие между вульгарным механическим материализмом, которым я увлекся в период разрыва с религией, и диалектическим материализмом Маркса и Энгельса. В шестнадцать лет в социал-демократическом кружке мы на гектографе издавали журнал, в котором я поместил свои первые статьи и ряд стихотворений, направленных против власти. Летом 1916 года был арестован по подозрению в распространении антивоенных прокламаций42.
Вдова Я. Э. Стэна Валерия Львовна, сумевшая не только сохранить бодрость духа после лагерей, но и наказать Митина за плагиат, рассказывала правнучке о Яне: «Когда он был еще подростком, он уже работал. Пока пас овец, читал Спинозу».
О том же из воспоминаний И. И. Агола о днях юности:
Нигде не могу найти работы. Только весной мне, наконец, удается устроиться грузчиком в порту. Когда в порт приходят баржи, нагруженные мукой или солью, я целый день таскаю мешки на согнутой спине, карабкаясь снизу вверх по узким сходням. Когда барж нет в порту, я в ожидании их обыкновенно лежу на берегу, лицом к небу, с закрытыми глазами, подложив руки под голову, и предаюсь мечтам о лучших днях. Счастливая звезда Максима Горького, Джека Лондона, Августа Бебеля маячит надо мною: она такая желанная и кажется совсем близкой и легко достижимой. Нередко я приношу с собою какую-нибудь книгу и в свободное время усердно занимаюсь под открытым небом. Товарищи в порту за эти занятия зовут меня философом, а запойный пьяница» бывший студент-филолог, торжественно величает меня Спинозой: «Что ты читаешь, Спиноза?» Днем я работаю в порту, а вечером и ночью гектографирую листовки, веду беседы с рабочими, спорю с бундовцами43.
Пожалуй, ярче всего типическая ситуация формирования личности и устремлений этих людей показана в воспоминаниях вдовы И. Я. Вайнштейна:
Мой муж в возрасте девяти лет был отдан в услужение в магазин. Он должен был прислуживать в доме в то время, когда не работал в магазине, в остальное время помогать продавцам. Получал он за это жилье в доме хозяина, питание, одежду и целый рубль деньгами за... год службы. Он исполнял всю работу,трудился,
43
42 РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 1806. Л. 193-199.
Агол И. И.у Агол В. И. Хочу жить. Так и жили. М., 2011. С. 155,161.


С. Н. КОРСАКОВ
56 не жалея сил, чтобы... вступить в житомирскую библиотеку, куда требовался
взнос — один рубль. И вот год прошел. Хозяин вручил ему заработанный рубль. Получив деньги, он рассчитался с хозяином, в тот же день пришел в библиотеку. И вот радость! Он стал читателем библиотеки, может даже брать книги на дом. Взяв первую партию книг, он ушел в Коростышев домой. Просидев следующий день в библиотеке, он вечером ушел вновь в Коростышев. Каждое утро он шел многие километры из Коростышева в Житомир, чтобы провести день в библиотеке, а вечером вновь на голодный желудок шагать домой. В библиотеке он на клочках дешевой бумаги писал и приносил эти записи домой. Иногда в его отсутствие эти «конспекты» использовали дома для разжигания печи. Питался очень плохо — только утром и вечером, ощущая укоризненные взгляды других членов семьи. Ведь он в их глазах был дармоедом. Скоро он сносил обувь, одежду, полученные от хозяина житомирского магазина, поэтому, если было не очень холодно, ходил босиком. Прошел год, еще год. Сносилась рубашка, совсем разорвались и превратились в лохмотья брюки. Но он изо дня в день в любую погоду (исключения делал только в очень суровые вьюжные зимние дни — ведь надо было беречь остатки обуви для библиотеки) шел в библиотеку, а потом домой. Но это не страшило его, не делало несчастным, наоборот — он только теперь был по-настоящему счастлив: ведь он открыл мир, и какой мир! Уже в эти годы он читал Аристотеля и Платона, Дидро и Чернышевского, Пушкина и Толстого. А что не было одежды? Он выходил из положения тем, что носил длинное до пят пальто, которое он не снимал и в библиотеке. Сидел в нем у керосиновой лампы, застегнувшись на все пуговицы. В библиотеке привыкли к этому странному нищему и худому подростку, который не приходил сюда только в сильную стужу и брал читать не по возрасту серьезные книги, которые до того годами пылились на полках. Уже в первый «библиотечный год» он, пользуясь учебниками, самостоятельно изучил латынь, немецкий, начал изучать французский. На второй «библиотечный год» он открыл для себя Маркса, Плеханова, Канта, Гегеля. Когда ему было тринадцать лет, в холодную осеннюю пору, он, находясь в библиотеке, почувствовал себя очень плохо, плохо было все эти последние дни. И он понял, что долго не сможет ходить в библиотеку. Сдал книги и признался библиотекарю, что ходить не сможет, что болеет, и попросил одну из книг домой, обещал сразу же по выздоровлении отнести ее обратно. Книгу получил. Добрался с трудом домой, как всегда, шел пешком. Свалился в горячке. Когда немного стало лучше, дочитал книгу, но идти в Житомир не мог. А тут как раз отец должен был ехать в этот город. И тогда отец взял эту книгу, пообещал ее сдать и взять ту, которую в записке просил сын, если библиотекарь даст. Когда отец вернулся, книги у него не было. «Почему ты не привез книгу?» — спросил мальчик. «Потому не привез — сдал твою книгу и забрал рубль залога. Он, этот рубль, ой как нужен в доме. Ты ведь ничего не зарабатываешь, а ешь!» В ужасе больной еще мальчик выскочил на улицу и сел, содрогаясь в рыданиях. Вдруг почувствовал, что кто-то взял его за плечо. Это был дальний родственник — продавец здешнего магазина. «Почему ты так плачешь, Изя?» Мальчик рассказал. «Ну что ж, — сказал подошедший родственник, — я книг не читаю, не выучился. Так читай же за меня и возьми мой подарок — этот рубль». Через несколько дней Израиль шагал по дороге в библиотеку. Всё больше и больше привлекали его идеи революционеров. Но такой литературы в библиотеке почти не было. Скоро он установил связь с местными житомирскими революционерами. Получил первые задания. Начал агитацию


Советские философы поколения 1920-х годов
среди рабочих. Весной 1914 г. как «большевик» — рабочий агитатор (хотя он тогда 57 еще формально и не был членом партии) он был арестован44.
Во всех приведенных рассказах путь формирования личности и убеждений, философских интересов однотипен. Были и те, чьи семьи жили более благополучно. Но траектория развития оставалась той же. Отец Б. М. Гессена заведовал Елизаветградским отделением Русского банка. Б. М. Гессен учился в Елизаветградской мужской гимназии. В классической гимназии Б. М. Гессен овладел латинским, немецким, французским и английским языками, причем английским и немецким — свободно. Его близким другом с первого дня учебы стал И. Е. Тамм. Вместе они год проучились в Эдинбургском университете, где слушали лекции нобелевских лауреатов. Началась война, и Б. М. Гессен не смог продолжить образование в Эдинбурге. Из-за процентных ограничений он не мог быть принят на физикоматематический факультет Петроградского университета и поступил на экономическое отделение Петроградского политехникума. В декабре 1917 года Б. М. Гессен вошел в состав Елизаветградского ревкома и участвовал в национализации того банка, которым заведовал его отец. Потом участвовал в Гражданской войне.
И. К. Луппол родился в семье управляющего Курским отделением Госбанка. В 1914 году он окончил гимназию. Изучил классические языки, свободно овладел французским, английским и немецким языками. Поступил на юридический факультет Московского университета. Но отец вскоре умер. И. К. Лупполу пришлось зарабатывать на жизнь уроками или же брать на дом работу по переписке набело тех или иных документов. И. К. Луппол так вспоминал о своей учебе в университете:
Я поступил на юридический факультет Московского университета. Факультет, разгромленный Кассо в 1911 г., не блистал преподавателями. Теоретические кафедры были заняты молодыми последышами идеалистической школы Трубецкого и Новгородцева. Я изучал историю философии права и через этот специфический канал впервые знакомился с великими философскими системами древности и нового времени. Это развило интерес к теоретической мысли и ее истории. Желание связать историю мысли с жизнью в условиях юридического факультета привело к специальному изучению истории общественных учений, истории русского права и истории государственного права, в особенности английского45.
В 1919 году И. К. Луппол окончил с отличием Московский университет. К этому времени он понял, что он «никакой юрист», и вступил в Красную армию в качестве лектора и пропагандиста.
Погружение в водоворот событий революции и войны не притупляло, а обостряло стремление к философскому познанию. Из воспоминаний В. Д. Резника (Днепрова):
44 Воспоминания об И. Я. Вайнштейне / Публ. С. Н. Корсакова И Вестник Тверского гос. ун-та. Сер.: Философия. 2015. № 2. С. 240-244.
45 Архив РАН. Ф. 394. Оп. 12. Д. 3. Л. 6.


С Н. КОРСАКОВ
58 Может быть оттого, что я провел детство в угнетающей скукой и бедностью
среде, в некрасивом, подобно горьковскому, дворе в Кривом переулке, — я твердо выбрал большевиков. Когда ноги мои окоченевали, я бегом пускался домой. Дома с аппетитом хлебал суп из костей с пшеничной крупой, выбивал мозг из костей, красиво распределяя на куске хлеба, — и мне казалось, что более вкусного кушанья не существует. В 1920 году, ввиду польского наступления, в помещении киевской думы был объявлен набор добровольцев. Хотя я еще не дожил до семнадцати лет, члены комиссии не усомнились в моей способности воевать. В атаке у самого Днепра я почувствовал, будто ветер пошел через левую часть моей груди. Тронул рукой, а она мокрая от крови. Мой друг дотащил меня к телеге для тяжелораненых. Я так и не попрощался с ним, надолго потерял сознание. Госпиталь стал этапом моей жизни не только потому, что я провел в нем много месяцев. Сначала из-за непрерывной лихорадки не мог ничего есть, кроме кисленького киселя (его каждый день приносил мне, как выразились бы сегодня, комсомольский пост), и ссохся в щепку. Но как только стал оправляться, погрузился в нескончаемое, запойное чтение. Просыпаясь, открывал книгу, а откладывал ее, когда глаза слипались. Однажды мои комсомольские снабженцы принесли мне книгу Плеханова «Критика наших критиков». Не могу сказать, с каким наслаждением читал эту книгу. Впервые почувствовал вкус к философии. А изящество и тонкость полемики Плеханова, его убежденность и способность удивлять читателя восхищали меня. Когда, много позже, я прочитал в воспоминаниях Ленина «Как чуть не потухла “Искра”», что и автор этих воспоминаний был долго влюблен в Плеханова, — это ленинское слово доставило мне особое удовольствие. Так я прочитал все философское из Плеханова, что могли достать мои комсомольцы. Главным, определившим мою жизнь, стало чтение сочинений Ленина, которые читал я без всякого порядка (собрания сочинений еще не было), перечитывая каждую книгу или статью по много раз. Мне в них открывались не только гигантская его мощь и воля, не только поразительная историческая проницательность и смелость; я видел личность, единственную в своем роде. Марксизм насквозь всемирный и насквозь русский. Преданность тому, чему учит Ленин, стала основой моего отношения ко всем вещам на свете. К маю 1921 года меня выпустили из госпиталя и отчислили из армии как инвалида второй группы. Но отдых в дачной местности Пуще-Водице под Киевом был недолог. ЦК комсомола Украины, узнав обо мне из рассказов приезжавших из Киева, телеграммой вытребовал меня в Харьков для работы в коллегии политпросвета. Это важный момент. Здесь я узнал передовых людей поколения двадцатых годов — моего поколения — людей, которых можно было бы назвать идейными во всей многозначительности этого слова. Всё это люди, которые по праву должны быть названы положительными героями. Чем больше я общался с ними, тем более убеждался в том, что положительные герои на самом деле существуют. Не идеальные, которых не бывает, а положительные, которые существуют в действительности46.
Как происходил тот же процесс становления у девушек-философов? Их было очень мало, конечно. Самая яркая из них — О. М. Танхилевич. О ее юности рассказала А. Л. Войтоловская, которая сидела с ней в лагере:
46
Днепров В. Люди двадцатых годов. С. 179-181.


Советские философы поколения 1920-х годов
Мать ее умерла рано, оставив мужу пятерых детей. Оля матери не помнила, 59 но нередко в разговорах вспоминала нежно любимую мачеху. Ранее она работала гувернанткой детей, и вскоре после смерти матери отец на ней женился. От нее у Оли совершенное знание немецкого языка. Отец Ольги, строгий умный человек, был простым служащим в торговой фирме, со скромным заработком. О нем слышала от Оли как о человеке-самоучке с прогрессивными идеями, крайне самолюбивом и вспыльчивом. Он выписывал «Русское богатство» и преклонялся перед Михайловским. По натуре общительный, остроумный, любящий отец, но после ранней смерти жены и быстро последовавшей трагической гибели сына не смог оправиться и жил непонятной для детей жизнью. У Оли была, правда, проходная, но отдельная комнатка. Ничего лишнего — кровать, стол, шкаф. Любила кукол и фантастические приключения. Читала запоем и без разбора: сказки и классику, издания «детской библиотеки», Чарскую и «Русское богатство». Училась блестяще все годы, гимназию закончила с золотой медалью. Над уроками не корпела, но работать умела с первых лет учения. Сочиняла стихи и прозу и знала на память несметное количество стихов. Романтизм нашел полное выражение в страстной отдаче себя революции. Февральская революция всё прежде важное сделала неважным, незначительным. Появилось новое: ходить на демонстрации, митинги, слушать ораторов, верить им или сомневаться, спорить по дороге домой в 12 часов ночи и позднее, не слушаться отца, не спускать весь вечер глаз с кого-нибудь из юношей, а назавтра не помнить, о чем шла речь. Обязательные уроки стали необязательными, а под партой хранится «История культуры» Липперта или даже вырванная глава из «Капитала» Маркса, которую необходимо срочно дочитать. Вечером мчаться в Коммерческое училище, где заседает «Комитет средних школ», куда Оля избрана делегатом от женской гимназии. Отчет Оли о деятельности «Комитета» в гимназии, где она училась, был принят в штыки — возмущались учителя и родители. Она посещала «Дом Школьника», где, со слов Оли, произошло ее «второе рождение». Здесь происходили дискуссии обо всем на свете: о железных законах истории и о гегемоне революции, о правде и справедливости и о безумстве храбрых, о месте революции в мировом развитии и о всесторонне развитой личности, о прекрасном будущем человечества, о художественном театре, об импрессионизме Шопена и о политическом ренегатстве Вагнера, и о многом, многом другом. С семнадцати лет она серьезно занялась философией. Вместе с друзьями они читали и конспектировали Канта, Гегеля и других философов, и, как говорила Оля, «сквозь мир ирреальных феноменов неожиданно проступил мир сущих ноуменов». Как только большевики в 1920 г. укрепились в Ростове, Оля вошла в партию большевиков и работала секретарем у А. И. Мурадова. Весной она заболела тифом с тяжелыми последствиями, болела бурно, едва выжила. Вскоре Ольга переехала в Москву, где поступила в Институт красной профессуры на отделение философии47.
Приведенные свидетельства позволяют объяснить раннее профессиональное созревание философов поколения 1920-х годов. Почти все они были выпускниками философского отделения Института красной профессуры. А. М. Деборин организовал его на следующих началах: учеба в течение трех лет, включавшая семинары по проработке первоисточников, изучение иностранных языков, заграничная
47
Войтоловская А. Л. По следам судьбы... С. 260-263.


С. Н. КОРСАКОВ
60 стажировка и выход на публикацию самостоятельного исследования. Рассказывает слушатель философского отделения ИКП Г. И. Григоров:
Меня включили в философский семинар Л. И. Аксельрод. Мы работали над подлинниками классиков философии. После досократиков изучали Платона, Аристотеля, Эпикура, Лукреция Кара, средневековых схоластов и теософию. Затем перешли к изучению английских и французских материалистов, Декарта, Спинозы и всей немецкой школы. У нас не было лекционной системы. Мы сами готовили доклады по тому или другому философу и зачитывали их на семинаре. Вокруг доклада обменивались мнениями, были горячие споры. Заключительное слово принадлежало руководителю семинара, он оценивал степень научности разработанной темы. Я разработал тему «Свобода и необходимость в философской системе Спинозы»48.
В первом философском наборе ИКП оказалось созвездие талантов: Я. Э. Стэн, Н. А. Карев, И. К. Луппол, Б. М. Гессен, О. М. Танхилевич, А. К. Столяров, А. Я. Троицкий, М. Л. Ширвиндт, В. А. Юринец, С. Ф. Васильев, Ф. Е. Тележников. Когда О. М. Танхилевич сдавала вступительные экзамены, Л. И. Аксельрод была поражена глубиной ее ответов и той свободой, с которой она владела материалом. Со свойственным ею юмором она спросила у Ольги: «Откуда ты, прелестное дитя?»49. Во время учебы в ИКП на философском семинаре Л. И. Аксельрод говорила о ней: «Ведь Оля еще совсем юная, когда же она успела проработать огромный, сложнейший материал и всё увязать в единую систему»50.
С И. Я. Вайнштейном на экзамене случилась еще более любопытная история. Выслушав его ответы, А. М. Деборин сказал: «Товарищи, знания Вайнштейна очень серьезные, систематические и фундаментальные, в особенности в области марксистской философии. Учиться ему незачем. Он знает не меньше нас — преподавателей. И сам может готовить красных профессоров»51.
Его оставили в ИКП преподавателем философии.
Показательно впечатление В. Д. Резника, учившегося в те годы на философском отделении ИКП:
Многие молодые люди, способные стать выдающимися деятелями новой культуры, вышли из первых трех наборов Института красной профессуры. Пустили шутку: пока учится — он будущий красный профессор, а как закончит — делается бывшим красным профессором. Шутка злая, поверхностная и несправедливая. В Великие эпохи внутренний толчок из глубин бытия выносит на его поверхность немыслимое число талантов и даже гениев. Этот исторический закон проявился и в том, что смелый замысел «красной профессуры» оказался удачным. В первых трех наборах в этом институте — десятки молодых людей, чьи таланты готовы были расцвести на ниве общественной деятельности. А школа Бухарина,
48 Григоров Г. И. Повороты судьбы... Кн. 1. С. 290.
49 Войтоловская А. Л. По следам судьбы... С. 264.
50 Григоров Г И. Повороты судьбы... Кн. 3. С. 120.
51 Воспоминания об И. Я. Вайнштейне. С. 245.


где было несколько ярких талантов, а такие выдающиеся философы, как Карев 61 и Стэн. В кругу закончивших Институт было немало людей, чья ранняя деятельность указывала на выдающиеся способности. Я, разумеется, не помню их имен, но помню впечатление, произведенное их исследованиями. Но жизнь этих людей была оборвана в самом начале — все умные и даровитые были расстреляны, и мы можем лишь гадать, что они могли принести науке и жизни. Конечно же, их расцвет был бы не менее значительным, чем расцвет театра или изобразительного искусства двадцатых годов. Сталин перерубил пополам лучших людей поколения, которое могло бы принести выдающиеся результаты52.
Чудо первых наборов философского ИКП в дальнейшем не повторилось. Но поколенческий всплеск 1920-х годов был. В первую половину десятилетия его эпицентром был ИКП, а во вторую — Институт философии, куда перешли работать выпускники философского отделения.
* * *
Советские философы поколения 1920-х годов
Вторая половина 1920-х годов стала для этих людей порой интеллектуального расцвета. И вместе с тем они совершили жизненные шаги, которые привели их к гибели. Это — второй после периода формирования узловой пункт их жизненного пути, который я попробую истолковать. Какая черта их поколенческого типа во многом привела советских философов 1920-х годов к массовой гибели?
Представьте себе тип талантливого ученика в школе. Не записного отличника, который знает порядки, учитывает характеры учителей и ведет себя по пути успеха. Но начитанного, способного, развитого, думающего и самостоятельно мыслящего молодого человека. Он не молчит, высказывается, особенно когда видит или слышит неправЮ. Р. Закгейм после ареста. 1936 г.
ду, тем более в публичной ситуации, например на собрании. Наличие публики воспринимается как вызов, обращенность к твоему Я, как испытание твоей честности и чести. В такой ситуации он просто не может промолчать, ему надо обязательно вылезти, высказаться, засвидетельствовать собой истину.
Вдова Ю. Р. Закгейма вспоминала об одном молодом талантливом ученом, который посещал философский кружок ее мужа. Этот человек не только блестяще знал философию и естествознание, но всегда имел свое мнение по принципиаль¬
ным мировоззренческим вопросам и отстаивал его, несмотря на идеологические обвинения. Он, например, считал, что теория Дарвина не выдерживает проверки с точки зрения и философии, и естествознания. На допросе следователь спросил ее, какого мнения об этом человеке был ее муж:
52
Днепров В. Люди двадцатых годов. С. 189.


С Н. КОРСАКОВ
62 Наивно полагая, что я говорю что-то полезное для него, я ответила:
— Муж считал его необыкновенно знающим, талантливым человеком, говорил, что он будет крупным ученым...
На это следователь цинично ответил:
— Все они умники. Нам таких и надо, дураки нам ни к чему53.
Известный эстетик и философ музыки Д. И. Гачев вполне выражал собой поколение 1920-х годов. Его сын, Г. Д. Гачев, собрал свидетельства об отце. Соученик по гимназии вспоминал: «Оратор! Буйный! Пел, декламировал! Сразу было видно, что этот человек не доживет до своей старости. Потому что не поступал как положено, не ходил проторенными путями»54.
Брат Д. И. Гачева говорил ему: «Ты неисправимый идеалист с донкихотскими замашками... Считайся с действительностью, не будь таким односторонним ницшеанцем. Неужели ты не можешь понять, что искусство и голодный желудок непримиримы и несовместимы?»55
Не у всех такой человек будет вызывать симпатию. Особенно у тех, кому нечего сказать, или же у тех, кто считает, что думать положено начальству. В 1930-е годы для подобного поведения нашли прелестное определение: «зазнайство». Об этом ярлыке в годы оттепели напомнил Э. Ю. Соловьев в своей социологически точной балладе Д. И. Гачев ° Полупортянцеве и Гершензоне. Добавьте к тому же, что мировоззрение этих «знаек-зазнаек» было марксистским. Как они его выработали, мы уже видели. Оно сплавилось с их личностью. Личности же были таковы, что готовы были заслонить идею своей грудью. Нелишне вспомнить, что в отличие от многих других учений марксизм дает цельное мировоззрение и позволяет человеку всякий встретившийся факт объяснить исходя из единой системы. В нем философия прямо стыкуется с повседневной жизнью, а осознание какой-либо мысли как марксистской дает душевные силы придерживаться этой мысли. Люди, самостоятельно пришедшие к способности всё объяснить, отождествляли то, что считали истинным, с сердцевиной своего Я. Внутренний совет с истиной значил для них всё, а указание свыше — ничто. Если указание противоречило истине. В этом смысле то были идейные люди.
О Я. Э. Стэне академик А. М. Деборин написал:
Ян Эрнестович Стэн, состоявший одно время в близких отношениях со Сталиным, к которому был вхож в дом. Стэн работал в Коминтерне, был членом Центральной контрольной комиссии ВКП(б). Стэн был один из самых честных людей, каких мне приходилось встречать. Его искренность и откровенность, абсолютное
53 Адамова-Слиозберг О. Л. Путь. С. 239.
54 Гачев Г Д. Воспамятование об отцах. С. 165.
55 Там же. С. 167.


Советские философы поколения 1920-х годов
неумение кривить душою выделяли его среди товарищей. Он не способен был усту- 63 пить Сталину хотя бы формально в чем-нибудь, раз он не был согласен. Я лично был свидетелем столкновения Стэна со Сталиным. Когда началась «критика» деятельности и теоретических установок так называемого «деборинского философского руководства», и Сталин, не высказавшись еще открыто, занимал двусмысленную позицию, Стэн бросил ему в глаза обвинение в том, что он, Сталин, «торгует марксизмом». Разговор происходил по телефону. Должен сознаться, что по моему телу пробежал холод. По окончании разговора я набросился на Стэна: «Что ты натворил? Ты знаешь, чем рискуешь?» Стэн только рассмеялся. Он принадлежал к железной когорте большевиков, не зная ни сомнений, ни подхалимства. Он знал Сталина лучше других и не доверял ему, говоря мне: «Ты увидишь, сколько зла он еще принесет», присовокупляя слова «впрочем, он окончит свои дни под забором»56.
В.последнем Я. Э. Стэн, как мы знаем, ошибся.
Крестный путь Я. Э. Стэна начался с его статьи в «Комсомольской правде».
В ней говорилось:
Каждый комсомолец должен на своем примере прорабатывать серьезно все вопросы и таким путем убеждаться в правильности генеральной линии нашей партии. Только такая убежденность, приобретенная на своем собственном опыте, путем самостоятельного продумывания всех основных вопросов, может иметь вес и ударную силу в практической деятельности. Без этого условия практическая деятельность превращается в «службу», в чиновничье отношение к социалистическому строительству57.
Правильность линии партии должна быть удостоверена моей убежденностью, приобретенной самостоятельно. Сталин пришел в бешенство, когда прочитал эти слова в газете, и буквально в тот же день отдал приказание разобраться со Стэном58. Слова молодого философа попали в цель, потому что специально были написаны как вызов своему одному-единственному читателю. Для того и писались. Сила индивидуального выражения мысли философа была такова, что Сталину и спустя более десяти лет после расстрела Стэна пришлось дать ему слово в собственном собрании «Сочинений». Во время одного сталинского доклада Стэн посмел ему дважды возразить и остался при своей позиции. И стенограмму доклада пришлось воспроизвести в «Сочинениях» такой, какая она была. Стэн десять лет как лежал в общей могиле, имя Стэна поминать было тогда запрещено, но оно бесстрашно смотрело на всех со страниц самого катехизиса фараона.
Людей философского поколения 1920-х годов отличала почти инстинктивная готовность встать на защиту своего интеллектуального и человеческого достоинства. Во время разгрома «деборинщины» на собрании Ленинградского института
56 Воспоминания академика А. М. Деборина. С. 125.
57 Стэн Я. Э. Выше коммунистическое знамя марксизма-ленинизма // Комсомольская правда. 1929.26 июля.
58 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925-1936 гг. М.: Россия молодая, 1995. С. 135-138.


С. Н. КОРСАКОВ
64 красной профессуры философии стали травить специалиста по философским вопросам математики и физики, ученого секретаря Ленинградского отделения Института философии деборинца Ю. П. Шейна. В таких ситуациях кто-то пытался защищаться, кто-то оправдываться, кто-то каяться. После нескольких грубых реплик Ю. П. Шейн встал и вместо выступления демонстративно ушел с собрания. Он посчитал неуважением к себе давать какие-то объяснения клеветникам. К прежним обвинениям в «меньшевиствующем идеализме» теперь добавилось обвинение в «барском отношении к критике». Когда против Ю. П. Шейна началось партийное следствие, он написал в объяснительной записке:
Против меня велась беспардонная клевета, свистопляска со стороны А. С. Джидарьяна и других. Было выдвинуто обвинение в меньшевиствующем идеализме и, — что в квантовой механике и в математике самые реакционные идеи — принципы неопределенности и ненаблюдаемости. Когда же меня критиковали с таких позиций — я и должен был так поступить — уйти59.
И. Я. Вайнштейн и в сибирском застенке не смирился с подавлением человеческого достоинства сталинским режимом. Повторное обвинение И. Я. Вайнштейна было основано на доносах охранников и некоторых сокамерников. В них говорилось, что в тюрьме среди заключенных он заявлял о невиновности большинства репрессированных, среди которых много рабочих и крестьян — и это в государстве, провозгласившем рабоче-крестьянскую власть, о недовольстве населения сталинской политикой, которая в дальнейшем приведет к крушению Советского Союза. В справке начальника тюрьмы, на основании которой была осуществлена внесудебная расправа над И. Я. Вайнштейном, говорилось, что он «восхвалял врагов народа, высказывался о падении Верховной власти, нарушал правила тюремного режима и оскорблял надзирательский состав»60.
Каким нужно было обладать чувством собственного достоинства, какой силой духа, чтобы в таком положении «оскорблять надзирательский состав»! Несломленных пытками практически не было. Но восстановиться, вернуть себе свое Я помогало слияние личностной устремленности с надличностными идеалами, пропитывание идеалов твоей экзистенцией.
О многих поступках, которые сегодня нельзя назвать иначе, как духовным подвигом, манифестом личного достоинства думающего человека, мы просто не знаем, а если узнаем, то просеивая руду документов — по одной лишь фразе. Горько думать о тех, кто стал безвинной жертвой сталинского режима. Но вдесятеро важнее помнить о тех, кто находил в себе душевные силы бросить обвинение палачам в лицо. Силы эти давало философское мышление. Изучая личные карточки студентов философского факультета МИФЛИ и выясняя их последующие судьбы, я узнал удивительный факт. Выпускник философского факультета
59 РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 1653. Л. 39.
60 Воспоминания об И. Я. Вайнштейне. С. 236.


Советские философы поколения 1920-х годов
МИФЛИ Д. П. Ипполитов стал преподавателем кафедры философии Казанского 65 пединститута. В 1938 году он был отправлен в лагерь, что сталось с ним потом, я не знаю. В обвинительном приговоре его преступление формулировалось так: «...порвал свой партбилет из-за несогласия с политикой партии по индустриализации». Речь идет не о впечатлительном юноше, а о тридцатилетием мужчине, бывшем рабочем, который к тому времени почти десять лет состоял в партии, во время учебы в Москве на самом идеологическом факультете параллельно преподавал в партшколе. Но он научился на философском факультете мыслить и узнал, как философы в прежние эпохи грудью своей заслоняли истину. И когда сам он встал за кафедру и обратился со словом к студентам, то понял, что должен нести им лишь выработанную мышлением истину. Потому что философия не только оболванивала, но и просветляла, у нее была собственная жизненная логика, будившая в человеке совесть. Наступал момент, когда философ говорил себе: нет, я больше так не могу — и шел на тот костер, который приготовил ему его век.
Отличительную черту поколения можно наименовать публичной акцентуацией личной философской позиции в качестве интеллектуального и нравственного убеждения. В обыденной жизни она чаще всего опознается посторонними как наивность. Но ведь таким и должен быть философ — человек не от мира сего, говорящий истину подобно младенцу из сказки Андерсена — с незамутненной душой. Человеческая черта, о которой мы говорим, особенно драматично проявилась в инфернальной реальности сталинского застенка.
Философ в какой-то момент переставал воспринимать античеловеческую реальность именно в силу ее античеловечности, он отрицал ее так же, как душевнобольной отрицает травмирующее его событие. Но в этом сказывалась не иллюзорность мышления философа, а неподлинность самой реальности, ее несовместимость с разумом и гуманностью.
Во время пятнадцатиминутной пародии на суд, когда И. И. Агола приговаривали к расстрелу и спросили, есть ли ему что добавить, он попросил внести исправление в обвинительное заключение. В нем указано, что подсудимый работал в Институте зоогеологии. Вот так написали грамотеи из органов. Но это бессмысленное соединение слов. Он работал в Институте зообиологии61. В этой мелочи — вся суть поколения, о котором я пишу. Человека через пару часов расстреляют. Он это прекрасно знает. Палачам всё равно, что в бумажки записывать. Но у ученого срабатывает рефлекс истины. Поколенческий типаж проявляется на уровне социокультурного «инстинкта». Другой бы на его месте заметил очередную нелепость и промолчал. Как будто можно было ожидать от палачей понимания и культуры. Но специфика этого поколения проявляется в том, что человек даже на таком вот «собрании» не смог не встать и не поправить безграмотных судей и прокуроров. Без какой-либо практической цели, ничего иного не имея в виду.
61
Агол И. И., Агол В. И. Хочу жить. Так и жили. С. 177.


С. Н. КОРСАКОВ
66 Такого человека можно забить до состояния, когда он подпишет фантастические признания. Но из него никогда не сделаешь добровольного слугу режима.
Насколько философ мог существовать параллельно миру сталинской диктатуры, говорит случай с профессором В. К. Серёжниковым. В застенке он беспокоился о судьбе сданных в печать работ. Он наивно полагал, что они могли выйти в свет после его ареста, надеялся через это материально поддержать семью и в письмах просил своих родных навести справки, получить гонорары и даже потребовать авторские экземпляры. Он не допускал мысли, что за ним уже не признают никаких гражданских прав, что его невышедшие тексты просто выбросят, а само имя предадут забвению. В этой трогательной наивности в действительности проявляется подлинное величие духа.
Поколение философов 1920-х годов на интуитивном уровне осознавало расхождение марксистских идей и сталинской действительности. Но выйти за пределы своего времени, посмотреть на него со стороны невероятно трудно, особенно тем, кто сам боролся за это новое общество и участвовал в его строительстве. Лишь немногие поняли, что построено вовсе не то, что предполагалось. Среди них нужно назвать имя И. П. Роцена. Он много лет заведовал в МГУ кафедрой истории и философии науки. И. П. Роцен успел в своей жизИ. П. Роцен ни послужить в царской армии, в латышских стрелках, в разпосле ареста. ведке, в ВЧК, в ЦК ВКП(б). Окончив МГУ, он год стажиро-
1937 г. вался в Германии по истории и философии химии и стал ее
глубоким знатоком. Со своим жизненным опытом он сумел распознать за красными транспарантами античеловеческую диктатуру. Кафедра И. П. Роцена отличалась не только уникальным опытом постановки курсов по истории и философии наук (астрономии, математики, физики, химии, биологии). Он сознательно собирал на кафедре первоклассных философов, изгнанных из других научно-учебных учреждений за «деборинщину» (Б. М. Гессен, М. Л. Левин, А. О. Апирин), и создавал им спокойные условия для работы. Он ходил по инстанциям, добивался снятия с них идеологических обвинений. Неслучайно в итоге почти весь состав кафедры был репрессирован и погиб вместе со своим заведующим. И. П. Роцена взяли «в разработку» и стали фиксировать его разговоры. Он говорил коллегам:
Сталин хочет расправиться со своими политическими противниками. Проводимая сейчас партией политика озлобляет людей в силу ее несправедливости и жестокости. Политика Сталина и партии в области науки и культуры идет вразрез с действительно необходимыми мероприятиями в этой части и вызвана тем, что вопросами науки и культуры в ЦК ВКП(б) занимаются люди, в значительной степени далекие от понимания и способности разрешить те или иные вопросы научной и культурной политики. Невозможно применить стахановское движение к науке, а само стахановское движение это погоня за рублем и выжимание пота из рабочих. В отношении Сталина к науке много показного, и в этом вопросе решающим являются личные вкусы Сталина. На словах признается необходимость


Советские философы поколения 1920-х годов
разработки теоретических вопросов, а на деле этому не придается никакого зна- 67 чения, и от самого Сталина исходят директивы практицизма в противовес необходимости разработки теоретических вопросов62.
Г. И. Григоров учился в 1920-е годы на философском отделении ИКП и на факультете общественных наук МГУ. В мемуарах он попытался осмыслить феномен своего поколения:
В годы перед Февральской революцией 1917 года все мы были захвачены бурным водоворотом событий. Нам было тогда по пятнадцать — восемнадцать лет, все были увлечены работой в подполье, ощущали, что скоро рухнет режим царского самодержавия. После Гражданской войны наше поколение успело немного подышать воздухом свободы. Мы голодали, страдали от холода в университетских аудиториях, студенческих общежитиях и библиотеках, но яростно учились. Нас интересовало всё, мы жарко спорили на самые различные темы и верили в торжество разума и справедливости. Эта эйфория продолжалась недолго. Пройдя сталинские тюрьмы и концлагеря, я задумался над вопросом: если бы наше поколение знало об уготованной ему судьбе, когда одни должны будут погибнуть, другие будут обречены на адские муки, то повело бы оно себя как-то иначе, отказалось бы от борьбы с царским самодержавием? Ответ у меня один — нет, мы продолжили бы борьбу, мы боролись за свободу человека и глубоко верили, что в этой борьбе, в конце концов, обретем ее. Я вспоминаю своих друзей, товарищей, рабочую и учащуюся молодежь, окружавшую меня в 1915-1917 годы. Мое поколение, родившееся на рубеже XIX и XX веков, жило идеалами XIX века, аккумулировало многое из того, чем жил XIX век, что в конечном итоге породило ту революционную энергию, которая выплеснулась взрывом в феврале 1917 года. Во всей истории России не было и, вероятно, больше не будет такого периода расцвета, как не будет и такого поколения революционных романтиков, выросших на идеалах XIX века. Это была особая когорта людей энергичных, мужественных, целеустремленных, самоотверженных, политически грамотных и духовно сильных63.
К сходным выводам о своем поколении пришел В. Д. Резник:
Поколение двадцатых годов шаг за шагом отходило от поддержки Сталина, и отходило тем дальше, чем большую личную власть приобретал Сталин. Впитанные в плоть и кровь с молодых лет демократические традиции ленинской поры не мирились с державной властью одного лица. Это справедливо не только относительно нашего кружка, не только относительно бухаринской «школки», не только Карева и ему подобных, но и любого человека, способного к независимому мышлению. Можно с уверенностью сказать: политически мыслящая часть поколения 1920-х годов всё дальше шла по пути противопоставления себя Сталину, — хотя и с отдельными срывами и колебаниями. Принципиально то же происходило в среде ученых, вошедших в науку в 1920-х годах, — здесь решающее значение имело варварское отношение Сталина к современной науке и ужас «лысенковщины». Это предрешало судьбу поколения 1920-х годов — его можно назвать погубленным поколением. Какая скорбь и боль охватывает, когда думаешь о громадных духовных,
62 РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 2643. Л. 1-2.
63 Григоров Г. И. Повороты судьбы и произвол. Кн. 3. С. 89-92.


С. Н. КОРСАКОВ
68 интеллектуальных и нравственных ценностях, которые погибли вместе с ним.
Не побоюсь сказать: поколение 1920-х годов, родившееся в Октябре, было в лучшей своей части поколением положительных героев. Всё же меня тревожит мысль, не подумает ли читатель, что я идеализирую поколение, вышедшее из Октябрьской революции. Я прекрасно знаю, сколько всякой скверны было даже и в передовом слое моего поколения. Достоевский, заглянув в него, без труда нашел бы множество подтверждений амбивалентности в их нравственной природе. И множество склок, и проявления мелочного честолюбия, и зависть к чужому таланту, недобрые ссоры, вытекающие из недоверия друг другу, — и эти и другие моральные пороки мы в изобилии найдем даже и в передовом слое поколения. Пожалуй, только сребролюбия не было или почти не было. Но была черта, которая перекрыла все эти проявления нравственной недостаточности и которая — особенно в критических ситуациях — определила лицо поколения. То, что Ленин называет энтузиазмом великой революции, охватывает всю душу целиком. Идея становится над раздробленностью и недостатками личности. Мысль о главенстве идеи над характером была у Толстого. Утверждение этой мысли руководит построением всего образа Пьера Безухова. Но в цветущий период революции это главенство идеи над характером становится явлением массовым64.
В наши дни образ «советских философов» конструируется в масскультурном сознании авторами, кого по терминологии настоящей книги нужно отнести к «семидесятникам» и которые по-прежнему задают тон в философской жизни страны. Их интеллектуальная органика формировалась так, что они привыкли думать одно, писать другое, а делать третье. С семидесятых годов сменилось несколько исторических эпох, но приемы мысли и поведения никуда не денешь, они сидят в «нейронах». Пытаться с подобной системой мировоззренческих координат судить о советских философах двадцатых годов бесперспективно. Они не будут поняты. Поэтому тексты и выступления, трактующие сейчас о советской философии 1920-х годов, скорее подпадают под гегелевское определение прагматической рефлексии, когда автор стремится использовать описываемые явления и факты истории для каких-то выводов или поучений своих современников, но не на философскую историю философии.
Попытка аутентичного истолкования поведения поколения философов 1920-х годов требует отделять убежденность как от фанатизма, так и от чиновничьей нетерпимости к квалифицированному свыше инакомыслию. В этом ключ к пониманию парадокса: как это в социалистическом государстве целая генерация философов была уничтожена за высказывание марксистских взглядов.
Гибель поколения философов — это и «семейная история», разлом времени, уход в небытие срезанного пласта культуры и ее носителей. В воспоминаниях жен и детей погибших философов запечатлен резкий контраст между жизнью «до» и «после», истории повседневной жизни семей философов и гибели этой жизни.
64
Днепров В. Люди двадцатых годов. С. 198-199.


69
Аресты философов по идеологическим обвинениям влекли за собой аресты их жен, часть из которых также была расстреляна, беспризорность детей. Семьи репрессированных «уплотняли», но чаще — выселяли из квартир. Гибли библиотеки. В тонком культурном слое зияли новые пробоины. Прочувствовать культурно-психологический шок от внезапной трансформации всей жизненной среды можно по воспоминаниям детей репрессированных, для которых контраст между счастливым и благополучным детством и бесправной и нищей юностью был особенно резок. Некоторые из детей репрессированных философов еще живы сегодня. Они в преклонных годах. Но боль их не утихает. Островки боли тлеют в московских квартирах, и мне приходилось их заставать во всей остроте.
Профессор Г. Г. Шпет не принадлежал к философам поколения 1920-х годов, но работал и погиб он вместе с ними. О жизни семьи до и после ареста отца вспоминала дочь Г. Г. Шпета Т. Г. Максимова:
Папа в основном сидел в кабинете и занимался. В это время входить туда было нельзя, трогать что-то в кабинете без спроса тоже запрещалось, и шуметь было строго запрещено, чтобы не мешать папе работать. У папы была грандиозная библиотека, располагавшаяся в его просторном кабинете в Брюсовом переулке. С папой мы стали больше общаться, когда я подросла, когда пошли вопросы и разговоры уже посерьезнее. Или когда, например, читала книжку и чего-то не могла понять. Тогда я приходила к папе и спрашивала, что это значит. А он обычно подходил к шкафу и вынимал какую-то другую книжку со словами: «На вот, прочитай еще это, и потом мы с тобой поговорим». Он всё время работал. Сидел в своем кабинете с переводами, с книгами. Папа много занимался до поздней ночи, поэтому вставал поздно, мы к тому времени обычно уже уходили. Пил кофе и отправлялся в свою Академию. Но он никогда не позволял себе выйти к завтраку в халате, в небритом виде, даже если за столом были только свои. Я помню его всегда подтянутым, чисто выбритым, в крахмальном воротничке. Этот белоснежный крахмальный воротничок был всегда, в любой сезон. Лето, жара — и всё равно папа в белом воротничке, прямом и жестком. Очень удачно, что, когда мы переехали в Брюсов переулок, там рядом оказалась китайская прачечная, где прекрасно умели стирать и крахмалить эти воротнички, дома так не получалось. Ходить в китайскую прачечную было моей обязанностью, и благодаря этому я даже выучила некоторые китайские слова. В семье относились к папиной работе с большим уважением, с большим почтением, которое внушала нам мама, на этом мы воспитывались. «Папа занимается, папа пишет» — в это время его беспокоить никому было нельзя, и мы в детской старались играть тихо, не шуметь. А сам папа очень серьезно относился не только к своей работе, но и к семье, и к дружбе. Папа любил вместе со мной куда-нибудь сходить, взять меня с собой: например, в театр, в гости к В. Э. Мейерхольду, к К. С. Станиславскому, к А. Я. Таирову. Не обязательно на целый вечер, а просто так зайти, навестить, на пару часов. Папа абсолютно не умел отдыхать! Он сразу начинал скучать, и это была проблема всей нашей семьи. Нас, детей, каждый год вывозили на дачу, мы ездили в самые разные места, снимали дачу под Москвой, снимали и где-то подальше. А папа ездить отдыхать с нами не соглашался, он только приезжал нас навещать на один-два дня, и если он оставался на три, то это уже было чудо, такое бывало не больше чем один раз за всё лето, и то не каждый год.
Советские философы поколения 1920-х годов


С. Н. КОРСАКОВ
70 И еще папа писал нам письма, к сожалению, они после его ареста пропали. Он
писал нам совершенно изумительные письма, некоторые прямо как сказки. Чувство юмора у него было исключительное, высмеивать он умел всех и вся. Особенно глупость. А с умными людьми всё было наоборот. Вот такой пример. Мы как раз были на даче, приехал и папа, и все вместе пошли погулять. Не знаю, как он вообще согласился «погулять» — «идти просто так по дороге без дела?» — такого он совершенно не переносил, как пустую трату времени. Ну, тем не менее, мы идем, и нам встретилась простая баба деревенская, в платочке и с коромыслом на плечах, которая ходила за водой. Уже не помню, как получилось, но мы на что-то отвлеклись, а потом смотрим, папы рядом нет, озираемся — а он стоит и разговаривает о чем-то с той бабой. Вернулся к нам весь сияющий, и восклицает: «Приятно поговорить с умным человеком!» Для него ум — это была совсем не только образованность, а что-то большее, более глубокое65.
Об аресте Г. Г. Шпета Т. Г. Максимова рассказала:
Явились, как всегда, ночью, примерно во втором часу. Всех разбудили, начали копаться в квартире, копались везде и всюду. Папина колоссальная библиотека их очень смутила, потому что все книги проверить было невозможно. Какие-то книги они снимали, какие-то листали, что-то делали у папы в кабинете, что там происходило — я не знаю, мы туда в это время не входили. А потом они пошли по квартире. Пришли ко мне в комнату, начали рыться, а у меня был небольшой письменный столик, там лежали мои личные бумаги, письма с объяснениями в любви и дневник. Я вела дневник и записывала туда почти всё. Эти НКВДшники нашли дневник, стали его читать и смеяться над моими девичьими вздохами и переживаниями. Я была в совершенном ужасе... Потом они ушли и папу увели. А я после этого порвала дневник, порвала все письма. Сначала он какое-то время сидел на Лубянке. Несколько раз звонил следователь, задавал маме разные вопросы. Потом надо было отнести туда какие-то справки, бумажки, послали меня. Ощущение ужасное. Я помню, как поднималась по лестнице здания на Лубянской площади, входила в кабинет следователя. Кстати, это был молодой, приличный и любезный человек, как ни странно. Потом через некоторое время нам позвонили и сообщили, что папа приговорен к ссылке и что он будет отправлен такого-то числа с такого-то вокзала. Нам разрешили прийти его проводить. Конечно, вся семья поехала провожать папу, в том числе дочери от первого брака, Нора и Маргарита. А на соседней платформе стоял и наблюдал за нами тот самый следователь из НКВД. Это и был последний раз, когда я видела папу. В ссылке первое время он прожил в Енисейске, потом ему выхлопотали перевод в Томск — более крупный, университетский город. Мама туда ездила к нему, другие дети ездили тоже. Я, к сожалению, не смогла поехать, потому что не было возможности, просто элементарно не хватало денег на билет. Жизнь была непростая. Я тогда работала в Румянцевском музее, получала очень мало, мама пошла преподавать французский язык, подрабатывала еще машинописью. Когда-то она освоила печатную машинку вовсе не для заработка, а специально, чтобы готовить рукописи папиных книг, которые все без исключения она перепечатывала, потому что другие люди
Первый директор Института научной философии Г. Г. Шпет. Воспоминания дочери философа Т. Г. Максимовой / Публ. А. В. Черняева И Философский журнал. 2010. № 1. С. 141-143,145.


Советские философы поколения 1920-х годов
с трудом разбирались в папином почерке. Кто мог тогда представить, что эти на- 71 выки понадобятся совсем для другого...66
Перелом в жизни семьи запечатлела в воспоминаниях дочь В. К. Серёжникова. В. К. Серёжников был деканом факультета общественных наук МГУ, когда при факультете создавался Институт научной философии, а затем заведовал кафедрой истории философии философского факультета МИФЛИ. О жизни московской профессорской семьи до ареста вспоминает дочь В. К. Серёжникова:
Отец был большим любителем после обеда (обедали часов в шесть) пойти на прогулку в Петровский парк, находящийся на современном Ленинградском шоссе, и всегда брал меня с собой. Мы проходили через триумфальные ворота — огромные и грандиозные: они возвышались в конце Тверской-Ямской улицы. Во время нашего гуляния отец часто останавливался, глядел на небосвод и рассказывал много интересного о звездах. Обыкновенно доходили мы до ипподрома, на котором происходили конные бега и скачки, и возвращались домой к ужину. По-семейному садились за большой обеденный стол с кипящим самоваром. Собиралась вся семья, и начиналось вечернее чаепитие с вкуснейшими пирожками. После ужина каждый занимался своим делом: кто-то шил, кто-то читал вслух интересную книгу. Я любила вышивать. В десять часов дети шли спать. Отец уходил в свой кабинет на отдых, а ночью вставал работать. С головой погружался в свои книги и любимую философию. В кабинете отца стояли большой письменный стол с зеленым сукном и старинное кресло. На столе: лампа с зеленым абажуром, письменный прибор бювар, много карандашей, ручек, набор ножей для разрезания журналов и книг, три бронзовые статуэтки (Шиллер, Шекспир, Гёте), в рамке портрет Ламетри, этажерка, полная словарей, несколько специальных ящиков с каталогом библиотеки, которая насчитывала около 15 000 томов по философии, истории, русскому языку, иностранным языкам и другим отраслям знаний. Часто отец писал стоя за конторкой. Для спанья — широкий диван, на стене висела карта мира. Несколько раз были с отцом в Большом театре на балетах: «Спящая красавица», «Щелкунчик», «Лебединое озеро». В Художественном театре с отцом смотрели спектакль «Синяя птица». Меня учили музыке, шитью и вышиванию. Подготовкой к школе со мною занимался сам отец. Я поступила в образцовую школу № 25 Свердловского района г. Москвы, созданную специально для «кремлевских детей» и детей вышестоящих партийных работников. Светлана Сталина, Лев Булганин были моими ровесниками, Серго Берия Воля Маленкова — на один год старше, Светлана Молотова — на три года моложе, одна внучка Горького была моей ровесницей, другая — на один год моложе и т.п. Только Василий Сталин был старше лет на пять. В те счастливые годы, казалось, ничего еще не предвещало будущих трагедий. Отец был окружен братьями, сестрами и детьми. По праздникам собиралось много гостей. Взрослые беседовали, веселились, танцевали, пели, читали стихи. Обыкновенно в дом приходило много народа. Часто бывал Николай Иванович Бухарин. Я помню его летом в сандалиях, в толстовке, в холщевых летних брюках. Он играл с детьми, сестру отца учил кататься на велосипеде. С ним всегда всем было весело. Частым посетителем был В. Н. Сарабьянов. Мой отец готовил его когда-то в Астраханскую гимназию. Они были неразлучными друзьями вплоть до ареста отца. В 1920-1930-е годы
Первый директор Института научной философии Г. Г. Шпет. С. 146.


С. Н. КОРСАКОВ
72 отец много работал с молодежью. Как лектор пользовался у слушателей заслу¬
женным глубоким уважением. Помню отца со строгим выражением лица, с задумчивыми глазами. Зимой в школьные каникулы мы выезжали на дачу. Отца это очень радовало. Он любил в тиши от городского шума писать свои труды. Но, увы, в 1938 году отца арестовали, и мое счастливое детство закончилось. Благополучию нашей семьи пришел конец67.
В. К. Серёжников был арестован после клеветнической статьи декана факультета А. П. Гагарина, приговорен к тюремному заключению и умер в лагере. Немыслимость, невозможность произошедшего угнетала его. Ему удалось переслать семье несколько писем. О своем аресте он писал: «Я и до сего времени не могу вспомнить о нем и вызывать все подробности этого злосчастного дня 27 апреля, и боюсь. Боюсь, потому что разрываюсь. Избегаю вспоминать, несмотря на то, что протекло уже пять с половиной лет, долгих и страдальческих лет»68.
О жизни семьи А. Р. Медведева, работавшего в Ленинградском отделении Института философии и в Военно-политической академии, вспоминает Р. А. Медведев:
Отец очень любил нас, своих сыновей-близнецов. Мы отвечали отцу такой же сильной любовью. Никого и никогда я не любил больше, чем отца, и никто не оказал на мою жизнь и взгляды большее влияние, хотя я видел его в последний раз, когда нам с братом не было и тринадцати лет. Это была не просто любовь детей к родителям. Многие говорили мне позже, что наш отец был человеком очень умным и обаятельным, эрудитом, остроумным собеседником и превосходным оратором. Кроме того, он был комиссаром Красной Армии, а это очень много значило тогда, в начале 30-х годов, — видеть своего отца в военной форме с тремя шпалами или ромбом в петлицах. Когда он вечером приходил домой и садился на железную «походную» кровать, стоявшую в его полном книг кабинете, мы с радостью бросались к нему, чтобы не только рассказать что-то о своих школьных делах, но и стянуть с него командирские, тонкой выделки сапоги. Известно, что пионеры 30-х годов (а в пионеры попадали тогда далеко не все школьники младших классов) воспитывались главным образом на примерах и образах революции и особенно Гражданской войны. Мой отец был именно таким комиссаром 20-х годов, и у меня были все основания не только любить его, но и гордиться им. Отец был очень занятым человеком. Он был «красным профессором», преподавателем и заместителем заведующего на кафедре диалектического и исторического материализма в Военно-политической академии, читал лекции в Ленинградском университете. Помню и нечастые прогулки с отцом в пригородных парках, катание на велосипедах. Почти каждую неделю отец бывал в букинистических магазинах. У него была очень большая библиотека — не менее четырех-пяти тысяч книг, и я любил просматривать их, читал отдельные страницы, статьи в энциклопедиях69.
Серёжникова В. В. Воспоминания о моем отце / Публ. С. Н. Корсакова И Философский журнал. 2015. №3. С. 160-161.
Корсаков С. Н. Виктор Константинович Серёжников: биографический очерк И Философский журнал. 2015. № 3. С. 153.
Медведев Ж. А., Медведев Р. А. Из воспоминаний. С. 5.


Советские философы поколения 1920-х годов
Арест делил жизнь красной чертой на «до» и «после», на бытие и небытие. 73 Слово Ж. А. Медведеву:
Прошло тридцать пять лет после той летней ночи, когда сон нашей семьи был нарушен сильным стуком в дверь, а я могу вспомнить все подробности. Проснувшись от стука, необычно громкого и настойчивого, я услышал как-то очень странно прозвучавший в передней голос отца: «Что же вы так поздно, товарищи?» Затем послышался звук захлопнувшейся двери, чужие голоса. Гости прошли в кабинет, и я снова уснул. Когда я проснулся, было уже светло, но очень рано. За стеной слышались разговоры, звуки передвигаемой мебели. Закончив обыск в кабинете, группа из НКВД должна была обыскать и детскую комнату. Перевертывали наши подушки, матрасики, поднимали половики, копались в игрушках. Вдруг в дверях детской появился отец. На нем была гимнастерка, но почему-то без пояса и без столь привычного ромба в петлицах. Рой тоже проснулся и, испуганный, сидел в кровати. Неожиданно отец подошел к нашим кроватям, обнял нас обоих вместе двумя руками, прижал к колючему небритому лицу и, не говоря ни слова, вдруг заплакал. Это было так страшно, что мы тоже заплакали, а мать, вошедшая в комнату, громко зарыдала. Недалеко от двери я увидел военного с петлицами НКВД. Всё мгновенно стало понятно. Отец поцеловал каждого из нас и вышел. Через несколько секунд в передней снова хлопнула входная дверь. Мы долго сидели, не зная, что делать. Мама плакала. Затем она достала из буфета бутылку вина, налила полный стакан и выпила. Потом опять долго сидела, молчала, не замечая ничего. Очнувшись минут через тридцать, она заговорила срывающимся голосом: «Ваш отец ни в чем не виновен... это ошибка... Это Чагин и Пручанский оклеветали его... и Васюков вместе с ними... Его должны отпустить, он скоро вернется... Мы сейчас сразу пойдем в ЦК...» Я помню, что этим же утром мама, с горящими от отчаяния глазами, взяла нас за руки и почти побежала к автобусной остановке, чтобы ехать в центр города. Вскоре мы оказались у ворот Кремля, возле Спасской башни. Охрана нас, конечно, никуда не пустила. Спустя месяц к нам в квартиру опять пришла группа людей вместе с военным в форме НКВД. Они сняли печать с кабинета отца и провели тщательный обыск, затем увезли все рукописи, тетради, записные книжки, картотеку, переписку — всё, что было когда-либо написано отцом. Заодно взяли именные золотые часы, подарок наркома обороны, облигации государственных займов и ряд ценных вещей, хранившихся в столе у отца. Так прошло несколько месяцев. Все мы находились в напряженном ожидании, вздрагивая при каждом стуке в дверь, при каждом звонке телефона. Мне тогда и много лет потом снился один и тот же сон о возвращении отца домой. Однажды зимой, вернувшись из школы, по заплаканному, искаженному горем лицу матери я понял, что случилось что-то страшное. Я бросился к ней, стал расспрашивать. Она плача рассказала, что был закрытый суд, что папу приговорили к восьми годам заключения. При этом она громко ругала всех: Ежова, прокурора, НКВД, судей и неизвестных мне Чагина, Пручанского и Васюкова, которые, по ее словам, подали на отца клеветническое заявление, а еще раньше — на его друга Тымянского и на кого-то еще. Примерно через неделю мама нашла в почтовом ящике извещение от жилотдела Академии. Согласно распоряжению жилотдела, наша семья должна была в течение двух дней освободить ведомственную квартиру. Но уезжать нам было некуда, никакой другой квартиры или комнаты нам не предлагали. Через три дня рано утром в дверь снова громко постучали. На лестнице стояли управдом, дворник и милиционер. У них были виноватые, но решительные выражения лиц. Дворник


С Н. КОРСАКОВ
74 с каким-то помощником и милиционер вошли в квартиру и стали выносить вещи
во двор, складывая их прямо на снег. Мы не пытались им помочь. Но когда очередь дошла до книг, до прекрасной библиотеки отца, мать встала и начала всё делать сама. Она заворачивала пачки книг в простыни, завязывала веревками и бережно сносила вниз. Возле кучи вещей на снегу собралась небольшая группа любопытных. Все нас знали — дом был академический, а отец работал в Академии больше десяти лет, — но никто не предлагал помощи. После суда мама получила право на короткое свидание с отцом, но об этом свидании она никогда нам не рассказывала. Она не могла не увидеть следов жестоких пыток, которым подвергали отца и которые всё же не заставили его признать себя виновным. Отец разрешил маме продавать все книги из своей библиотеки, кроме книг по философии, истории, политэкономии. Эти книги, однако, пропали позднее по разным причинам в перипетиях войны и эвакуации, и только две книги из отцовской библиотеки сохранились ныне на моих книжных полках. От отца приходили не только письма, но иногда и подробные заявления, пересылаемые, очевидно, через «вольных». В этих заявлениях, адресованных в ЦК ВКП(б), в Прокуратуру СССР, в Верховный суд СССР, новому наркому внутренних дел Л. П. Берии, отец подробно доказывал необоснованность обвинений, описывал издевательства, которым подвергался, приводил имена следователей, применявших пытки. Я помню почему-то лишь одно из этих истязаний — сидение на торчащей из земли палке, упиравшейся в копчик. Отец писал, что он, несмотря ни на что, отказался подписать фальшивые признания. В заявлениях отца указывались и имена тех, кто подал на него и на многих других сотрудников Академии клеветнические доносы. Но на все заявления приходил обычно один и тот же ответ: «В пересмотре дела отказано»70.
В ходе нашей работы удалось разыскать правнука сотрудника Института философии Ю. Ф. Геккера, который сохранил воспоминания двоюродной бабушки, одной из дочерей этого социолога и религиоведа. Ю. Ф. Геккер происходил из голландской семьи, поселившейся в России во времена Петра Первого. Приверженец методистской церкви, он уехал в США, где окончил Колумбийский университет и опубликовал книгу по истории русской социологии, которую до сих пор используют студенты на Западе. В 1921 году по приглашению А. В. Луначарского он вернулся в Россию. Путь для поколения философов 1920-х годов нечастый, но его нельзя назвать нетипичным. Возвращение из эмиграции в Советскую Россию было одним из ручейков формирования того поколения. Из США, например, вернулся Д. Ю. Квитко, ставший профессором кафедры истории философии философского факультета МИФЛИ-МГУ и написавший книгу о философии Толстого. Ю. Ф. Геккера отличало сильное религиозное чувство, слитое для него с верой в будущее справедливое устройство общества. В неопубликованных пока воспоминаниях дочери прекрасно показаны мотивы поведения ученого:
Отец глубоко верил в стройные социальные теории для будущего общества, и он хотел, еще при своей жизни, создать «Царство Божие на Земле», и никакая «Голгофа» не отпугивала его. Для Юлия Федоровича учение Иисуса Христа с идеей социализма были идентичны. Желание быть последователем Христа руководило
70
Медведев Ж. А., Медведев Р. А. Из воспоминаний. С. 4-5.


Советские философы поколения 1920-х годов
его деятельностью, и в сочетании с его сильным характером идеи его становились 75 столь убедительными, что он никому не казался смешным. Отца притягивало любое общество, борющееся за «правое дело», и он включался и вел огромную общественную работу. Будучи прекрасным оратором, он собирал большие аудитории. Он говорил, что установление новой социальной системы на Земле должно стать делом каждого, а для этого надо быть готовым идти на жертвы. На этой работе он сложился как личность, и в это время окончательно сформировалось его мировоззрение. Ему шел тридцатый год. Есть старая истина о том, что жизнь двигают люди, верящие в идею, хотя правыми всегда оказываются скептики; так и наивная вера отца в то, что можно за одну жизнь перестроить общество, напоминает идеалистов из истории прошлого, — не только философов, но и исследователей. Невольно вспоминаю я, как мы с папой стоим на небольшой возвышенности, и он показывает мне реку Гудзон, и рассказывает о мореплавателе Гудзоне, который открыл ее; и как голландцы вторично отправили его к берегам Канады — найти морской путь в Китай. Гудзон верил, что вот, — на горизонте откроется Китай. О бесконечности Тихого океана географы тогда еще не знали. Но наступил декабрь месяц, команда восстала: они высадили своего капитана вместе с его семилетним сыном в открытую лодку и оставили там на погибель...
В воспоминаниях дочери Ю. Ф. Геккера юношескими глазами передан перелом жизни семьи московского философа на до ареста и после:
Мы жили тогда на Староконюшенном переулке в Москве. У папы был большой кабинет, где он работал. В доме часто обедали за нашим семейным столом разные люди: иногда знакомые, как наш учитель скрипки и другие, а также и незнакомые. За столом всегда велся оживленный разговор. Часто подолгу горячо говорил папа, и его слушали, а часто и дискутировали. Понять я могла лишь некоторые слова, имена и фамилии. Некоторых наши называли «это толстовец» — и я действительно помню белые толстовки. Часто папа что-то рассказывал, и все смеялись. Папа же иногда смеялся до слез. Я это хорошо помню, т.к. на это обращала внимание. Лучше всего запомнились праздники, особенно Рождество, к которому родители долго готовились. Мама уединялась в своей комнате и готовила на всех пятерых детей подарки. Вечером накануне сочельника папа притаскивал большую елку, краешек которой можно было случайно увидеть. Создавалось особенное настроение: чувство приближения чего-то великого, особо торжественного и значимого; а в день сочельника волнение, ожидание и даже трепет охватывали нас в тот момент, когда всех пятерых папа выстраивал перед входом в гостиную, откуда пахло елкой и зажженными свечами, а мама уже сидела за роялем. После традиционных хоралов папа при свете елочных свечей читал Евангелие от Матфея, где рассказывается о рождении Христа, а затем мы пели рождественские песни, после чего рассматривали подарки. Хорошо запомнились и воскресные прогулки, когда всех пятерых сажали на большие сани, и в них впрягался наш белый сеттер Джим. Джим тянул со всей мочи, а папа бежал рядом с санями по Пречистенскому бульвару до храма Христа Спасителя. А там мы катались на санях по лестницам храма — вниз к замерзшей Москве-реке.
Папа хотел перевести на русский язык некоторые труды западных философов и частично напечатать их в научном журнале или, по крайней мере, прочитать о них доклады, чтобы советские философы были в курсе, как развивается мышление на Западе, и увидели, в какую сторону «вибрирует» магнитная стрелка


С. Н. КОРСАКОВ
76 философского «компаса». М. Б. Митин, один из руководителей Института фило¬
софии, разрешил Юлию Федоровичу рецензировать иностранные книги, но предупредил, чтобы никаких своих мыслей Юлий Федорович не добавлял, а выводы делал бы только цитатами из марксизма-ленинизма, и повторил «только цитатами, только цитатами». Следовательно, опять перед отцом встала дилемма. Когда папа ложился спать, он долго не засыпал и тяжело вздыхал. Из его комнаты вздохи были слышны такие болезные, что казалось, что это стоны. Однажды отец рассказал, что он приехал в Институт философии, чтобы получить книги, которые надо было рецензировать, и что их долго искали. Наконец, парторг сказал, что книги заперты в парткабинете и на руки не выдаются. «Как же я буду докладывать Митину и другим об этих книгах, если я их даже не читал?» — спросил Юлий Федорович. «А их и не нужно читать, — ответил парторг, — напишите в Ваших рецензиях, что они плохие». А затем ехидно взглянул на отца и добавил: «Печатать Вас всё равно не будут, бумаги нет».
У папы был свой режим. Утром после топки печей он работал в своем кабинете. После обеда — отдыхал, затем занимался хозяйством: колол и складывал дрова, а затем опять садился заниматься допоздна. Иногда вечером он сидел в кресле в гостиной и читал с карандашом в руке. В это время мне очень нравилось заниматься на рояле, и я просила папу оторваться от чтения и слушать. Папа соглашался, но всё же продолжал свое чтение. Длинными зимними вечерами родители сидели вместе. Мама печатала на машинке под папину, на английском языке, диктовку. Иногда прерывался этот стук, и они подолгу что-то обсуждали, дискутировали или просто тихо беседовали. В такое время меня всегда охватывало чувство счастья. Я смотрела на это, как на какую-то идиллию. А когда родители вместе куда-то уезжали в город, красиво одетые, прекрасные, меня охватывало чувство гордости. Но всё прекрасное для меня перемежалось с очень тяжелым чувством, когда из папиной комнаты, во время его отдыха, доносился тяжелый вздох, такой тяжкий, что казался стоном. Я чувствовала, что это неспроста и что-то тяжкое, тревожное мучает его: наступали 1936-1937 годы. Новый, 1938 год мы встретили вместе с родителями на Клязьме. Всё было очень скромно, серьезно, напряженно. Никто не улыбался. Елка была, но без игрушек, лишь с белыми горящими свечами и немного «дождя». Папа тихо что-то говорил, а мы больше молчали. А через полтора месяца, 16-го февраля, мама приехала к нам в город и сообщила, что папу «взяли».
Следователи с глубочайшим цинизмом относились к отчаянной борьбе жен арестованных за жизнь своих мужей. Вместе с Б. М. Гессеном был расстрелян его аспирант А. О. Апирин. Б. М. Гессен не выдержал и подписал признательные показания. А. О. Апирина же сломить не удалось, он боролся до конца. Следователи использовали против него показания его первой жены, с которой он был в разводе, женившись на другой женщине. Внучка А. О. Апирина от его второго брака чтит память деда и навещает символическую могилу жертв репрессий на Донском кладбище Москвы.
Жены арестованных были лишены возможности повторить путь декабристок. Но когда они пытались бороться за освобождение мужей, это оборачивалось противоположным результатом.


Советские философы поколения 1920-х годов
В числе ленинградских философов был арестован, осужден к пяти годам 77 заключения и направлен в лагерь Ю. П. Шейн. Его жена написала в Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б), добиваясь возвращения мужа из лагеря и пересмотра его дела:
По состоянию здоровья он очень слаб, страдает грудной жабой, малокровием и расстройством нервной системы. Его направили в очень тяжелую и суровую обстановку концлагеря в Чибью Коми автономной области на реке Ухта. Из его письма я узнала, что его состояние здоровья вызывает опасения. Его сердечная болезнь (грудная жаба) усилилась, и он не выдержал тяжелого перехода и начиная от станции Пинюг у него начались сердечные припадки после пилки и колки дров в течение десяти часов. А при переходе пешком по этапу в Чибью из Усть-Выми, пройдя 150 км, он слег и лежал в больнице на этапном пункте Ропча с 24 мая по 8 июня, откуда его 16 июня на грузовике отправили в Чибью на распределительный пункт Шор и дальше этапом на пункт Воркута за 200 км за Северный полярный круг, где идет добыча угля для судов. Но по состоянию здоровья его всё же вернули на Шор, откуда в тяжелом состоянии (несколько сердечных припадков) направили в сангородок при Чибье. Ведь он же не преступник, и даже не политический. К нему есть только недоверие, за которое он несет непомерное наказание. Как научного работника его знает т. Деборин, академик Иоффе. Как физика-теоретика марксиста его в Физико-техническом институте Иоффе ставили выше т. Гессена. Сейчас он — ученик слесаря. Прошу дать ему возможность работать как некоторым осужденным инженерам — по специальности. Он слишком серьезно болен, и прожить ему еще два-три года — еще вопрос? Нужно спасти его для науки и не допустить его до гибели. Верю и надеюсь, что когда разъяснится, всё изменится, и вернут его науке, а ему вернут науку!71
Сидевший тогда в Чибье философ Г. И. Григоров вспоминал:
В конце 1936 года режим стал ужесточаться, часть администрации заменили. Лагерным санчастям строго предписали ограничить число освобождаемых от работы по болезни — не более 5%, хотя больных было очень много. Усилили «шмон» в бараках, проверку посылок и переписку с родственниками. Участились самоубийства, человеку физически слабому, а особенно слабому духом, становилось очень тяжело справиться со всеми тяготами лагерной жизни. Из барака специалистов нескольких человек увезли в Москву, говорили — для пересмотра дела. Увезли и моего знакомого, профессора Юрия Шейна. Он пришел ко мне прощаться, вид у него был неважный, руки тряслись, он нервно протирал стекла очков. Он, в отличие от некоторых, не ждал ничего хорошего и прощался, как приговоренный к смерти72.
Ю. П. Шейна этапировали назад в Ленинград, пересмотрели дело, вынесли новый приговор и расстреляли.
Жена И. Я. Вайнштейна обивала пороги, пытаясь спасти мужа. Вот как она рассказала о посещении ею Института философии на Волхонке:
71 РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 1653. Л. 24-26.
72 Григоров Г. И. Повороты судьбы и произвол. Кн. 2. С. 288-289.


С. Н. КОРСАКОВ
78 Я решила пойти к М. Б. Митину — одному из руководителей Института фи¬
лософии, который, как я была убеждена, сможет чем-то помочь, посоветовать, как быть. Я вошла с надеждой в большую светлую комнату дирекции Института философии и обратилась к восседавшему там Митину. Узнав, что я жена репрессированного Вайнштейна, он с нескрываемо злым и холодным выражением лица сказал: «Без несомненной вины у нас никого не арестовывают. Я ничем не могу помочь». И, посмотрев на часы, встал, давая понять, что ему некогда. Я возразила, что он ведь много лет знает Вайнштейна, что тот всегда был марксистом-ленинцем. Резко оборвав меня, Митин буквально закричал, чтобы я немедленно, сию секунду, покинула его кабинет, иначе он вызовет милицию и меня уведут куда следует... Не имея сил сдержать рыдания, я вышла73.
И. Я. Вайнштейна осудили и отправили в лагерь. Ему удалось переправить жене несколько писем, где он говорил об истязаниях, которым подвергался, и просил обратиться к Сталину с просьбой о пересмотре его дела. Жена написала письмо Сталину. В конверт она вложила книгу мужа о диалектике Гегеля, Маркса и Ленина и последнее письмо из заключения. Это была роковая ошибка: разглашение на воле того, что происходит за колючей проволокой ГУЛАГа, было по тем временам страшным преступлением, за которым следовала смертная кара. Позже она всю жизнь мучилась сознанием того, что стала невольной виновницей гибели мужа. После расстрела мужа ее с сыном выселили из квартиры на улицу.
Сын Севьян стал впоследствии выдающимся ученым, гордостью нашей этнографии. Когда в перестройку родственникам разрешили прочитать уголовные дела, он пошел на Лубянку, начал читать дело отца и вернулся потрясенным. Когда же он на другой день вышел из дома, чтобы вновь пойти туда, то ему стало плохо и он упал на автобусной остановке. После этого дело ходила читать уже его жена.
* * *
Способность остаться человеком в нечеловеческих условиях лагеря и вопреки им, видимо, и составляет еще одну, третью отличительную черту поколения философов 1920-х годов.
Вот что рассказал о Д. И. Гачеве человек, сидевший с ним в лагере:
Как-то работали мы с ним в ночную смену в открытом золотоносном карьере. Два кайла, две совковые лопаты, огромный санный короб с лямками-упряжками — весь наш нехитрый арсенал. Задача состояла в том, что мы должны были разрыхлить кайлами взорванный и промерзший золотоносный грунт, загрузить им до отказа короб и, впрягшись в него, потащить его на высоченную насыпь. Мороз не менее 55 градусов. Туман. Едва видим друг друга. И вот в эту ночь, когда наш короб был заполнен до отказа, Гачев подошел ко мне почти вплотную:
— Послушай, Миша! — сказал он мне и вдруг стал напевать мелодию. Это был лейтмотив Второго фортепианного концерта Рахманинова. Всё это настолько не вязалось с обстановкой, что я попросту обалдел.
73
Воспоминания об И. Я. Вайнштейне. С. 251.


79
— Ты только подумай, Миша, как это истинно русский гений Рахманинов создал творения с таким глубоким пониманием восточного ладотонального строя, а?
Когда кто-то нечаянно или нарочно опустил в шурф, наполненный водой, очень нужный инструмент, Гачев первый вызвался его достать. Бригада была в простое и могла пострадать не только материально. Он трижды нырял в шурф при 50-градусном морозе. Достал наконец. А когда одевался у костра, лязгая челюстями, сказал:
— Знаешь, Миша, вода не такая уж холодная.. ,74
А. Р. Медведев и в нечеловеческих условиях лагеря сумел сохранить человечность и достоинство. В лагере А. Р. Медведева неожиданно повстречал бывший сослуживец И. П. Гаврилов. Рой и Жорес Медведевы записали его рассказ:
Я встретился на Колыме с Александром Романовичем в трагической обстановке. Представьте себе: гонят колоннами нескончаемые многотысячные этапы под строжайшей охраной — со злыми немецкими овчарками, в нестерпимый пятидесятиградусный мороз. Большинство заключенных истощены, перенесли и голод, и болезни (пеллагру, дистрофию, цингу, глубокий авитаминоз и другие). И вот в Среднем Кане охрана нашей этапной колонны завела нас в одну из палаток, в которых размещались возвращавшиеся из Сеймчанских рудников сактированные врачебной комиссией заключенные, направляющиеся под Магадан на 23-й километр, где находился мрачный лагерь изуродованных, обмороженных, истощенных, слепых — словом, абсолютно нетрудоспособных, безнадежных людей. Этот лагерь называли на Колыме лагерем живых трупов. Когда мы вошли в палатку, нам приказали снять с этих несчастных, слабых людей заработанные кровным трудом почти новые бушлаты и пимы, отдав им в обмен наше рванье. Поднялся вопль этих людей, мольба пощадить их и дать возможность добраться в своем обмундировании до лагеря 23-го километра. Вдруг я слышу знакомый голос старшего этой палатки. Это был Александр Романович Медведев. Он своим звонким баритоном призывал наш конвой прекратить мародерство над своими же товарищами. Надо сказать, что большинство нашего этапа отказалось от захвата чужого обмундирования. Но нашлись такие, которые без колебаний отнимали всё что могли у более слабых. Узнав друг друга, я и Александр Романович трогательно расцеловались и обменялись сведениями о пережитом. Много мы размышляли, как дошли мы до жизни такой, в чем же наша вина? Что теперь будет с партией и страной? Вопросов было много, но ответа дать мы не могли. Но вот команда строиться в этап, и мы с грустью расстались75.
Философы, находясь в заключении, становились духовной опорой для товарищей по несчастью. Мотив этот пронизывает многие воспоминания. Дочь Ю. Ф. Геккера рассказывает о произошедшей однажды случайной встрече:
Выходила я из кабинета начальника отдела торопливо, стараясь как можно быстрее закрыть за собой клеенчатую дверь, и торопливо шла по старому обшарпанному коридору. Тяжелое чувство еще продолжало давить меня. Старинная неуклюжая дверь — и я выхожу на большую площадку, соединяющую два здания, и спускаюсь по широкой лестнице, которая выходит прямо на тротуар. Кто-то окликнул меня:
Советские философы поколения 1920-х годов
74 Гачев Г. Д. «Господин Восхищение» // Литературная газета. 2002.13-19 февраля.
75 Медведев Ж. А., Медведев Р. А. Из воспоминаний. С. 3.


С. Н. КОРСАКОВ
80 — Подождите, ваша фамилия Геккер? Юлий Федорович — ваш отец?
Я замерла на месте:
- Да.
Кто-то наклоняется близко ко мне. Он высокий, какой-то изможденный, лицо как будто преждевременно состарившееся. Но ему не больше сорока пяти лет. Одет он плохо, в руке портфель.
— Я знал вашего отца. Я сидел с ним в одной камере в 38-м году... Когда назвали вашу фамилию, я сразу понял, что вы — его дочь. Как вас зовут? Вас пять дочерей — Юлий Федорович нам рассказывал. Я помню каждое его слово... Идемте, не надо здесь стоять.
Мы спустились, пошли налево. Ужасный шум на улице, много людей, они путаются вокруг нас, толкают. В голове тоже шум, и путаются мысли.
Человек продолжил разговор:
— Я его никогда не забуду. Он так много рассказывал о себе, о своей жене, обо всех вас... Мы были в ужасном состоянии, слова вашего отца были нашим спасением, они глубоко запали в душу, он был для нас как Христос...
Теперь мы вышли на ул. 25-го Октября и повернули еще раз налево. Перед нами Красная площадь и Кремлевская стена.
— Скажите, его мучили на допросах?.. Его пытали? (С трудом выговариваю это слово.) В каком он был состоянии?
Прямого ответа не последовало:
— Я пробыл с ним в камере недолго. Я был одним из тех немногих, которых отпустил Берия вначале, когда он сменил Ежова. Почему это был я, а не кто-нибудь другой, никто не знает. Но оправиться от пережитого там я так и не смог. Посмотрите на меня, зубы они выбили... Они выбили мою душу. Вскоре началась война. Я был на фронте, и всё это как во сне, но то — как будто было вчера. Я ничего не могу забыть.
Мы остановились. Встретиться ли нам еще раз? Я подняла, наконец, голову, чтобы посмотреть на него. Он рыдал неслышно. На лице его была ужасная гримаса. Провалившиеся щеки дрожали, сутулые плечи вздрагивали. Сдерживаться я тоже больше не могла. Молча, я протянула ему руку:
— Спасибо!..
Не знаю, куда он ушел. Я тоже не знала, куда шла. Но только помню, что на Красную площадь я не вышла...
Как во времена Боэция, философия становилась для заключенного утешением. И. К. Луппол сидел в камере смертников вместе с академиком Н. И. Вавиловым. Инженер И. Ф. Филатов, сидевший с ними и выживший, рассказывал:
Камера была очень узкая, с одной койкой, прикованной к стене, окон не имела. Находилась эта камера в подвальном помещении тюрьмы. Тюрьму эту многоэтажную арестанты по сходству со знаменитым многопалубным кораблем, погибшим в Атлантике, звали «Титаник». В камере круглосуточно горела лампочка. Жара, духота. Температура доходила до тридцати градусов. Сидели потные. Одежду свою — холщовый мешок с прорезью для головы и для рук — заключенные называли хитоном. На ногах лапти, плетенные из коры липы. Луппол говорил, что такую одежду носили рабы в Древнем Риме. Питание было трехразовое: две ложки каши и миска супа из тухлых помидоров соленых с кусочком ржавой селедки — обед и ложка каши на ужин. Кроме того, полагалось триста или четыреста граммов черного хлеба


Советские философы поколения 1920-х годов
из ячменной муки. Передачи и приобретения для этой категории заключенных 81 были запрещены. Вавилов навел дисциплину в камере. Ободрял своих товарищей. Чтобы отвлечь их от тяжелой действительности, завел чтение лекций. Лекции читали по очереди все трое. Читали вполголоса, при громком разговоре вахтер открывал дверь или смотровое окно и приказывал разговаривать только шепотом. На койке спали в порядке очереди двое. Третий дремал за столом, прикованным к стене и к полу камеры. Так проходил день за днем: утром после завтрака лекции, потом отдых, обед, снова лекции до ужина и сон. К двум академикам подсадили какого-то умалишенного, который отнимал у них утреннюю пайку хлеба. Остаться без хлеба в тех условиях — верная смерть. Луппол и Вавилов, естественно, пытались справиться с безумным, но тот пускал в ход кулаки и зубы и не раз выходил из этой «битвы за хлеб» «победителем»76.
Перед лицом смерти от голода, которая их в итоге настигла, Вавилов и Луппол читают друг другу в камере лекции: Вавилов по биологии, Луппол по философии. Это способ остаться личностью в нечеловеческих условиях. Причем здесь ипостаси личности и философа совпадали. Не потерять себя, продолжать мыслить и обращаться с философским словом к сокамерникам. Палаческая система в такой как будто бы безобидной вещи, как чтение философских лекций, чувствовала непокорность узников, их выключенность из отношений господства и рабства. Луппола и Вавилова обрывали на полуслове. Но они и так были в камере смертников.
Для других же попытка остаться философом в тюремной камере стоила жизни. Деборинец Э. Ф. Лепинь на свободе занимался философскими проблемами физики77. В колымском лагере он стал читать тем, кто был вместе с ним в заключении, лекции по философии. Вокруг Э. Ф. Лепиня сложился кружок интересующихся.
В вину лектору и слушателям было поставлено то, что они присутствовали на собрании, слушали и обсуждали лекции, участвовали в массовых отказах от работы и саботаже. Э. Ф. Лепиня направили в дальний лагпункт на общие работы. Но и там он продолжал, по донесениям соглядатаев:
...заниматься теоретической деятельностью, направленной на перемену существующего строя, пишет тезисы об изменении в преподавании философии, с ревизией Маркса, Энгельса. Ленина, Сталина, выражая в таковых развернутую ярко зиновьевско-троцкисгскую контрреволюционную платформу78.
В итоге лагерное начальство, чтобы отличиться, сфабриковало «дело философов». Э. Ф. Лепинь был обвинен в том, что:
.. .отбывая наказание в Севвостлаге, организовал из заключенных контрреволюционную группу с целью продолжения активной борьбы с Советской властью.
76 Поповский М. А. Дело академика Вавилова. М.: Книга, 1991. С. 93-94.
77 Корсаков С. Н. Страничка из истории философских проблем физики в СССР: Эдуард Фрицевич Лепинь (1893-1937) И Философия науки и техники. 2019. № 1. С. 76-89.
78 Мета В. И., Диденко В. В. Жертвы Колымы. Магадан: Документальные очерки и рассказы. Магадан: МАОБТИ, 2000. С. 69.


С. Н. КОРСАКОВ
82 Руководил нелегальными собраниями, на которых читал лекции по философии
контрреволюционного содержания79.
По «делу философов» Севвостлага Э. Ф. Лепиня и троих его слушателей расстреляли. Его — за то, что он писал философские тексты и читал лекции по философии, остальных — за то, что эти лекции слушали. В обиходе мы часто говорим о том, сколько стоят часы лекционного времени. Вот для этих людей ценой философской лекции стала жизнь — и для лектора, и для слушателей.
Совершенно пронзительный случай произошел с Ю. Р. Закгеймом. «Доблестные труженики» НКВД фабриковали «заговор» очередной «контрреволюционной троцкистской террористической группы» из философов. Ю. Р. Закгейм был записан в «заговор» как участник террористической группы, который готовил «покушение» на Сталина. В нечеловеческих условиях заключения у человека оставался небогатый выбор: погибнуть самому или, погибая, вовлечь других, и сколько будет этих других. Через всё уголовное дело Ю. Р. Закгейма проходит сюжет о том, что он завербовал нескольких своих студентов в террористическую группу. Пункт об этом вошел даже в смертный приговор. Но вопреки практике НКВД никаких имен в обвинительном заключении не названо. Потому что их не назвал Ю. Р. Закгейм. Каких страданий, каких новых пыток и издевательств это ему стоило — мы не узнаем. Несомненно одно. Своей смертью Ю. Р. Закгейм спас жизни нескольких своих студентов. Ценой каких душевных жертв О. М. Танхилевич смогла сохранить себя в лагере как личность, женщину и философа, поделилась в своих воспоминаниях ее подруга А. Л. Войтоловская. Они встретились, когда А. Л. Войтоловская во время работы потихоньку «мурлыкала себе под нос» любимые произведения: романсы Глинки, Чайковского, Римского-Корсакова, Шуберта, Шумана, шотландские песни Бетховена:
В один из таких рабочих дней на нашу половину пришла Ольга и тонким протяжно-ласковым голосом заговорила — Кто здесь распевает всё то, что я люблю? Оля дождалась, пока я закончила, собрала и помыла инструмент, и по дороге заговорила мягко, просто, будто мы давно знаем и понимаем друг друга. Дружба возникла мгновенно и длилась почти до Олиной смерти только потому, что Оля ее так же внезапно оборвала. Мне кажется, и в любви она создавала отношения и рвала, когда любовь не могла ее поглотить целиком. Передо мной был другой человек, близкий к той, которую мельком знала на воле. Подавленность горем исчезла, она могла смеяться заразительно, весело, но какой-то порог она никогда не переступала, чему причиной высокая степень нравственного целомудрия, не позволявшая раскрыть себя. В ней для меня оставалась всегда некая неуловимость, нельзя было и предугадать, как будет реагировать она на события. К ней невозможно подойти с обычным критерием. Поразительна была в Ольге ее редкостная способность в развитии той или иной мысли — доводы, обоснования кратки, четко нанизаны, импровизация легка, как дыхание, а создается стройная и убедительная концепция, система взглядов80.
79 Мета В. И., Диденко В. В. Жертвы Колымы. С. 60.
80 Войтоловская А. Л. По следам судьбы моего поколения. С. 255.


Советские философы поколения 1920-х годов
О. М. Танхилевич прошла через целый ряд арестов, ссылок и лагерей, дала 83 отпор домогательствам следователя, переносила унижения, бесправие и голод. В лагере ее любимый мужчина (они не были расписаны) и отец ее ребенка был расстрелян. Там же она родила, и забота о дочери вернула ей интерес к жизни. Г. И. Григоров, знавший ее по философскому отделению ИКП, вновь встретил Ольгу Марковну в лагерном пункте Кочмес Воркутинских лагерей:
Эту молодую женщину природа одарила очень богатой, глубокой и тонкой душой, сильной волей, необыкновенным интеллектом, свободолюбием и мужеством. Когда бы я ни беседовал с ней, всегда испытывал восхищение от глубины, логичности и изящества ее мыслей, от ее всегда очень интересного анализа явлений, событий, философских направлений, отдельных личностей, искусства, поэзии и т. д. И при этом меня удивляло, что все годы она сохраняла веру в то, что найдутся силы, которые положат конец сталинскому произволу. Об этом Ольга говорила и при нашей встрече в Кочмесе. Принимая во внимание способность Ольги глубоко анализировать самые сложные ситуации и предсказывать их дальнейшее развитие, ее постоянную надежду на сокрушение сталинской диктатуры, я связываю с совершенно особыми свойствами ее души и характера. Люди по-разному воспринимают подобные судьбоносные поражения. Для Ольги смириться с этим было равносильно смерти, вот она и пыталась удержать в себе веру в то, что не всё потеряно81.
Но чрезвычайная отзывчивость, острое переживание любой окружающей ее несправедливости сказались на душевном состоянии О. М. Танхилевич. Она нашла способ выключаться из кошмарной реальности. Сложными путями ей удавалось сохранить в лагере два тома Гегеля и толстую тетрадь с конспектом его «Логики». Но наибольший интерес вызвала у нее не гегелевская, а математическая логика, тем более что для занятий ею книги не были так необходимы. Она сознательно стремилась разделить в своей истерзанной душе логическую ипостась, в которую она могла погружаться, и чувства, которые связывали ее с реальностью. Своей подруге А. Л. Войтоловской она говорила:
Часть моей психики, а значит и памяти, кровоточит. Я должна подавить ее беспощадно, иначе я лишусь возможности творческой деятельности, а значит, не смогу и не захочу жить. Единственный выход — расчленить память, а она сгусток наблюдений и опыта, на элементы. Для меня лично возможен теперь лишь один способ существования — заниматься математикой. Здесь я владею собой. Если увижу свое бессилие и в этой области, тогда конец. Танечке я тоже нужна только в таком случае. Мир, в котором я росла, думала, образовалась и до некоторой степени сама создавала, была очень счастлива и очень несчастна, от меня отказался безвозвратно82.
После всех перенесенных испытаний О. М. Танхилевич вернулась в философию и написала статью о Лейбнице как предшественнике кибернетики83.
Григоров Г. И. Повороты судьбы и произвол. Кн. 2. С. 341-343.
Войтоловская А. /I. По следам судьбы моего поколения. С. 258-259.
Танхилевич О. М. Лейбницевская концепция символической науки // Философские науки. 1957. №4. С. 120-132.


С. Н. КОРСАКОВ
84 Кибернетику как раз только начали реабилитировать, а она продумала ее историко-философские предпосылки, находясь в лагере. Но возвращение к работе было куплено дорогой ценой. Состояние выключения из неприемлемой реальности у чувствительной натуры и так бы происходило, но оно еще и культивировалось. У О. М. Танхилевич развилась циклотимия, когда периоды депрессии чередовались с периодами повышенной интеллектуальной и социальной активности. Она это знала и не хотела, чтобы болезнь развивалась бесконтрольно. Окончательно доконал ее отказ восстановить ее в партии. Для человека из поколения 1920-х годов потрясение понятное. Событие, равнозначное отторжению тебя социумом. Она выпила большую дозу снотворного и ушла из жизни.
Письма из лагеря — это такой эпистолярный жанр, который заслуживает специального исследования. Нам они важны сейчас как свидетельства неубиваемой человечности и неугасимой потребности мыслящего человека в философском творчестве.
А. Р. Медведев умер в Сеймчанских рудниках на Колыме. Он сумел переправить сыновьям предсмертное письмо. В нем он писал:
Физически я очень далеко от вас. Но в своих мыслях и чувствах я близок вам, как никогда: вы «главный предмет моих привычных дум», смысл и цель жизни. Я без устали перебираю в обострившейся памяти все домашние эпизоды, вплоть до мелочных, и воспроизвожу ваши милые образы. И в этом моя утеха и радость. Я вступил в возраст, который древние греки называли «акме». Это позднее лето и начало осени — период творческого плодоношения. В этот период особенно тянет к философии. И я когда-то дал себе слово не выступать в научной печати до сорока лет, чтобы выпускать действительно зрелые произведения. Поэтому я и ограничивался научно-популярной, педагогической деятельностью, накопляя и обрабатывая материал — «заготовки». Именно теперь, на пороге вашего вступления в юношеский возраст, в пору цветения жизни, я бы хотел быть подле вас — передать вам свои знания и опыт и, по возможности, уберечь вас от юношеских ошибок. Но судьба решила иначе! Главное — учитесь, упорно, настойчиво, не ограничиваясь школьной программой. Учитесь думать и быть организованными, вырабатывайте твердый характер и волю. Терпение, выдержка — вот что вам особенно нужно. Учитесь преодолевать трудности, как бы велики они ни оказались84.
Наставляя дочь в предсмертном письме из лагеря, В. К. Серёжников написал:
Наука — самое дорогое, что есть в жизни. Помни только, что занятия наукой требуют бескорыстной преданности ей и настойчивости, связанной с тяжелым и упорным трудом. Как бы ни была продолжительна наша жизнь, никогда не устанешь заниматься наукой. Наука неисчерпаема, как неисчерпаема природа. Жаль только, что жизнь наша коротка. Тем более продуктивно надо проводить ее85.
Мы говорили вначале, что подпись автора под философскими статьями в ряде случаев служила основанием для ареста. Так было с сотрудником Института
84 Медведев Ж. А., Медведев Р. А. Из воспоминаний. С. 6.
85 ГАРФ. Ф. 10022. Оп. 1. Д. 12. Л. 6,7 об.


Советские философы поколения 1920-х годов
философии и профессором философского факультета 85
МИФЛИ деборинцем Ф. Е. Тележниковым. В предсмертном письме из лагеря он писал родным:
Один из самых тяжелых моментов в здешней жизни — это полное отсутствие умственной работы, это отрыв от той большой научной кипучей жизни, которую я в последнее время так развил. Ведь я должен был реализовать то, над чем работал в течение пятнадцати лет. Неужели я не смогу оформить, осуществить то, над чем так скрупулезно работал многие годы. Мои «Очерки истории буржуазной социологии» должны были заполнить пробел, существовавший в марксистской литературе. Ведь нет ни одной работы в этой об- ф г Тележников ласти. Пройдет время, я буду ходатайствовать о том, чтобы мне разрешили хотя бы понемногу, урывками продолжать эту работу, которая несомненно представляет общественный интерес86.
Но ему, как и почти всему его поколению, заткнули рот, не дали реализоваться их думам и устремлениям, их творческой страсти. Тема мучительной невысказанное™, иссушающей работы мышления, лишенной возможности плодоносить, пронизывает лагерные письма. Д. И. Гачев писал жене из Адыгалаха, где и умер «на дорожных работах с использованием тачки»:
Мой дорогой дружок! Хочу признаться тебе в одной искушающей меня идее, над которой я думаю вот уже год. Правда, виновником этой идеи являешься ты. Как-то раз, несколько лет тому назад, я рассказывал тебе несколько эпизодов из моей жизни. Они тебе так понравились, что ты высказала мысль, что они достойны художественного отображения; после этого я стал думать о романе, посвященном Сентябрьскому восстанию в Болгарии. Эту мысль, как только она появлялась, я изгонял, будучи убежденным, что я или не созрел для этого, или вообще не способен к художественному творчеству. Последние годы я совсем перестал думать об этом. Однако с тех пор как я сменил профессию советского литератора на профессию колымского горняка, я опять возвратился к этой старой идее. Хотел я этого или не хотел, но голова, будучи абсолютно свободной от какой бы то ни было другой деятельности, стала лихорадочно работать. Таким образом, я уже мысленно создал сюжет, каркас, отдельные главы, отдельные эпизоды и положения, характеристики отдельных героев двух повестей — первой, посвященной советской жизни, второй — западной. По своему жанру повести эти будут близки к философским повестям Вольтера и Дидро. Боже упаси обвинять меня в «чванстве» — сравнивать себя с этими титанами. Основное содержание их — изображение нового человека, новых отношений между людьми, вопросы социалистической культуры в действии. Главное: герои должны быть конкретно раскрыты посредством их страстной любви к природе, музыке, философии. Горький когда-то и где-то говорил: «Если у тебя в голове заведутся вши, это, правда, неприятно, но если в ней зародятся мысли — как будешь жить?» И вот мысли, творческие мысли меня терзают уже полтора года
86
Тележников Ф. Е. Лекции по социологии и философии. М.: ЛИБРОКОМ, 2013. С. 6-7.


С. Н. КОРСАКОВ
86 непрерывно. Но довольно морочить тебе голову мечтами и планами о творчестве.
«Голодной курице просо снится», — говорит старая поговорка. И неужели надолго мне будет сниться это просо, неужели я «враг народа» и должен пропадать в далекой и холодной Колыме?87
В осколках собранных воспоминаний, из которых мы попытались сложить некую мозаику, всё время просвечивает тема добра и зла и тема смерти и общения душ, разъединенных, оторванных друг от друга. Поневоле сюда включается мистический элемент, элемент контакта с запредельным. Ведь приходят же к нам вновь во сне ушедшие близкие. Мы жаждем встречи с ними, но приходят они сами. Тогда телепатия оборачивается ясновидением. Мистика пронизывает жизнь, так как становится единственным способом разрешить те главные проблемы, что не отпускают душу.
В воспоминаниях сына И. Я. Вайнштейна есть такой мистический сюжет:
Помню, как мы с мамой отнесли письмо на Центральный почтамт и послали: «Москва, Кремль, лично товарищу Сталину». Было это в самом конце декабря
1937 г., в канун нового, 1938 г. Маленький мальчик, я, конечно же, тоже безмерно верил Сталину, а потому каждое утро забирался на табуретку, чтобы заглянуть в почтовый ящик, где должен был быть ответ. Но его не было. Прошло около трех недель, и вдруг... среди ночи проснулся от крика матери. Вся в слезах, она подбежала ко мне со словами:
— Твоего отца только что убили. Я почувствовала страшный удар. Пуля прошла здесь.
И она свалилась в рыданиях. Я запомнил: это было в ночь с 18 на 19 января
1938 г. Больше писем от отца не было. Мы пошли в приемную на Кузнецком, и там нам сказали, что он осужден уже на 10 лет без права переписки. После XX съезда партии мы получили извещение о посмертной реабилитации отца. Но даты смерти в извещении не было, попытки выяснить ее — безрезультатны. В анкетах я всё же эту дату указывал — дату той страшной ночи, писал — 18 января 1938 г. Лишь два года назад на еще одну просьбу матери пришел ответ: отец умер 19 января 1938 г.88
Дочь Ю. Ф. Геккера вспоминает:
Когда за ним пришли, мама увидела у него на письменном столе недописанное письмо, адресованное Сталину. Письмо начиналось: «Уважаемый Иосиф Виссарионович!..» Это письмо было конфисковано вместе со многими рукописями отца и перепиской с Англией и США. Что произошло далее — точно неизвестно. Мы могли только предполагать, что следствие и суд продолжались со дня ареста, т.е. с 16 февраля и до 5 апреля 1938 года. Это день, когда арестовали нашу мать, потому что очень часто жен «изменников родины» брали после закрытия дела осужденного, и их без суда и следствия высылали в лагеря вместе с уголовными преступниками. . И вот, во время этих полутора месяцев, мне приснились два сна, которые я считаю практически вещими. Ведь сны — это образное проявление предчувствий или, как сейчас говорят, это психоанализ. Так что ничего особо удивительного здесь нет, 87 Гачев Г. Д. «Господин Восхищение».
88 Воспоминания об И. Я. Вайнштейне. С. 254.


и сны мои только подтвердились другими событиями. Такие как мой отец — были для Сталина ненавистными врагами. Сталин никому не верил. Будучи сам ни во что не верующим человеком, он не верил, что существуют принципиальные люди, которые могут принести себя в жертву новым идеям. Он верил только тем, у кого есть личные интересы и выгоды, или же тем людям, которых можно подкупить или запугать. Моего отца нельзя было ни подкупить, ни запугать, и не было у него никаких личных интересов, кроме чувства долга или ощущения какой-то миссии, данной ему свыше, — распространять по свету веру в свои идеалы. Эта «вера в коммунизм» влекла его вперед, он видел прекрасное будущее, отраженное в тысячах зеркал, и если бы он не погиб, он верил бы в эти идеалы и по сей день. Итак, в первом сне я увидела всю нашу семью в Швейцарии, там где родилась наша сестра Оля. Охваченные какой-то страшной тревогой, мы идем торопливо по шпалам горной железной дороги. Справа поднималась гора, слева — дорога шла над пропастью; а вдали виднеется вход в пробитый через скалы тоннель. Впереди идем моя сестра Оля и я, и мы несем какие-то вещи. За нами мама, Ирма и Верочка тащат больную сестру Алису. Позади всех идет папа, он всё оглядывается назад и торопит нас. У входа в тоннель мы с Олей слышим, как мама умоляет папу идти вперед и не ждать нас, но он настоял, чтобы мы все скрылись в тоннель, а потом он догонит нас. И вот мы идем молча в полной темноте. Потом мы с Олей видим на расстоянии дневной свет, но мама с девочками отстали от нас, и у выхода из тоннеля мы останавливаемся, чтобы подождать остальных. Вдруг раздается выстрел. Как удар прогремел сквозь тоннель и стал эхом биться о скалы, и долго-долго мы слышим, как он повторяется вдали. Когда из тоннеля выходят мама с измученной Алисой, а за ними Ирма и Вера, то мама крича спрашивает: «Где папа?» В зловещей пустоте тоннеля мы все понимаем, что папы больше нет. Этот сон тревогой отравил мне жизнь: несколько дней я еле волочила ноги на работу. Сон стал «телепатическим», так как он отразил дальнейшую жизнь семьи. Двум сестрам удалось избегнуть ареста, их мама и трое других сестер (все те, кто вышел из тоннеля несколько позже) — были арестованы и провели годы в тюрьме и в ссылке. Отец погиб и не вернулся. Вскоре, дней через десять или чуть меньше, мне снится второй сон. Опять я с Олечкой, но теперь мы с ней в Москве и совсем одни. Глубокой ночью мы идем по Староконюшенному переулку, где мы жили в детстве и где напротив нашего дома № 39 стоял особняк в глубине заросшего сада за железной решетчатой оградой. Мы идем мимо ограды, и внезапно из сада до нас доносится плач и причитания. Мы останавливаемся и, не сговариваясь, интуитивно лезем через решетку и, спустившись на руках по другую сторону, пробираемся среди кустов и деревьев туда, откуда слышны были стон и плач. На земле один за другим, всё чаще и чаще, лежат люди, все закутанные в белом, и среди них мы видим папу. «Почему ты плачешь?» — спрашиваем мы. И папа отвечает: «Как нам не плакать; нас сейчас отправят на северный необитаемый остров, а вам, родным, скажут, что мы умерли. Мы будем мучиться до самой смерти, и вы даже не будете знать, что мы живы».
Вдова Ю. Р. Закгейма так закончила свои воспоминания о муже:
Я прожила с Юделем всего восемь лет из моей долгой жизни. Всякое было в эти восемь лет. Он был абсолютно не приспособлен к решению житейских проблем. Такие трудноразрешимые (и в то, и в нынешнее время) задачи, как замена разбитого стекла, ремонт крыши, наем дачи и пр., всегда ложились на меня. Но эти мелочи не вспоминаются. Я помню только восемь лет жизни с ним, полные глубокого
87
Советские философы поколения 1920-х годов


С. Н. КОРСАКОВ
88 счастья. Прошло более полувека, как Юделя нет в живых, а боль за него, сны о нем
не покидают меня. И до сих пор мне снятся сны, что его любимого ученика бьют палками по его чудесной голове, а Юделя садист-палач расстреливает не в затылок, а в лоб, чтобы насладиться предсмертным ужасом на его лице.. .89
* * *
Итак, три черты, которые я мог бы выделить, чтобы очертить поколенческий типаж философов 1920-х годов. В период формирования личности — стремление к философскому образованию на фоне преодоления неблагоприятных стартовых социальных условий. В период недолгого творческого расцвета — публичная акцентуация личной философской позиции в качестве интеллектуального и нравственного убеждения. В ситуации сталинского застенка — способность остаться человеком вопреки нечеловеческим условиям.
Вот что в виде небольшого очерка можно сказать о философах — «людях двадцатых годов». В нашей философско-мемуарной литературе была подзабытая ныне попытка создать поколенческий миф о «людях тридцатых годов», предпринятая М. А. Лифшицем90. Сюжет этот стоит того, чтобы на нем остановиться поподробнее. Прошу простить читателей за это отступление от темы, его надобность вскоре разъяснится. Пример с М. А. Лифшицем весьма характерен, так как показывает механизм выстраивания посмертных репутаций кумиров поколений.
М. А. Лифшиц противопоставлял свое поколение как поколению 1920-х годов, так и поколению шестидесятников. Конфликт его с шестидесятниками известен хорошо. А вот его отношение к своим непосредственным предшественникам требует пояснения. Перо М. А. Лифшица с легкостью, но без оснований перенесло на людей его «поколения» лучшие черты «людей двадцатых годов», в том числе понимание глубоких историко-философских истоков марксизма. Самих же «людей двадцатых годов» он наименовал «первыми учениками» (сиречь отличниками), и в этом был, видимо, прав. «Первых учеников», по его словам, «не любит история» за их «слишком передовые рассуждения», «бессодержательную жвачку» и «празднословие». История полюбила таких, как М. А. Лифшиц, которые «высказывались с большой осторожностью, полезной во все времена, а в 30-е годы особенно»91. «Первые ученики» не смогли промолчать, вылезли со своими идеями, стали поучать власть и — погибли. «Вторые ученики» вовремя промолчали, вовремя ославили кого следовало, вовремя составили подходящую речь для начальственного мыслителя. Таким способом оказалось возможным выжить и даже стать академиком.
М. А. Лифшиц не пошел с «людьми двадцатых годов», потому что не хотел встраиваться в школу Деборина и считал себя самого годным на роль лидера самостоятельной философской школы:
89 Адамова-Слиозберг О. Л. Путь. С. 240.
90 Лифшиц М. А. В мире эстетики. М., 1985. С. 189-312.
91 Там же. С. 291,308.


Советские философы поколения 1920-х годов
Монополия принадлежала в области философии А. Деборину и его школе... 89
Мое направление, не имевшее никаких организационных позиций, должно было рано или поздно потерпеть неудачу, — воспоминал М. А. Лифшиц. — Как раз в начале 30-х годов возникла дискуссия, которая опрокинула монопольное положение Деборина, деборинскую школу в области философии и подорвала преобладание аналогичных групп в области литературоведения, искусствоведения и т. д. Было бы, разумеется, неверно с исторической точки зрения забывать, что анти-деборинская дискуссия стала возможной только благодаря вмешательству Сталина. Это была «революция сверху». Тем не менее, более молодое поколение людей, занимавшихся философией, обучавшихся в Институтах красной профессуры, активно поддерживали критику деборинской школы. Понимая всю односторонность этой кампании, они, однако, не оплакивали прошлое. Кстати сказать, в этой дискуссии в 1931 г. Рязанов поддержал Деборина, и на этом произошел мой разрыв с ним или, если хотите, его разрыв со мной92.
М. А. Лифшиц деликатно назвал сталинский погром гуманитарной науки «дискуссией» и скромно умолчал о своей роли в событиях тех лет. Сделанный выбор привел его не к статусу главы школы, а на стезю литературного подручного сталинских погромщиков философии. В стенгазете Института Маркса и Энгельса он прорабатывал Я. Э. Стэна, В. А. Тер-Ваганяна и других руководителей философского отдела ИМЭ93. Директор Д. Б. Рязанов уволил его. Но через месяц сам был арестован. Специальная комиссия ЦК по проверке и чистке перетряхнула весь институт. Заведовать философским отделом был назначен сталинский погромщик П. Ф. Юдин. Он сразу же вернул М. А. Лифшица в ИМЭ как полезного и проявившего себя человека. На собрании ИМЭ М. А. Лифшиц заявил:
Недаром буржуазные газеты в настоящее время пишут о победе «сталинского курса». Мы должны принять это как лозунг и практически показать, что победа этого курса приведет к повышению качества работы и в научном отношении94.
Я. Э. Стэн, В. А. Тер-Ваганян вскоре оказались в лагере и были расстреляны. Заслужив доверие, М. А. Лифшиц получил должность заведующего сектором в Институте философии и журнал «Литературный критик». Сектор и журнал стали опорой и источником текстов для делавшего придворную карьеру П. Ф. Юдина.
Позицию М. А. Лифшица и его круга в период репрессий хорошо характеризует заметка из его дневника, относящаяся, по-видимому, к периоду «оттепели», но повествующая о событиях 30-х годов. Удивляюсь, что интеллектуальные душеприказчики ее опубликовали.
Дело было в начале тридцатых годов, — писал М. А. Лифшиц. — Андрей Платонов, сидя за стопкой водки в нашей доброй компании и узнав, что арестован
92 Из автобиографии идей: Беседа с М. А. Лифшицем // Контекст 1987. Литературнотеоретические исследования. М.: Наука, 1988. С. 278,280.
93 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 101342. Л. 5.
94 Мосолов В. Г. ИМЭЛ — цитадель партийной ортодоксии. М., 2010. С. 192.


С. Н. КОРСАКОВ
90 Динамов или другой какой-то сатрап, окруженный теперь венцом мученичества,
сказал: «Братцы, а не в нашу ли это пользу?»95.
С. С. Динамов — философ и литературовед, главный редактор журнала «Интернациональная литература». Он не был идеальной фигурой. Но это был профессионал, который много публиковался по англо-американской литературе, их коллега, не совершивший никаких преступлений. Меня сейчас не занимает мнение писателя Андрея Платонова. Бог с ним. Важно то, что в разгар сталинских репрессий в теплой компании за столом у М. А. Лифшица сидят философы, писатели и литературоведы — «люди тридцатых годов», интеллигенты, и поднимают полную рюмку водки за очередной сталинский расстрел, ибо это «в их пользу». И этот человек включен у нас в серию «Философы России второй половины XX века» и пользуется репутацией интеллектуального гуру. Но дело даже не в нем самом. Дело в качестве поколения, которое сменило уничтожаемое поколение. В своей посмертно вышедшей книге М. А. Лифшиц сокрушался, что дело «людей тридцатых годов» не нашло продолжения. Немудрено, ведь из портрета «людей тридцатых годов», предъявленного будущим поколениям, им было утаено самое главное: активное содействие уничтожению сталинским режимом советских философов-марксистов. А на неправде ничего прочного и долговременного построить нельзя.
Экскурс о «стопке водки» позволяет выявить критерий, по которому разделились советские философы на рубеже 1920-1930-х годов, и одни из них так и остались «людьми двадцатых годов». Критерий не выведен задним числом. Он работал на практике. Люди проходили своего рода проверку, и противоестественный отбор выбраковывал тех, кто не смог, не нашел в себе сил сдать, скормить Левиафану своего коллегу, желательно более способного и занимающего руководящую должность. Кто не смог этого сделать — погибал наверняка, кто смог — обретал шанс выжить, а в перспективе удостоиться Сталинской премии. Неслучайно то, что А. М. Деборин остался жив, обернулось против его последующей репутации, дало повод клевете. Между тем он претерпевал гонения именно потому, что так и не пошел на публичное поношение своих учеников. Сам же он, как мною было установлено, должен был стать жертвой антисемитского процесса, не состоявшегося вследствие смерти Сталина96. Справедливости ради надо сказать, что среди деборинцев были такие, кто занимался информированием властей о своих философских противниках. Кто преступил грань между философской дискуссией и политическим преследованием оппонента (К. К. Милонов, А. А. Максимов,
Лифшиц М. А. Сейчас вам кажется, что истины нет... / Публ. В. Г. Арсланова И Свободная мысль. 1992. №6. С. 106.
Корсаков С. Н., Деборин М. Г. Борьба академика А. М. Деборина за научную и общественную реабилитацию: повесть в документах и свидетельствах // Философский журнал. 2014. № 1. С. 117-139.


Советские философы поколения 1920-х годов
В. П. Егоршин). Но именно эти люди первы- 91
ми стали клясть своего учителя, как только выяснилось, что власть решила его низвергнуть. Они выжили, остальные погибли.
Исключение, подтвердившее правило.
Мой опыт изучения персональных дел членов партии показывает, что акт добровольной «выдачи врага» специально выделялся партийными следователями как важное смягчающее обстоятельство. Главное в том, чтоб совершить его вовремя. Кто не делал этого или делал вынужденно и потому поздно — погибали наверняка, кто делал — могли выжить. Когда я опубликовал работу, в которой показано, как В. Ф. Асмус поступил подобным образом в отношении А. Ф. Лосева и Андрея Белого, это не встретило понимания большинства коллег97. Я, правда, не рассчитывал Москва, Волхонка, 14.
на пересмотр устоявшихся оценок и был Красный зал. 1931 г.
готов к возмущению моей наглостью. Но меня удивили высказывания другого рода: «Время было такое. Все так поступали». Иными словами, для того, кто признан эталоном «человеческой и научной нравственности»98, подобное допустимо. А ведь в лице таких эталонов и выступили тыняновские «лица удивительной немоты». От «немоты» до «голубого канта» рукой подать. Коллегам, быть может, следовало сделать иной вывод: тайная приверженность религиозно-веховской идеологии (если, вообще, допустить в данном случае наличие способности к идейной приверженности) не может сама по себе служить пропуском в сферу человеческой порядочности.
В отношении «людей тридцатых годов» возможен только один вопрос: с кем, на какой стороне был «мастер философии», когда Сталин уничтожал русскую интеллигенцию — среди гонимых или же словом и делом помогал гонителям? Гонители подчас превращались в гонимых, но сути дела это никак не меняет. Имеет значение внутренний экзистенциальный выбор, готовность поступить так или иначе.
По мере усиления давления «сверху», извне, и превращения начетничества, склок и доносов в повседневность в философской среде происходило и человеческое размежевание изнутри. Суть процесса будет ясна, если мы присмотримся
97 Хотя некоторые из коллег добавили любопытнейшие штрихи к портрету этого философа. См.: Петров В. В. В. Ф. Асмус и Андрей Белый в 1936 году И Интеллектуальные традиции в прошлом и настоящем. 2018. Вып. 4. С. 415-452.
98 Валентин Фердинандович Асмус. М., 2010. С. 63.


С. Н. КОРСАКОВ
92 к антиподу деборинцев М. Б. Митину. Ведь он формировался несколькими годами позже в том же философском отделении ИКП. Но его не отнесешь к поколению, о котором идет речь. Сегодня мы знаем его как главного сталинского философа, доносчика и палача, организатора травли А. М. Деборина и его последователей. Каким путем он шел? Почему противоестественный отбор сохранил именно его? Митин вспоминал, как в годы своей учебы он корпел в общежитии ИКП над книгами Канта: «Я спал по четыре часа в ночь, вставал в 4-5 часов утра и садился штудировать по-настоящему. Но мы хотели знать — для чего это делать»99.
Усидчивость не восполняла отсутствия способностей и таланта; результатов не было. «Пережевывать» скучные тексты Канта, когда вовремя оседланный поворот судьбы может раскрыть перед тобой богатства жизни во всех ее проявлениях? Рождалось глухое раздражение. Тогда обманутый в своих ожиданиях Митин решил обратиться к Деборину:
Мы относились к Деборину как к Энгельсу на Земле. Он имел очень большой авторитет для нас, поступивших в Институт, он был для нас величиной недосягаемой. Первый год — изучали только Канта. Второй, третий — только Гегеля. И, как мы шутили, до «понятия» так и не дошли. Но Канта изучали основательно. Во втором семинаре изучалась политэкономия, «Капитал» Маркса и т. д. В философском семинаре было шесть человек. Деборин сделал большой доклад, полтора часа — где, как надо изучать Канта, основные его произведения. Это был очень хороший инструктаж по изучению Канта. Когда он закончил, я ему задал вопрос: Всё, что Вы здесь сказали, очень хорошо, интересно, — я с большим пиететом высказал мое отношение к нему. — Канта мы хотя и будем изучать, мы для этого пришли в Институт красной профессуры, но в какой мере связывать изучение Канта с критикой неокантианской ревизии марксизма со стороны меньшевиков, социал-демократов — Бернштейна, Бауэра100.
Митин не ожидал последовавшей реакции патрона: «Он с таким гневом обрушился на меня! Он минут двадцать говорил: Вы должны штудировать, изучать, а потом будете заниматься этими делами»101.
Просто сцена между профессором Преображенским и Шариковым: «Зарубите себе на носу, что вы должны молчать и слушать, молчать и слушать, что вам говорят! Учиться и стараться стать хоть сколько-нибудь приемлемым членом социального общества». Митин вспоминал эту историю в начале 1960-х годов на собрании в Институте философии. По иронии истории в те же годы Деборин писал в стол свои воспоминания, в которых мысленно обращался к Митину:
Дорогой недруг Митин! Вы повинны во многих грехах и даже преступлениях Сталина. Я учил Вас лучшему, несмотря на то, что у Вас хватает смелости меня обучать ленинизму. Я и мои ученики — речь здесь идет о других моих учениках, стали
99 Архив РАН. Ф. 1992. Оп. 1. Д. 83. Л. 12.
100 Там же. Л. 10-11.
101 Там же. Л. 11.


жертвами Вашей травли, Вашего гнусного карьеризма. Кто еще Вас так хорошо знает, 93
как я. Ведь было время, когда Вы были со мною более или менее откровенны и говорили, что не пойдете по научной линии, а по партийной, и надеетесь, что, когда попадете в ЦК, Вы будете гарантированы от проработки. Таков был Ваш идеал!102
Вот такой состоялся заочный обмен воспоминаниями.
После окончания ИКП Митин не попал в число сотрудников Института философии. Более того, известный советолог-эмигрант А. Г. Авторханов, учившийся в ИКП, вспоминал, что Митин тогда не допускался и к преподаванию в ИКП; он состоял преподавателем стоящей ниже по статусу Академии коммунистического воспитания им. Крупской103. Видимо, Деборин еще в ходе занятий в ИКП понял, что имеет дело с лицом малоспособным, к тому же ненадежным в человеческом плане. Как известно, Шариков сделал из внушения профессора Преображенского свои выводы и пошел другим путем, приведшим его к пайку и должности. Митин поступил именно так.
В 1928 году М. Б. Митин, работавший в Академии коммунистического воспитания им. Крупской, представил на обсуждение кафедры философии ИКП трактат под необычным тогда названием: «Ленин и Сталин как продолжатели философского учения Маркса и Энгельса». Руководитель кафедры А. М. Деборин, профессор И. К. Луппол и профессор Н. А. Карев забраковали работу и даже высмеяли Митина, отважившегося назвать Ленина и Сталина «философами». Другого мнения оказался секретарь ячейки философского отделения, в то время еще слушатель ИКП Юдин — он решительно восстал против своих профессоров и довел дело до ЦК. Из ЦК последовал довольно загадочный ответ — Сообщите Юдину и Митину, что тема весьма интересная, но не актуальная. Но через два года она стала актуальной — начали появляться главы из этой работы на страницах «Правды», «Под знаменем марксизма» и «Большевика» за подписями Митина, Юдина и Ральцевича104.
Речь идет о знаменитой «статье трех», с которой началась травля деборинцев. Ясно, почему наверху Митина за два года до начала разгрома Института философии взяли на заметку как подходящего для «грязной» работы человека.
Мы пока что не осмыслили беспрецедентное массовое уничтожение целого поколения философов в России. Философов и вообще-то немного в стране. Счет же уничтоженных шел на сотни. Пока в нашей культурной памяти запекшаяся кровь коллег, которые работали в тех же комнатах на Волхонке, что и мы, не станет точкой отсчета, мы вновь будем натыкаться на те же грабли. Если о гибели поколения 1920-х годов и заходит у нас иногда речь, то чаще всего со злорадством в отношении погибших, ибо они одобрили некогда высылку религиозных философов. Если честно сказать, то высылка действительно оказалась благом, иначе нечем было бы
Советские философы поколения 1920-х годов
102 Воспоминания академика А. М. Деборина. С. 130.
103 Авторханов А. Г. Технология власти. С. 154.
104 Там же С. 105-106.


С. Н. КОРСАКОВ
94 заполнять фонды Дома русского зарубежья105. Но нужно понимать, что к самой акции по высылке философов в 1922 году деборинцы были непричастны. Они, правда, считали, что высылка возымеет благотворные последствия для развития профессиональной философии в России. В этом они ошиблись.
Беда философского процесса в России в том, что у нас один вид монополизма сменяется другим, другой — третьим. Более ста лет назад Вл. С. Соловьев обратил внимание на несчастную особенность русской мысли, в развитии которой одна крайность вызывает в качестве реакции другую — противоположную крайность:
Но неужели это такая неотвратимая для нас судьба — одну неправду уравновешивать другою и подчинить наше умственное развитие дурно и «жестокосердно» понятному закону возмездия: око за око и зуб за зуб? Если, как обыкновенно говорят, одно заблуждение естественно вызывает другое, противоположное, то подчиняться такому естественному процессу заблуждений не совсем естественно для человека, как существа разумного106.
При этом стилистика дискуссии русских философов всех исторических эпох и идейных направлений нацелена на унижение оппонента и явно не оставляет инакомыслящим права на существование. Ситуация не изменилась со времен П. Н. Ткачева, писавшего:
Я знаю, что не только беседовать с российскими философами, но беседовать даже по поводу их не всегда безопасно. Российские философы — люди крайне амбициозные, на язык очень невоздержные и даже ядовитые. А уж какие они ругатели — боже мой, какие ругатели! Вы, вероятно, согласитесь со мною, что известная поговорка: «Бранятся, как извозчики» — далеко не выражает собою высшей степени брани и что ее следовало бы заменить другой, более соответствующей действительности: «Бранятся, как русские философы». Дело в том, что извозчичья брань по существу своему довольно невинна; направляясь главным образом не столько на личность ругаемого лица, сколько на личности его родителей и отдаленных предков, она, очевидно, не грозит самому обруганному лицу никакими «неприятными последствиями». Совершенно другой характер имеет брань не извозчиков, а наших философов: родителей они не трогают, но зато все их усилия исключительно устремляются к оскорблению личного характера и к учинению всяческой пакости объекту брани. И чего-чего только они не наговаривают друг на друга, каких клевет и небылиц не взводят на своих противников! Намеки чисто личного и крайне недвусмысленного свойства, инсинуации — всё пускается в ход!107
Академик А. А. Гусейнов говорил как-то, что неплохо бы нам научиться сосуществованию разных философий на одной общей площадке. В это слабо верится. Во всяком случае, мне пришлось в начале 1990-х годов наблюдать на философском
105 Кстати, по косвенным признакам спасение мыслителей входило составной частью в мотивы этой акции. Во всяком случае, дочь Г. Г. Шпета Т. Г. Максимова свидетельствовала, что А. В. Луначарский уговаривал ее отца уехать из страны, когда высылали в 1922 г. философов.
106 Соловьев Вл. С. Философия искусства и литературная критика. М.: Искусство, 1991. С. 90.
107 Ткачев П. Н. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1976. С. 324.


Советские философы поколения 1920-х годов
факультете МГУ последнюю по счету историческую «смену ориентиров», сопрово- 95 ждавшуюся закрытием кафедр, массовым списанием литературы, удивительными человеческими «перевоплощениями» и, главное, новым контекстом политкорректности, который посредством страха табуировал определенные понятийные пласты.
Чего же ожидать русской философии в будущем? Очередную «смену вех» теми же методами?
Литература
Авторханов А. Г. Технология власти. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1976.
Агол И. И., Агол В. И. Хочу жить. Так и жили. М.: АГРАФ, 2011.
Адамова-Слиозберг О. Л. Путь. М.: Возвращение, 2012.
Березин А. Иван Луппол // Вопросы литературы. 1990. №9. С. 91-95.
Валентин Фердинандович Асмус. М.: РОССПЭН, 2010.
Вестник Коммунистической академии. 1930. Кн. 40-41.
Войтоловская А. Л. По следам судьбы моего поколения. Сыктывкар: Коми книжное изд-во, 1991.
Воспоминания академика А. М. Деборина / Публ. С. Н. Корсакова // Вопросы философии. 2009. № 2. С. 113-133.
Воспоминания об И. Я. Вайнштейне / Публ. С. Н. Корсакова // Вестник Тверского гос. ун-та. Сер.: Философия. 2015. №2. С. 234-255.
Воспоминания о Ю. Р. Закгейме / Публ. С. Н. Корсакова И Вестник Тверского гос.
ун-та. Сер.: Философия. 2015. №3. С. 203-216.
Гачев Г. Д. Воспамятование об отцах // Дружба народов. 1989. № 7. С. 161-223.
Гачев Г. Д. «Господин Восхищение» // Литературная газета. 2002.13-19 февраля.
Григоров Г И. Повороты судьбы и произвол. Кн. 1-3. М.: ОГИ, 2005-2010.
Днепров (Резник) В. Д. Люди двадцатых годов // Звезда. 1991. № 5. С. 179-204.
Дубинин Н. П. Вечное движение. М.: Политиздат, 1989.
Записки Санкт-Петербургского религиозно-философского общества. СПб., 1908. Вып. II.
Зись А. Я. Чему свидетелем был И Вопросы философии. 1996. №2. С. 127-136.
Из автобиографии идей. Беседа с М. А. Лифшицем / Публ. А. А. Вишневского И Кон¬
текст 1987. Литературно-теоретические исследования. М.: Наука, 1988. С. 264-318.
Как это было: воспоминания и размышления / Под ред. В. А. Лекторского. М.: РОССПЭН, 2010.
Каспарова М. С., Анчишкин И. А„ Максимов А. Л. Памяти А. К. Столярова // Вопросы философии. 1967. № 12. С. 124-125.
Корсаков С. Н. О первом проекте «Философской энциклопедии» // Философский журнал. 2010. №2. С. 122-148.
Корсаков С. Н. Виктор Константинович Серёжников: биографический очерк И Философский журнал. 2015. №3. С. 144-157.
Корсаков С. Н. Страничка из истории философских проблем физики в СССР: Эдуард Фрицевич Лепинь (1893-1937) // Философия науки и техники. 2019. № 1. С. 76-89.


С. Н. КОРСАКОВ
96 Корсаков С. Н., Деборин М. Г. Борьба академика А. М. Деборина за научную и общественную реабилитацию: повесть в документах и свидетельствах // Философский журнал. 2014. №1. С. 117-139.
Корсаков С. Н., Козенко А. В. Об эпистемологических основаниях биографики И Архив истории науки и техники. М.: Наука, 2007. Вып. III. С. 247-267.
Ларина А. М. Незабываемое. М.: Вагриус, 2002.
Лифшиц М. А. В мире эстетики. М.: Изобразительное искусство, 1985.
Лифшиц М. А. Сейчас вам кажется, что истины нет... / Публ. В. Г. Арсланова И Свободная мысль. 1992. №6. С. 99-112.
Лотман Ю. М. Воспитание души. СПб.: Искусство-СПБ, 2003.
Медведев Ж. А., Медведев Р. А. Из воспоминаний. М.: ЛитМир, 2004.
Медведев Р. А. Политические портреты: Очерки и статьи. Ставрополь: Ставропольское книжное изд-во, 1990.
Мета В. И., Диденко В. В. Жертвы Колымы. Магадан: Документальные очерки и рассказы. Магадан: МАОБТИ, 2000.
Мосолов В. Г. ИМЭЛ — цитадель партийной ортодоксии. М.: Новый хронограф, 2010. Нирка Е. Возвращение имени // Кодры. 1988. №9. С. 125-128.
Первый директор Института научной философии Г. Г. Шпет. Воспоминания дочери философа Т. Г. Максимовой / Публ. А. В. Черняева // Философский журнал. 2010. №1.С. 137-147.
Петров В. В. В. Ф. Асмус и Андрей Белый в 1936 году И Интеллектуальные традиции в прошлом и настоящем. 2018. Вып. 4. С. 415-452.
Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925-1936 гг. М.: Россия молодая, 1995. Поповский М. А. Дело академика Вавилова. М.: Книга, 1991.
Серёжникова В. В. Воспоминания о моем отце / Публ. С. Н. Корсакова И Философский журнал. 2015. №3. С. 158-162.
Соловьев Вл. С. Философия искусства и литературная критика. М.: Искусство, 1991.
Стэн Я. Э. Выше коммунистическое знамя марксизма-ленинизма И Комсомольская правда. 1929.26 июля.
Танхилевич О. М. Лейбницевская концепция символической науки // Философские науки. 1957. №4. С. 120-132.
Тележников Ф. Е. Лекции по социологии и философии. М.: ЛИБРОКОМ, 2013.
Ткачев П. Н. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1976.
Тынянов Ю. Н. Смерть Вазир-Мухтара. М.: Художественная литература, 1988.
Чичерин Б. Н. Воспоминания. М.: Изд-во МГУ, 1990.
Шапошников Л. Е. Православное богословие и философская апология религии (конец XVIII-XX вв.) И Философские науки. 1989. №5. С. 41-50.
Luppol I. Diderot, ses idées philosophiques. Paris: Éditions Sociales Internationales, 1936. Luppol I. Is a philosophy of history consistent with the facts of history? 11 Proceedings of the Seventh International Congress of Philosophy. Oxford; London, 1931. P. 31-38.


Сергей Николаевич КОРСАКОВ — доктор философских наук, доцент, ведущий научный сотрудник сектора истории русской философии Института философии РАН
Философы военного поколения
В статье посредством «монтажа» на основе воспоминаний и документов предпринята попытка воссоздать образ поколения философов военных лет. Какими пошли на фронт наши философы? Как государство использовало философов в условиях войны? Какой опыт философы приобрели в военные годы и как он изменил их самих? Какими философы вернулись с войны? Какой сложился в результате поколенческий тип? Какое воздействие представители его оказывали на жизнь страны и философского сообщества?
Ключевые слова: советская философия, Великая Отечественная война, военное поколение.
Поколение философов, прошедших Великую Отечественную войну, оказало большое влияние на философскую жизнь нашей страны. Это было ясно всегда. Но с течением времени события военных лет, их ближайшие и отдаленные последствия осознаются всё глубже, интерес к ним только возрастает. Мы узнаем больше новых фактов, наше понимание становится яснее, крепче мы чувствуем внутреннюю связь с теми, кому обязаны своей жизнью и жизнью Родины. Наши дети продолжат двигаться по пути познания Великой Отечественной войны, который во многом формирует национальную идентичность в настоящем и будущем.
В книге о философских поколениях необходимо и важно сказать о военном поколении. По счастью, немногие представители военного поколения еще с нами. Они рассказывают о пережитом и осмысливают свой жизненный опыт. В мае 2020 г. в Институте философии РАН прошла видеоконференция с их участием, посвященная юбилею Победы1. Сохранились воспоминания ушедших из жизни ветеранов. В Институте философии РАН они собраны на специальной
1
URL: https://www.youtube.com/watch?v=eYJOTnop71M&feature=youtu.be


С. Н. КОРСАКОВ
98 страничке институтского сайта2. В здании института обновлена мемориальная доска, на которую занесены новые имена погибших героев-философов. Философский факультет МГУ выпустил книгу очерков о преподавателях-фронтовиках3. Сведения о погибших преподавателях и студентах философского факультета ЛГУ включены в «Книгу памяти» ЛГУ — СП(б)ГУ4. В настоящее время мною готовится Книга памяти преподавателей, аспирантов и студентов философского факультета МИФЛИ — МГУ5. Существует целый ряд публикаций писем с фронта. Большое значение имеют интернет-ресурсы наградных документов и документов о безвозвратных потерях военных лет. Мы располагаем, таким образом, значительным количеством материалов и свидетельств, и их число будет нарастать. Сложнее продвинуться вперед в осмыслении феномена философов военного поколения.
В настоящей статье о философах военного поколения мы попытаемся понять: какими были эти люди, сумевшие победить в Великой войне? Сосредоточимся на вопросах: какими пошли на фронт наши философы? какой опыт они приобрели в военные годы и как он изменил их самих? какими они вернулись с войны, какой сложился в результате поколенческий тип и какое воздействие представители его оказывали на жизнь философского сообщества?
* * *
Среди философов, ушедших воевать с оружием в руках, были научные сотрудники и преподаватели среднего и молодого возраста, аспиранты и студенты. К ним можно отнести и тех вступавших в жизнь юношей и девушек, кто выбрал стезю философии в результате приобретенного на войне жизненного опыта. Все они относились к поколению, выросшему уже при Советской власти. Настрой этих людей хорошо передают воспоминания бывшего директора Института философии академика Г. Л. Смирнова:
У многих из нас рано развился интерес к событиям революции и гражданской войны, к тому, что происходило в те годы в стране, в наших местах. Я, например, мог часами вертеться среди бородатых казаков и, затаив дыхание, слушать их бесконечные байки о служивских годах. Когда позже я начал читать «Тихий Дон» Шолохова, его многочисленные герои казались мне страшно знакомыми, почти родными, как если бы я знал их в собственной жизни. Я был влюблен тогда во всё военное и мечтал со временем стать красным командиром. Я собирал всякие картинки, конфетные обертки, на которых красовались шикарные командиры и комиссары в длинных
URL: https://iphras.ru/page29244734. htm
Философы-победители. Сборник посвящен 70-летию Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов / Сост. H. М. Северикова. М.: Издатель Воробьев А. В., 2015.
Книга памяти Ленинградского — Санкт-Петербургского университета: 1941-1945. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1995-2000. Вып. 1-2.
На существующую мемориальную доску философского факультета МГУ занесены 64 фамилии. В ходе работы над «Книгой памяти» на них найдены подробные биографические сведения. В результате дополнительного архивного поиска установлены фамилии и биографические данные еще на 121 погибшего. В общей сложности на 127 человек найдены фото.


Философы военного поколения
шинелях. Разумеется, я знал, что казаки воевали на сто- 99
роне «красных» и на стороне «белых». И может быть поэтому, в моем альбоме появились портреты противоположной стороны — белого офицера, белого генерала и почему-то царского полицейского. В этом не было никакого стремления к нейтральности, ибо детское сердце мое было целиком на стороне «красных», хотя бы потому, что сами они были из крестьян и рабочих, выступали против буржуев и за простой народ. В конце учебного года на общешкольном собрании меня наградили книгой. Слушаю директора и не верю своим ушам: Смирнова Георгия — за успехи в учебе — книгой Николая Островского «Как закалялась сталь». Эту книгу я ищу уже год, но ни в библиотеках, но в магазине ее нет. И вот держу Академик Г. Л. Смирнов ее в руках. «Как закалялась сталь» произвела на меня оглушительное впечатление. Я читал и перечитывал книгу без конца, брал ее с собой, куда бы ни заносила меня жизнь. Сама книга и Павел Корчагин стали для меня друзьями и наставниками. В чем же секрет ее великого обаяния? Юного читателя не могло не тронуть то, что на фоне трудностей, ожесточенной борьбы у героя очень рано и сильно проявляются два замечательных светлых устремления — интерес к книге и любовь к девушке... Для бесконечных разговоров с девушками у нас всегда находились новые и новые темы. Они увлекались искусством, и вскоре под их влиянием в наших разговорах замелькали имена Бетховена, Чайковского, Бородина, Шаляпина, Сурикова, Левитана, Станиславского, Лемешева, Тарасовой и т. д. К тому времени закончилось мое одностороннее увлечение советской литературой, я открыл для себя Гоголя, Лермонтова, Толстого, Тургенева, Некрасова, Достоевского, Гарина-Михайловского, Мельникова-Печерского и многих других русских классиков6.
О роли художественной литературы в формировании поколения говорил и В. Ж. Келле:
Тогда издавалась прекрасная детская и юношеская литература. Конечно, сейчас ей могут поставить в пику, что она прославляла героику революционной борьбы и гражданской войны, примером чему являются такие известные произведения, как «Красные дьяволята», «Как закалялась сталь». Но надо учитывать, что это была другая эпоха, к которой неправомерно подходить с сегодняшними, порой узкими и весьма заидеологизированными мерками. У меня не было постоянных кумиров. Ими оказывались герои прочитанных книг, а мои литературные увлечения менялись вместе с возрастом. Тогда я возненавидел Дантеса и всех клеветников, терзавших Пушкина, прочитал все его произведения, которые были мне доступны. Первым крупным произведением Толстого, которое я прочитал несколько позже, было «Детство. Отрочество. Юность». Я обожал Гоголя, очень пережи- ^едде
Смирнов Г. Л. Уроки минувшего. М.: РОССПЭН, 1997. С. 5,17-19.


100
С. Н. КОРСАКОВ
вал за Лермонтова, любил Тургенева. Но меня привлекала и литература приключенческая, и фантастика7.
Вернемся к воспоминаниям Г. Л. Смирнова. Наступил июнь 1941 г. Выпускной класс. Вокруг старшей пионервожатой с яркой внешностью и талантом общения сложилась тесная и дружная компания парней и девушек:
На переменах мы стремились встретиться и поговорить, обменяться новостями. А позже стали все вместе гулять вечерами. С нашими девчонками осваивали танцы на льду замерзшего пруда под звуки мельничного дизеля. Влюбленности среди нас были, их не могло не быть, хотя и очень хрупкие... Выпускной вечер проходил хорошо, дружественно, душевно. Было немного грустно, никаких официальных речей, формальных поздравлений. Танцевали до упаду. Когда мы пошли домой, среди уверений во взаимном уважении и дружбе Коля Лазаренко затеял серьезный разговор. Он подошел ко мне вплотную, положил крепкую руку на мое плечо, стал говорить примерно следующее: может быть, ты думаешь, что мы не слишком разговорчивые и потому кажемся равнодушными к общественным делам? На самом деле, просто не приходилось, не было подходящего случая высказаться. Так вот сегодня я хочу тебе сказать, что мы любим нашу Родину и за нее готовы отдать всё! Если надо жизнь отдать — жизнь тоже. Не сомневайся. А я и не сомневался. Хотя услышать такое для меня было важно. Домой мы разошлись в пятом часу. Я тут же повалился и заснул мертвым сном. В двенадцать меня разбудила всполошенным голосом мать: «Жора! Вставай! Молотов говорит! Война!»8
Можно найти и другие, столь же характерные высказывания современниковфилософов. В них уже просвечивает поколенческий типаж. Во-первых, молодые советские философы, вступившие в жизнь на рубеже 1930-1940-х гг. были «философами в первом поколении». Это люди, которых привели в философию призвание и — случай, который помог распознать зов этого призвания. Ведь зачастую в их повседневности не встречалось даже самого слова «философия». В них просвечивает духовная наполненность, дума о смысле жизни. Это люди, задумывающиеся о своем предназначении. Во-вторых, они — «интеллигенты в первом поколении». Это дети рабочих и крестьян, совершивших революцию. У них в силу этого изначально сформировалось определенное отношение к стране и к жизни. Они росли с сознанием, что революция была совершена для их счастья и что они будут и уже являются хозяевами нового общества. Поэтому они стремились «сделать» себя всесторонне, в том числе интеллектуально, развитыми, стать интеллигентами. В-третьих, их отличает серьезное, иногда даже суровое отношение к жизни вообще, в их глазах нет легкомыслия. Они понимают в своем юном возрасте, что жизнь — не развлечение. По-хозяйски относясь к стране, они берут на себя ответственность за нее. Они знают о внешних угрозах и готовы защитить ее будущее. Патриотизм естественен для их мировоззрения.
7 Философия как призвание и профессия (интервью с проф. В. Ж. Келле) И Личность.
Культура. Общество. 2002. Т. IV. Вып. 1-2. С. 353-354.
8 Смирнов Г. Л. Уроки минувшего. С. 23,24,34-35.


101
Сегодня некоторые наши философы, из тех, что в советское время критиковали «буржуазные извращения» с позиций марксизма-ленинизма, любят рассуждать о том, что Победу обеспечила актуализация исторических и религиозных традиций. Подобное можно утверждать, только «вынеся за скобки» «красную» компоненту идеологии и массового сознания и игнорируя вопрос о роли этой компоненты в сплачивании народа и в идеологической победе над агрессором. Сила духа нашего народа противостояла не только нацизму, но и идеологии тех наших соотечественников, которые пошли к нему на службу.
Психологические исследования массового сознания9, 3 А Каменский да и просто чтение таких источников, как письма и дневни¬
ки военных лет, убедительно свидетельствуют, что, как правило, советские люди не разделяли коммунизм и патриотизм. Ментальный сплав ясно виден по лексике выступлений военных лет. 26 сентября 1941 г. проректор МИФЛИ И. С. Галкин говорил на заседании Ученого совета:
Мы можем воспитывать наших студентов на героическом прошлом нашего народа, нашей Красной Армии, нашей Родины, на ее героической борьбе с интервентами в прошлом. Говоря о складывании Русского государства, об исконных землях восточных славян, русских, должно и нужно говорить, что ни одна фашистская собака не должна топтать наши земли, ибо это наши русские, наши советские, наши украинские земли. История нашей Родины, история нашего народа, история двадцати с лишним лет Советской страны столь богаты, что учить юношей и девушек есть на чем10.
Реакция на начало войны везде была схожей. Работавший тогда в Институте философии 3. А. Каменский вспоминал:
В конце июня 1941 г. в Институте философии АН СССР состоялось общее собрание, на котором было объявлено, что желающие мужчины могут вступить в Народное ополчение. Насколько я помню, подавляющее большинство мужчин в тот же день сделали это, и только старшие по возрасту и чинам сотрудники либо были отозваны в распоряжение ЦК ВКП(б), либо образовали группу Института, несколько позже отправленную в эвакуацию в г. Алма-Ата. В первые дни июля все мы, добровольцы, собрались в школе № 57 на улице Маркса и Энгельса, в ее спортивном зале, откуда были переведены в другую школу, находящуюся в одном из арбатских переулков. В ночь с 3 на 4 июля из этой школы мы отправились пешим строем по можайскому шоссе на формирование11.
Философы военного поколения
9 Харитонова Е. В. Мобилизация морального духа и психологического состояния в годы Великой Отечественной войны И Психологический журнал. 2020. №3. С. 5-17.
10 ЦГА Москвы. Ф. 2378. Оп. 1. Д. 31. Л. 8.
11 Долг и память военного поколения. М.: ИФ РАН, 1998. С. 90-91.


С. Н. КОРСАКОВ
102 22 июня 1941 г. Т. И. Ойзерман должен был
читать лекцию заочникам о Фихте: «Меня буквально выворачивало, потому что в моей памяти всплывали речи Фихте к немецкой нации о том, что немцы самые лучшие и т.п., т.е. страшные, в общем, вещи. С трудом я прочел лекцию, остановившись только на его собственно философских взглядах»12.
О первых днях войны на философском факультете МИФЛИ В. В. Соколов вспоминал: «Разразилось 22 июня 1941 г. Огромный взрыв патриотизма. И вот я вместе с десятками других студентов ИФЛИ побежал в военкомат и записался добровольцем»13.
О том же рассказывал А. М. Ковалев, тоже учившийся на философском факультете МИФЛИ:
Т. И. Ойзерман с фронтовым , ,
г, Молотов выступает, я каждое слово до сих
товарищем. 1941 г.
пор помню. И мы сразу же поехали в свои институт. Там собрались комсомольцы, и мы подали заявление о том, что мы добровольцами уходим в армию. Никто не давил, никто не заставлял. В конце июля нас вызвали в военкомат. И всех посылают в военное училище, потому что мы уже имели незаконченное высшее образование. Когда дошла очередь до меня, я сказал: «Я прошу меня послать скорее на фронт, не посылать в училище, я сколько нужно отвоюю». — «А почему?» — подполковник спрашивает. «Я боюсь, что меня потом могут сделать офицером, меня не отпустят из армии, а я хочу снова на философский факультет». Он улыбнулся и пишет: «Направить в пехотное училище»14.
Повсеместно происходило то же самое. Г. А. Оганян окончил философский факультет МИФЛИ в 1937 г. После защиты диссертации об Аристотеле он преподавал философию в Омском пединституте. 24 июня 1941 г. на партийном собрании института он выступил и выразил желание немедленно идти в ряды Красной армии. Погиб он в 1944 г. в Польше. Молодой врач И. Ю. Давыдов был женат на дочери бывшего декана философского факультета МИФЛИ Т. Д. Павлова. Вместе с женой он 23 июня 1941 г. пришел в военкомат. И. Ю. Давыдов добился направления в Отдельную комсомольскую бригаду особого Г. А. Оганян назначения: «В роте много студентов Института истории,
12 Ойзерман Т. И. Марксизм не родился как Венера из головы Юпитера И Вестник МГУ. Сер. 7. Философия. 2004. №6. С. 41.
13 Как это было. М.: РОССПЭН, 2010. С. 335.
14 Философский факультет МГУ им. М. В. Ломоносова: страницы истории. М.: Изд-во МГУ, 2011. С. 453-454.


Философы военного поколения
философии и литературы. Они любят порассуждать. Не случайно в батальоне 103
их добродушно-иронически называют философами. Из ифлийцев, пожалуй, труднее всего будет воспитать исполнительных и расчетливых бойцов»15.
Когда наступил решающий момент в октябре — ноябре 1941 г., именно эти студенты и аспиранты, молодые преподаватели философского факультета и научные сотрудники Института философии стали тем «последним батальоном», который не допустил врага к Москве. Неслучайно памятник погибшим в войне студентам, аспирантам и сотрудникам Московского университета стоит под Ельней. Многие из них здесь погибли и пропали без вести. Сказались, возможно, и горячность, и недостаток опыта. А вот у тех, кого они не пропустили к Москве, были и опыт, и расчетливость, и дисциплина, но им не помог их, как выражаются теперь некоторые наши коллеги, «фашистский героизм». Нет героизма у убийц и грабителей. Философы-ополченцы не хуже современных нам писателей видели нашу неготовность к войне, неорганизованность, огромные масштабы и трагедию окружения. Но дух их не был сломлен.
«Мы оказали довольно упорное сопротивление», — вспоминал В. В. Соколов о бое 17 ноября 1941 г. на Волоколамском направлении16. Неопытные ифлийцы отражали последний танковый рывок выдыхавшегося врага:
В середине ноября наша батарея заняла позиции на танкоопасном направлении на окраине деревни Горки. Здесь произошел налет минометных снарядов. Командир и комиссар батареи и двое командиров огневых взводов оказались ранеными, руководить боем не могли и были эвакуированы. Однако все четыре командира орудия со своими расчетами заняли боевые позиции. Мы видели, как на окраину ближнего леса выходи танки и накапливались сновавшие между ними автоматчики. Когда танки начали покидать лесную опушку, мы открыли по ним огонь из своих скорострельных орудий. Видны были попадания в танки, отпрянувшие вместе с автоматчиками и пехотой под покровы деревьев. Мы продолжали стрелять, но с немецкой стороны полетели десятки минометных снарядов. Были разбиты первое орудие (им командовал ифлиец Налдеев17) и третье. Мое орудие уцелело, но осколком оно было заклинено. Комиссар полка приказал моему расчету ползком отступить к четвертому орудию. Оно было поставлено на самом краю Горок, между домами, как бы в засаде. Считая, что сопротивление полностью подавлено, немецкие танки вышли на открытое поле, чтобы занять деревню. Подойдя к нам вплотную, они напоролись на кинжальный огонь четвертого орудия, о котором они даже не подозревали. Великолепно стрелял основной наводчик ифлиец Дыскин. Одни танки загорались, другие вертелись с перебитыми гусеницами и как-то переползали на деревенскую улицу. Я взял бутылку, а боец моего расчета подал мне запал, но, в напряжении — от гранаты. Бутылка разлетелась вдребезги, лицо обдало дымом, а два-три осколка легко поранили лицо. Протерев его рукой, я увидел нужный запал, вставил его в гранату и бросил ее, попав только в гусеницу. Танк как-то дернулся и остановился. Всё это время четвертое
15 Давыдов И. Ю. Юность уходит в бой. М.: Воениздат, 1973. С. 8.
16 Как это было. С. 335-336.
17 Студент философского факультета, впоследствии литературовед.


С. Н. КОРСАКОВ
104 орудие продолжало стрелять по подходившим танкам (семь из них остановились, два-три загорелись)18.
Вместе с тем не следует преувеличивать неподготовленность молодых философов к войне. В. А. Разумный — перед войной московский старшеклассник, а потом — аспирант и сотрудник Института философии — вспоминал, что в школе:
...была усилена до предела военная подготовка, началась отработка военных тревог, освоение основ санитарного дела, навыков обращения с противогазами и противоипритными пакетами. Надо было быть полным дебилом, чтобы не понимать (даже на уровне нашего юношеского сознания), что в воздухе запахло военной грозой. И мы осознанно пели: «Если завтра война...» и были к ней психологически подготовлены отлично! Не зря же именно возрастные категории, к которым я принадлежу, то есть воины 1923,1924,1925 года рождения, составили основной костяк победоносной Советской армии в ту пору, когда отмобилизованные ранее солдаты были уже перебиты на полях первых сражений19.
Кто хотел, мог пройти хорошую военно-спортивную подготовку на философском факультете МИФЛИ. Мы все помним В. Ж. Келле. Человек крайне сдержанный, он ничего о себе не рассказывал, а представить его приводящим себя «в пример» вообще невозможно. Поэтому только из архивных документов МИФЛИ им. Н. Г. Чернышевского можно узнать, что он в 1940 г. не только получил стипендию имени Чернышевского за неизменно отличную учебу (сталинских стипендиатов среди студентов до войны вообще не было), но занял призовое место на институтских соревнованиях по стрельбе. Потом представлял институт на районных стрелковых соревнованиях, где студенты завоевали для МИФЛИ серебряный кубок Осоавиахима20. Поэтому уже не удивляешься, когда в интернет-банке наградных документов находишь представление лейтенанта В. Ж. Келле к ордену Красной Звезды. Командир огневого взвода В. Ж. Келле в бою за деревню Липны под пулеметным и минометным огнем противника прямой наводкой подавил огонь двух пулеметных точек, уничтожил автоматическую пушку и наблюдательный пункт и обеспечил прорыв немецкой обороны.
В личных листках студентов философского факультета МИФЛИ то и дело встречаются записи о награждении грамотой за стрелковые состязания, о премировании за участие в спартакиаде, о благодарности за отличную успеваемость по военной кафедре. Многие студенты и аспиранты, погибшие на фронте, имели такие записи в своих личных карточках. Приведем только один пример. Погибший на фронте студент философского факультета Г. И. Власов в 1937 г. был премирован на сумму 100 рублей за успешное окончание курсов парашютистов в лагере
18 Философский факультет МГУ им. М. В. Ломоносова: очерки истории. М.: Современные тетради, 2002. С. 159-160.
19 Разумный В. А. Моя война. М.: Изд-во Московского психолого-социологического ин-та, 2006. С. 5.
20 ЦГА Москвы. Ф. 2378. Оп. 1. Д. 27. Л. 50.


Философы военного поколения
Осоавиахима, где он стал кандидатом на звание инструктора-парашютиста. В янва- 105 ре 1940 г. его призвали на советско-финскую войну. В апреле 1940 г. он вернулся к учебе, а в августе 1940 г. за проявленную настойчивость в овладении парашютным делом ему объявили благодарность по МИФЛИ и вручили премию на сумму 100 рублей21. Поэтому, когда студентов-философов набирали в бригады особого назначения, то рассчитывали не только на их развитость и знание иностранных языков, но на навыки, необходимые для работы диверсанта.
Любопытно мнение А. А. Зиновьева о вкладе в Победу молодого образованного поколения советских людей:
Гениальным было решение советской власти обратить первостепенное внимание на систему образования. Это стало одним из решающих факторов нашей победы. К началу войны мы в СССР имели образовательный уровень населения выше, чем в Германии. Можно сказать, что войну выиграл советский десятиклассник. Война стала затяжной, и она приняла такой характер, что потребовалось огромное число людей с образованием. Очень быстро готовили огромное количество летчиков, всю авиацию укомплектовали. Буквально за два-три месяца мальчишки становились хорошими пехотными лейтенантами. А если бы ребята были малограмотными, они бы не смогли обучиться и летать на первоклассных машинах. То же самое и с артиллерией, и с танковыми войсками. Огромное количество людей было занято и в штабах. Это почему-то замалчивается. А ведь разведка, штабная и пропагандистская работа — всё это тоже играло огромную роль. Эту работу выполняли образованные люди, как минимум десятиклассники. Один из факторов поражения немцев состоит в том, что у них был дефицит офицерского состава. У нас его не было22.
* * *
Молодым философам на войне пришлось выдерживать значительные нагрузки и преодолевать каждодневные физические тяготы. В первые месяцы войны студентов-философов направили копать противотанковые рвы. Ополченцы из Института философии обучались военному делу, живя в шалашах и землянках. Т. И. Ойзермана как кандидата наук направили на двухмесячные офицерские курсы: «Эти курсы мне много дали. Прежде всего, они помогли мне внутренне перестроиться, стать военным человеком, солдатом. Кроме того, научился неплохо стрелять не только из винтовки, но также из автомата»23.
Будни войны — это «атаки, многокилометровые марши, днем и ночью вперед, то бегом, то ползком, и рыть, рыть землю, окапываться, если хочешь остаться живым»24.
Боевые действия под Москвой отличались повышенной маневренностью.
21 ЦГА Москвы. Ф. 2378. Оп. 2. Д. 57.
22 Зиновьев А. А. Интервью // иШ/. https://www.mosgu.ru/nauchnaya/interviews/Zinoviev/
23 Навеки в памяти. М.: Наука, 2010. С. 114.
24 Дубровский Д. И. Воспоминания. М.: Канон+, 2009. С. 98-99.


С. Н. КОРСАКОВ
106 И здесь началось, — рассказывал 3. А. Каменский, — и не только для меня —
чрезвычайно тяжелое испытание. Каждый раз, когда мы переезжали с одного места на другое, позиции надо было рыть заново, и делать это нам, белоручкам, привыкшим держать в руках не саперные лопаты, а перья, и сидеть за письменным столом, было ох как трудно! Не выдерживали поясница, ладони, а кое у кого и сердце25.
Накануне нашего контрнаступления под Москвой, продолжал 3. А. Каменский:
...в течение всего дня мы лежали на снегу. Зима была ранней и морозной. Не буду рассказывать, в каком состоянии были наше белье и наши тела — это нетрудно себе представить, если иметь в виду, что неделями мы не имели возможности хоть как-нибудь помыться. Началось наше контрнаступление. В эти дни я был связным при командире роты и обеспечивал связь между ним и командирами взводов, а также батальоном. Функция эта была чрезвычайно опасной. Мне приходилось и днем и ночью передвигаться под автоматным и артиллерийским огнем26.
Копать мерзлую землю трудно, но в этом твое спасение и залог успешного боя. А могло быть и так, как рассказывал М. В. Демин. Его в 1941 г. направили в артиллерийское училище, откуда он поехал на фронт под Старую Руссу командиром батареи: «Местность оказалась болотистая, нельзя врыться в землю, выкопать окопы, построить землянки. Зима была очень холодная, суровая, требовала исключительной выносливости»27.
О том же вспоминал и Л. А. Коган:
Л. А. Коган Наша армия была переброшена в район Старой Руссы.
В пути эшелон бомбили. Первое впечатление по прибытии заставило содрогнуться: довольно большая поляна, сплошь усеянная трупами наших солдат-лыжников. Едва мы успели расположиться в одной из деревень, как соседний дом, где находилась группа работников штаба, был разрушен прямым попаданием. Сложность положения в этом лесисто-болотистом краю усугубляли весенняя распутица, бездорожье, перебои со снабжением; бывало (и подолгу), что мешки с сухарями сбрасывались нам с самолетов. Незабываемы ночи, проведенные в зимнем лесу, иногда в палатках, на снегу, едва прикрытом хвоей, иногда в старых блиндажах. Как мы тогда промерзали, буквально насквозь, — отзвук этого до сих пор гнездится в костях и нервах. Или особенное ощущение полуснаполуяви во время долгих ночных переходов, когда приходилось частично спать на ходу. Иногда в эти моменты чудилось, что идешь где-то по Тверской, и с двух сторон сверкают окна — это были звезды. Ночное небо прорезывали трассирующие разноцветные пули, летящие в нашу сторону. Многие бойцы подрывались на минах, слышались стоны. Редко удавалось передохнуть и в окопных блиндажах; долгий вражеский обстрел вынуждал фиксировать внимание на паузах между
25 Долг и память военного поколения. С. 93.
26 Там же. С. 95-97.
27 Философский факультет МГУ им. М. В. Ломоносова: очерки истории. С. 94.


Философы военного поколения
разрывами: один снаряд пролетел мимо, другой недолетел, и напряженно ждешь 107 следующего — не твой ли он28.
Но и это не было самым тяжелым. Наступает момент, когда надо вставать в атаку и идти под огнем в чистом поле. А. А. Макаровский в июле 1941 г. ушел из Института философии в Московскую дивизию народного ополчения. В сентябре 1942 г. дивизия была брошена под Сталинград, в донецкую степь:
Проделав марш в 150 километров, части дивизии сразу же пошли в наступление. Полем сражения была голая степь, поросшая короткими сухими и цепкими травами. Равнина перебивалась небольшими высотками, за овладение которыми разгорались ожесточенные схватки, да длинными извилистыми балками, по которым передвигались наши подразделения. Наступать было трудно. Противник успел закрепиться и организовать развитую систему огня. Его авиация господствовала в воздухе и бомбила наши боевые порядки. Не было времени как следует сориентироваться на местности. Не хватало карт. Командиры не имели возможности заранее разведать расположение огневых точек противника, определить наилучшие подходы к его позициям. Но всё перевешивалось одним — Сталинград в опасности, на помощь Сталинграду! И воины дивизии шли ему на помощь. В голой степи, лишенные укрытий, они вновь и вновь поднимались в атаку под губительным огнем врага. Тот, кто был на фронте, знает, что это такое — идти в атаку по открытой местности под разрывами снарядов и мин, навстречу хлещущему потоку пулеметного огня29.
Тяжелый труд продолжается в бою. Д. И. Дубровский рассказывает, как его рота, заняв в ходе наступления первую траншею немецкой обороны, не могла двинуться дальше. Он вместе со старшиной и тремя бойцами привязал веревки к ящикам с гранатами, которые надо было дотащить до своих по простреливаемому полю:
Они взяли на себя по два ящика, а мне дали один. Мы вылезли на бруствер, впряглись и потащили ползком. Мой ящик показался мне очень тяжелым, я еле сдвигал его с места. Постепенно я приспособился и стал продвигаться быстрее. Над головой густо свистели пули. Я поравнялся с раненым, просившим о помощи. Я остановился, в полной растерянности от своего бессилия. Но тут старшина обернулся и заорал:
— Вперед!
Я понял: гранаты в моем ящике сейчас самое главное, и двинулся дальше. Начался минометный обстрел. Сквозь разрывы я услышал крик старшины:
— А ну вперед, твою мать! Вперед!
Я начал ползти дальше, не глядя перед собой и не обращая внимании на разрывы, в каком-то полусознательном состоянии — будь что будет! — и вскоре чуть не уткнулся в сапоги лежащего передо мной бойца. Это был один из помощников старшины, вместо лица сплошная кровавая рана, рядом ящик.
— Бери ящик! — крикнул мне старшина.
Коган Л. А. Вспоминая Великую Отечественную... // Вопросы философии. 1998. №4. С. 72-73.
От Москвы до Берлина. М.: Московский рабочий, 1966. С. 332.


С. Н. КОРСАКОВ
108 Я увидел, как он, еле передвигаясь, волочит три ящика. Третий он взял у уби¬
того. Я вырвал из судорожно сжатой руки веревку, одел петлю на плечо и, упираясь изо всех сил раскоряченными ногами, впиваясь пальцами и локтями в землю, пытался ползти. Хорошо помню, что, несмотря на сжимающий сердце животный страх, мысль моя, на удивление, работала ясно. Я маневрировал то одним ящиком, то другим, продвигаясь метр за метром. Еще усилие, еще, и мы сваливаемся в окоп на руки бойцов30.
Оборона создает не менее экстремальные ситуации, чем наступление. Л. А. Коган вспоминал: «То было время острейших переживаний: визуального восприятия впрямую движущихся на нас фашистских танков (тогда это было внове), беспрерывных бомбежек (с включением при пикировании дико воющих сирен для устрашения) и охоты “мессеров” за отдельными людьми. Было ли страшно? Да, и не раз»31.
Но постепенно в боевой обстановке происходит смещение шкалы физических и психологических норм в экстремальную часть спектра, с мобилизацией и интенсивной тратой необходимых внутренних ресурсов. А. Г. МысливА. Г. Мысливченко ченко рассказывает об опыте бомбежки:
Эшелон прибыл на станцию недалеко от Белгорода, где проходила линия фронта. Вскоре по прибытии послышались вой сирен воздушной тревоги и гул немецких бомбардировщиков. Мы бросились бежать в пристанционные бомбоубежища — узкие земляные щели. Раздались оглушительные взрывы. Вспоминаю, что когда мы сидели в щелях, а невдалеке разрывались авиабомбы, то воздушнозвуковые волны оказывали сильнейшее давление на барабанные перепонки. Это меня поразило. То есть страха не было, что настал конец, наоборот, возникал тревожный интерес: а что это такое? Что происходит?32
Наконец, на войне приходит, и довольно быстро, своего рода мудрость. По словам Э. В. Ильенкова: «Это первые дни кажется, что снаряд, каждый снаряд, летит именно в тебя, а потом начинаешь ощущать обратное, когда привыкнешь, что как бы он угрожающе ни шуршал и ни выл, он обязательно ляжет никак не ближе 10 метров»33.
В результате человек вместо того, чтобы изнемочь, обнаруживает в себе скрытые силы. Д. И. Дубровский, пройдя на фронте суровую школу выживания, «не раз удивлялся сам себе, что не сломался, не заболел, сумел дойти, добежать, вытерпеть, не заснуть, не растеряться, выполнить и т.п.»34.
30 Дубровский Д. И. Воспоминания. С. 94-95.
31 Коган Л. А. Вспоминая Великую Отечественную... С. 71.
32 Слово солдата Победы. М.: Патриот, 2018. С. 269.
33 Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков. М.: ИФ РАН, 1997. С. 218.
34 Дубровский Д. И. Воспоминания. С. 75.


Говоря о способности мобилизоваться в экстремальной ситуации, о том, что может вынести человек, какие резервы, жизненные силы заложены в нем, Д. И. Дубровский вспоминает ночь после своего первого, тяжелейшего боя:
Едва стемнело, нам приказали расчищать завалы в окопе. Саперной лопаткой много не накопаешь, ведь надо выбрасывать землю наверх. После такого дня — откуда взять силы. Но человек плохо знает себя. Оказалось, что силы есть. Надо только начать, втянуться в работу, притерпеться и — вроде бы ничего, жить можно35.
Спустя несколько дней — многокилометровый марш ночью под моросящим дождем:
Вот где я понял, что такое второе и третье дыхание. Кажется, всё — сейчас упаду, оттягиваю этот позор из самых последних сил, еще два шага, еще раз два шага, еще один, и с какого-то момента вроде бы становится легче, а потом совсем уже терпимо, ноги как бы сами перебирают песчаную дорогу. Сколько скрытых сил в каждом из нас!36
* * *
Физические перегрузки войны вынуждают человека жить на преодоление, создавая трудности иного, нравственно-психологического порядка. Тяготы войны можно переносить, если у тебя на душе спокойно, если ты можешь мобилизовывать свой дух, преодолевать свои слабости, действуя ради чего-то большего, чем ты сам, не отчаиваясь при виде неудач, поражений. Но эта способность определяется тем, что именно личность выбирает в качестве главного ценностного приоритета.
Мы привыкли ретроспективно смотреть на события того времени с позиций свершившейся истории. Но нужно поставить себя в то «здесь и теперь». Люди жили, любили, занимались философией. И вдруг перед ними перспектива возможной гибели, быть может, очень скорой. С Институтом философии много лет дружили племянницы сотрудника Е. М. Калачева, не вернувшегося с войны. Они рассказывали, как в июле 1941 г. он погиб: эшелон разбомбили, и он не доехал до фронта. Некому было даже написать «похоронку».
Известие о начале войны стало моментом истины, проверкой на подлинность людей, идей, чувств. Работавший в те дни в Институте философии Л. А. Коган вспоминал:
Первые сообщения о войне вызвали нечто вроде шока. Мы были готовы ко всему, но уверены лишь в одном — в грядущей победе. Помню, как в один из тех дней иронично-грустный умница А. А. Макаровский говорил о Родине, народе и нас словами Некрасова «Вынесет всё — и широкую, ясную / Грудью дорогу проложит себе, / Жаль только жить в эту пору прекрасную / Уж не придется ни мне, ни тебе». В тот момент эти слова звучали особенно пронзительно37.
109
Философы военного поколения
35 Дубровский Д, И. Воспоминания. С. 99.
36 Там же. С. 75.
37 Коган Л. А. Из биографии дома-на-Волхонке // Вопросы философии. 1999. № 10. С. 29.


С. Н. КОРСАКОВ
110 В сказанном высвечивается система ценностей, в которой есть некая высшая точка отсчета, с которой человек сообразовывает свою жизнь. Л. А. Коган и А. А. Макаровский ушли в ополчение, прошли всю войну и прожили долгую и насыщенную творческую жизнь в философии. Но у кого-то абсолютной доминантой может оказаться его Я. В этом случае человек лишается духовных сил противостоять давлению обстоятельств, пытается приспособиться к любым переменам, чтоб сохранить свое Я, и — теряет себя.
Во время того самого июньского собрания 1941 г., где сотрудники Института философии записывались добровольцами в ополчение, случилось, по словам 3. А. Каменского, вот что:
Нашелся, правда, один «рядовой» научный сотрудник, который публично на том самом собрании заявил, что на войну не пойдет, т.к. его теоретические работы имеют большее значение, нежели то, что он сможет сделать на войне. Сейчас представляется, что это заявление имело известный смысл, но тогда это казалось антипатриотическим предательством, сотрудник был заклеймен, но, насколько помню, продолжал работать и в период войны, и после ее окончания38.
Сходная история произошла в начале июля 1941 г. на партийном собрании отдела Балканских стран Наркомата иностранных дел. Во время записи в народное ополчение один из референтов отказался записываться, ссылаясь на то, что недостаточно крепок физически и что воинская служба в ополчении ему будет не под силу. В отделе работал выпускник философского факультета МИФЛИ И. А. Бурмистренко, защитивший незадолго перед тем диссертацию о Фейербахе. Он внес в повестку дня вопрос об исключении дезертира из партии. Сам же И. А. Бурмистренко ушел в народное ополчение, принимал участие в тяжелых боях и погиб под Москвой39.
С моральной слабостью человеку справиться труднее, чем с физическими нагрузками, чья мера задана объективно. Безверие и страх, выйдя из-под контроля разума и совести, напротив, разрастаются неимоверно, подчиняя себе всего человека. По мере того как положение на фронте ухудшалось, острота ситуации личного выбора нарастала. Одни, осознав весь трагизм положения, только усиливали ожесточенность сопротивления. Они победили в себе слабость и потому смогли одолеть вражью силу. И их было большинство. Немногие поступали иначе: рвали социальные и духовные связи, чтобы спастись любой ценой. Анамнез этой духовной болезни помогают осветить воспоминания И. Ю. Давыдова. В октябре 1941 г. он получил суточный отпуск и приехал в свою московскую квартиру:
Свою соседку Клавдию Антоновну я застал в пальто, с узелком и книгами на коленях. Увидев меня, она вскочила, засуетилась:
38 Долг и память военного поколения. С. 90.
39 Новиков Н. В. Воспоминания дипломата. М., 1989. С. 84,87,93.


Философы военного поколения
— Ты видишь, что происходит? Надо готовить семинар, а тут воздушная тре- 111 вога! Собралась в подвал, да вот так и просидела.
Клава засмеялась сухим, нервическим смехом и стала готовить чай, задавая мне разные вопросы — о выпускниках, о положении на фронтах. Чихвостила Гитлера и фашистов.
— Что творят! Что творят! — восклицала она. А потом спросила с тревогой: — Вот ты военный. Как ты думаешь, не сдадим Москву? Прорвутся немцы в Москву? Говорят, они в Можайске?
— Ни за что! — ответил я.
Мой уверенный тон успокоил Клаву. С удовольствием отхлебывая горячую воду, я искоса поглядывал на этажерку с книгами. Маркс. Ленин. История партии. Клава работает преподавателем в нашем институте, любит свой предмет. «Может быть, — подумалось мне, — наши книги сюда принести? Жалко, если растащат». Клава тоже о чем-то думала. Вдруг, нервно поставив на стол стакан, она спросила:
— Ты можешь быть до конца откровенным? Скажи, только честно: правда ли всё то, что пишут о зверствах немцев? У меня просто в голове не укладывается, что так могут поступать люди. Целая нация, давшая миру великие умы. Это непостижимо!
Я поперхнулся и поставил стакан. Мое лицо, должно быть, сделалось очень злым. Я сказал, что воюет против нас не нация, а фашисты и те, кто одурманен ими.
— Иногда всё кажется настолько нелепым, что в голову лезут дурные мысли, — перебила меня Клава.
Ну, нет! Это не растерянность, а нечто худшее!
— С ума ты спятила! — грубо сказал я, поднимаясь со стула. Продолжать разговор я был не в состоянии. Ушел, даже не поблагодарив за чай40.
Через несколько дней И. Ю. Давыдову вновь представилась возможность заскочить домой:
В подъезде, как обычно, увидел вахтершу. Не ответив на мое приветствие, она раздраженно сказала:
— Экую суматоху подняли с ночи! А чего бегут? От своего страха бегут! Ладно бы тихо убрались, а то и на других нагоняют мутность. Да по мне, пусть едут, без них спокойнее.
Не хотелось расспрашивать, кто именно выехал. Поднявшись на свой этаж, я увидел на лестничной клетке аккуратно сложенные стопки книг в знакомых переплетах. Пробыл дома не более десяти минут. Жена не приехала, как условились, а мне надо было уже возвращаться в часть. Решил попросить соседку передать ей, где нахожусь. Дверь Клавиной комнаты открыла незнакомая женщина.
— Хозяйки нету, ночью уехала, — сказала она, окинув меня настороженным взглядом. — Просила меня комнату присмотреть. Время такое.
В комнате царил беспорядок. Бросилась в глаза пустая этажерка. В чем дело? Женщина развела руками, заметив мое недоумение:
— Хозяйка велела выбросить. Чтобы ничего такого в комнате не осталось, если немцы город займут.
— Чего «такого»?
40
Давыдов И. Ю. Юность уходит в бой. С. 31-32.


С. Н. КОРСАКОВ
112 — Ну, книг, что тут лежали. А я пожалела выбрасывать их на улицу. Сложила
на лестнице.
Вот оно как, товарищ Клава. А я-то считал вас убежденной, твердокаменной! И в логике вам не откажешь: увидят немцы «такие» книги — разграбят комнату, а без них, может, и пожалеют. Тогда уж надо было бы повесить иконы!41
Люди, отбрасывавшие при приближении реальной опасности идейные ценности как отсохшую шелуху, не могли бы победить. Они были готовы стать рабами захватчиков, надеясь такой ценой сохранить себя.
Напротив, люди, всерьез относившиеся к своим духовным ценностям, были готовы на жертвы ради сохранения своей идентичности и выживания социума в целом. В эти же месяцы преподаватель истории марксизма из МГУ М. С. Зоркий писал семье из ополчения: «Мы еще не на главной линии боя, ее мы видим и слышим издали. Собираемся идти вперед, и только вперед. Я рад, что я не в числе продумывающих “оборонную тематику” в столовой Дома ученых»42. М. С. Зоркий погиб в октябре 1941 г. под Вязьмой.
В декабре 1941 г. было принято решение о демобилизации всех, кто имел ученую степень, аспирантов вернули доучиваться. Но не все согласились принять это решение. Докторант Института философии, недавний декан философского факультета Ф. И. Хасхачих сказал: «Пока моя РодиФ. И. Хасхачих на в опасности, мое место на фронте; я не имею
права покинуть своих боевых друзей»43.
С Ф. И. Хасхачихом ушли в ополчение его студенты А. П. Серцова и Г. Д. Карпов. Они вспоминали:
Мы оба, бывшие студенты МИФЛИ, находились рядом с деканом и можем засвидетельствовать и по дневным наступлениям, и по ночным атакам, с каким бесстрашием участвовал в боях наш любимый учитель. В мирные предвоенные годы мы не могли даже предположить, что на фронте сложатся такие близкие, братские отношения между нами, студентами, и нашим наставником-деканом. Но это было так. Сейчас даже трудно себе представить, как в населенном пункте, только что освобожденном от немецких захватчиков, в развалинах льнозавода, в грязном полуподвальном помещении, защищавшем нас от осколков фашистских мин, наш декан говорил бойцам, бесконечно уставшим от непрерывных боев, недоеданий, вдохновляющие слова об освободительной миссии Красной Армии. Его уверенный тон, страстная убежденность придавали силы бойцам, поднимали их на штурм вражеских укреплений. Мы размышляем сейчас о том, что, по-видимому, это был единственный за всю историю случай, когда декан
Давыдов И, Ю. Юность уходит в бой. С. 42-43.
Археографический ежегодник. 2005. М.: Наука, 2007. С. 52.
Хасхачих Ф. И. Вопросы теории познания диалектического материализма. М.: Высшая школа, 1967. С. 9.


Философы военного поколения
философского факультета с оружием в руках отстаивал те идеи, которые были 113 его призванием44.
В большинстве случаев идейно-философское мировоззрение становилось духовной опорой в борьбе.
* * *
Какие особенности фронтового жизненного опыта влияли на формирование личности философов военного поколения?
Они пришли с фронта другими. Рано повзрослевшие — не литературный образ, а точная оценка сути психологической перемены. Д. И. Дубровский вспоминает о своем первом бое:
Я впервые увидел врага в лицо, впервые стрелял в него. Прямо на меня бежал здоровенный немец, паля из автомата, как мне казалось, прямо в меня. Я видел только его, воспринимал только его яростную решимость, и стрелял, стрелял, не отрывая пальца от курка автомата. Немец упал. В окопе на каждом шагу наши убитые и раненые. Неподалеку — несколько пленных, легко раненных немцев, вид у них жалкий. Впервые я увидел их так близко, но, странно, не испытал ни чувства ненависти, ни особого любопытства. Уже вечерело, старшина, всё время находившийся рядом, говоривший со мной весь день грубо и отчужденно, вдруг приветливо, по-отечески обратился ко мне, как раньше:
— Покурим, Давыдка. Выдохся фриц.
В этот день я увидел столько смертей и столько крови и мук, что во мне что-то переломилось, я стал другим. Каким? На этот вопрос словами трудно ответить. Но я точно помню, что другим, сильно повзрослевшим45.
Главная задача человека на войне — не погибнуть. Об этом говорится в воспоминаниях ветеранов46, и это не имеет никакого отношения ни к воинской отваге, ни к исполнению долга, ни к необходимому самопожертвованию. Военные погибают, чтобы выжил их народ, и чтобы победить, надо выжить. Но вся война, минута за минутой, это цепь случайностей, «игра со смертью». Поэтому опытный боец это тот, кто стремится минимизировать случайность гибели в рамках возможного. Иными словами, содействует, сколько может, своему фронтовому везению, следуя мудрости: «Береженого Бог бережет».
Вопрос о Боге напрашивается сам собой для людей, находящихся постоянно на грани жизни и смерти. Кому-то вера помогает жить и воевать. Кто-то, напротив, приходит к иным выводам:
«Я вот с войны убежденным атеистом стал»47, — писал Е. Г. Плимак, вспоминая различные военные ситуации и прибавляя, что вырезанная на ременной бляхе каждого немца надпись «Бог с нами!» не спасала владельца ремня.
44 Серцова А. П., Карпов Г. Д. Декан — комиссар // Вестник МГУ Сер.: Философия. 1987. №5. С. 72.
45 Дубровский Д. И. Воспоминания. С. 96-97.
46 Плимак Е. Г. На войне и после войны. М.: Весь Мир, 2005. С. 17,22,25.
47 Там же. С. 20,32.


С. Н. КОРСАКОВ
114 Быть может, это парадокс, но парадокс самой жизни: тот же самый человек, который проявлял разумную осторожность, в критический момент боя может испытать описанное поэтом «упоение в бою» и не беречься вовсе: «Под звуки разрывов немецких снарядов и свист осколков мы вели бешеный огонь по отходящим немцам, столь яростный, что я забыл просто про Смерть, одним огнем жил да поправками сбивающейся на сторону прицельной линии»48.
Будь что будет! Военной судьбой управляет «необходимость, промашка, случай»49. В воспоминаниях почти каждого ветерана есть рассказ о том, как он погиб бы, если бы не такой-то случай, или как он выжил, потому что, по случаю, привелось погибнуть другому бойцу, подчас товарищу или другу. Пару таких рассказов из своей фронтовой жизни Е. Г. Плимак резюмировал: «Остался так вот я жить после войны, философию, историю, политологию всю жизнь постигаю»50.
Над ролью случая в военной судьбе человека размышляют многие философы-ветераны. Д. И. Дубровский считает, что «.. .в ней есть две составляющие: то, что зависит от тебя, и то, что не зависит. Часто обе эти составляющие то логично, а то причудливо взаимодействуют, сочетаются друг с другом. Но иногда с тобой происходит такое, что определяется лишь загадочным стечением обстоятельств. Может быть, и в таких случаях что-то зависит от меня самого, однако наш ум бессилен найти здесь четкую связь»51.
Раздумывая над соотношением внешних обстоятельств, случая и собственных предусмотрительности, осторожности, предчувствия, невыразимых интуитивных решений, Д. И. Дубровский пришел к выводу, что в его военной судьбе имело место «сотворчество, в котором я принимал не менее важное участие, чем то, что творило ее вместе со мной»52. Но тут же он прибавляет: «Вспоминая фронтовые передряги, я должен признать, что да, было, действительно, было нечто такое, что порой хранило меня от смерти. Где оно обитало — во мне или вне меня — этого я не знаю»53.
Нигде случай так легко не переходит в необходимость и наоборот, как в военной судьбе человека.
Помню насквозь простреливаемый плацдарм, — вспоминал Л. А. Коган, — небольшой участок, на котором мы не успевали хоронить развороченные тела погибших. Многое зависело и от случайности. Всё это вырабатывало у людей определенную психологию, черты особого, я бы сказал, здорового фатализма, выражаемого поговорками «будь что будет», «двум смертям не бывать, а одной не миновать». Этот «толстовский» фатализм, не расслабляющий, а, напротив, морально укреплявший и спасительный, я часто наблюдал у солдат; таких людей, готовых ко всему, нельзя было ни сломать, ни запугать. С тех пор я проникся ве-
48 Плимак Е. Г. На войне и после войны. М.: Весь Мир, 2005. С. 29.
49 Там же. С. 32.
50 Там же. С. 72.
51 Тамже. С. 113.
52 Дубровский Д. И. Воспоминания. С. 99.
53 Там же.


Философы военного поколения
дичайшим уважением к русскому солдату, его невероятной стойкости, лихости, 115 долготерпению54.
Вот этот «толстовский» фатализм и был одним из главных секретов стойкости русских солдат. Пограничное состояние становится на войне повседневностью: «Была существенная разница между фронтом и дальним (подлинным) тылом: она определялась постоянной смертельно-рисковой атмосферой первого. Действующая армия являлась зоной наибольшего риска. Человек, находящийся там, никогда не знал, будет ли он жив к вечеру, доживет ли до утра»55.
Находиться в пограничном состоянии постоянно невозможно, но приходится. В этом постоянстве тоже заключен известный парадокс. В. В. Вересаев, служивший военным врачом во время русско-японской и Первой мировой войны, писал о самой страшной, но и самой спасительной на войне способности человека ко всему привыкать.
Л. А. Коган рассказывал то же об опыте Великой Отечественной:
Война учила простым, но полезным вещам, например тому, что самое страшное, устрашающее не всегда является самым опасным. Страшнее обычно видимая угроза, опасней — невидимая. Бомба, сброшенная прямо над тобой, обрушится скорее всего где-то впереди, а опасаться надо той, которая начала падать в отдалении, на подлете и вроде бы не тебе предназначена. Главная опасность безмолвна, неприметна56.
Д. И. Дубровский высказал интересное наблюдение: «Сон солдата чуток, как у собаки. За ночь просыпаешься много раз — от шорохов, слабых звуков. А вот стрельба, вспышки осветительных ракет — не будят»57.
По словам Д. И. Дубровского, знакомый нам панический страх темноты или неизвестности, который подогревается разыгравшимся воображением, принципиально отличается от страха, переживаемого в бою, в минуты реальной опасности: «Это был совсем другой страх, при котором не теряешь головы, и чем больше опыт, тем привычнее и проще разбираться с ним и делать свое дело»58.
В одном и том же бою гамма отношения к опасности может меняться от бережения от нее, через игнорирование опасности, к перенебрежению ею. В 1943 г. В. А. Разумный участвовал в наступлении на Кировоград:
Какой-то шальной снаряд угодил прямехенько в штабеля деревянных ящиков склада боеприпасов. Никто еще не осознал, что произошло, ибо к этому времени мы обвыкли не кланяться каждой пуле, не реагировать на любой разрыв мины либо снаряда, а ко всему относиться, как говорили солдаты, с пониманием и целесообразно. Но на беду по ящикам пополз зловещий огонек. Как ни странно,
54 Коган Л. А. Вспоминая Великую Отечественную... С. 71-72.
55 Там же.
56 Там же.
57 Дубровский Д. И. Воспоминания. С. 100.
58 Там же. С. 87.


С. Н. КОРСАКОВ
116 по мере нарастания этого жара все обитатели окопов начали застывать в неподвижности, а затем постепенно стали сползать в укрытие. «Какое, мать Вашу так, укрытие! Сейчас рванет!» — неожиданно прокричал командир моей пулеметной роты и сразу же сбежал со склона вниз, прямо в полыхающее пламя. Секунда — и вслед за ним кубарем с лопаткой лечу и я, ничего не соображая и не осмысливая, кроме страшной опасности для всех. Вспыхивали голубыми фейерверками те заряды, которые прилагались к минам, потрескивали сосновые доски, обжигая закипавшей смолой — а мы всё сбрасывали и сбрасывали ящики вниз. Сбрасывали, уже ничего не чувствуя, и остановились лишь тогда, когда подоспели с кирками и лопатами саперы, засыпавшие расплавленное полотно тлеющих у штабелей мин углей. Мы же добрели до ячеек в окопах и свалились, ничего не осознавая. Заговорили мы после шока лишь на следующий день, когда на бруствере ячейки появился генерал, командир дивизии, поблагодаривший нас59.
Сказанное во многом объясняет известный, но не до конца понятый эффект боевого братства. Люди, прошедшие боевые передряги, становятся боевыми товарищами по работе, фронтовой семьей. Человек мог не знать даже имен-отчеств или фамилий своих соратников по борьбе, именовать их «товарищ майор», «товарищ сержант» или — только по имени. Но связь между ними была крепче, чем, подчас в обычной семье. Разгадка же проста: «Фронтовая жизнь, это работа, работа и работа, работа при любых стрессах и сверхстрессах и в любых ситуациях. Сработаешь плохо — расплатишься кровью своей и своих товарищей. Хорошо — и себя спасешь, и товарищей»60.
Е. Г. Плимак, служивший военным переводчиком в разведотделе, вспоминал случай. Штабная колонна в сумерках втянулась в деревню. Кто в ней — неизвестно. А тут из лесу выдвигается другая колонна. Подполковник приказал ему узнать, кто там:
Помогают сберечь жизнь (да и не только одному мне!) советы «боевых товарищей по работе». «Набрось плащ-палатку немецкую, идиот, не в гости идешь!» — бросает мне майор. Эта плащ-палатка, в сущности, и спасла нам жизнь. В сгущающейся темноте направляюсь от нашей колонны к той. Уже различаю: впереди штабной грузовичок, за ним темные силуэты «пантер». Мне хочется бежать назад, но я иду вперед. Если я удалюсь, а что я замечен — нет сомнений, нам всем хана. Подхожу вплотную к немецкой колонне, нагло открываю дверцу зачехленного грузовичка. Передо мной в кабине немецкий офицер. Нечленораздельно — страх скулы сводит — произношу с долей иронии: «О! Gutten Abend!» (а ведь ночь уже!). Захлопываю дверцу и спокойно — что стоит мне это спокойствие! — иду назад к нашей колонне, затем, уже в темноте, бегу к «виллису», докладываю внеуставным вполголоса: «Немцы. Черт знает сколько. Много танков».
В деревне у нас был всего лишь один отставший Т-34 с оторванной пушкой. Выручила русская смекалка. Решили, что этот танк будет газовать сначала на одной окраине деревни, потом на другой. Немцы «разгадали» «ловушку»: им готовят танковые «клещи» — и не решились ночью двинуться вперед. А наутро
59 Разумный В. А. Моя война. С. 25.
60 Плимак Е. Г. На войне и после войны. С. 16.


пришел вызванный по рации полк самоходок, и русские танковые «клещи» стали 117 реальностью61.
Как нигде на фронте работает мужской девиз «Один за всех и все за одного». Но в конечном счете всё зависит от тебя.
* * *
Нельзя не затронуть тему женщин-философов на войне. Л. А. Коган писал в своих воспоминаниях о войне:
Повергли меня в удивление и преклонение наши фронтовые женщины, они были самозабвенно бесстрашны. За всю войну я не видел у них депрессивных и, тем более, панических настроений; напротив, они часто показывали нам пример стойкости, выполняя свой долг не только как санитарки, врачи, связистки, переводчицы, но и как снайперы, разведчицы, летчицы62.
О том же писал В. А. Разумный: «Пора, пока мы живы, рассказать молодежи о том, как рядом с нами, солдатами Победы, сражались на равных миллионы женщин: санитарок, снайперов, партизанок, летчиц, танкисток. Да еще как сражались!»63
Воевавшие женщины-философы поражают силой своего духа. Своим бесстрашием они становились примером для подражания, само их присутствие мобилизовывало мужчин. Их было немного, но их личности и дела феноменальны.
А. Ф. Жидкова в 1935 г. окончила аспирантуру философского факультета МИФЛИ. В 1939 г. получила звание доцента. В 1940 г. выпустила сборник текстов по античной философии. В первые дни войны пришла в военкомат с просьбой послать ее добровольцем на фронт. Дежурный по военкомату ответил:
— Философы нам не нужны.
— Теперь у нас у всех одна философия — борьба против общего врага.
— Вот была бы у Вас какая-нибудь военная специальность.
— А какие специалисты Вам нужны?
— Всякие. Хотя бы медицинские сестры.
— Хорошо, я стану медицинской сестрой64.
В тот же день она записалась на трехмесячные курсы медсестер. Писала подругам: «Уж я по старой комсомольской привычке жму, жму, а всё же движение идет медленно. Сколотили мы на курсах группу 15 человек, чтобы побыстрее кончить, все зачеты сдавали досрочно, практику отработали ударно, дежурили в клинике день и ночь. Но полный выпускной экзамен нам обещают не раньше 15 сентября, а может, еще позже, ждать уже нет сил»65.
Философы военного поколения
61 Плимак Е. Г. На войне и после войны. С. 17-18.
62 Коган Л. А. Вспоминая Великую Отечественную... С. 72.
63 Разумный В. А. Моя война. С. 20.
64 Самойлов Л., Скорбин Б. Русская женщина // Красная звезда. 1962.31 марта.
65 Великая Отечественная в письмах. М.: Политиздат, 1982. С. 45.


С. Н. КОРСАКОВ
118 Окончив курсы с отличием, А. Ф. Жидкова вновь пришла в военкомат. Ее направили в санитарный взвод ополченческой дивизии. Но она хотела непосредственно участвовать в боях. Освоила пулемет, и ее зачислили в зенитный пулеметный расчет. Написала подругам:
Так много хочется сказать вам, но времени мало — скоро идти на дежурство. Пулеметом владею теперь хорошо, спокойно. Когда ночью гудит подмосковная земля от канонады и гудит подмосковное небо, я плечом к плечу с другими бойцами на передовой, мы отражаем самые жестокие атаки противника. Сколько величайшей преданности, любви к Родине у наших обыкновенных, самых разнообразных людей — в этом наша сила. Иногда хочется обнять всех сразу, сказать от всего сердца о своих чувствах. Но слов не надо, и словами трудно выразить то, что на душе. Одно могу сказать, что жизни не пожалею в боях за Родину, за партию, за нашу боевую семью66.
А. Ф. Жидкову выдвинули на должность инструктора политотдела дивизии. Но она попросилась в один из стрелковых батальонов. Пошла с ним в атаку. Вдруг наш пулемет замолчал, атака остановилась. А. Ф. Жидкова заменила раненого пулеметчика и стала стрелять в упор по противнику. Под прикрытием пулемета бойцы снова поползли вперед по снежному насту. А. Ф. Жидкова была ранена в руку и потеряла сознание. Пришла в себя во время контратаки гитлеровцев и возобновила стрельбу. В новой атаке была убита пулей наповал.
Аспирантка философского факультета МИФЛИ В. И. Стружкова на фронте была избрана парторгом артиллерийского дивизиона. Но она А. Ф. Жидкова с однополчанами не ограничила свою работу сферой пропаганды. В 1943 г. в одном из боев она приняла на себя командование орудием при отражении контратаки пехоты противника. В 1944 г. ее дивизион отражал атаку 100 немецких танков. Она находилась с бойцами. Когда все орудия были выведены из строя, батарейцы не отошли, заняли оборону и продолжали уничтожать вражеских автоматчиков из личного оружия. В этом бою В. И. Стружкова погибла.
Г. В. Гордиевич в 1938 г. поступила на философский факультет МИФЛИ. В институте училась на «отлично» и «хорошо». На экзамене по античной философии у Б. С. Чернышева получила оценку «отлично»; на экзамене по философии Нового времени у Д. Ю. Квитко — «хорошо». В июне 1941 г. окончила двухгодичные
66
Великая Отечественная в письмах. М.: Политиздат, 1982. С. 46.


Философы военного поколения
курсы медицинских сестер и добровольно ушла в армию. 119
В 1942 г. под Сталинградом была тяжело ранена в ногу. Под Брянском была вторично ранена, но от эвакуации отказалась.
В 1944 г. во время боев в Брянских лесах попросила перевести ее фельдшером батальона. Пехоте и танкам противника удалось прорваться и отрезать батальон. Стало невозможным эвакуировать раненых в тыл. Г. В. Гордиевич осталась с 50 ранеными в деревне Петровка. Она ждала прибытия транспорта для их эвакуации.
В Петровку ворвались фашистские танки и пехота.
Горсточка гвардейцев встретила их гранатами, автоматным В. И. Стружкова и пулеметным огнем. Галина воодушевляла раненых бойцов, взяла на себя руководство боем. Немецкие автоматчики под прикрытием танков приближались к дому.
— Мы стояли насмерть, — вспоминал бывший старший сержант Н. В. Эргард, чудом оставшийся в живых. — Добровольцы схватились с эсэсовцами. Несколько десятков забинтованных, окровавленных бойцов из окон, с крыльца и из ближайших укрытий вели огонь по противнику. С автоматом в руках Галина появлялась там, где было тяжелее всего. Меткими выстрелами она заставляла фашистов откатываться. Так длилось несколько часов. Меня полоснула автоматная очередь, и я потерял сознание.
Позже выяснилось, что фашисты ворвались в дом, в упор расстреливали раненых. Они схватили Галину. Истекающую кровью девушку истязали, выламывали руки, г. В Г д кололи штыками. Когда противник был выбит из Петровки, иевич
в село вернулись жители. 15-летний Павел Павенский вошел в свой дом, где размещался медицинский пункт.
— Меня охватил ужас, — вспоминал Павенский. — Среди обломков мебели, посуды, штукатурки лежали убитые бойцы. А на моей кровати — исколотая штыками девушка. Фашисты вырезали на ее теле кресты67.
Тема любви на войне заслуживает особого разговора. Лучше, чем это сделано в письмах Э. В. Ильенкова, не скажешь о роли любви на войне, любви к оставшейся там, далеко дома женщине:
Если я для тебя так же дорог, как ты для меня, Иринка, то я не могу не вернуться. «Жди меня, и я вернусь! Только очень жди...» Хороший поэт! Родина для меня — это ты. За нее, за тебя я буду драться, не жалея ничего. Меня нисколько не пугают теперь трудности борьбы — холод, голод, смерть. Я знаю, что вытерплю всё это, потому что так надо, потому, что ты меня ждешь. И я вернусь целым, невредимым68.
68
Семиколенных Н. В. Бессмертный подвиг коммунистки Гордиевич // Добровольцы Урала: Очерки. Воспоминания. 2-е изд. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1980. С. 51.
Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков. С. 200.


С. Н. КОРСАКОВ
120 В дни штурма Берлина Э. В. Ильенков писал своей девушке:
Пишу тебе из большого города, всемирно известного — если цензура не зачеркнет — Берлина. Сижу со своими ребятами на крыше, наблюдаю и командую огнем. Вдаль от меня уходит улица под красивым названием «Unter den Linden» — это значит — «Под липами». На днях водрузим знамя Победы над этим треклятым городом, наверно — завтра к вечеру. А ты в Москве слушай салют нашему Жукову — хотя, что я пишу — ведь когда ты получишь это письмо, этот салют уже будет позади. А как мне хотелось бы, чтобы сегодня, 25 апреля, ты знала, что я сижу на крыше на одной из берлинских улиц и завоевываю салют, что ты будешь слышать в далекой Москве завтра-послезавтра!69 70
Сказанное нужно понимать с поправкой на личность автора. Особенно если учесть, что Э. В. Ильенков и эта девушка, «встретившись сразу после войны, пошли каждый своей дорогой жизни, обретая новых друзей и близких»™. Э. В. Ильенкова люди, его знавшие, называли «святым». И в самих письмах говорится о том, что ими люди «утешали, как умели, друг друга в те холодные вьюжные дни, когда война раскидала нас в разные концы страны»71.
Важно, даже жизненно необходимо знать, что тебе надо вернуться к кому-то и для кого-то.
Но человек сложен, и к этой стороне не сводится п Tjr его личная жизнь, особенно в экстремальных условиях
Э. В. Ильенков Г J
войны. Нередко с людьми случалось и известное жизненно-психологическое «раздвоение».
* * *
В годы войны философы служили во всех родах войск. Много среди философов было артиллеристов — здесь нужно иметь хорошее образование. Э. В. Ильенков часть своего боевого пути прошел на «сорокопятках». Эти орудия артиллеристы называли «Прощай — Родина!», потому что те хорошо стреляли только с короткой дистанции, но не успевали сделать много выстрелов и расчет погибал вместе с орудием. Э. В. Ильенков писал своей девушке:
Целым и невредимым остаться там, где я работал, было очень мудрено. А доставалось мне крепко не раз и не два. Ты знаешь, может быть, что тот значок, что я носил до последних дней на левом рукаве, называют значком «смертников», а те игрушки, на которых я работал — «Прощай — Родина»? Для очень многих моих товарищей эти названия оказались справедливыми. А что я оказался одним из счастливцев — то, видно, суждено мне опять тебя увидеть72.
69 Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков. С. 227-228.
70 Там же. С. 196.
71 Там же. С. 204.
72 Там же. С. 225.


Философы военного поколения
Д. И. Дубровский был в бою четырех «сорокопяток» с двадцати двумя немец- 121 кими танками:
После первых выстрелов батареи задымили два танка, один загорелся. Танки тотчас сошли с дороги, развернулись в ряд и, стреляя, пошли на батарею. Я даже не подумал о смерти, испытывая возбуждение, страх, всё, что угодно, но только не чувство неминуемой близкой гибели. Я успел снова набрать снаряды и, низко пригибаясь, спотыкаясь, побежал к орудию. И в этот момент что-то горячее, душное страшно ударило меня во весь рост. Всё! Очнулся я полузасыпанный землей. Я протянул руку к стволу автомата. Приклад был расщеплен крупным осколком — наверняка спас мне жизнь. В очередной раз придя в себя, я осторожно повернулся на бок и посмотрел на солнце. Оно стояло в зените. Значит, после боя прошло больше трех часов. Я подполз к нашему орудию. Около него лежали страшные обрубки, залепленные пропитанной кровью землей. Я выполз из расселины и сквозь деревья увидел наших солдат. Очнулся я уже в медсанбате: белая простыня, под головой подушка. Как мне рассказали, гимнастерка, брюки и даже сапоги мои были изорваны осколками в клочья, на теле, наверное, сотня глубоких порезов, царапин, ссадин. На второй день ко мне стал возвращаться слух, но в голове по-прежнему сильно звенело. Медсестра, ухаживавшая за мной, громко повторила несколько раз в самое ухо, что я «везунчик»73.
Обо всех подвигах воинов-философов невозможно рассказать. Я попытался это сделать в статье о боевых наградах сотрудников Института философии на основе анализа наградных листов74.
Отмечу здесь только два поразительных случая. И. А. Иржак отучился первый курс на философском отделении историко-философского факультета МГУ, потом был призван в армию, где стал летчиком. В 1944 г. при выполнении боевого задания он на горящем самолете врезался в дом с засевшими в нем немцами. В 1965 г. к 20-летию Победы посмертно был награжден орденом Отечественной войны I степени. М. М. Мещеряков в 1937 г. окончил 1 1 1 ' И. А. Иржак
философский факультет МИФЛИ. Работал преподавателем философии в Московском авиационном институте и Московском институте физкультуры. Прошел всю войну, стал Героем Советского Союза, остался после войны в армии и дослужился до генерала.
Какой получается из анализа документов того времени специфика использования государством философов в военных условиях? В некоторых военных специальностях философов было больше, чем в других. Речь идет, конечно, о политработниках и военных журналистах. Политработник на фронте отвечает за всё, включая кадровые и бытовые вопросы, прием пополнения. При этом он должен
73 Дубровский Д. И. Воспоминания. С. 102-103.
74 Корсаков С. Н, Боевые подвиги и боевые награды сотрудников Института философии РАН на фронтах Великой Отечественной войны // Философические письма. 2020. № 2.
С. 126-146.


122
С. Н. КОРСАКОВ
быть готов всегда заменить строевого командира. Специализация политработников была различной.
Были агитаторы. Что это значит по существу? Агитатор — это не тот, кто говорит, а тот, кто делает. В критический момент боя кто-то должен подняться первым, подать пример, которому последуют остальные. Но никто из бойцов не обязан стать этим первым. Агитатор и есть тот, кому это «положено» сделать. Будущий сотрудник Института философии А. И. Крылов в наступательных боях 1945 г. был агитатором полка. В критическую минуту боя, когда пехота противника перешла в контратаку при поддержке самохода М. Мещеряков док> он сУмел остановить дрогнувшие цепи бойцов и орга¬
низовать отражение контратаки противника.
Еще одна специализация политработника, уже высокой квалификации — лектор. Вновь нужно продраться к сути смысла этого слова. Информация на войне — мощнейшее оружие. Даже вовремя доставленная бойцам или мирным жителям газета оказывает огромное мобилизующее воздействие. Тем более живое слово информированного человека, который обычно воспринимается как знающий больше того, что он может сказать. Герой Советского Союза генерал Н. А. Козлов писал в своих воспоминаниях, что в их полку «буквально дневал и ночевал» лектор политотдела Т. И. Ойзерман. Лектор «зажигал сердца», и «авторитет его измерялся на количеством кубиков на петличках, а страстностью, деловитостью, богатством знаний. Чего греха таить, иногда беседы или лекции действовали на слушателей как снотворное, но когда слово брал Ойзерман, равнодушных не было. Много лет минуло с тех дней, а я до сих пор помню беседы Теодора Ильича. В политруке военных лет Ойзермане я вижу образец политического работника, друга и товарища»75.
Слова генерала сказаны не зря. По свидетельству самого Т. И. Ойзермана:
Летчики были требовательными людьми. Они ставили вопросы, на которые я не всегда мог убедительно ответить. Например: почему у гитлеровцев превосходство в воздухе, ведь перед войной у нас было больше самолетов, в особенности истребителей, чем у немцев? Почему у гитлеровцев больше танков? Ведь до войны мы превосходили немцев и в этом отношении. Каждый из этих вопросов волновал не только летчиков, но и меня самого. Я, конечно, пытался найти удовлетворительные ответы. Главное, что мне было ясно и что очень радовало меня: летчики, как и я, нисколько не сомневались в том, что немецко-фашистские полчища, несмотря на их временные успехи и преимущество, будут разгромлены и наши армии обязательно войдут с боями в Берлин. Каждодневное общение с летчиками было для меня жизненно важным. Я знал почти каждого по имени и отчеству, каждый из них рассказывал мне о себе76.
75 Козлов Н. А. В огне сражений. Грозный: Чечено-Ингушское книжное изд-во, 1968. С. Ш-112.
76 Навеки в памяти. С. 115.


Философы военного поколения
После контузии и месячного лечения в госпитале Т. И. Ойзерман служил 123 в пехоте. И здесь он также по два-три дня в неделю находился в окопах и траншеях и разговаривал с бойцами обо всем, что их волновало:
Бойцы привыкли ко мне. У них было много вопросов. Некоторые из них обсуждали со мной свои семейные дела. Мне также давались советы умудренными солдатами. Здесь впервые мне пришлось участвовать в отражении атаки. Я стрелял из автомата ППШ, а затем из ручного пулемета, выпавшего из рук раненого бойца. Когда немцы пошли во вторую атаку, они настолько приблизились к нашим окопам, что стали уже бросать гранаты. Мы отвечали им тем же77.
Не следует думать, что служба лектором страхует от опасности. Ф. И. Хасхачих погиб, когда выступал перед бойцами с лекцией к годовщине революции. Снаряд накрыл блиндаж, пробил настил и взорвался.
Многие философы служили в разведке — во внешней и во фронтовой. Философы работали на всех уровнях фронтовой разведки: добывание информации за линией фронта, опрос пленных, перевод и обработка трофейных документов, анализ и прогноз тенденций поведения противника. В управлениях по разложению войск противника философы занимались как спецпропагандой на войска противника, так и заброской во вражеский тыл немецких и других антифашистов, одетых в соответствующую военную форму. В органах военной контрразведки философы работали по выявлению и ликвидации агентуры противника. В особенности ее задачи усложнились в ходе наступления по территории странагрессоров. Необходимо было раскрывать состав существовавших там фашистских организаций. Важной была и служба в управлениях по работе с населением освобождаемых территорий.
* * *
Отдельно хочется сказать о подпольщиках и партизанах. В их борьбе опасность подстерегала не только ежеминутно, но и отовсюду. Тыла для них не было. В период немецкого наступления на Сталинград в июле 1942 г. Л. Смирнов был оставлен в родном районе для подпольной работы.
За это время я четыре раза имел возможность или быть расстрелянным, или предварительно познакомиться с гестапо, — вспоминал он впоследствии. — Некоторые старые казаки рассчитывали: вот придут немцы, распустят колхозы, и заживем мы привольной единоличной жизнью. Однако немцы не спешили распускать колхозы и не шли на сближение с казаками. Старики пытались встретить немцев хлебом-солью, но офицер отшвырнул подношение и обозвал их русскими свиньями. Когда у соседей немцы зарезали телку, я заметил, что это пока индивидуальный грабеж, а скоро начнется организованный. Дед Никифор, не задумываясь особенно, отреагировал: «Ну, организованно-то грабила Советская власть!» А на другой
77
Навеки в памяти. С. 117.


С. Н. КОРСАКОВ
124 день немцы приказали согнать на колхозный баз всех хуторских коров, отобрали половину и отправили на скотобойню. Дед был страшно расстроен78.
Чтобы не выдать себя, подпольщик должен был быть внимателен к любой детали:
В хуторе на улице нас перехватила группа румынских жандармов79. Тот, что в середине, видимо, старший, зло смотрит на меня и тычет пальцем: «Ту жид?» — «Нет», — отвечаю автоматически: вот уж не ожидал! «Брешешь!» — режет румын. Уверяю, что русский, казак, показываю, где живу. Румын не верит, вытаскивает из кобуры пистолет и подносит его к моему лицу. Мой двоюродный брат вдруг громко и уверенно заявляет: «Да наш он, его дядя — староста!» Не успели мы войти во двор, как сюда вскакивают два вооруженных карабинами румына в полной форме и требуют документы. Паспорт у меня в порядке, я — русский. Начинают обыск, лезут на чердак, в подпол, заглядывают под кровати. Ищут еврея. И тут меня осеняет — борода! Решил отпустить бороду, чтобы меньше узнавали. А оказалось, что моя борода в сочетании с рыжими космами сделала меня похожим в глазах румын на еврея... На улице нас останавливает немец. Немец внимательно посматривает в мою сторону и вдруг говорит, показывая на меня пальцем: «Ту партизан». Мои ребята дружно протестуют. Но немец продолжает всматриваться в меня и уверенно повторяет: «Ту партизан». Что-то меня выдает, что-то во мне вызывает подозрение. Как все хуторские ребята, я хожу босиком, давно не стрижен. Но на мне красная майка, спортивная одежда, которую в деревне тогда и не носили. А другой у меня не было, кстати, как и обуви80.
Подпольщик должен был проявлять повышенную выдержку, чтобы нетерпением или страхом не выдать себя:
Вижу за полотном железной дороги человека, набирающего воду в колодце. Румынский солдат достает ведро и смотрит в мою сторону, явно поджидая. Ни в коем случае не останавливаться. Солдат говорит: ком, пан, там машина. Да не нужна мне машина! Но румын настойчиво тащит с собой. Здесь мне пришлось изложить свою легенду. Она вполне правдоподобна, но у румын есть плохо скрываемое желание проверить ее достоверность. И вот мы едем. В кузове я один, румыны разместились в кабине, на подножках, капоте. По дороге они дважды останавливали немецкие машины и советовались, что делать со мною. Немцы не хотели связываться и рекомендовали румынам сдать меня коменданту. Это было в высшей степени опасно. Спрыгнуть на ходу? Но за мной, наверное, наблюдают, а, кроме того, за нами постоянно идут машины. Единственная надежда на то, что румыны поленятся заезжать в Котельниково. Так и есть! Выждав немного, стучу по крыше кабины, машина приостанавливается, я выпрыгиваю81.
В подполье часто случалось, что агент, которого «законсервировали» заранее, трусил и отказывался работать, а выручал человек, от которого такого и не ожидали. Г. Л. Смирнов столкнулся и с тем, и с другим. Он пришел к связному, но «.. .этот
78 Смирнов Г. Л. Уроки минувшего. С. 41.
79 На флангах сталинградской группировки немцев стояли румынские дивизии.
80 Смирнов Г. Л. Уроки минувшего. С. 41-42.
81 Там же. С. 43-44.


125
“подпольщик” даже не скрывал своего испуга и недоверия, хотя ему были предъявлены все пароли. — Я думал, — сказал он, — что пошутили, когда со мной говорили о задании. Немцы прут такой махиной, что их не остановить при помощи комсомольцев-подпольщиков»82.
Случайно Г. Л. Смирнов встретил школьного друга: «Он рассказал, как его обчистили румыны: забрали зимний пиджак, брюки, рубашку, сахар — всё»83.
Вместе им удалось устроиться в железнодорожное депо разнорабочими на поворотный круг, при помощи которого составы принимались с внешних путей и направлялись в депо. Решили вывести круг из строя. Товарищ Г. Л. Смирнова разбирался в электричестве и предложил испортить электромотор: «Мы осмотрелись, немцев близко не было. Я тихо сказал ему: давай! Иван наклонился к мотору и что-то стал делать, потом так же шепотом сказал мне: “Готово, включай!” Я включил рубильник, через мгновение — вспышка, мотор взревел и стих. Везде потух свет. Быстрым шепотом Ивану: “Сматывайся!”»84.
После этого ребята перешли на нелегальное положение.
Люди, которые прошли через эти испытания, знали цену жизни и спокойно относились к суетному, преходящему, отличались особой добротой и человечностью. Об академике Г. Л. Смирнове все вспоминают как о руководителе, который стремился помогать конкретному человеку и не жертвовал им во имя властных или идеологических соображений.
Но опыт войны имел для Г. Л. Смирнова и путеводное философское значение. Г. Л. Смирнова волновал вопрос: что такое советский человек, почему он устоял в условиях войны и оккупации. Г. Л. Смирнов «заболел» темой формирования личности в советском обществе, занимался ею всю жизнь, пройдя путь от студента до академика и директора Института философии.
Мы все помним А. А. Старченко, блестящего лектора и замечательного, мудрого и мужественного человека. Он рассказывал:
Я был комиссаром в подпольной группе, сами ребята меня выбрали, никто не назначал. Мы флаги вешали у себя в селе. Нас один парень выдал. Он был секретарем комсомольской организации школы — это же личность для сельской местности. Наш командир группы предложил ему: «Мы вот хотели бы заняться против немцев, подпольная группа, ты не хотел бы с нами вместе?» Тот подумалподумал и говорит; «Нет, я, наверное, не буду». А когда мы флаги повесили, тут пошла такая пляска... Всех вызывают, всех допрашивают, с угрозами расстрела. Допросы с палками такими гнущимися, они кожей обшиты. Они и его допрашивали. Он испугался и сказал: «Да вот, мне Бондаренко предлагал». Немцы стали за нами наблюдать и всех четверых взяли. Нас арестовали, и в подвал нашей районной больницы, где мертвецкая была. Там не было трупов, правда. Держали, допрашивали два дня, но мы как-то выдержали, а на третий день повезли в Ростов в Богатяновскую тюрьму, там держали полтора месяца, били, допрашивали: «Кто вешал флаг?» Пы-
Философы военного поколения
82 Смирнов Г. Л. Уроки минувшего. С. 46.
83 Там же. С. 45.
84 Там же. С. 47.


С. Н. КОРСАКОВ
126 тались выбить показания. Никто не признался. Мы не сказали, что вешали флаги.
Нас сразу расстреляли бы... Наши войска заняли Котельниково, и немцы стали отступать. В тюрьме много было ребят молодых, которых называли «шоколадниками». Почему? Им было по 14-15 лет, и они таскали из немецких машин шоколад, всякие другие продукты, потому что голод же был в военное время. Что с ними делали немцы? В тюрьму сажали, держали их там, избивали, а потом, когда прижали наши, отступать надо было, разогнали этих молодых ребят. Кстати, и мы попали под это, нам же лет 15-16 было, и с нами так же поступили. А тех, которые постарше, каждую неделю вывозили на автомашинах и расстреливали в танковых рвах. Потом я поработал в истребительном батальоне. В 1943 году, по ранению я ушел из истребительного батальона — взорвалась немецкая граната в руке. В 1943-м мне было семнадцать85.
Именно этот опыт привел А. А. Старченко сначала на юридический факультет, а затем на кафедру логики философского факультета.
Мы видели, как ведется следствие и что такое вообще юридическая работа. Мы, молодежь зеленая, там увидели, что за нос можно водить и немцев. Так они от нас и не добились ничего! И мы тогда начали определять своим мальчишеским неразвитым мышлением, что у них есть в портфеле, а чего нет. Что это такое? Это логика. Логика расследования. Вот это и запало в душу мне почему-то. И когда встал вопрос, а куда же идти учиться, майор, который командовал нашим отрядом, говорит: «Анатолий, у тебя такой аналитический ум, иди в юристы». — «Ладно, я подумаю, Виталий Иванович». И уже в Москве решил поступить на юридический факультет. Логику нам читал А. С. Ахманов. А. С. Ахманов давал нам логику не вообще, а с профессиональным уклоном. Я увлекся логикой, и как-то у меня шло. А тогда родилась у меня тема: логика в судопроизводстве, логика в судебном исследовании, логика судебного доказательства. Я этим заинтересовался и пришел в аспирантуру философского факультета86.
* * *
В партизаны одни уходили, или же их забрасывали через линию фронта, а другие становились партизанами, когда попадали в окружение и не могли догнать линию фронта, отползавшую на Восток, или когда сами бежали из плена.
Студент 4-го курса и председатель профкома философского факультета Ленинградского университета В. И. Дорофеев в начале войны стал председателем университетской комиссии по отбору добровольцев в отряды особого назначения. Сам он был старшим лейтенантом запаса. Его сокурсник и сослуживец по партизанскому батальону вспоминал: «...значительно старше нас по возрасту, всегда внимательный к товарищам, тактичный и вежливый, он пользовался большой любовью у студентов и преподавателей. Для каждого находилось у него доброе слово»87.
В августе 1941 г. В. И. Дорофеев стал командиром партизанского батальона. Партизаны В. И. Дорофеева совершили четыре рейда за линию фронта. Они
85 Философский факультет МГУ им. М. В. Ломоносова: страницы истории. С. 323,326.
86 Там же. С. 327-328.
87 Миролюбов А. С. 30 месяцев за линией фронта. Л.: Лениздат, 1971. С. 7.


Философы военного поколения
уничтожили десятки автомобилей и бронемашин, сотни солдат и офицеров про- 127 тивника, пустили под откос два эшелона с танками, артиллерией и боеприпасами. В. И. Дорофеев был награжден орденом Красного Знамени. Во время четвертого рейда при переходе линии фронта партизаны попали в засаду. В. И. Дорофеев был тяжело ранен.
Кто-то из партизан сказал ему: «Виктор, держись сколько сможешь!», надеясь на то, что его удастся вынести с поля боя и потом залечить рану. Но В. И. Дорофеев сразу понял безнадежность своего положения и смог лишь посоветовать: «Всё, друзья мои, возьмите полевую сумку, там дневник и документы. Оставьте меня и отходите». Его, однако, не оставили, вынесли, но на медицинском пункте врач был вынужден констатировать смерть88.
Аспирант Института философии АН СССР Г. А. Мартиросов не подлежал призыву по состоянию здоровья, однако в июне 1941 г. ушел добровольцем в ополчение. В октябре 1941 г., будучи тяжело контуженным, попал в плен. Прошел ряд фашистских лагерей. В плену работал санитаром и переводчиком в немецком военном госпитале в белорусском городе Лиде. Он вспоминал:
Зимой 1942 г. нас, группу военнопленных, около 80 человек, привезли в г. Лиду. Это были люди, оказавшиеся в неволе вследствие ранений, контузий, увечий, немногие из тех, кто выжил в лагере смерти в Рославле. Несколько месяцев совместной лагерной жизни крепко спаяли изувеченных физически советских людей. Тройка коммунистов, Николай Воронин, Валентина Епанешникова и автор этих строк, исподволь выявили настроение товарищей по фашистской каторге и постепенно привлекли их к антифашистской деятельности. Обстоятельства определили и наш профиль. Мы действовали первоначально в одном-единственном направлении — вселить веру в неизбежность краха гитлеровцев. Только тот, кто пережил кошмар фашистской неволи, может понять, как это было важно в сердце своем иметь неугасимое пламя этой веры. Сначала агитация была устной, но вскоре стала и письменной. Огрызком карандаша на клочках бумаги писались скупые цифры, направления боевых фронтов, названия городов и районов, освобожденных Красной Армией. Так передавалось содержание сообщений Совинформбюро. Незримыми и неуловимыми нитями шли эти сообщения от одного к другому, связывая их в одно целое. В самой Лиде наша группа действовала около года. Мы собирали оружие и медикаменты, необходимые для партизанских отрядов. Разумеется, и оружие с боеприпасами и медикаменты были немецкими. Подпольщики их доставали при разгрузке санитарных эшелонов в ночное время. Госпиталь принимал раненых с фронта. Ночная тьма, вокзальная суета, стоны и проклятия раненых, которым не до винтовок и гранат, положенных рядом с ними, прикрывали эту опасную, но до невероятности нужную работу — сбор оружия. Медикаменты доставала «женская» половина подпольщиков. Много изобретательности проявили девушки в этом до крайности нужном деле89.
88 Бережной А. Ф. Они сражались за Родину. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1995. Вып. 2. С. 57.
89 Гецевич А. Люди удивительной судьбы: из воспоминаний Г. А. Мартиросова // Гродзенсю ушвератэт. 2019.31 мая.


С. Н. КОРСАКОВ
128 Г. А. Мартиросов настойчиво искал связь с партизанами. В декабре 1943 г. случайно один извозчик познакомил его с партизанскими связными. Г. А. Мартиросов установил связь с партизанским отрядом. Военнопленные стали выполнять задания по доставке партизанам боеприпасов, медикаментов и перевязочных материалов и готовить побег. Побег пришлось ускорить, так как группа оказалась под угрозой провала.
«Побег — сложный акт. Подготовка побега была проведена очень тщательно. Было рассчитано всё: как выдать автомашины, захватить вооружение, уничтожить охрану и вырваться из рабства. И всё это без единого выстрела. Малейшая ошибка могла привести к гибели всех участников»90.
Когда план был готов, старший группы отправил нескольких рабочих к немецкому офицеру сказать ему, что в общежитии появились вши. Офицер немедленно дал приказ отправить всех русских в баню вместе с постельным бельем. При госпитале был небольшой оружейный склад. Небольшая группа осталась, вырубила вечером свет на складе, под видом погрузки белья для дезинфекции погрузила оружие в две машины, остальные машины повредила, чтоб предотвратить погоню, и выехала к бане. Г. А. Мартиросов с товарищем убили сопровождавшего военнопленных немецкого унтер-офицера. Все погрузились в машины и выехали из города. Около реки Жижма машины были уничтожены, а люди добрались до партизанского отряда.
В партизанском отряде Г. А. Мартиросов участвовал в подрыве эшелонов с техникой и боеприпасами, в боях с карателями. Когда его представляли к наградам, партизанские командиры отмечали характерное для него сочетание качеств: смелости и дисциплинированности. Сочетание, достойное философа, которое можно выразить одним словом: мудрость. Г. А. Мартиросов в очередной раз проявил мудрость, наладив контакт белорусских партизан с воинами польской Армии Крайовой, воевавшей в немецком тылу, но подчинявшейся не Москве, а Лондонскому эмигрантскому правительству. Поляки из Армии Крайовой хотели освободить свою территорию от немцев, не допуская на нее советские войска.
В 1944 г., накануне операции «Багратион» по освобождению Белоруссии, советские партизаны должны были выйти на железные дороги и единовременно взорвать в германском тылу десятки тысяч рельсов. Лидские партизаны действовали на левом берегу Немана, поляки из Армии Крайовой — на правом. Но чтобы диверсионные группы могли выйти на «железку», нужно было переправиться через Неман и двигаться сквозь территорию аковцев. Г. А. Мартиросов вспоминал:
Весной 1944 года отношения нашей бригады с соединением АК обострились. Отправится группа подрывников на задание, а в бригаду не вернется. Потом уже мы узнаем, в чем дело: напоролись на аковцев и погибли. Боевые действия нашей бригады против немцев были, по сути, свернуты. Мы только тем и занимались, что
Гецевич А. Люди удивительной судьбы: из воспоминаний Г. А. Мартиросова И Гродзенсю ушверсггэт. 2019.31 мая.


129
держали по левому берегу Немана оборону против аковцев. А в канун операции «Багратион» Белорусский штаб партизанского движения подстегивал радиограммами: «Рвать железнодорожную магистраль!» Но нелепо особенно сейчас, когда близится освобождение, погибнуть — да еще от пули славянина. Командование бригады решило договориться с аковцами, чтобы те пропускали партизан к железной дороге. Текст письма командование бригады поручило составить мне: «Ты, мол, товарищ Мартиросов, у нас человек ученый, дипломатию обязан понимать». Дословно текст не воспроизведу, но помню, что начал так: «Славяне!» Далее напомнил о Грюнвальде, об историческом совместном противостоянии поляков и белорусов немецким псам-рыцарям и в конце призвал прекратить ненужное кровопролитие перед лицом общего врага. Собираемся на переговоры91.
Вот тут Г. А. Мартиросову помогла мудрость и пригодились философское мышление и дипломатический такт:
Главой делегации назначен я. Встречают люди в польской военной форме. Обмениваемся воинскими приветствиями, и нам подают лошадей. Особенно свирепого жеребца подали мне — старшему по званию. Чувствую, тут сплоховать нельзя: тебя оценивают. Взялся за повод, решительно осадил жеребца и как можно ловчее вскочил в седло. Подъезжаем к дому. Садимся за стол, и я рассматриваю троицу напротив. Старой закваски холеное польское офицерство. Один из них был представителем лондонского командования АК. Первый вопрос прозвучал со стороны поляков: на каком языке условимся вести переговоры? Отвечаю, что мои познания в польском не вполне удовлетворительны, и если господ офицеров не устраивает русский, то предлагаю на выбор французский или немецкий. Те переглянулись. Конечно, форс я, что называется, держал, но, впрочем, и небезосновательно: предвоенная аспирантура в Институте философии Академии наук СССР давала не кандидатские «минимумы», а действительные знания языков. Командиры аковцев выбрали немецкий. Замечу сразу, что с этим языком у моих визави почему-то не заладилось. Начали они невзначай вставлять фразы на довольно приличном русском, потом окончательно перешли на великий и могучий, и далее обе стороны тактично не возвращались к лингвистическим аспектам процедуры переговоров. Начало беседы — два шквала взаимных обвинений. Остановились. Надо договариваться о конкретном. Уговорил их пропустить к железной дороге наши диверсионные группы. Переговоры подошли к концу. Встаем, и тут звучит предложение завершить встречу совместным обедом. Раскрываются двери в соседнюю комнату, а там уже накрыт стол. В предвоенные годы мне, академическому аспиранту, случалось бывать приглашенным на банкеты в лучшие московские рестораны, которые по разным поводам давали ученые мужи. Но сейчас, в разгар войны, когда за плечами остался плен и концлагерь, когда и на партизанских стоянках приходилось голодать, сервировочно-гастрономическое великолепие, явившееся вдруг на глухом хуторе, вызвало состояние короткого оцепенения. Первый тост произносит поляк: «За победу над Германией!» Выпили, начали закусывать. Подошло время для второго тоста —- уже с нашей стороны. Поднимаю рюмку и вижу, что второй уполномоченный беззвучно подсказывает мне губами:
Философы военного поколения
Крапивин С. С. Рассказ мудрого армянина, который устроил перемирие комбатантов Армии Крайовой и советских партизан: интервью с Г. А. Мартиросовым // URL: https:// yandex.ru/turbo/news.tut.by/s/society/405296. html


130
С. Н. КОРСАКОВ
«За Сталина». Думаю: «А если те откажутся пить? Уедем мы с конфузом». Провозглашаю: «За наших доблестных союзников!» Аковцы заулыбались, — завершил свой рассказ Гурген Мартиросов92.
Белорусский писатель С. С. Крапивин, записавший интервью с партизаном, заметил: «...в 1944 году армянин-философ Мартиросов использовал диалектический метод и спас жизни людей с принеманских хуторов»93. Задание Штаба партизанского движения было выполнено. После войны Г. А. Мартиросов остался в ставшей ему родной Белоруссии, защитил диссертацию и заведовал кафедрой философии в Гродненском университете.
В партизанах воевал и выпускник философского факультета МИФЛИ В. И. Шафиркин. Перед войной он работал в Институте философии АН СССР, занимался В. И. Шафиркин философскими вопросами космологии, написал книгу о Дж. Бруно и читал лекции в Московском планетарии. В 1942 г. он попал в окружение. Родным сообщили, что он пропал без вести. На самом деле он добрался до партизан. В одном отряде с ним оказался будущий писатель А. Я. Фесенко, который до войны слушал лекции В. И. Шафиркина в Планетарии. Он рассказал о том, как воевал и как погиб В. И. Шафиркин:
Весной 1942 года попал к партизанам и В. И. Шафиркин. Тот самый человек, который рассказывал нам о строении Вселенной. Я был несказанно рад увидеть в партизанском лесу родного человека. Такой же малоразговорчивый, но неизменно вежливый и предупредительный. Партизаны окрестили Венециана Исааковича «Витамином-Звездочетом». По вечерам Шафиркин рассказывал партизанам о звездном небе и о жизни великих людей. Его героем был Джордано Бруно. Помню, как-то, расположившись у костра, бойцы внимательно слушали рассказ о Бруно. Партизаны слушали в полном молчании эту историю, глядя на костер. Когда Шафиркин закончил свой рассказ, все продолжали молчать. Только ветки трещали в огне. А однажды Венециан Исаакович поразил всех партизан. Командование дало нам приказ захватить деревню Болоновец. Нападение назначили на полночь. И вот мы подобрались к самой деревне. Ждем сигнала. Мы знаем, что сигнал будет ровно в полночь. Наши разведчики были уже в деревне, но до полуночи оставалось еще часа два. Ребята завернулись в плащ-палатки, в пиджаки и, укрывшись таким образом от комаров, дремали. Спал и Венециан Исаакович. Кто-то решил над ним подшутить. Разбудили и говорят:
— Эй, Витамин, подъем, сейчас наступаем, уже были ракеты.
Венециан Исаакович взглянул на звездное небо и спокойно ответил:
— Ничего подобного, сейчас только без четверти одиннадцать, а нападение назначено на двенадцать.
93
Крапивин С. С. Рассказ мудрого армянина... Там же.


Философы военного поколения
Ребята сверились по часам: точно. Вот так звездочет! Ребята прониклись к нему 131
еще большим уважением.
Через несколько дней меня с заданием отправили на большую землю. Я попрощался с Венецианом Исааковичем. Он подарил мне на память свою книжечку о Джордано Бруно, которую он всегда носил с собой. Только спустя 24 года я узнал о судьбе этого удивительного человека. Венециан Шафиркин во время стычки попал в руки к фашистам. Его заставили вести в лес карательный отряд и указать минные поля. Венециан Исаакович отказался. Гитлеровцы набросили на шею ему длинный кусок телефонного кабеля и погнали перед собой. На одной из лесных дорог Шафиркин подорвался на мине, а фашисты бросились назад. Позднее, найдя тело Венециана Исааковича, партизаны с болью в сердце похоронили его в дремучем Мутищенском лесу94.
Нам удалось разыскать сына В. И. Шафиркина. А. В. Шафиркин продолжил дело отца. Он доктор наук, специалист в области космической биологии.
* * *
Окружение, плен — сюжеты не для советской пропаганды. Сталинско-брежневская советская идеология лицемерно и бессовестно вычеркивала из памяти народной имена пропавших без вести и попавших в плен. Сидевшие в московских кабинетах или, на худой конец, в теплых блиндажах сваливали свои ошибки на тех, кто за них расплачивался трагедией собственной жизни.
Память о войне в советский период была глянцевой и избирательной. Нужно отделять плакатных героев, кричавших «За Сталина!», от подлинных. Чтобы сознание не застилала мифология о «великом военном гении», распространители которой не переводятся сегодня. У фронтовиков же иммунитет от мифологии сформировала сама война: «Про Главнокомандующего в Москве мы, фронтовики, ничего тогда не говорили, больше помалкивали — в отличие от нынешних времен»95.
Говоря о своих сокурсниках-философах, В. В. Соколов писал:
Немало было погибших. Едва ли не печальнее стала участь тех, кто оказался в плену и вернулся после нее на учебу. Окончить факультет им, как А. Г. Арзаканяну и С. Ф. Анисимову (он, раненый, попал в плен уже под Сталинградом), позволили, — но несколько лет, имея дипломы, они не могли устроиться ни на какую работу. Оказался в плену и С. Р. Микулинский. Как-то ему удалось скрыть свою партийность и —- еврею — представиться то ли русским, то ли украинцем. Попав после войны в фильтрационный лагерь, он был отпущен из него по ходатайству ряда бывших студентов МИФЛИ, справедливо напомнившим партийным органам о его активнейшей роли как вузовского секретаря комитета комсомола в МИФЛИ. Вернувшись в университет, Семён теперь стал именоваться не Рувимовичем, а Романовичем, — и заниматься философией биологии96.
94 Фесенко А. Я. Здесь падали с неба не яркие звезды // иИЬ: http://www.proza.ru/2014/12/29/536
95 Плимак Е. Г. На войне и после войны. С. 38.
96 Соколов В. В. Философские страдания и просветления в советской и постсоветской России. М.: Издатель Воробьев А. В., 2016. С. 16-17.


С. Н. КОРСАКОВ
132 Названы здесь только три фамилии студентов философского факультета МИФЛИ, прошедших плен — тех, кто вернулся в профессию. Вообще же, среди студентов и аспирантов философского факультета МИФЛИ предвоенных лет попавших в плен было свыше двух десятков. Они были освобождены из плена, но судьбы их были навсегда сломаны. Через страдания плена прошли сотрудники Института философии В. Н. Молодший, М. М. Шейнман. Некоторые из фашистского лагеря попадали в советский, как аспирант Института философии М. Н. Фундер.
Приведу мнение А. А. Зиновьева:
Когда всё это началось — отступление, паника и прочее — я сразу себе сказал, что сдаваться в плен ни при каких обстоятельствах не буду. Я по характеру не выношу, когда меня кто-то оскорбляет, обижает. Обязательно бы вспылил, и меня сразу бы прикончили. Но я видел, что сопротивляться могли только отдельные подразделения, и они это делали. Один же не будешь сражаться... Я не одобряю сдачи в плен. Нельзя представлять всё так, что все сдавались. Бои шли, и немцам причинялся очень серьезный ущерб. Несмотря на большие потери, было сделано великое дело: был сорван блицкриг97.
В некоторых ситуациях смерть становилась предпочтительней. Конечно, смотря для кого. Генерал Власов завел подчиненную ему 2-ю ударную армию в ловушку Мясного Бора и нашел для себя выход в переходе на службу к фашистам. В узком, постоянно простреливавшемся немцами коридоре в болотистых новгородских лесах его подчиненные пытались выйти к своим. Но шансов выйти почти не было. В одном месте поисковики подняли останки 36 комиссаров. Рядом не было ни одной немецкой гильзы, только советские. И некому было вести учет погибших. Среди «пропавших без вести» в Мясном Бору был сотрудник Института философии, редактор военной газеты Б. П. Бархаш. В книге о трагедии Мясного Бора, написанной на основе воспоминаний оставшихся в живых очевидцев, рассказывается:
Всюду валили лес, гнали к Мясному Бору лежневку. Нет более тягомотного дела, чем пытаться проложить по болотам дорогу. Бархаш искал героя своего очерка, но не нашел: тот ушел уже с батареей к Долине Смерти.
— Так бойцы участок коридора прозвали, — пояснил батальонный комиссар Ляпунов. — Тот, где последний переход в шесть километров. Самое узкое место. Противник покоя здесь никому не дает. Гибнут там люди изо дня в день. Одним словом, Долина Смерти.
Бойцы по колено в воде таскали мокрые, скользкие бревна, часто спотыкались, падали, матерились на чем свет стоит, вновь поднимались. От постоянного недоедания силы у людей были на исходе, дрожали от слабости руки, гулко колотилось сердце, пот заливал глаза и тоскливо сводило желудок.
— Хочу побывать в Долине Смерти, — сказал вдруг Борис Бархаш.
— Это можно, только зачем? Для газеты то, что вы там увидите, не пойдет. Кладбище техники по обочинам, весь лес срезан, торчат расщепленные пни
97
Зиновьев А. А. Интервью...


Философы военного поколения
в полтора-два метра. И трупы повсюду. Тучи воронья над ними. Об этом в «От- 133 ваге» ни слова не дадите. Так зачем вам погибать? Успеете еще. Пишите о героях, их и здесь достаточно.
Закуковала кукушка. Стали прислушиваться, считать, сколько лет жизни отмерит им птаха. Считал и Бархаш. Но он не знал, в каком масштабе считает кукушка: недели, месяцы или годы означает каждое ку-ку. Откуда ему знать, что в каждом ее вскрике только один день из тех, что отпущены ему судьбой? Что скоро он примет смерть, о которой никто и никогда не расскажет людям, а вдове его придет казенная бумажка со страшными словами: «Пропал без вести». Они означают, что военный корреспондент Бархаш отныне стал лицом без права на память, лицом вне закона, а значит, и вдова, и сиротка-дочь не имеют права ждать никакой помощи от государства. И таких пропавших, которые наверняка бы предпочли считаться убитыми, оказалось при не очень дотошных подсчетах многие сотни тысяч98.
В Институте философии РАН установлена новая мемориальная доска. На ней — в два раза больше фамилий, чем было на доске советских времен. В жизни и в смерти вновь занесенных на доску сотрудников было что-то, что не укладывалось в официальную версию войны, созданную по воле Сталина советской пропагандой и поддерживаемую вплоть до перестройки. Н. Н. Бобровников и В. И. Шафиркин погибли в плену. К. И. Амелин был исключен из партии и пропал без вести на войне. В. И. Пиков принципиально не вступал ни в комсомол, ни в партию и пропал без вести. Б. П. Бархаш и И. Н. Чудаков пропали без вести. В. П. Детков был простым шофером, о котором посчитали возможным забыть.
Восстановление правдивой картины войны необходимо и мертвым, и живущим. В том числе для того, чтобы обрести духовный иммунитет против преднамеренных искажений и фальсификаций истории войны и Победы, вал которых нарастает в последнее время с каждым годом.
* * *
Понятие «военного поколения» может быть понято шире: оно включает не только прошедших фронт воинов-философов, но и философов в возрасте, работавших на Победу в тылу, и «детей войны», ставших впоследствии философами, для которых память о военных годах осталась мировоззренческой доминантой.
Большинство философов не только старшего, но и среднего поколения уехали в эвакуацию. Их не призывали в армию. Но они выполняли важную работу по идеологическому обеспечению Победы. Страницы номеров журнала «Под знаменем марксизма» военных лет хорошо раскрывают эту работу. Ими были проанализированы философские истоки нацистской идеологии, показана ее несовместимость с лучшими традициями немецкой культуры, раскрыто патриотическое значение многих произведений русской философской классики.
98
Гагарин С. С. Мясной Бор. М.: Воениздат, 1991. С. 13.


С. Н. КОРСАКОВ
134 В эвакуации философы, как и все эвакуированные, жили в трудных материальных условиях, испытывали недоедание и холод. Приказ о снабжении их по московским нормам не выполнялся. По карточкам не выдавалось ничего, кроме хлеба, а в распределителе почти не бывало никаких продуктов. Большинство эвакуированных были пожилыми и больными людьми. Мало кто из них был в состоянии заниматься на постоянной основе преподавательской деятельностью. На свою зарплату они не имели возможности кормить семьи с рынка. Зарплата поступала с задержками. По приезде в Алма-Ату они были прикреплены к правительственной столовой и буфету, но затем их лишили столовского пайка. Сотрудники не имели ничего, кроме карточек на хлеб. Кормили из милости в столовой летной школы. Бывший директор Института философии, а тогда ст.н. с., академик В. В. Адоратский, по воспоминаниям его дочери", жил в неотапливавшемся доме, в котором из-за холода мог находиться только на кухне, и кухонный стол служил ему одновременно рабочим местом. Из-за ревматизма часто находился в больнице. Вследствие болезни глаз не мог работать при искусственном освещении, в результате чего его рабочий день в ноябре — марте не мог превышать четырех-пяти часов. Но тем не менее В. В. Адоратский писал главу для очередного тома «Истории философии».
Московские сотрудники Института философии и философского факультета МГУ испытывали те же трудности. Во время бомбежек Москвы в здание института попала бомба, произошел пожар. В течение 1942 г. институт трижды переезжал. Сотрудники института, люди пожилые и не отличавшиеся здоровьем, участвовали в работах по разгрузке дров.
О быте военных лет мы можем получить представление по детским воспоминаниям будущих известных философов, «детей войны». Академик И. Т. Фролов рассказывал, как:
...пережил бомбежки Москвы, прятался во время «воздушной тревоги» с матерью и сестрами на станции метро «Динамо». Возвращаясь, они видели, как наши зенитки стреляли по немецким самолетам, как сыпались осколки. Отец-рабочий остался в Москве, мать с детьми перебралась в село, где прожить было легче. Но это означало каждодневный труд, который на свои плечи пришлось принять подростку. Поселились в одном из заброшенных домов. Из-за сильного истощения у мальчика началась цинга. Ване приходилось каждый день ходить (а зимой — ездить на лыжах) в школу за восемь километров. Двенадцатилетний Иван вскопал для семьи 30 соток земли и засеял их с матерью. Потом за пять километров ходил в лес за деревьями, чтоб огородить участок. Отец снабдил его инструментами, и к Ивану со всей деревни приходили подшивать валенки дратвой, чинить калоши. Зимой Иван чинил обувь всему селу. Односельчане благодарили его картошкой, пшеном или еще чем-то. В селе стояла заготовительная воинская часть, в которой служили солдаты-инвалиды. Иван нанялся туда охранять стадо овец, коз. Когда как-то раз на стадо напала стая волков, Иван стрелял из винтовки и отогнал волков. Когда солдаты закончили свою работу и стали забивать стадо на питание для армии, Иван
99
РГАСПИ. Ф. 559.


Философы военного поколения
помогал солдатам. Научился освежевать и разделать тушу. Солдаты дали ему за по- 135 мощь мяса, и мать засолила две огромные кадушки100.
Родители С. Т. Мелюхина и Н. Т. Абрамовой работали на Московском вагоноремонтном заводе. Семья жила в комнате в бараке, в котором проживало еще 30 семей рабочих завода. Н. Т. Абрамова вспоминает:
В районе Москвы, где мы жили, были расположены два крупных завода. Немецкие самолеты часто кружили в небе. Помню ночные воздушные бои где-то рядом, обстрел из пушек, охранявших заводы. Однажды фугасная бомба попала на территорию вагоноремонтного завода. Наш барак, где мы жили большой семьей, примыкал к деревянному забору этого завода. При тревоге, объявляемой по радио, мы прятались в небольшом погребке под окном. Погреб вырыли еще до войны, для хранения овощей. Но теперь его родители стали использовать как бомбоубежище. Помещение было столь мало, что размещались лишь сидя, и то два-три человека. Взрослые по очереди дежурили на крыше барака на случай зажигательных бомб. В качестве бомбоубежищ использовались и станции метро. Помню, как меня с соседкой стали отправлять ночевать на ближайшую станцию метро. Спасали ребенка, а старшие братья, сестры и родители оставались дома. На площади около метро к ночи скапливалось много людей, которые стояли кругами в очереди. Пропускали в метро только с детьми. Нужно было спуститься на рельсы и пройти вглубь тоннеля. Люди спали на путях вповалку до раннего утра. Где-то в 4 часа утра раздавалась команда «на выход» — ко времени, пока не начинали ходить поезда. Еще совсем затемно мы шли с соседкой домой. И это был не один километр. Я вспоминаю себя в начале войны с отцом на конюшне, где он работал конюхом. Папа сидит около печурки в крохотной комнатушке и варит в малюсенькой кастрюльке рисовую кашу на воде. Думаю теперь, что только для меня. Я смотрю на кастрюлю, и всё спрашиваю: ну, когда? Когда сварится? На поверхности кастрюли появляется как бы белое молочко, а папа спокойно так отвечает: скоро, скоро. До сих пор чувствую запах этой каши. Среди военных запахов, правда, более поздних, помнится также запах отварной соленой трески, которой «отоварили» продуктовые карточки: крепко соленую рыбу долго вымачивали; потом отваривали и ели. Кожица трески была липкая, вкус ее, всё также еще соленой, помню до сих пор101.
Несмотря на повседневные трудности, философы продолжали работать. Самое показательное тому свидетельство — третий том «Истории философии» — знаменитой «серой лошади», написанный во время войны. Работа над томом шла параллельно в Московском и Алма-Атинском отделениях Института философии, Московском и Свердловском филиалах философского факультета МГУ. Параллельно же создавались варианты учебника по логике В. Ф. Асмуса и Э. Я. Кольмана. Возобновились защиты диссертаций. В 1942 г. О. Лукач защитил свою известную диссертацию о молодом Гегеле, а Б. С. Чернышев о софистах. М. Э. Омельяновский вынес рукопись своей диссертации в вещмешке из горящего Воронежа и защитил ее в Москве в Институте философии.
100 Корсаков С. Н. Иван Тимофеевич Фролов, 1929-1999. М.: Наука, 2006. С. 14-15.
101 Философия войны и мира. С. 286-287.


С. Н. КОРСАКОВ
136 Возобновились и занятия со студентами — как в Москве, так и в эвакуации. Н. Ф. Овчинников, работавший школьным учителем и не взятый на фронт из-за болезни суставов, пережитой в юности, вспоминал, как он поступил на первый курс эвакуированного в Свердловск философского факультета МГУ:
На первом курсе было всего пять человек — три студентки и два инвалида войны, только что вернувшиеся с фронта. Я стал посещать лекции по истории античной философии, которые тогда читал М. А. Дынник. Как я понял тогда — он был в Свердловске единственным специалистом по истории философии и читал лекции на всех курсах философского факультета. Лекции на первом курсе обычно читались поздно вечером, и потому мне не приходилось получать разрешение на их посещение на моей работе. В памяти, как сказал бы современный эстет, сюрреалистическая картина: в промерзшей аудитории сидит в зимнем пальто и в шапке, а порою и укутанный в шаль, профессор, а перед ним четыре, пять или редко шесть продрогших и голодных студентов слушают неторопливый и приглушенный голос лектора (не простудить бы голос) — рассказ о милетской школе, о Пармениде, Демокрите, Платоне102.
* * *
Философы и на войне оставались философами. В сентябре 1941 г. 3. А. Каменский в передышке между боями написал жене письмо с просьбой прислать ему недавно вышедшую в русском переводе «Эстетику» Гегеля. Он получил эту книгу с «продовольственно-вещевой посылкой» и не только носил в своем вещмешке во время боевых действий вместе с томиком стихов Пастернака, но не потерял ее, не бросил и сумел привезти домой в Москву, когда был демобилизован по ранению: «Хороша была эта картина, — вспоминал он, — советский солдат бежит в атаку на немцев, а в его мешке лежит том сочинений великого немца!»103 А. В. Гулыга в апреле 1945 г. вошел с нашими войсками в Кенигсберг:
Недоучившийся студент-философ, я знал, что здесь похоронен Кант. И я отыскал его могилу. Сред обломков зданий, у стены полуразрушенного собора, стояло строгое надгробие с надписью «Immanuel Kant». Рядом чья-то рука вывела мелом по-русски: «Теперь-то ты видишь, старик, что мир материален». Мне, как и автору озорной эпитафии, было тогда невдомек, что Кант, собственно, и не отрицал материальности мира. В ту пору это было простительно104.
Наступила победная весна 1945 г. Жизнь вступила в свои права, оттеснив смерть. Люди, проведшие четыре года на фронте, испытывали это звенящее чувство жизни, как никто. В последние дни войны, когда выдался денек затишья, Э. В. Ильенков писал возлюбленной:
Наступила здесь, в далекой-далекой от тебя земле, чудесная весенняя погодка. В лесу, где я два дня уже живу, дожидаясь назначения, так хорошо, что не хочется
102 Овчинников Н. Ф. Вспоминая прошедшее. С. 107-108.
103 Долг и память военного поколения. С. 94.
104 Долг и память военного поколения. С. 62-63.


верить, что совсем рядом идет большущая битва, штурм большого города. Солнце нагрело стволы деревьев, мох, толстый слой прошлогодней сухой листвы, и в лесу очень тепло. Я вчера пролежал часов пять, раскинув руки и глядя в небо. Оно такое голубое... И кажется, видишь в нем всё, о чем мечтаешь. Солнце припекает ласково, и кажется, что кто-то любящий склонился над тобой и убаюкивает, навевая красивые мечты и сны. Временами в тихий шепот леса врываются шквалы артиллерийского огня, случайный снаряд прошуршит над деревьями и рванет где-то, и опять всё тихо. А сейчас, когда я сидел на пеньке, пролетела самая настоящая бабочка. Трудно поверить, какое это доставляет всё наслаждение после зимы на переднем крае! Теперь только даешь себе отчет в том, что всё-таки пришлось пережить. Когда жил так — ничего не замечал просто105.
В день объявления о немецкой капитуляции, вспоминает Д. И. Дубровский, «началась беспорядочная пальба в воздух. Солдаты кричали “ура!”, обнимались. Помню, мимо нас проехало множество грузовиков, набитых военным людом. Они кричали нам: “Победа! Победа!” — и тоже палили вверх из автоматов»106.
А. Д. Косичев день Победы встретил в Германии, недалеко от Берлина. Он рассказывал, что в дом, где он заночевал, ворвались возбужденные советские солдаты и стали стрелять в воздух от радости. Так они выражали свои чувства и хотели сообщить всем боевым товарищам об окончании войны.
Когда военные испытания закончились, выживших воинов охватил целый «букет» чувств. Е. Г. Плимак писал об этом:
Позади была война, впереди — вся жизнь, которую ты в свои двадцать лет узнал уже со страшной ее стороны и почти совсем еще не знал с других ее сторон. Жизнь манила неизвестностью — неизвестностью, из которой ушла постоянно присутствовавшая в ней смерть, ушла так далеко, что, казалось, ее вообще не было в жизни и не будет. В тот час на этой залитой июньским солнцем мирной дороге в душе было только одно ощущение — ощущение полной безмятежности и пьянящего безмерного счастья107.
Философы, как мы сказали, и на войне оставались философами, а тем более после войны. В июньские дни 1945 г. Э. В. Ильенков еще продолжал нести службу в Германии, но голова была занята совсем другими мыслями: философия — главное дело жизни — вновь завладела душой вчерашних студентов и призывно звала к себе. В одном из последних писем любимой девушке из поверженной Германии Э. В. Ильенков написал:
Прости, что не писал тебе, я так был занят, увлечен одним делом, увлечен и сейчас, что забыл из-за него всё на свете, даже тебя! Не удивляйся, и не обижайся только! Что такое — я в письме боюсь об этом говорить. Меня увлекла одна очень интересная мысль, такая интересная, что я занят ей все 24 часа в сутки. И в каждой мелочи, всякой, казалось бы, безразличной вещи я вижу только ее, эту мысль,
137
Философы военного поколения
105 Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков. С. 225.
106 Дубровский Д. И. Воспоминания. С. 111.
107 Плимак Е. Г. На войне и после войны. С. 41.


С. Н. КОРСАКОВ
138 ее проявление. В связи с ней перечитываю и Маркса, и Толстого, и она становится всё интересней и отчетливей. Это со мной впервые такое состояние за всю войну. Правда, это очень мешает работе, даже с генералом я разговаривал очень рассеянно, и не так, как любят генералы. Вышла неприятность, и я во всем, кажется, соединении приобрел скандальную известность, чего мне не хотелось. Переспорить-то я его переспорил, но... Да! Только не подумай ради бога, что увлекся я чем-нибудь вроде Frau какой-нибудь... Совсем, совсем не тем...108
Военные пути-дороги приводили победителей в философию. Е. Г. Плимак после Победы служил в Германии:
В Москву я поехал в июле 1948 года поступать на философский факультет МГУ, и тут я должен снова выйти к своей философии войны и жизни. Мой друг Колька, даже уйдя из жизни, мне свой завет оставил — и довольно странный. Почему-то вечно он таскал с собой «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина. Ей-богу не знаю, зачем и почему. Но я, как-то раз открыв книгу, на русском языке написанную, ничего, абсолютно ничегошеньки в ней не понял. А поскольку жажда любви у человека сочетается со столь же неуемной жаждой познания, эта моя неудача с книгой засела во мне и продиктовала мне нацелиться именно на философский факультет МГУ, а не куда-нибудь еще109.
* * *
Поколение фронтовиков, вступившее в послевоенную философскую жизнь страны, во многом изменило ее. Э. Ю. Соловьев считает, что:
...исток «шестидесятничества» как особого идейного поколения следует искать в составе студенчества, отличавшем пятидесятые годы. Исключительно интересным в этом отношении как раз и был философский факультет МГУ. Можно сказать, что на нем обучалось в ту пору парадоксальное «гибридное» поколение. За студенческой скамьей сошлись «отцы» и «дети», которые по возрасту различались всего лишь как старшие и младшие братья. «Братьями-отцами» были те, кто прошел опыт войны, многое повидал и уже имел повод усомниться в достоинстве советской большевистской системы. В. К. Кантором формулируется следующий любопытный тезис: XX съезд партии по сути своей был съездом вернувшихся с войны лейтенантов. Было бы наивно думать, что таковыми оказывались все офицеры, пришедшие на факультет с фронта. Однако в ряду последних встречались люди, удивительные по выстраданной духовной независимости110.
Студенты-фронтовики ходили кто в штатском, а кто в форме: гимнастерка, галифе, сапоги. Философы-фронтовики стремились наверстать пропущенные годы и потому были целеустремленнее в учебе, чем те, кто пришел на философский факультет со школьной скамьи. Притом что учеба, конечно, давалась им труднее. Отличались они тем, что никогда не рассказывали о своих военных
108 Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков. С. 232-233.
109 Плимак Е. Г. На войне и после войны. С. 72-73.
110 Наш философский дом. М.: Прогресс-Традиция, 2009. С. 455-456.


Философы военного поколения
годах. И не зря, ибо война есть тяжелый труд и отвратительна в своей повседнев- 139 ности. Выделяли студентов-фронтовиков внутреннее чувство достоинства, уважительность. Непорядочность и трусость им не были свойственны. Внутренняя свобода давала им решимость говорить то, что они думают. Они замечали многое, жизненное, что человек, не имевший такого жизненного опыта, мог проглядеть. Когда одна из сокурсниц застеснялась своей беременности, студент-фронтовик обратил на это внимание и сказал ей: «Чего ты сгорбилась? Ходи и гордись!» Они были авторитетами. Многие из них избирались в партийные и комсомольские структуры факультета, но не использовали эти рычаги для того, чтобы навредить, погубить человека.
Поколение философов-фронтовиков знало, как никто, цену жизни и смерти. Поэтому главное влияние его в том, что оно несло и продолжает нести с собой мощный заряд мудрости и человечности.
Литература
Археографический ежегодник за 2005 г. М.: Наука, 2007.
Бережной А. Ф. Они сражались за Родину. Вып. 2. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1995.
Великая Отечественная в письмах. М.: Политиздат, 1982.
Гагарин С. С. Мясной Бор. М.: Воениздат, 1991.
Гецевич А. Люди удивительной судьбы: из воспоминаний Г. А. Мартиросова // Гродзенсю ушверспэт. 2019.31 мая.
Давыдов И. Ю. Юность уходит в бой. М.: Воениздат, 1973. Долг и память военного поколения. М.: ИФ РАН, 1998.
Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков. М.: ИФ РАН, 1997.
Дубровский Д. И. Воспоминания. М.: Канон-ь, 2009.
Зиновьев А. А. Интервью // иВ1: https://www.mosgu.ru/nauchnaya/interviews/Zmoviev/ Как это было. М.: РОССПЭН, 2010.
Книга памяти Ленинградского — Санкт-Петербургского университета: 1941-1945.
Вып. 1-2. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1995-2000.
Коган Л. А. Вспоминая Великую Отечественную... И Вопросы философии. 1998. №4.
С. 64-74.
Коган Л. А. Из биографии дома-на-Волхонке // Вопросы философии. 1999. № 10. С. 27-30. Козлов Н. А. В огне сражений. Грозный: Чечено-Ингушское книжное изд-во, 1968. Корсаков С. Н. Боевые подвиги и боевые награды сотрудников Института философии РАН на фронтах Великой Отечественной войны // Философические письма. 2020. №2. С. 126-146.
Корсаков С. Н. Иван Тимофеевич Фролов, 1929-1999. М.: Наука, 2006.
Корсаков С. Н. Институт философии в годы Великой Отечественной войны // Философский журнал. 2011. № 1. С. 134-147.
Корсаков С. Н. Институт философии и Великая Отечественная война // Философия науки и техники. 2015. №2. С. 179-192.


С Н. КОРСАКОВ
140 Корсаков С. Н. Институт философии АН СССР: вклад в победу в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. И Философия войны и мира. М.: СиДиПрессАрт, 2016. С. 10-29.
Крапивин С. С. Рассказ мудрого армянина, который устроил перемирие комбатантов Армии Крайовой и советских партизан: интервью с Г. А. Мартиросовым И URL: https://yandex.rU/turbo/news.tut.by/s/society/405296. html
Миролюбов А. С. 30 месяцев за линией фронта. Л.: Лениздат, 1971.
Навеки в памяти. М.: Наука, 2010.
Наш философский дом. М.: Прогресс-Традиция, 2009.
Новиков Н. В. Воспоминания дипломата. М.: Политиздат, 1989.
Овчинников Н. Ф. Вспоминая прошедшее И Вопросы философии. 1999. №7. С. 105-126. Ойзерман Т И. Марксизм не родился как Венера из головы Юпитера // Вестник МГУ Сер. 7: Философия. 2004. №6. С. 40-61.
От Москвы до Берлина. М.: Московский рабочий, 1966.
Плимак Е. Г. На войне и после войны. М.: Весь Мир, 2005.
Разумный В. А. Моя война. М.: Изд-во Московского психолого-социологического ин-та, 2006.
Самойлов JL, Скорбин Б. Русская женщина // Красная звезда. 1962.31 марта.
Семиколенных Н. В. Бессмертный подвиг коммунистки Гордиевич И Добровольцы Урала: Очерки. Воспоминания. 2-е изд. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1980. С. 50-51.
Серцова А. П., Карпов Г. Д. Декан — комиссар И Вестник МГУ. Сер.: Философия. 1987. №5. С. 70-75.
Слово солдата Победы. М.: Патриот, 2018. С. 267-276.
Смирнов Г. Л. Уроки минувшего. М.: РОССПЭН, 1997.
Соколов В. В. Философские страдания и просветления в советской и постсоветской России. М.: Издатель Воробьев А. В., 2016.
Фесенко А. Я. Здесь падали с неба не яркие звезды И URL: http://www.proza.ru/ 2014/12/29/536
Философия войны и мира. М.: СиДиПрессАрт, 2016.
Философия как призвание и профессия (интервью с проф. В. Ж. Келле) И Личность. Культура. Общество. 2002. T. IV. Вып. 1-2. С. 352-379.
Философский факультет МГУ им. М. В. Ломоносова: очерки истории. М.: Современные тетради, 2002.
Философский факультет МГУ им. М. В. Ломоносова: страницы истории. М.: Изд-во МГУ, 2011.
Философы-победители. Сборник посвящен 70-летию Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов / Сост. H. М. Северикова. М.: Издатель Воробьев А. В., 2015.
Харитонова Е. В. Мобилизация морального духа и психологического состояния в годы Великой Отечественной войны И Психологический журнал. 2020. №3. С. 5-17.
Хасхачих Ф. И. Вопросы теории познания диалектического материализма. М.: Высшая школа, 1967.


ГЛАВА II
ФИЛОСОФСКОЕ ПОКОЛЕНИЕ 1950-х годов


Давид Израилевич ДУБРОВСКИЙ — доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник сектора теории познания Института философии РАН
О моем философском поколении «пятидесятников», философии и философах. Факты и размышления
В статье выясняются особенности философского поколения «пятидесятников». Рассмотрение проводится на примерах из биографии автора и на материалах деятельности многих видных философов и ученых того времени, с учетом знаковых социально-политических условий, связанных со смертью Сталина, «хрущевской оттепелью», других событий, которые повлияли на оживление философской жизни. Оно проявилось в заметном обновлении философской проблематики, возникновении дискуссий по ключевым проблемам диалектического материализма (вопросам теории познания и методологии науки, проблеме идеального, соотношении индивидуального и общественного сознания, природного и социального, физиологического и психического). В этой связи освещаются вопросы известной дискуссии автора с Э. В. Ильенковым, материалы критического рассмотрения Загорского эксперимента. В статье содержатся ответы на ряд вопросов, поставленных участникам проекта его руководителем Ю. В. Синеокой.
Ключевые слова: философское поколение «пятидесятников», его особенности, обновление философской проблематики во второй половине 50-х годов, методология науки, психика и мозг, природное и социальное, проблема идеального, общественное и индивидуальное сознание, концепция субъективной реальности.
Вначале важно уточнить, что означает понятие «философское поколение». Взятое в общем виде, оно требует конкретизации по временным, социокультурным, национальным, а возможно, по региональным и некоторым другим признакам,


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
144 чтобы далее выяснять особенности и результаты его профессиональной деятельности, отличные от предыдущего или следующего поколения. Оно может быть весьма полезно в историко-философских исследованиях, так как позволяет комплексно отобразить и осмыслить определенные знаковые периоды, в которых выдвигались новые идеи, проблемы, формировались новые направления философской мысли с их яркими лидерами (как, впрочем, и наоборот, когда имеются в виду периоды застоя, «безвременья», расправы со свободомыслием). Здесь, правда, возникает ряд трудностей, связанных с определением временных рамок, оценками персоналий, анализом зависимости философской мысли от наличных социальных условий.
Вопросы такого рода облегчаются, когда речь идет о четко определенных периодах, обозначенных в проекте Юлии Вадимовны Синеокой, начиная с «пятидесятников». Здесь сразу заданы конкретные ограничения. Это — советские философы, начавшие и развивавшие свою философскую деятельность в 50-е годы прошлого века, в строгих рамках марксистской идеологии, под влиянием хорошо известных социально-политических условий и событий того времени и с учетом по крайней мере десятилетнего предыдущего периода их жизни и деятельности, когда формировалось их мировоззрение. Это были люди, прошедшие войну, их мышление воспитывалось в жестокой альтернативе: «друг — враг», «правда — ложь», «жизнь — смерть», создававшей особое, неподдельное чувство подлинности, душевной открытости. Но после войны, когда началась обыденная жизнь с ее материальными и моральными трудностями и разнообразными интересами, эта жесткая альтернатива стала тускнеть и расползаться. Однако у философовмарксистов, как у «бойцов идеологического фронта», эта альтернатива целиком сохранилась, даже обострилась в связи с послевоенным возрастанием борьбы против буржуазной идеологии.
Надо отметить, что войну прошли и те, кто был старше «пятидесятников» на 10,20 и даже на 30 лет. Но советские философы этих поколений всё же обладали особым социально-политическим и экзистенциальным опытом (старшие из них прошли революцию и Гражданскую войну, те, кто помоложе, — бесконечные партийные разборки и чистки, а главное, сталинские репрессии). У них было более вышколенное сознание, более узкое проблемное поле, строго ограниченное официально поставленными задачами партии. В 50-е годы они представляли в подавляющем большинстве самую догматичную, надзорную часть философов-марксистов. Хотя «пятидесятники» тоже пережили острый «накал идеологической борьбы» конца сороковых — начала пятидесятых годов, после смерти Сталина диапазон возможностей их философского мышления расширился, они могли до некоторой степени расслабиться в период «хрущевской оттепели». Поэтому можно говорить о специфических чертах деятельности «пятидесятников», несмотря на разнообразие и зачастую противоположность их позиций по ряду философских вопросов. Правда, в последующие годы они уже мало отличались от тех, кого по временному признаку именуют «шестидесятниками» и «семидесятниками».


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
Я уверен, что проект Юлии Вадимовны Синеокой будет интересен и полезен 145 новым поколениям философов. Важно чувствовать и всемерно сохранять связь времен! К тому же некоторые «пятидесятники» продолжают успешно работать до сих пор и могут содействовать обозрению философской деятельности в последовавшие десятилетия.
О тернистом пути в философию
Я окончил философский факультет Киевского университета в 1952 году и вполне могу быть отнесен к «пятидесятникам» — группе самых «древних» сотрудников нашего института. Мой путь в философию был, наверное, нетипичным. Я попал на философский факультет случайно, и об этом стоит, наверное, рассказать.
Когда началась война, мне было 12 лет. Отец с первых дней войны был уже в армии. Нас с матерью, семилетним братом и новорожденной сестрой эвакуировали в Сталинградскую область, в село, где я сразу стал работать в колхозе — сначала на конюшне, потом прицепщиком на тракторе, а потом мне доверили ответственное дело — возить для комбайнов бочки с бензином на волах из райцентра за 30 километров. Прибавив себе год, я вступил в комсомол. В сентябре 1942 года, когда немцы окружили Сталинград, нас вторично эвакуировали километров за триста в город Маркс Саратовской области. Там я сразу поступил на военный завод, работал токарем. В конце же 1943 года я удрал на фронт со своим приятелем. Мы были ярыми патриотами, как тысячи других мальчишек, мы рвались защищать Родину. Но нас не брали. Тем более что в 1943 году вышел приказ: убрать из действующей армии всех, кто не достиг призывного возраста. Удивительно, что нам удалось по дорогам военного времени добраться за тысячу километров почти до самого переднего края в Белоруссии. Но там нас арестовали. Через две недели выпустили. Мой приятель вернулся домой, а я остался. И мне невероятно повезло. Я попал всё же в свои 14 лет в действующую армию.
Меня демобилизовали в августе 1945-го. Я вернулся домой в город Мелитополь. Горком комсомола направил меня секретарем комитета комсомола на завод. Там, занимаясь комсомольскими делами, я работал токарем и пошел учиться сразу в 7-й класс вечерней школы (до войны окончил 5 классов и больше не учился). Надо было наверстывать упущенное, мои сверстники учились уже в 10-м классе. Через год я поступил на подготовительное отделение Мелитопольского института инженеров-механиков сельского хозяйства. Туда брали после 8-го класса, за один год обучали программе 9-го и 10-го классов, принимали экзамены на аттестат зрелости и зачисляли в институт. Меня взяли туда, правда, с большим трудом, после 7-го класса. Но я не хотел быть инженером-механиком. Меня, необразованного, почти ничего не читавшего за четыре года войны, как ни странно, сильно привлекала художественная литература и поэзия. Я мечтал поступить на филологический факультет университета.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
146 После окончания подготовительного отделения сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости и поехал поступать в Киевский университет. Там оказалось, что на филологический очень большой конкурс, надо сдавать вступительные, в том числе иностранный язык, а у меня с ним — беда (учил английский только в 7-м классе вечерней школе и через пень-колоду на подготовительном отделении). Как быть? И тут вижу объявление о приеме на философский факультет, где конкурс два человека на место. Я тогда вообще не знал ничего о философии, слышал, будто это что-то очень умное, возвышенное. Очень хотелось поступить в университет, потом, может быть, удастся перевестись на филологический. Взял и подал на философский. Все экзамены сдал неплохо, а на английском — полный провал. Экзаменатор, пожилая женщина, посмотрела на мою застиранную солдатскую форму, на регалии, и поставила тройку, спасла меня. А как участнику войны, мне были положены еще и льготы. Так я поступил на философский факультет.
Философский факультет Киевского университета
Я учился на этом философском факультете в самые мрачные для меня (и не только для меня!) годы: 1947-1952. Всё время, особенно в первые три года, начиная с 1948-го, гремели партийные и прочие собрания, на которых клеймили Зощенко и Ахматову за безыдейность, Шостаковича и Прокофьева за формализм в музыке, а главное «безродных космополитов» и всевозможных прислужников буржуазной идеологии, сионистов и двурушников, враждебную нам генетику, сторонников идеализма в физике, отступников от павловского учения, от марксистского языкознания и т.д. А на горизонте уже маячило знаменитое «дело врачей», «убийц в белых халатах».
Я был идейным комсомольцем, но душа моя страдала от вопиющих противоречий, неправды и несправедливости. Почему, за что изгоняют из университета самых лучших, талантливых преподавателей и студентов? Почему уважаемые мной люди, в том числе офицеры-фронтовики с нашего курса, члены партии, молча сидят на собрании, а кое-кто еще дипломатично поддакивает. И кто же выступает с трибуны в роли праведников, защитников высоких идей? Кроме официальных лиц и членов парткома, чаще всего — заведомые приспособленцы и самые отвратные личности. Был в нашей группе великовозрастный студент по фамилии Масько, прослуживший всю войну в звании старшины охранником в сибирских лагерях, член партии, конечно. Он выступал почти на каждом собрании с яростными речами, призывая к большевистской бдительности и к расправам. Вскоре он стал членом парткома и поучал теперь не только нас, студентов, но и преподавателей.
Учебный процесс был сильно идеологизирован. Подавляющая часть времени отводилась изучению трудов классиков марксизма-ленинизма, в первую очередь, конечно, «гениальных произведений великого вождя и учителя советского народа, горячо любимого товарища Сталина». Нам, конечно, читали лекции


147
по истории философии, рассказывали об учениях Гегеля, Фейербаха, но экзамены мы сдавали по учебнику, по примитивной схеме, которая соответствовала планам лекций. Преподаватель, какой-то невзрачный пожилой субъект, держась за кафедру, монотонно читал свой конспект. Как бы не оступиться, не сказать лишнего, к чему может придраться бдительный проверяющий.
На факультете, конечно, были уважаемые преподаватели, но многих уже смутно помню. С третьего курса лекции по истории философии стал читать доцент Третьяк. Он тоже пользовался конспектом, но его лекции были четкими, весьма содержательными, прививавшими интерес к трудам классиков философии. Ярко осталась в памяти Мария Львовна Злотина. Она прошла всю войну, дважды была тяжело ранена, ходила с палкой, а временами на костылях, и лицо ее было сильно обезображено. Но она оставалась веселым, добрым человеком, курила вместе с нами на переменах и вела горячие дискуссии. Мария Львовна читала лекции и проводила семинары по диалектической логике. Этот предмет давал обильную пищу для острых вопросов. И, к удивлению, она смело отвечала на них, затрагивая часто запретные моменты. Масько писал на нее гнусные доносы. Но Мария Львовна была непотопляема, продолжала в том же духе. И еще заступалась за студентов, которым «шили» уклонения от марксизма-ленинизма. Ничего не боялась! Говорили, что ее поддерживал один из секретарей ЦК Компартии Украины, с которым она прошла самые тяжелые годы войны.
На факультете было три профессора: декан Шлепаков, заведовавший кафедрой истории философии, но редко читавший лекции. Это нам нравилось, ибо в них после нудного разжевывания общих мест следовали долгие и скучные воспоминания о его общении с сильными мира сего и о своем преподавательском опыте. Как декан, он выглядел добреньким, доступным, мог выслушивать просьбы студентов на ходу в коридоре, всегда сочувствовал, обещал, но никогда ничего не делал, не подписал ни разу ни одной простейшей справки, отправлял всех к заместителю декана, доценту Федоренко, который умел быстро решать все вопросы.
Другим профессором был зав. отделением логики Москаленко — высокий пятидесятилетний вдовец, весьма неравнодушный к женскому полу. Он всегда был тщательно выбрит, носил усы щеточкой и бородку клином. В добротном костюме, с жилеткой, в пенсне и перстнем на правой руке, он имел вид эдакого высокомерного вельможи. Но на таком фоне особенно резко выступала его неграмотная русская речь, пестревшая украинизмами, били в уши плоские суждения, неуместные плебейские шуточки. Он был амбициозным и вспыльчивым, всех студентов грубо называл на «ты», то кричал, а то вдруг иногда панибратски хлопал по плечу. Но большей частью мы слышали от него длинные язвительные замечания, и в них было что-то явно базарное. Мы дружно не любили Москаленко, и он платил нам той же монетой, особенно на экзаменах.
Москаленко и Шлепаков не были докторами философских наук, получили свои гордые профессорские звания за идеологические заслуги на образовательном поприще.
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
148 А вот третий профессор, руководитель отделения психологии Раевский, был настоящим профессором и украшением факультета. Высокий и статный, лет за 60, с красивой сединой и благородным выражением лица — явный недобиток старой русской интеллигенции, — он был в общении сдержан, но учтив, внимателен к вопросам студентов, четко, убедительно отвечал на них. Будучи в окружении студентов, задававших вопросы, умел одной своей осанкой, выражением лица, взглядом «выключать» хамоватых студентов и нагловатых партийцев, таких как Масько; они почему-то быстро оказывались у него за спиной, а он, как бы не замечая этого, продолжал беседу. Его лекции мы не пропускали, профессор Раевский не просто излагал интересные вопросы психологии, но учил самостоятельно мыслить, строить доказательства и контраргументы. Опасный человек! Как его столько лет держали на факультете? На его лекции часто приходил «проверяльщик» из какой-то инстанции, в том числе связанный с КГБ. Мы его легко вычисляли, как и сам Раевский. И вот тогда я наблюдал, с каким отточенным искусством лектор обходил минные поля, сохраняя достаточно полное изложение темы.
Киевский университет — тяжелейшая, мрачная полоса моей жизни. Единственные добрые воспоминания — о профессоре Раевском, Марии Львовне Злотиной, еще о нескольких порядочных людях и друзьях. И пожалуй, одно, действительно светлое пятно: занятие в парашютном кружке, пару десятков прыжков на четвертом курсе, жуткое чувство вначале, когда проваливаешься в бездну, а потом необыкновенной радости, восторга от нескольких секунд свободного полета без раскрытия парашюта и затем плавного снижения.
Философия и слесарное дело
После окончания факультета выпускники получали разные назначения: не говоря уже об аспирантуре, некоторых, хорошо «проверенных», взяли в КГБ, других в партийные органы и на идеологическую работу, преподавателями философии в институты и высшие партийные школы. А вот определенный контингент («инвалиды пятой группы», как их называли, в силу пятого пункта «национальность» в личном листке по учету кадров) направили большей частью в села Киевской области учителями в школы и заведующими клубами. Для меня, относившегося к этому контингенту, все привилегированные назначения были закрыты, но я всё же получил, видимо, как участник войны, неплохое назначение — в город Донецк (в то время он назывался Сталино), в среднюю школу, преподавателем логики и психологии (тогда эти предметы только были введены). Правда, через два года их отменили, и я вернулся к своей пролетарской профессии — стал преподавателем труда, слесарного дела, организовал в нашей мужской школе хорошо оборудованную мастерскую. Новая работа мне очень нравилась. Начав с простого, с болтов и гаек, мы стали делать сложные приспособления для физического кабинета, детали для ремонта школьной системы отопления и многое другое. Ребятня ходила за мной табунами, почувствовала свою значительность, а вслед


149
за нею это почувствовал и я; вот что значит уметь делать из железа своими руками полезные вещи. Никогда после я не пользовался таким авторитетом у своих учеников, как тогда.
Это было хорошее для меня время. В донецкой областной библиотеке я нашел немного запыленные труды почти всех философских классиков, выписывал журнал «Вопросы философии», читал философские книги по интересующей меня тематике (которые удавалось доставать). В общем, по всем канонам марксизма сочетал физический труд с умственным. Вместе со мной в Донецк получили назначение еще два человека. Не выдержав и года, они вернулись домой, в Киев. Я долго оставался единственным дипломированным философом в Донецке. Но меня это нисколько не тревожило, даже, пожалуй, являлось благом. Самому приходилось делать первые робкие шаги. А они, как со временем стало ясным, оказываются в жизни самыми важными. После пяти лет учебы в Киевском университете я теперь переучивался.
К тому было много новых стимулов. Умер Сталин. Прошел XX съезд партии с разоблачением культа личности. Началась так называемая хрущевская оттепель, которую я и многие встретили с воодушевлением и большими надеждами. Меня, правда, по-прежнему не брали в Донецкий университет даже преподавателем логики, хотя вот уже два года как ее ввели в программу, но лекций не читали из-за отсутствия специалистов (я же был не в счет).
В 1954 году, после двухлетней упорной подготовки, я поехал в Москву поступать в аспирантуру Института философии (вот когда я с ним впервые встретился!). Друзья говорили: не будь наивным, не трать даром время и нервы. Я точно знал: в Киеве нет никаких шансов, но верил, что Москва не Киев, там больше правды и справедливости.
Первый вступительный экзамен по диалектическому материализму принимал доцент Дмитрий Павлович Горский, молодой, симпатичный и по виду добрый человек. Я хорошо отвечал на все вопросы, он задавал дополнительные, не совсем по теме, с каким-то чувством неуверенности, я почувствовал, что ему неловко со своей совестью, и начал понимать, что у него, наверное, инструкция. Со вздохом, он поставил четверку. На следующем экзамене по историческому материализму не было никакой дипломатии: через две-три минуты после начала ответа сурового вида дядя сказал «хватит!» и поставил тройку. Так я, наконец, твердо понял, что мне не светят никакие «аспирантуры». Хочешь диссертацию — делай сам! А не хочешь или слаба гайка — не лезь туда!
Это был своевременный и очень полезный урок, преподнесенный мне Институтом философии. Надеяться на себя, рассчитывать на себя! Хотя мне в жизни очень сильно везло с хорошими людьми, помогавшими мне, причем на самых разных уровнях, иногда даже на уровне большого начальства. И часто не просто помогали, но спасали жизнь и выручали в самых тяжелых случаях. Если бы не они, меня просто бы давно не было! О некоторых я дальше, хотя бы кратко, расскажу.
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
150 Кстати, через двадцать лет, когда я был уже профессором философского факультета МГУ и заведующим отделом диалектического материализма, логики и философских вопросов естествознания журнала «Философские науки», а Дмитрий Павлович Горский был членом редколлегии журнала по моему отделу, мы с ним приятельствовали. Но он, конечно, не помнил о нашей столь давней встрече, а мне незачем было ему напоминать.
Проблема сознания
Как я уже говорил, мое «одиночество» в Донецке было весьма полезным, тем более что главный мой философский интерес определился пусть не совсем ясно, но уже в первый год преподавания психологии в школе. Для этого, конечно, были и более глубокие источники — особо значимые события собственной жизни. Мой главный интерес был, если говорить кратко: «Проблема сознания». Как он возник?
Во время войны, особенно на фронте, я не раз попадал в экстремальные ситуации, когда надо было что-то сделать во что бы то ни стало, а сил не было и веры не было в то, что смогу, но после мучительных усилий вдруг получалось, и я сильно удивлялся самому себе.
Вот пример. Это произошло в Белоруссии летом 1944 года во время знаменитой наступательной операции «Багратион». После затянувшегося до поздней ночи боя нам не удалось даже часа поспать. Подъем! И марш-бросок на 30 километров по песчаным белорусским дорогам в «полном боевом». Это означает, что помимо автомата и патронов в двух дисках и еще около килограмма россыпью, двух гранат, продзапаса, включая большую банку американской тушенки, разных солдатских вещей в рюкзаке, саперной лопатки, шинели, плащ-палатки и т.д. — всего на тебе навьючено килограммов 15, если не больше. Хорошо еще старшина сдал противогазы куда-то в батальонный склад своему дружку.
В таких переходах под такой нагрузкой я еще не участвовал. И мне тогда было 15 лет. Первые десять — двенадцать километров я выдержал. Помню, забрезжил рассвет и у меня начались проблемы: почувствовал сильно нарастающую усталость, тяжесть дыхания, и с каждым шагом всё хуже и хуже; и вот уже явно нет никаких сил, последние шаги, сознание мутится, Последний шаг, всё! Больше не могу; и тут я вдруг увидел в уме картину, как я упал, старшина толкает меня сапогом «поднимайся», комвзвода ругается матом. В самом деле: что делать? Не тащить же меня на носилках, и оставить нельзя, взвод остановился, сейчас придут смотреть на меня остальные... Это — невозможно! Какой жуткий позор! Какой ужас! Что-то происходит со мной, я, не замечая, делаю еще шаг, потом еще один шаг, а потом как бы можно идти дальше, и через минуту-другую ты опять начинаешь чувствовать свои силы. Короче, у меня было еще потом и третье дыхание, но я достойно выдержал марш-бросок. Более того, дойдя до указанной деревушки, мы с ходу выбили из нее немцев, хорошо окопались и только после этого упали на землю, закурили...


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
В чем же дело? Значит, мой организм имел силы, обманывал, ослабил сознание, 151 волю? Зачем? Где же они таятся, эти силы, и как их взять, когда доходит до края? На фронте не до размышлений такого рода. Пронесло, и ладно! Но что-то застревает в сознании, незримо повышает веру в себя.
Приведу еще один показательный пример. После неудачной атаки сильно поредевшую в боях роту пустили в обход укрепленной позиции по болоту, считавшемуся малопроходимым, — открытая местность метров триста, за ней лес. Дело было в начале марта 1945 года, в Восточной Пруссии. Только мы прошли метров 50, как из леса ударил пулемет. Рядом упал один, другой, третий, и мы все дружно бросились в болото. Помню, как мне за шиворот стала затекать ледяная вода. Начало марта, ночью еще заморозки. Мы пролежали в болоте два часа, пока не стемнело. Шевелиться особенно нельзя, сразу по тебе врежут. Пулеметчик был один, но его хватало на всех. Человека три, нетерпеливые, были сразу убиты. И теперь вопрос: что было бы сейчас с вами или со мной, если бы мы пролежали в таком болоте хотя бы 15 минут?
Когда стемнело, мы рванули вперед, конечно, прыгали, махали руками, мчались изо всех сил на позиции, куда мы должны были выйти, но там располагались уже наши солдаты, и они не пожалели для нас ударной выпивки. В роте оставалось около 30 человек, все были на виду пару дней. Никто не заболел! Я собрал потом множество подобных фактов, не только времен войны, — ясное свидетельство огромных жизненных ресурсов, до которых наше сознание не может добраться, хотя временами оно и способно творить чудеса. Дело ведь не только в физических силах, а, главное, в нравственных, духовных силах, которых нам так часто недостает. Однако мы хорошо знаем многие факты великих духовных подвигов, совершенных известными личностями. Значит, такие силы тоже реальны, они, несомненно, существуют.
Конечно, высокие духовные ценности представлены в системе культуры, хорошо всем знакомы, но речь идет не просто о знании, а о реализации их в своих убеждениях и действиях, что способны совершать лишь конкретные личности. И такого рода действенные высокие идеи и ценности тоже хранятся не где-то в горних высях, а опять же в нашем бренном теле и нашем целеполагающем сознании, в нашем Я.
Вот вам и «проблема Сознания», взятая во всей ее исключительной многомерности, органически включающая связь с нашей биологической историей, генетикой, телесностью и мозгом, а также вместе со всеми социальными эволюциями и революциями, мировой культурой, этническими, экзистенциальными, национальными, религиозными, этическими, политическими, экономическими, технологическими и др. особенностями, в единстве со всем этим многообразием. Хочу подчеркнуть, что проблема сознания должна осмысливаться в неразрывной взаимосвязи индивидуального и общественного сознания. Это вопрос принципиальный важности.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
152 Разумеется, определяя для себя проблему сознания, я отдавал себе отчет в ее
чрезвычайной сложности, многомерности и необходимости выбирать один аспект, который не закрывал бы, однако, всё проблемное поле сознания и позволял бы ясно видеть его, а затем переходить к другим ее существенным аспектам и углублять осмысление проблемы сознания в целом.
Я выбрал классические вопросы связи сознания и мозга. Но они тоже оказались весьма широкими и сложными, требовали серьезного изучения нейрофизиологии.
После долгих размышлений я, наконец, сформулировал приемлемую тему диссертации, которая сегодня звучит непривычно, но составляла в те годы предмет реального и сравнительно оригинального исследования: «Анализ-синтез как всеобщая форма отражательной деятельности мозга». Речь шла о соотношении категорий анализа и синтеза в философии (теории познания), логике, психологии и нейрофизиологии (в учении И. П. Павлова эти категории выполняли важную объяснительную функцию в управлении организмом и мозгом). Тем самым я пытался раскрыть особую роль аналитико-синтетической деятельности мозга — как на уровне познавательных процессов, так и на уровне психической деятельности мозга, управляющей целеполаганием, саморегуляцией и напряжением воли.
«Хрущевская оттепель»
Надо признать, что «хрущевская оттепель» заметно оживила философскую жизнь, появились проблемы, которые ранее считались нежелательными, расширился диапазон их интерпретации. Это особенно ярко проявлялось в области теории познания, логики, философских вопросов психологии, ряда аспектов проблемы сознания и др. Большую роль сыграло издание «Философской энциклопедии», главным редактором которой числился академик Константинов, но вся работа, как мы знали, лежала на плечах его заместителя Александра Георгиевича Спиркина с его друзьями и коллегами. Статьи энциклопедии активно обсуждались, вызывали, как правило, острый интерес. У Спиркина были большие неприятности и споры с Константиновым, но ему часто удавалось пробивать такие нестандартные статьи. В этой энциклопедии я прочел известную статью Э. В. Ильенкова «Идеальное»1, которая произвела на меня большое впечатление, стала стимулом моих размышлений и в дальнейшем основой известной дискуссии с автором.
Большое оживление философской жизни произошло в наших так называемых странах народной демократии. Там стали выходить интересные философские журналы, особенно в Польше, где они всегда скользили по самому краю марксизма, а тут уж совсем начали «срываться с цепи»; их, правда, временами охолаживали. Академический журнал «БШсНа РЫ1о8оАс2па» для меня был весьма интересен,
Ильенков Э. В. Проблема идеального И Философская энциклопедия: в 5 т. Т. 2. М.: Советская энциклопедия, 1962.


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
в нем широко освещались вопросы эпистемологиии и методологии науки с пози- 153 ций логического позитивизма, идей Рассела, Вттгенштейна, Поппера, крупных польских специалистов по логике. На социальные темы там витийствовали Ежи Бауман и другие свободомыслящие фигуры. Я выписывал этот журнал и внимательно читал многое с большим интересом, но всё же нередко под привычным критическим углом.
Дело в том, что я неплохо знал украинский язык и мне легко было освоить славянские языки: быстро научился читать не только на польском, но и на чешском, словацком, болгарском и даже на сербском. Сразу стал выписывать и читать все эти философские издания. Было весьма полезно: всё же другая жизнь, другая ментальность. Хотя они старались, особенно болгары, идти с советскими товарищами нога в ногу, но не всегда получалось. В журналах чаще всего у чехов велись более свободные дискуссии, у болгар широко обсуждалась проблема психики и мозга, я принимал в них участие. Это была тоже неплохая выучка. Ведь я (и, думаю, мои сверстники) почти ничего не знал тогда о современной западной философии, а тут всё же были многие, часто существенные сведения.
Более того, у нас на волне «хрущевской оттепели» возникла новая тенденция — деловой критики различных конкретных направлений западной философии. Но критикуя «буржуазных философов», авторы обычно подробно излагали их учения и тем самым знакомили с их содержанием, расширяя наш философский кругозор. У представителей постпозитивистского движения, занимавшихся методологией науки, было немало рациональных положений, которые облекались в марксистскую форму и использовались уже в виде «наших» эпистемологических концепций. Это сыграло важную положительную роль. Значительный вклад в вопросы методологии и гносеологии внес профессор Павел Васильевич Копнин, ставший в то время лидером этого направления; следует также отметить заслуги в этом плане ленинградского профессора Виктора Александровичах Штофа, многих других авторов, успешно развивавших это важное направление.
С начала шестидесятых в Институте философии возник сектор под руководством В. А. Лекторского, который успешно развивал вопросы теории познания, опираясь на деятельностный подход. Вокруг него, опубликовавшего еще в середине 60-х свою известную книгу о проблеме субъекта и объекта2, собралась группа очень способных исследователей. В ней был и Э. В. Ильенков, приобретший своими работами по диалектической логике и проблеме идеального значительный авторитет.
Важно сказать, что со второй половины 50-х в западной философии позитивистского направления начался распад знаменитого «Венского кружка» (Гемпель, Карнап, Шлик, Фейгл и др.) — школы логического позитивизма. Она категорически отрицала онтологическую и вообще метафизическую проблематику в философии науки, занимала радикальную позицию физикализма (все подлинно научные
Лекторский В. А. Проблема субъекта и объекта в классической и современной буржуазной философии. М., 1965.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
154 знания должны сводиться к физическому, психология — раздел физики, классическая психофизическая проблема — это псевдопроблема в силу ее онтологической сути). В 1958 году вышла знаменитая статья Герберта Фейгла «Физическое и ментальное», порывавшая с «Венским кружком» и открывавшая широкую дорогу так называемому постпозитивистскому движению, с его реабилитацией и актуализацией онтологической и метафизической проблематики в науке (интересно, что в этом же году вышла и моя первая статья по кандидатской диссертации). С работы Фейгла начался тот этап развития аналитической философии, в центре внимания которого встала именно психофизическая проблема, чаще всего в виде ее конкретизации как «Сознание и мозг», «Психическое и мозг» (Mind-Brain Problem) — тема очень близкая к тому, что меня интересовало с самого начала.
Счастливый 1957 год!
Работая в школе, я много читал, преподавание слесарного дела шло мне на пользу, освежало и обостряло мой ум. Я интересовался не только сознанием, но и многими другими проблемами. В самом начале 1957 года в «Вопросах философии» проходило обсуждение проблемы соотношения категорий необходимости и случайности. Меня, конечно, остро интересовала столь близкая судьбе солдата тайна случайности (жизни и смерти на войне).
Я часто думал об этом, перечитал многое и написал статью «К вопросу об определении категории случайности». Мне приходилось множество раз посылать свои статьи в разные издания, но большей частью мне даже не отвечали. На этот раз я был в плохом настроении, набрался наглости и послал впервые эту статью прямо в журнал «Вопросы философии», который выходил тогда 6 раз в год. Разумеется, без малейшей надежды! И скоро забыл об этом. Но вот примерно через полтора-два месяца я открываю почтовый ящик и вижу письмо со штампом журнала «Вопросы философии». Это был шок. Открываю с замирающим сердцем и читаю (помню до сих пор наизусть): «Дорогой товарищ Дубровский, извините, не знаем вашего имени и отчества. Ваша интересная статья обсуждена на редколлегии и принята к печати. Она будет опубликована в № 3 нашего журнала за 1957 год. Сообщите, пожалуйста, над чем вы работаете, что бы хотели написать для нашего журнала. С уважением, зав. отделом Г. Гургенидзе».
Можете представить, что для меня, преподавателя слесарного дела, означало это письмо! Оно окрылило, удвоило силы. И что с тех пор для меня значило имя «Гургенидзе»!
Я с нетерпением ждал журнала, и он, наконец, оказался в моих руках3. Это радостное событие совпало с другим, еще более радостным. Во всех высших учебных заведениях ввели преподавание философии. Меня, как единственного
Дубровский Д. И. К вопросу об определении категории случайности // Вопросы философии. 1957. №3. С. 217-220.


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
специалиста, взяли всё-таки на кафедру философии Донецкого медицинского 155 института. Остальные преподаватели философии были с кафедр истории КПСС, политэкономии, из партработников. Меня загрузили с головой, и я с энтузиазмом читал по три-четыре лекции в день и вел еще семинары. Сбылась пятилетняя мечта преподавать философию.
И еще одна неожиданная удача. Партком назначил меня руководить семинаром по философии среди профессоров-клиницистов. Тогда это была для них обязательная форма повышения марксистской идейности. Но кто они были такие? Оказалось, что это — знаменитые, выдающиеся советские терапевты. Во время не столь давней кампании по «делу врачей» они были изгнаны с ведущих кафедр Москвы, Киева и Харькова. Некоторое время они оставались без работы. А наш директор мединститута А. М. Ганичкин, друживший с первым секретарем Донецкого обкома партии, быстро сообразил и, не теряя времени, с его помощью их подобрал, дал им хорошие квартиры, создал все условия, сделал заведующими кафедрами (начальству ведь тоже нужны хорошие врачи!). Так в Донецке появилась блестящая плеяда профессоров, кстати, авторов основных учебников по терапии для медицинских институтов. И меня назначили учить их философии. Это были очень солидные личности, пользовавшиеся в советской медицине большим авторитетом, и они взирали на меня, невзрачного, неряшливо одетого молодого человека, с плохо скрытым презрением, почти как на пустое место (но были обязаны подчиняться требованиям власти, изучать марксизм, никуда не денешься, хлебнули унижения и горя предостаточно).
Я понял, что мне предстоит, и хорошо подготовился. Предложил им тему, согласованную мной не без труда в парткоме: «Философские и методологические вопросы медицинской диагностики». Это ведь вопросы анализа клинического мышления, их родное дело. Вначале они удивились, что могут быть такие занятия по марксизму. Но потом обрадовались, и дело пошло. На каждом семинаре я ставил интересные вопросы, разгорались дискуссии. Скоро они прониклись ко мне уважением и добрыми чувствами, приглашали на консилиумы, где разбирались сложные случаи болезни и выздоровления. Это были люди высокой культуры, знатоки живописи, художественной литературы, искусства — профессора Воронов, Губергриц, Франкфурт и несколько других менее известных, был и один психиатр, профессор Сливко. Я вел этот семинар 11 лет и прошел у них блестящую школу не только клинического мышления и практики, но и глубокого изучения человеческого сознания во всех его ипостасях.
Надо сказать, что у меня лично был в 1948 году опыт преодоления тяжелейшей болезни — туберкулеза легких и одновременно туберкулеза позвоночника, — считавшейся тогда неизлечимой, еще не было антибиотиков. Меня из Киева, где я начал в сентябре учиться на втором курсе и попал в туберкулезную клинику, привезли домой в Мелитополь (сам уже не мог ходить), привезли, по существу, умирать. Я нашел способ победить эту болезнь и через два с половиной месяца вернулся в Киев и успел сдать экзаменационную сессию. Этот случай мы тоже обсуждали


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
156 с моими учителями по медицинской части. Я показывал им свои справки и описания болезни, выданные мне из больницы (они у меня хранятся до сих пор). В их многолетнем опыте, оказывается, тоже были такие случаи. О моих медицинских университетах и о процессе преодоления мной туберкулеза легких и позвоночника я подробно написал в своих «Воспоминаниях»4, так как считал, что это может быть полезным для моих детей и внуков. Кроме того, такой личный опыт, когда человек оказывается на пороге смерти, безусловно, имеет отношение к существенным вопросам проблемы сознания, прежде всего к ее экзистенциальным аспектам.
1957 год был для меня счастливым. Мало того что опубликовали статью в «Вопросах философии» и я стал преподавателем института, мне еще после пятилетней жизни по углам с неопрятными, шумными соседями дали восьмиметровую комнату в коммуналке. Какое счастье! И самое главное, самое важное, самое счастливое — я женился на замечательной девушке, моей студентке старшего курса Евгении Петровне Ковалевой. Теперь началась совсем уже другая жизнь!
Я настойчиво, систематически работал над кандидатской диссертацией, выписал «Журнал высшей нервной деятельности», изучал учебники по нейрофизиологии, посещал лекции профессоров института.
В 1958 году вышла моя статья, в которой излагались основные результаты диссертации5. Несколько раз я переписывал ее текст, так как не знал точно, какой диссертация должна быть по форме, и хотел сделать ее лучше по структуре и по содержанию. Закончил ее осенью 1959 года и пытался подать к защите на философский факультет Киевского университета. Там ее обсуждали на двух кафедрах, потом на кафедре философии Института усовершенствования преподавателей, потом в Киевском педагогическом институте, посылали в какие-то места на рецензии. Всё это длилось больше двух лет. Мне возвращали ее с одним и тем же приговором: работа не философская, обращайтесь к физиологам. Без малейших надежд, я обратился к ним, и, к большому удивлению, это сразу решило все вопросы. Решило, благодаря поддержке директора Института высшей нервной деятельности, вице-президента Академии наук Украины Александра Федоровича Макарченко, который нашел время вникнуть в содержание диссертации, решительно одобрил ее, позвонил самому ректору Киевского университета с укором, что его болтуныфилософы не дают хода важным для науки работам, что с этим надо разобраться (мне об этом рассказал Николай Горбач, старший научный сотрудник института, правая рука Макарченко, которому он поручил быть вторым оппонентом по диссертации; мы с ним потом стали друзьями и сотрудничали по методологическим вопросам нейрофизиологии). В итоге ровно через два месяца, летом 1962 года, я защитил диссертацию. Сильно повезло! Замечательный был человек Александр Федорович Макарченко, я так ему благодарен!
Дубровский Д. И. Воспоминания. М.: Канон+, 2010.
Дубровский Д. И. Анализ-синтез как всеобщая форма отражательной деятельности мозга // Труды Сталинского медицинского ин-та им. А. М. Горького. 1958. Т. XI. С. 18-25.


157
Научный совет по кибернетике при Президиуме Академии наук. Встреча с Геннадием Сардионовичем Гургенидзе
Сразу после кандидатской диссертации я взялся за докторскую. У меня не было руководителя. Придумал уже более широкую тему: «Философский анализ психофизиологической проблемы», которая охватывала ставшие весьма актуальными вопросы нейрокибернетики и информатики. Тогда академик Аксель Иванович Берг создал при Президиуме Академии наук Научный совет по кибернетике. Ему удалось реабилитировать кибернетику, которая тоже имела клеймо чуждой нам науки. При Совете была организована философская секция, которую возглавил профессор Борис Владимирович Бирюков, важную роль в ней играл Александр Георгиевич Спиркин и их активный помощник по всем вопросам Ефим Геллер. Для меня очень важен был этот Совет, а главное, я должен был, наконец, лично познакомиться с дорогим моему сердцу Гургенидзе.
Я собрался и поехал в Москву, встретился в редакции с Гургенидзе, и мы быстро подружились — еще одна очень большая удача в моей жизни! Геннадий Сардионович Гургенидзе был, без преувеличения, выдающейся личностью. Он прошел войну с первого дня до конца, от рядового бойца до майора, заместителя командира полка, был трижды ранен, награжден многими орденами, но очень долго скрывал это от меня. Он сочетал в себе исключительную скромность и доброжелательность с жесткой принципиальностью в вопросах науки и философии. Он не был ни кандидатом, ни доктором наук, хотя по своей эрудиции и глубине философских знаний мог бы легко стать и тем и другим. Но он пользовался в «Вопросах философии» непререкаемым авторитетом, мог выступать против главного редактора, резко спорил с академиками, убедительно аргументировал, и только благодаря его принципиальности и настойчивости в журнале увидели свет статьи таких выдающихся, тогда опальных ученых, как Николай Александрович Бернштейн и Владимир Павлович Эфроимсон.
Гургенидзе находил и публиковал в журнале многих молодых провинциальных философов (взять хотя бы мой пример), весьма часто он долго и настойчиво работал с ними, не жалея времени и сил, доводя статью до публикации. Какой огромный, повседневный, бескорыстный труд, не получавший должной оценки! Можно назвать немало ведущих нынешних философов, которым Гургенидзе открыл дорогу в большую философскую жизнь. Наблюдая в течение многих лет его подвижнический труд, я глубоко убежден, что он сделал для развития нашей философской мысли гораздо больше множества посредственных профессоров с их многочисленными аспирантами. И я хочу, чтобы имя Геннадия Сардионовича Гургенидзе помнили и чтили!
Редакция журнала «Вопросы философии» размещалась тогда на первом этаже Института философии на Волхонке. Гургенидзе помог мне познакомиться со многими очень интересными людьми. Сначала это был Лёва Баженов и его друзья, занимавшиеся философскими вопросами науки, ставшие уже вполне
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
158 профессиональными исследователями, у которых можно было многому поучиться. И конечно, я сразу познакомился со Спиркиным и Бирюковым, тоже при участии Гургенидзе, с которым они давно дружили. С тех пор я тесно сотрудничал с философским сектором Научного совета по кибернетике при Президиуме Академии наук, и это была еще одна большая удача, открывшая новый этап моей философской жизни.
Трехкратная защита докторской диссертации. Начало дискуссии с Э. В. Ильенковым
Я завершил работу над диссертацией в конце 1967 года. При ее подготовке мне оказывал большую поддержку Совет по кибернетике. В ней анализировались категории физиологического и психического, на основе предложенного мной информационного подхода решался вопрос о характере связи психических процессов, сознания с деятельностью мозга, т.е. наиболее важный вопрос психофизической проблемы, по которому у нас шли тогда горячие дискуссии. Ряд наших видных философов считали, что для объяснения сознания с позиций диалектического материализма психофизиологическая проблема неуместна; сознание — сугубо социальное явление, а его пытаются биологизировать. Такую позицию как раз активно защищали Михайлов и Ильенков. Но главное место в диссертации отводилось обоснованию связи явлений субъективной реальности с мозговыми процессами, управляющей и организующей функции психических процессов, психической причинности как виду информационной причинности и задачам расшифровки мозговых нейродинамических кодов явлений субъективной реальности.
Диссертация была рекомендована к защите Научным советом по кибернетике. Оппонентами назначили Спиркина и Бирюкова. Отзыв и рекомендацию к защите прислали академик П. К. Анохин и председатель секции медицинской кибернетики совета, академик В. В. Парин, а при поддержке Гургенидзе — и академик Б. М. Кедров. Тогда докторские диссертации можно было защищать только в Москве, Ленинграде, Киеве и Ростове-на-Дону. Я выбрал Ростов, как город близкий к Донецку.
После некоторых проволочек, связанных с позицией ректора Ростовского университета Ю. Жданова, и обсуждений диссертацию приняли к защите. Третьим оппонентом назначили заведующего кафедрой нейрофизиологии Ростовского университета, профессора Александра Борисовича Когана — крупного специалиста по нейрокибернетике (после его смерти в Ростове создали Институт по нейрокибернетике, названный его именем). Председателем диссертационного совета в Ростове был профессор Михаил Михайлович Карпов, специалист по методологии науки, который весьма одобрительно относился к моим работам. Но в совете было много ярых сторонников Ильенкова, занимавшихся социальной проблематикой, которым вся эта нейрофизиология, кибернетика была глубоко чуждой. Среди них был только один специалист социального профиля, который


159
поддерживал меня, человек весьма авторитетный в Ростове и в Москве — профессор Всеволод Евгеньевич Давидович.
В общем, всё складывалось терпимо. Но надо же! Ровно за два месяца до защиты в «Вопросах философии» вышла моя статья «Мозг и психика. О необоснованности отрицания психофизиологической проблемы», посвященная критике позиции Ф. Т. Михайлова и Э. В. Ильенкова6. А в следующем номере журнала, накануне защиты, вышла статья Ильенкова7, в которой он, отвечая на критику, в ряде случаев не пренебрегал аргументами идеологического характера. Моя статья вызвала бурю негодования в Ростове. Ведь Ильенков для студентов, многих преподавателей и для самого Жданова был тогда кумиром, самым прогрессивным творческим философом, его недавно слегка потрепали в своих выступлениях представители крайне догматического марксистского крыла. А тут какой-то доцентик из Донецка посмел нападать со всякими инсинуациями... Народ дружно организовался, настроился провалить меня во что бы то ни стало.
Большой зал был набит до отказа, защита длилась около 8 часов, какие только антимарксистские ярлыки на меня не навешивали. Но противники умели хорошо считать и видели, что я всё равно соберу достаточное число голосов. И тогда они решили нокаутировать меня проверенным способом. Один из членов совета бросил в урну лишний бюллетень, а счетная комиссия скрыла это. По правилам надо было объявить об этом и заново переголосовать. А зачем? Он ведь и так проходит с двумя голосами. Отсидели 8 часов, пора в ресторан, стол давно накрыт. Тогда это было священным долгом диссертанта. Все члены совета, и сторонники и ругатели, пили за мое здоровье, поздравляли. А назавтра в 9 утра в обкоме партии уже лежало письмо о нарушениях при защите правил ВАК и об антимарксистской диссертации Дубровского. Уже в середине дня срочно был собран совет, притащили одного, еле передвигающего ноги, кого не было вчера, а кого-то «забыли» пригласить, и после краткого обсуждения устроили переголосование и провалили меня одним голосом. Это произошло в конце декабря 1968 года.
Но, как показало голосование, у меня было тоже много активных сторонников, они подняли шум, дошедший до Москвы. Короче, через месяц собрали еще раз совет и отменили оба голосования. Признали защиту несостоявшейся. Меня вызвал Жданов и сурово посоветовал забрать диссертацию и защищаться в Москве: тут вас точно провалят. Я наотрез отказался. Примерно через месяцполтора назначили третью защиту. Она была самой «веселой», длилась 6 часов. Противники строго соблюдали продуманный порядок выступлений, и каждый обвинял меня по очередному пункту моей антимарксистской позиции. Но опять не вышло. Снова я получил лишних два голоса. Снова пришлось устраивать банкет.
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
Дубровский Д. И. Мозг и психика. О необоснованности отрицания психофизиологической проблемы И Вопросы философии. 1968. №8. С. 119'135.
Ильенков Э. В. Психика и мозг (ответ Д. И. Дубровскому) // Вопросы философии. 1968. №11. С. 145-155.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
160 Я по-солдатски выпил разом почти стакан водки: Всё! Но ошибся. Меня достали, теперь уже в ВАКе, послали большую «телегу» на 22 страницы машинописи, вызвали туда еще на одну защиту. Но там всё прошло быстро и гладко.
Я, наверное, занял слишком много внимания у читателей этой защитой. Ведь уже писал о ней раньше. Но поскольку это моя, так сказать, итоговая статья, на 92-м году жизни, то хотелось бы о ней напомнить, ибо она ярко характеризует атмосферу того времени, философские баталии, марксистские страсти и убеждения массы вузовских преподавателей. Тем более эта история имела долгое продолжение, дошла из «60-летия» прошлого века до конца «двадцатилетия» этого века. Тоже любопытный феномен, заслуживающий внимания.
До сих пор апологеты Ильенкова в своих ежегодных сборниках «Ильенковские чтения» называют меня «биологизатором», «позитивистом», «вульгарным материалистом» и еще похлеще: «Дубровский и его сторонники создали некий абрис современной криптопозитивистской софистической гносеологии... в рамках которой все идеалы и ценности латентно сводились к текучим, мимолетным и субъективным психическим феноменам»8.
Два главных пункта дискуссии с Э. В. Ильенковым и две фундаментальные философские проблемы
После защиты диссертации редакция «Вопросов философии» продолжила нашу дискуссию с Ильенковым. Было опубликовано около десятка статей, причем большинство авторов однозначно поддерживали мою позицию.
До сих пор, однако, содержание дискуссии часто излагается превратно, мне приписывают явно абсурдные положения. Например, в Википедии изложение моей позиции дается в интерпретации Ильенкова, и вы можете там сегодня прочесть, что «теория Дубровского ведет к превращению нейрофизиологии в орудие селекции детей и к построению общества по модели Олдокса Хаксли в “Прекрасном новом мире”, а не коммунистического общества по модели Маркса и Ленина»9. И конечно, мои оппоненты легко и торжествующе опровергают мою позицию. Даже на сайте Института философии вопросы дискуссии изложены не вполне корректно. Поэтому я хочу точно воспроизвести два основных положения моей позиции и, соответственно, два пункта, по которым я критиковал Ильенкова и Михайлова:
1. Необоснованность отрицания психофизиологической проблемы, которую они считали «пережитком позитивизма»; доказательство ее важного значения для защиты материалистической позиции и для объяснения существенных свойств психических явлений (в подтверждение приводились общепринятые
Ильенковские чтения. Материалы XVIII междунар. конф. Белгород 28-29 апреля 2016.
Белгород: Издатательский дом «Белгород», 2016. С. 53.
Дубровский Д. И. Википедия. «Дискуссия». Раздел 2.1.


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
фундаментальные результаты научных исследований). Всё это являлось общим 161 местом даже в те времена. О чем здесь дискутировать? Правда, наряду с этим я подчеркивал, что на современном уровне научного знания психофизиологическая проблема выступает «как задача исследования нейродинамического кода субъективных явлений, как задача познания специфических закономерностей информационных процессов в головном мозгу»10 11. Это положение, конечно, могло вызвать критическое отношение, но мои оппоненты его не обсуждали.
2. В формировании личности, в ее развитии необходимо учитывать роль генетических факторов, определяющих ряд ее индивидуальных особенностей и их влияние на развитие задатков, формирование характера, успехов в обучении и т.п. (опять же, вроде бы не о чем спорить). Но мои оппоненты изображали мою позицию так, будто я вообще подменяю социальное биологическим, отрицаю решающую роль культуры, воспитания, социальной среды (т.е. приписывали мне заведомый нонсенс). Тем не менее по второму вопросу у нас остался предмет для дискуссии, так как я признавал, а Э. В. Ильенков категорически отрицал роль биологических, генетических факторов в формировании личности. Известна его знаменитая фраза, что формирование личности есть исключительно социальный процесс на «все 100%, а не на 90 и даже не на 99%»п. К тому времени был уже расшифрован генетический код, присуждена за это Нобелевская премия, накоплен огромный материал по генетике человека. Но всё это для него не существовало.
Изложенные вопросы дискуссии сами по себе, как легко увидеть, не представляли особого научного интереса. Но они имели важное значение в том смысле, что за ними возвышались фундаментальные философские проблемы, которые по-разному оценивались и решались нашими сторонниками. Именно эти фундаментальные проблемы продлевали дискуссию и сохранили ее актуальность до сих пор (за последние 10 лет было опубликовано более двух десятков статей, касающихся нашей дискуссии, из них многие в журнале «Вопросы философии»12).
Коротко обозначу эти фундаментальные проблемы. Первая из них это биосоциальная проблема — широкий комплекс вопросов о связи, взаимообусловленности природного и социального, причем не только в формировании личности, но в истории возникновения социума, во всем социальном развитии, в нынешнем неуклонном обострении глобальных проблем нашей цивилизации и ее мрачной перспективы. Это — ключевая, судьбоносная проблема нашего времени.
Во времена дискуссии с Ильенковым у нас в философии и в общественном сознании доминировала, как известно, крайняя социологизаторская установка, ярким выразителем которой он как раз и являлся. Всё определяется социальными причинами, государством, деятельностью партии, марксистской идеологией, общественными организациями, социальным управлением и воспитанием.
10 Дубровский Д. И. Мозг и психика. С. 126.
11 Ильенков Э. В. Психика и мозг (ответ Д. И. Дубровскому). С. 149.
12 См.: Вопросы философии. 2010. №8; 2013. №3; 2013. №9; 2013. № 11; 2015. №3; 2020. №7 и др.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
162 Человек — властелин природы, он продукт всей этой деятельности, воспитание — демиург личности, оно формирует из него строителя нового мира. При чем тут генетика?
Но разве неясно, что отрицание роли генетических, природных факторов в формировании личности означает не только разрыв с наукой, но и средство оправдания тотальной уравниловки. Все одинаковы от рождения, и государство из любого сделает такую личность, какая ему нужна. Генетика же свидетельствует, что каждый из нас уникален от рождения и что эта исходная уникальность есть фундаментальная ценность, ибо в процессе социализации, формирования личности она обусловливает неповторимый набор способностей и возможностей социальной жизнедеятельности и может упрямо противостоять нежелательным социальным воздействиям. Получается, что генетика — препятствие на пути марксистской программы формирования личности и на пути преобразования природы. Она ограничивает, а нередко и посрамляет широковещательные цели и действия партийного руководства.
И тут естественно возникает вопрос о причинах варварского разгрома отечественной генетики (занимавшей лидирующее место в мире), произведенного в 1948 году Лысенко на знаменитой сессии ВАСХНИЛ. Его доклад был одобрен Сталиным. Безусловно, это была продуманная и тщательно подготовленная акция. Надо помнить, что при поддержке партийных органов в нее внесли большой вклад философы — подручные Лысенко в лице таких фигур, как Презент и др., которые обосновывали разгром генетики высокими идеологическими соображениями. И нельзя забывать, чего это стоило советской науке! Выдающиеся генетики были не только изгнаны из своих институтов, но многие из них оказались в лагерях, в тюрьмах и были уничтожены, как великий генетик, директор Всероссийского института растениеводства, академик Николай Иванович Вавилов, а до этого, надо помнить, были расстреляны директор Медико-генетического института С. Г. Левит и выдающийся генетик Н. К. Беляев. Число таких примеров можно продолжить.
Радикальная социологизаторская установка с ее принципом всесилия общественного воспитания принижала личность, отнимала свободу целеполагания. Всё определяет всемогущий Воспитатель. Но хорошо известно, что непременными факторами формирования личности являются самовоспитание, самопознание, самосовершенствование, основанные на принципе свободы воли. И здесь перед нами встает вторая фундаментальная проблема — проблема индивидуального сознания и его связи с общественным сознанием.
Безусловно, общественное сознание программирует во многих отношениях индивидуальное сознание, но, с другой стороны, индивидуальное сознание создает широкие возможности ценностных и смысловых новообразований, которые могут в дальнейшем обрести статус общественного сознания. Во всяком случае, все новые идеи первично возникают в форме субъективной реальности отдельной личности, выражаются вначале от 1-го лица, имеют автора; они проходят


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
часто сложную обработку на уровне аутокоммуникации, приобретают ясную ело- 163 вескую форму выражения от 3-го лица, передаются затем во внешние коммуникативные контуры, где определяется их интерсубъективный статус, а возможно, и качество истинности.
Но это только одна сторона дела. Особенно важны вопросы социальной действенности сознания, действенности новых идей. Она осуществляется только в форме активности индивидуальных сознаний, убеждениями, волей конкретных личностей. Здесь — широкий комплекс вопросов, требующих основательного анализа, от которого зависит глубокое понимание проблемы сознания в целом и дальнейшая разработка ее чрезвычайно актуальных для нашего времени вопросов.
Проблема индивидуального сознания была для меня одним из центральных пунктов дискуссии с Ильенковым. Дело в том, что он, как и многие его сторонники, твердо считал, что проблема индивидуального сознания не является философской, что это сугубо психологическая проблема. Всё вершит общественный субъект («народ», «класс» «партия»). Что значил «индивидуум»? Если он в чем-то выпадал из «народа», «класса», «партии», он просто переставал существовать. Философской является только проблема общественного сознания, предметом изучения тут являются нормы и формы культуры, сущность социальных процессов, социальной практики, а не какие-то психологические состояния и мимолетные переживания типа ощущений, восприятий или эмоций.
Проблема идеального.
Объективная реальность и субъективная реальность
Отрицание Ильенковым философского статуса индивидуального сознания связано с его концепцией идеального и определяет основные разногласия в нашей дискуссии. Его позиция во многом напоминала мне своего рода «марксизированный» вариант концепций Платона и Гегеля. Идеальное истолковывалось как всеобщая и необходимая форма деятельности человека, как объективная «схема предметной деятельности», независимая от сознания индивида, но управляющая им. Поэтому все чувственные отображения или эмоциональные состояния, мимолетные мысленные догадки или решения, более того, умозаключения данного индивида не являются идеальными. Но тогда они должны быть названы материальными. И замечу, что всё это Ильенков обязан был относить и к самому себе, к своим мимолетным и не мимолетным мыслям и к своим личным убеждениям о природе идеального. Иначе выходит, что он — некий Супер-Мыслитель с особым устройством своего сознания, избранник Абсолютной Идеи Гегеля.
Именно исходные посылки концепции идеального у Ильенкова выглядели, на мой взгляд, недостаточно четко определенными в плане соотнесения и различения марксистского, материалистического и платонистского, идеалистического подходов к проблеме сознания.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
164 С конца 60-х вплоть до начала нашего века дискуссии по проблеме идеального то вдруг вспыхивали, то угасали. В них принимали участие многие известные философы и психологи: И. С. Нарский, В. Н. Сагатовский, В. С. Тюхтин, М. Лившиц, А. Я. Пономарев, Л. А. Абрамян и др. А в 2000 году вышла книга К. Любутина и Д. Пивоварова, в которой они объявили, что на основе критического рассмотрения концепций Ильенкова, Дубровского и Лившица они создали «синтетическую теорию идеального», объединяющую сильные стороны концепций трех авторов, и таким образом решили проблему идеального. При этом они выступают против «нематериальности идеального», оно определяется как «система операций» в смысле, близком к концепции Бриджмена, на которого они и ссылаются, посвящая ему целый раздел книги. На мой взгляд, всё это не выдерживает элементарной критики, что я попытался показать13.
Теперь кратко напомню о моей концепции идеального. Она прямо заявляет, что служит защите материалистической позиции и объяснению ключевых вопросов проблемы сознания. Отсюда исходная посылка: если материальное есть объективная реальность, то противоположное понятие идеального должно означать субъективную реальность и тем самым призвано выражать специфическое и неотъемлемое свойство сознания. Само качество субъективной реальности требует основательного осмысления, и прежде всего в том отношении, что оно — персонально и что только оно удостоверяет существование личности для нее самой. Вне этого качества не может быть никакого сознания. В глубоком сне без сновидений, в состояниях наркоза, при обмороке и т.п. личность для себя не существует.
Понятие субъективной реальности охватывает всё огромное множество осознаваемых психических явлений — от простейших ощущений, восприятий, эмоциональных состояний, смутных разнородных переживаний, в том числе мимолетных или стойких, до отчетливо сформулированных в языке мыслей, абстрактных понятий, нравственных установок, целеполаганий, волевых усилий, экзистенциальных смыслов, концептуальных построений и самых высоких идей и идеалов. Конечно, все эти состояния объективируются в памяти, языке, практических навыках, достояниях культуры. Но это особый вопрос, требующий специального рассмотрения. Ясно одно, что сознательная активность человека проявляется только в форме его субъективной реальности, его мыслей, желаний, стремлений, воли. Субъективная реальность — первичная форма виртуальной реальности, но не менее значимая для человека, чем стол, за которым мы сейчас сидим.
Субъективная реальность — неотъемлемое свойство индивидуального сознания. Она присуща и общественному сознанию, но только в том смысле, если определенное содержание общественного сознания становится достоянием
13
Дубровский Д. И. Еще раз о проблеме идеального (В связи с книгой К. Любутина и Д. Пивоварова «Синтетическая теория идеального»). Екатеринбург; Псков, 2000. Статья переиздана в кн.: Дубровский Д. И. Проблема идеального. Субъективная реальность. М.: Канон+, 2002. С. 241-270.


165
индивидуальных сознаний. В объективированных формах и нормах культуры самих по себе нет идеального, это объективно существующие явления социальной реальности, социальная информация. Центром всего является живая человеческая личность, она творит — умно ли, глупо, по-доброму или преступно, системно или безалаберно — социальную действительность и несет за это всю полноту ответственности. Вот почему без индивидуального сознания нет и не может быть никакого общественного сознания.
Отрицая философский статус индивидуального сознания, Ильенков перечеркивает важнейшие философские традиции и направления, не говоря уже о таких, как экзистенциализм, феноменология, философская антропология. Для него не существовало, например, Тацита и Монтеня, великой философской поэзии Ницше, произведений Ясперса, Бердяева, Ортеги-и-Гассета, выдающихся философских прозрений природы человека. Он фабрикует абстрактный концепт, в котором нет единичного, индивидуального, нет реального сознания, живого человека.
Я разрабатывал концепцию субъективной реальности в течение 60-70-х годов, имея целью реабилитацию философской проблемы индивидуального сознания. Сейчас она в этом уже не нуждается, но многие актуальные вопросы этой проблематики разрабатываются до сих пор крайне слабо, наша марксистская традиция в смысле ее прежней проблематики всё еще дает себя знать в массовом философском сознании, что сказывается на нынешнем уровне разработки проблем индивидуального сознания.
В начале 80-х я написал книгу «Проблема идеального», которую долго мариновали в издательстве «Мысль». Но она всё же вышла там в 1983 году14. Это была первая книга, первое монографическое исследование в нашей философской литературе, специально посвященное проблеме идеального. Об этом факте, насколько мне известно, почему-то никогда никто не упоминал. В ней помимо обзора и анализа дискуссий по этой проблеме содержалось систематическое рассмотрение всех основных аспектов категории идеального как субъективной реальности: объяснение связи явлений субъективной реальности с мозговыми и — в целом — с физическими процессами, ее информационная природа, отношение к бессознательному, к самопознанию и основным эпистемологическим вопросам. Были подробно рассмотрены: взаимообусловленность индивидуального и общественного сознания, коммуникативные аспекты проблемы идеального, его связь с языком, соотношение категории идеального с понятиями идеи, идеализации и идеала. При этом главное внимание уделялось анализу ценностно-смысловой и деятельно-волевой структуры субъективной реальности и, думаю, самое важное — разработке феноменологии субъективной реальности. Спустя 20 лет вышло второе, существенно дополненное издание этой книги15. Этой проблематике я и далее посвящал ряд
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
14 Дубровский Д. И. Проблема идеального. М.: Мысль, 1983. (2-е изд. Дубровский Д. И. Проблема идеального. Субъективная реальность. М.: Канон+, 2002).
15 Там же.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
166 работ. Обобщающая статья «Субъективная реальность» вышла недавно в новой «Философской энциклопедии».
Говоря о фундаментальной структуре философского знания, я выделяю в нем четыре основных категориальных измерения: онтологическое, гносеологическое, аксиологическое (ценностное) и праксеологическое (целеполагание и целереализация, воля, вера, творческая и в целом деятельная активность); соответственно, выделяются четыре основные типа философских проблем. Эти категориальные измерения не редуцируемы друг к другу, но они взаиморефлексируемы. Это означает, что, разрабатывая онтологический план проблемы субъективной реальности, необходимо анализировать те познавательные средства, с помощью которых мы описываем и объясняем эту реальность, а также рассматривать ее сквозь призму остальных категориальных измерений.
Помимо указанных четырех выделенных категориальных планов есть еще один синтетический план, объединяющий все эти планы, а именно — экзистенциальный, представляющий особенно актуальную в наше время проблематику подлинных человеческих смыслов и ценностей, которая оборачивается их дефицитом, нарастающим абсурдом во всех сферах жизни. Убежден, что именно экзистенциальная проблема, взятая в ее личностном, социальном и глобальном, цивилизационном аспектах, является главной философской проблемой нашего времени. Поэтому я целиком разделяю концептуальную установку Ю. В. Синеокой, которая выделяет специфику понятия экзистенциала по сравнению с понятием идеи и справедливо утверждает, что вне экзистенциального личного опыта и его осмысления философия невозможна16. «Поэтому, — пишет она, — отдавая дань традиционному взгляду на историю философии как летописи логики становления идей и смыслов, я уверена в перспективности иного историко-философского измерения, отправным пунктом которого служат экзистенциалы»17. «В основе любой философской темы лежит личная экзистенциальная человеческая проблема». И важно осмыслить, «как из переплетения личных и творческих судеб мыслителей кристаллизуются философские тексты»18.
Именно в указанных выше пяти планах должна основательно разрабатываться проблема сознания, как, впрочем, и другие фундаментальные философские проблемы (у меня по этому вопросу была в свое время опубликована специальная статья19).
Я уделил так много места проблеме субъективной реальности потому, что она, как и проблема «Сознание и мозг», занимала главное место в моих научных интересах и научной деятельности на протяжении всей моей жизни.
16 Синеокая Ю. В. «Философия это не столько профессия, сколько образ жизни». Беседа Б. И. Пружинина с Ю. В. Синеокой // Вопросы философии. 2020. №7. С. 5-14.
17 Там же. С. 8.
18 Там же. С. 9.
19 Дубровский Д. И. О специфике философской проблематики и основных категориальных структурах философского знания И Вопросы философии. 1984. № 11.


Загорский эксперимент
В середине 70-х всё, что касалось дискуссии с Ильенковым, получило своеобразный поворот, о чем я обязан напомнить. Тогда вся наша пресса трубила и била в фанфары по поводу «выдающегося мирового достижения советской науки». Четверо полностью слепых и глухих от рождения из Загорского интерната окончили психологический факультет МГУ, обрели высокий уровень образования и культуры, что было достигнуто на основе новых методов воспитания, основанных на марксистской теории формирования личности. Это получило название «Загорский эксперимент», во главе которого стоял Э. В. Ильенков. Его активно поддерживали известные психологи А. Н. Леонтьев, В. В. Давыдов, академик Н. П. Дубинин. Ю. А. Жданов, главный редактор журнала «Коммунист» Р. И. Косолапов, многие видные философы. В партийной прессе всему этому была дана самая высокая оценка. В органе ЦК КПСС, журнале «Коммунист», вышла статья Э. В. Ильенкова20.
Геннадий Гургенидзе искренне радовался такому достижению, я вместе с ним тоже, хотя меня смущали теоретические обоснования, согласно которым у этой четверки психика якобы была сформирована «с нуля» (выражение А. Н. Леонтьева), являлась исключительно делом рук воспитателя. А это служило блестящим доказательством марксистской теории формирования личности в изложении Ильенкова. Суть вопроса была именно в том, что все четверо окончивших МГУ признавались тотально слепыми и глухими от рождения и не имевшими вообще человеческой психики. Поскольку она была создана у них воспитателем, то отсюда следовало, что врожденные факторы не играют никакой роли в формировании личности, и однозначно подтверждалась позиция Ильенкова в нашей дискуссии. Можно представить, как встрепенулось философское сообщество, как воспрянули сторонники Ильенкова, какие эпитеты посыпались в мой адрес. В короткое время было защищено около десяти философских диссертаций на эту тему.
И тут в разгар триумфа со мной познакомилась одна молодая женщина, знавшая, что я оппонент Ильенкова, и потому искавшая со мной встречи. Она являлась сотрудником Института дефектологии и, что самое главное, преподавателем у знаменитой четверки, окончившей МГУ Выражая острое недовольство действиями Ильенкова и тем, что он намеренно искажает факты, она сообщила, что никто из этой знаменитой четверки не был слепым и глухим от рождения, что они стали терять зрение и слух в довольно позднем возрасте, когда у них уже целиком сформировались образы мира, сознание и речь. Более того, у двух из них сохранились остатки слуха, а у двух других остатки зрения (например, один из них — Александр Суворов — самостоятельно передвигался по Москве, что вызывало возмущение Ильенкова, так как нарушало «чистоту» Загорского эксперимента).
167
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
Ильенков Э. В. Становление личности: к итогам научного эксперимента И Коммунист. 1977. №2. С. 68-79.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
168 С помощью этой женщины (она просила не называть ее имени) я прошел неофициально в Институт дефектологии, скопировал истории болезней четверки и другие документы, подтверждающие ее слова, а потом перечитал указанные ею многие неизвестные мне материалы, опубликованные в Алма-Ате, в которых двое из этой четверки — Сергей Сироткин и Александр Суворов — сами рассказывают о своих возможностях, скрываемых Ильенковым. После этого в лекциях, которые я читал не только в МГУ, но и в других местах, я стал разоблачать фальсификации. Тогда тема слепоглухих была притчей во языцех, слушатели обязательно задавали вопросы, я отвечал, вызывая сильные эмоции как у моих сторонников, так и у противников.
Прошел примерно месяц, меня вызвали в партком МГУ, предъявили анонимное письмо, в котором меня обвиняли в том, что я «обливаю грязью выдающееся достижение марксистской науки» и т.п. Это письмо было переслано заведующим отделом науки и культуры журнала «Коммунист», доктором философских наук Г. Волковым с настоятельной просьбой «принять меры». Я категорически отказался отвечать на анонимку, несмотря на настойчивые требования партийного чиновника. И тогда по мне дали залп из тяжелой артиллерии.
В органе ЦК КПСС, журнале «Коммунист», вышла статья академика Дубинина, в которой были подвергнуты разгромной критике мои основные работы21. Потом выяснилось, что всё, касавшееся меня, было написано сотрудником редакции «Коммунист» и вставлено в статью Дубинина, который не возражал, так как поддерживал Ильенкова и сам в этой статье громил за «биологизацию социальных явлений» своих коллег — академика Астаурова и профессора Эфроимсона. В отношении меня после цитат из моей книги и статей говорилось, что Дубровский «в своих софистических рассуждениях, отталкиваясь от биологизации социального, соскальзывает в плоскость проблем, имеющих уже отнюдь не естественно-научный, но общественно-политический аспект22. Провозглашая возможность расшифровки мозговых кодов психических явлений, он заявляет “претензию на рекомендации с совершенно чуждых нам научных и идеологических позиций”, игнорирует “азбучные истины исторического материализма”»23. И заключительный аккорд: «Тут налицо открытая ревизия марксистско-ленинского понимания сознания»24.
Философы старшего поколения хорошо помнят, что тогда значили такие аттестации в органе ЦК КПСС, журнале «Коммунист». Как человек, который выступает с «совершенно чуждых нам научных и идеологических позиций», демонстрирующий «открытую ревизию марксистско-ленинского понимания сознания», мог быть профессором философского факультета МГУ и заведующим отделом
21 Дубинин Н. П. Наследование биологическое и социальное // Коммунист. 1980. № 11. С. 62-74.
22 Там же. С. 72-73.
23 Там же. С. 73.
24 Там же.


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
диалектического материализма журнала «Философские науки»? Надо было искать 169
работу по старой моей пролетарской специальности. В МГУ вокруг меня возникло подобие вакуума. Академик Бехтерева, с которой я тесно сотрудничал несколько лет, сразу порвала со мной отношения и запретила своим сотрудником общаться со мной (они, правда, ее не послушали).
Меня в буквальном смысле спас Владимир Спиридонович Готт, который опять пошел в ЦК к очень высокопоставленному партийному руководителю, и дело спустили на тормозах.
Что касается Загорского эксперимента, то у многих остался вопрос: занимался ли действительно Ильенков фальсификацией, утверждал ли он строго и однозначно, что его подопечные были целиком слепыми и глухими от рождения, совершенно не обладали психикой, которая была потом выработана у них «с нуля»? На этот счет, к сожалению, нет ни малейших сомнений.
Вот его слова из статьи, опубликованной в журнале «Коммунист»:
Редко, но случается, что в руки воспитателя попадает существо, по всем биологическим показателям принадлежащее к виду «Homo Sapiens», но не обнаруживающее признаков человеческой психики — ни сознания, ни даже примитивных проявлений целенаправленной деятельности. Такое существо растет, увеличивается в размерах, однако психическое развитие так и не начинается. Непосредственная причина этого — слепоглухота.. ,25
Советская наука показала и доказала в данном случае, что научно организованный процесс воспитания даже при таком, казалось бы, неодолимом препятствии, как полное отсутствие сразу зрения и слуха, может вывести ребенка на путь полнокровного человеческого развития и сформировать в нем не только психику вообще, но и психику самого высокого порядка... В этом сразу же убеждается каждый, кому удалось познакомиться с четырьмя удивительными людьми — Сергеем Сироткиным, Натальей Корнеевой, Александром Суворовым и Юрием Лернером26.
Ильенков еще раз подчеркивает, что они, «если бы не специально разработанная система воспитания, были бы обречены на бессознательное существование»27. «Исходное условие жесткое: психики нет вообще, и “сама” она не возникает. Ее надо сделать, сформировать, воспитать»28. Всё это, однако, вопиюще противоречит фактам.
После того как во времена перестройки были сняты все партийные запреты, мы по линии секции «Философские проблемы психорегуляции, самосовершенствования и резервных возможностей человека», которой я руководил в Философском обществе, организовали и провели научную конференцию, посвященную
25 Ильенков Э. В. Становление личности... С. 68-69.
26 Там же. С. 69.
27 Там же. С. 70.
28 Тамже. С. 71.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
170 методологическим, историческим и этическим аспектам проблемы слепоглухоты. Она была весьма представительной. В ней приняли участие директор Института дефектологии В. И. Лубовский и ведущие сотрудники этого института: проф. В. И. Бельтюков, зав. лабораторией изучения и воспитания слепоглухонемых детей В. Н. Чулков и др., а также директор Института психологии А. М. Матюшкин, главный редактор «Психологического журнала» А. В. Брушлинский, известный психолог М. Г. Ярошевский, философы Г. С. Батищев, И. С. Нарский, С. Н. Мареев, И. 3. Налетов, сотрудник Загорского интерната Д. П. Андрианов, ряд других философов и ученых. С докладом выступили заведующий сектором социальной реабилитации слепоглухих СКБ ВОС С. А. Сироткин и Э. К. Шакенова — кандидат философских наук, известный специалист в этой области.
По материалам конференции вышел сборник29. В нем была четко выявлена реальная картина, рассмотрены сложные методологические вопросы обучения слепоглухих, те творческие усилия сотрудников Института дефектологии, специалистов по тифлосурдопедагогике, которые позволили добиться успехов в окончании четырьмя слепоглухими психологического факультета МГУ Вместе с этим были четко показаны все фальсификации, связанные с Загорским экспериментом, о которых речь шла выше.
Несмотря на то что факты фальсификации получили несомненное доказательство, сторонники Ильенкова многие годы, как ни в чем не бывало, выдвигают Загорский эксперимент в качестве главного доказательства истинности концепции Ильенкова30. Тоже своего рода феномен слепоты и глухоты (а скорее, всё та же фальсификация).
Особого внимания заслуживает в этом плане недавно опубликованная статья А. Майданского31 — давнего, весьма изобретательного апологета концепции Ильенкова, страстного борца против ее критиков. Она ярко показывает, на каком уровне и какими средствами действуют такие борцы. Вначале автор обрушивается на крупного представителя генетики А. А. Малиновского, упрекая его в том, что он неправильно понимает «сущность человека», к которой генетика не имеет никакого отношения, ссылаясь на позицию Ильенкова и Загорский эксперимент. При этом Майданский (обратите внимание!) использует только одну его статью, опубликованную в 1970 году32, и заявляет, что после этой статьи Малиновского «научный уровень полемики устремился к нулю», что «Дубровский со товарищи
29 Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты. Мифы и реальность. М.: Философское общество, 1988. (2-е изд., доп. / Под ред. и с предисл. Д. И. Дубровского. М.: ИИнтелл, 2018.)
30 Ильенковские чтения. С. 96-99,127-130,135,136,139 и др.
31 Майданский А. Воспитание и природа: уроки Загорского эксперимента // Философская антропология. 2019. Т. 5. № 1. С. 81-101.
32 Малиновский А. А. Некоторые возражения Э. В. Ильенкову и А. И. Мещерякову // Природа. 1970. № 1. С. 92-95.


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
сместили дискуссию в этическую плоскость»33, что им «и в голову не пришло пораз- 171 мыслить над тем, что такое психика вообще»34; что они не понимают «теоретического уровня науки», «сущности теоретического мышления», «силы абстракции». «Только не у всякого эта сила абстракции между ушами имеется в нужном количестве»35. Тем же, кто говорит о сокрытии Ильенковым противоречащих его концепции фактов, — «от науки как до Луны».
Перечень таких страстных восклицаний можно продолжить. Как будто после 1970 года не было десятков публикаций, посвященных критическому разбору концепции Ильенкова и его трактовки Загорского эксперимента. Неоднократно называя меня в качестве главного критика и высокомерно, одним махом ниспровергая мои оценки и выводы, он ни разу не приводит ссылок на мои работы, даже нигде их не упоминает.
Однако Майданский, судя по всему, всё же прочел указанный выше сборник, посвященный столь подробному критическому рассмотрению Загорского эксперимента. И что же? Наш «высоконравственный» борец за правду начисто игнорирует все многочисленные критические аргументы видных философов, психологов и, главное, специалистов-дефектологов. Он не оставляет камня на камне от основного доклада Сироткина и Шакеновой, не обращая внимания на слова директора Института дефектологии В. И. Лубовского: «Институт дефектологии поддерживает позицию по проблемам слепоглухоты и педагогической практики Загорского детского дома, изложенную в докладе С. А. Сироткина и Э. К. Шакеновой. .. Это нашло отражение в публикации их статьи в журнале “Дефектология”, 1988, № 1, основные положения которой разделяет не только редколлегия журнала, но и коллектив ученых нашего института (см. статью в Приложении)»36.
До этого Майданскому нет дела. Он оценивает всё оптом, в таких выражениях: «Сборник докладов буквально сочился ядом и научной безграмотностью»37. «Яд» и «безграмотность», конечно, относятся к докладам всех главных критиков. А ими были не только такие авторитетные философы, как Батищев, Нарский, но и ведущие психологи Ярошевский, Брушлинский, директор Института психологии АПН Матюшкин и, самое важное, директор Института дефектологии Лубовский и ряд сотрудников его института, т.е. те, кто своим неустанным трудом обеспечивал успешную учебу в МГУ знаменитой четверки. Это они, оказывается, «сочились ядом и научной безграмотностью». Такое злобное оскорбление большой группы специалистов — возмутительно. Понятно, что это способ компенсации своих пылающих амбиций и собственной интеллектуальной ограниченности.
33 Майданский А. Воспитание и природа... С. 84.
34 Тамже. С. 91.
35 Там же.
36 Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты... С. 117.
37 Майданский А. Воспитание и природа... С. 91.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
172 Я снова хочу «сместить дискуссию в этическую плоскость», ибо в научном плане с Майданским не о чем дискутировать. Как можно вести обсуждения с человеком недобросовестным, грубо нарушающим элементарные нормы научной этики.
Поскольку в последние годы вопросы дискуссии с Ильенковым и результаты Загорского эксперимента снова активно обсуждаются, а первое издание указанного сборника стало библиографической редкостью, возникла необходимость второго издания этой книги38.
Хочу особо подчеркнуть, что всё это вовсе не является чем-то наподобие сведения счетов с Э. В. Ильенковым. Я относился к нему с уважением, считал его талантливым человеком, искренним в выражениях своих марксистских убеждений. Безусловно, его неприглядная позиция, изложенная выше, была продиктована не личными интересами, а страстным желанием обосновать марксистскую концепцию воспитания личности и ее гуманистическое значение. Это подогревалось в те годы «накалом идеологической борьбы» и не афишированной, но твердой уверенностью, что для борьбы против буржуазной идеологии все средства приемлемы.
Однако благие намерения не могут оправдывать искажения реальных фактов или их сокрытия. На эту тему в «Вопросах философии» были опубликованы две большие статьи Ю. В. Пущаева39. Автор, признавая сами факты фальсификации, тем не менее пытался оправдывать их благими намерениями и следствиями из общих установок концепции Ильенкова.
Издание первой книги
Здесь мне хотелось бы еще раз вернуться в конец 60-х. После защиты я оформил диссертацию в виде монографии и подал в Совет по кибернетике, где с ней были уже давно знакомы. Ее обсудили и две секции — по философским вопросам кибернетики и по медицинской кибернетике, рекомендовали ее к публикации в академическом издательстве «Наука» — большая честь по тем временам. Я был счастлив и во всем обязан Научному совету, который проводил многочисленные мероприятия (конференции, дискуссии, издания сборников, в которых я активно участвовал). В них участвовали мои единомышленники и те, с кем я дискутировал, коллеги, оказавшие на меня значительное научное влияние. Помимо упоминавшихся выше, среди них были И. Б. Новик. В. С. Тюхтин, Ю. А. Шрейдер и др.
Рукопись книги передали в издательство, и началась следующая эпопея. Заведующий редакцией Кондаков был против, под разными предлогами почти два года тянул дело. Я много раз звонил и писал ему из Донецка, он вяло обещал, но впустую.
Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты...
Пущаев Ю. В. История и теория Загорского эксперимента. Начало (1) // Вопросы философии. 2013. №3. С. 132-147; Пущаев Ю. В. История и теория Загорского эксперимента. Была ли фальсификация? (2) И Вопросы философии. 2013. №9. С. 124-134.


173
Не реагировал он и на письма из Совета и на другие обращения, пока в редакцию на работу не поступил новый рядовой редактор Я. А. Мильнер-Иринин. Об этом замечательном философе и человеке надо знать и помнить.
Он был еще до войны кандидатом философских наук, защитил диссертацию о Спинозе, потом специализировался в марксистской этике. Он обладал колоссальной работоспособностью, которую широко использовали его бывшие коллеги, ставшие перед войной и после нее главными философскими идеологами (академик Митин и др.). Он был убежденным коммунистом в самом высшем смысле, бескомпромиссным, жестко отстаивавшим свои взгляды вопреки замысловатым партийным «играм на верху», всяким «приливам» и «отливам». Как он выжил в период сталинской мясорубки конца тридцатых — большая загадка. Но его не раз сажали, выпускали, исключали из партии, опять сажали. И даже при «хрущевской оттепели» за его статью, которую ему удалось опубликовать, по этике его обвинили в антимарксистском «абстрактном гуманизме», и он был опять вне партии и безработным. Кто-то из его знакомых идеологических бонз всё же устроил его в редакцию. Он сразу пересмотрел длинный ряд рукописей, пылившихся на полках, нашел мою, перечитал, она ему понравилось. И когда узнал, что Кондаков два года маринует ее, обрушился на него с обвинениями в перестраховке и чуть ли не во вредительстве. А он был резким, громогласным, бескомпромиссным, никого и ничего не боялся. Он устроил Кондакову скандал, чего тот опасался больше всего. В итоге через месяц Яков Абрамович Мильнер-Иринин добился, чтобы мою рукопись включили в план издания на 1971 год.
В 1969 году, после защиты диссертации, я еще долго жил в Донецке. И когда стал здесь единственным доктором философских наук, у меня начались большие проблемы. Мой зав. кафедрой, бывший партийный работник, боявшийся, что займу его место, стал строить мне козни. Я всегда читал лекции только по диалектическому материализму и ни разу по историческому материализму, всячески избегал идеологической фразеологии. Но теперь меня обвинили, что я ухожу от марксистской идеологии, и обязали читать этот курс. Я категорически отказался, мотивируя тем, что нужна специализация и что даже в крупных вузах Москвы кафедры диалектического и исторического материализма разделены. Это никого не интересовало. Назревали партийные наказания. Я собирался уехать в Москву. Спиркин, которого прочили директором вновь создаваемого Института психологии РАН, обещал меня взять старшим сотрудником. Я подал заявление об увольнении из мединститута. Меня вызвали в обком партии и грозили строгим выговором с занесением в личное дело. Но тут выручил сам зав. кафедрой, он понял, что я не конкурент, и рад был поскорее выдворить меня из Донецка. Пошел в обком к близкому ему начальству, стал убеждать, что у меня большие связи в Москве, даже якобы в ЦК, лучше не связываться. Завалили на защите, а его вытащили, печатают в «Вопросах философии», приглашают в Москву. Зачем нам всякие сложности. Пусть проваливает. Дали команду ректору, и он сразу подписал мое заявление об увольнении. Свободен, как птица!
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
174 Я занял денег и уехал в Москву, снял с помощью знакомых комнату, сразу позвонил моему редактору Мильнеру-Иринину и начал с ним работать. Каждый день по шесть часов. С ним было трудно. «В книге нет мелочей!» — повторял он. Мы шли черепашьим шагом по каждой странице. Это для меня была строгая наука редакторского дела. Через два с половиной месяца такой напряженной работы книга была готова и сдана в печать.
Но так же как со мной, с той же тщательностью он работал над своими публикациями, которые всегда отличались строгим и вместе с тем своеобразным стилем. Он создал фундаментальный труд «Этика, или Принципы истинной человечности» (32 а. л., писал его более 10 лет). В нем глубоко раскрывались общечеловеческие нормы нравственности. Книга делилась на разделы, которые назывались: «Принцип совести», «Принцип свободы», «Принцип самосовершенствования», «Принцип благородства», «Принцип благодарности». Эти «принципы истинной человечности» с непреклонным убеждением, страстно, афористично, часто в форме императива выражены автором. «Совесть — это свет разума», «самоконтроль разума»40. «Повинуясь велениям совести, ты повинуешься своей осознанной сокровеннейшей и возвышенной сущности человека», «Высокое достоинство человека да будет для тебя священно!» Еще несколько цитат, дающих представление об авторе:
Борись за добро, — всем существом своим, каждым биением сердца, каждым дыханием, борись за истину, борись за правду, борись за красоту... В этом одном — верховный смысл существования человека на земле, его наивысшее удовлетворение, полная реализация его творческой сущности, его истинное счастье41;
Всякое посягательство на свободу мысли есть непосредственное посягательство на внутреннюю духовную, или нравственную, свободу человека. Подавление свободы мысли есть не что иное, как методическое и систематическое разрушение человеческой природы42.
Не забудьте, что всё это писалось еще в 50-х годах. А вот насчет того, как не надо строить коммунизм:
Никто не может поручиться за то, что несомненный вред, наносимый человечеству и его моральному сознанию недозволенными средствами борьбы, будет хотя когда-нибудь возмещен осуществлением какой бы то ни было высокой цели. Тем более сомнительной цели, сомнительной потому, что не могут низкие средства привести к осуществлению истинно высокой цели43.
Разумеется, рукопись книги вызвала резкий отпор титулованных рецензентов. Автора обвинили в игнорировании классового подхода к этике, в «абстрактном 40 Мильнер-Иринин А. Я. Этика, или Принципы истинной человечности (На правах рукописи). М.: Наука, 1963. С. 32-33.
41 Там же. С. 149-150.
42 Там же. С. 375.
43 Там же. С. 390.


175
гуманизме», который «льет воду на мельницу буржуазной идеологии». Но Яков Абрамович не останавливался ни перед какими угрозами и репрессиями, он бил и бил головой в эту каменную стену. И случилось что-то похожее на фантастику: в самом начале 60-х, не знаю уж каким способом, ему удалось опубликовать свой труд тиражом в 60 экземпляров по специальному разрешению Секретариата ЦК КПСС, с пометкой «для служебного пользования». Все 60 экземпляров были пронумерованы и разосланы партийным чиновникам. Автор получил два экземпляра, потом добыл еще три (и у меня в качестве реликвии хранится один, бесценный подарок автора). Приведенные цитаты с указанием страниц взяты из этой книги.
Я специально уделил ей столько внимания, ибо удивительный факт издания этой книги и самоотверженная борьба Я. А. Мильнера-Иринина за принципы «истинной человечности» забыты. А ведь именно он был ведущей фигурой в преодолении нагромождений и ухищрений классовой этики, восстановления ее общечеловеческого содержания (пусть и под флагом марксизма). Уже в 80-х, когда еще давали о себе знать партийные шоры, возникла дискуссия по этике. Ему удалось тогда опубликовать статью, в которой он снова поднимал на щит «принципы истинной человечности». Но это опять завершилось резким осуждением в журнале «Коммунист».
Через несколько лет, во времена начавшейся перестройки, этика постепенно вошла в общечеловеческую колею, но о Мильнере-Иринине наши ведущие этики предпочитали уже не вспоминать. Обычная, знакомая ситуация: мавр сделал свое дело... Сколько раз мы уже видели такую несправедливость. Но его имя, безусловно, должно занять достойное место в истории советской этики и философии.
Из Донецка в Москву.
Журнал «Философские науки». Философский факультет МГУ
После переезда в Москву намечавшаяся перспектива устройства на работу сразу рассеялась. Спиркина не назначили директором Института психологии. Он был человек открытый, доверчивый, не очень практичный, и его легко отодвинул в сторону Ломов — опытный чиновник, зав. отделом в Министерстве просвещения, друг которого работал в ЦК КПСС и ведал этими вопросами. Заместителем Ломов взял Шорохову — суровую партийную даму из Института философии.
Мне надо было искать работу. А это оказалось нелегким делом. Обошел многие институты, но безуспешно. Нет мест, или зав. кафедрой кандидат, зачем брать доктора. Друзья хотят, но не могут помочь. И тут мне посоветовали обратиться к главному редактору журнала «Философские науки» Владимиру Спиридоновичу Готту, он, мол, тебя знает, хорошо говорил о твоей статье. Готт очень по-доброму встретил и сразу, что сильно удивило, сказал, что возьмет меня. Скоро освободится место зав. отдела. Но месяца два надо поработать простым редактором. Пока его занимает профессор Коршунов из МГУ. Он станет зам. главного редактора, а вы пойдете на его место. Я очень обрадовался, взялся за работу. Готт был мной
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
176 доволен. Анатолия Михайловича Коршунова назначили заместителем главного редактора. Через несколько дней Готт пришел в редакцию хмурый, расстроенный чем-то. Вызвал меня в свою комнату и сказал, что очень огорчен, извиняется предо мной, ему не удалось решить мой вопрос, предложил взять меня к себе на кафедру, пока на полставки. Ну и замечательно, главное есть работа. Я искренне его поблагодарил, не сомневаясь, что он старался сделать для меня всё, что мог. Прошло две недели, Готт попросил приехать в редакцию. Захожу к нему в комнату, он сидит довольный, хитро поглядывает на меня, улыбается: «Я решил ваш вопрос! Завтра утром поезжайте в партком МГУ, там всё известно». А дело, оказывается, было в следующем: должность заведующего отделом диалектического материализма, логики и философских вопросов естествознания являлась на самом деле ставкой профессора философского факультета МГУ Номенклатура ЦК КПСС. Заманчивая должность, сразу без конкурса — профессором. На это место первый зам. министра высшего образования ставил своего человека и, опередив Готта, уже согласовал это в инстанциях. Не знаю, что произошло, что подвигло Готта, но он пошел к гораздо более высокому партийному деятелю и перебил эту карту. Так я вдруг неожиданно для себя и для всех сразу стал профессором кафедры диалектического материализма философского факультета МГУ.
Откуда же у него такое всемогущество?
Об этом замечательном человеке, встреча с которым дала мне так много, открыла новый этап моей жизни, я обязан рассказать молодому поколению, хотя о нем много писали и он был и останется крупной фигурой в нашей философской жизни. Владимир Спиридонович Готт в период сталинских репрессий работал в Харьковском физическом институте, был учеником Ландау, в 25 лет стал кандидатом физико-математических наук, был членом партии и секретарем комитета комсомола института. В условиях разгрома партийных и комсомольских кадров его назначили в 1937 году первым секретарем Харьковского райкома комсомола, потом горкома комсомола, а через пару месяцев он был уже в обкоме партии, а накануне войны — в ЦК Украины. Затем был секретарем обкомов партии, в том числе Одесского, тесно работал с Хрущевым, занимал очень высокие должности и стал помощником Молотова по науке и культуре. После отставки Молотова он по своей воле ушел на научную и преподавательскую работу, защитил докторскую диссертацию по философии на тему «Проблема симметрии и асимметрии в физике», возглавил кафедру философии Московского педагогического университета и стал главным редактором журнала «Философские науки».
Готт был по натуре общительным, добрым человеком, почти всегда с позитивным настроем, готовым помочь, посоветовать, поддержать, от него шла живительная энергия, доставлявшая собеседнику приятные чувства. Когда Готт был большим начальником, почти все нынешние партийные деятели самого высокого ранга были под его началом или на одном уровне с ним, и они сохраняли хорошие отношения с ним, даже поздравляли его с днем рождения. Но я точно знал, что он никогда не пользовался этими связями в личных интересах. Было несколько


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
случаев, когда он обращался наверх для решения каких-то важных общественных 177 дел, и был еще один случай, касавшийся лично меня, когда он выручил из беды.
В журнале сложилась очень дружная деловая обстановка. Заместителями главного редактора были А. М. Коршунов и В. Н. Шевченко. Последний являлся заведующим отделом исторического материализма, и мы с ним по очереди готовили к печати каждый следующий номер журнала, разумеется, под руководством В. С. Готта. Владимир Николаевич Шевченко, с которым мы дружно работали 16 лет, стал со временем ведущим специалистом по проблемам социальной философии, заведующим сектором Института философии.
С Анатолием Михайловичем Коршуновым, который, работая в журнале, оставался заведующим кафедрой философии гуманитарных факультетов МГУ, мы быстро подружились. Он был известным мастером по прохождению на байдарках порогов высокого уровня (в притоках Оби и Печоры). Он вовлек меня в эти замечательные походы, и мы с ним однажды вдвоем, на одной байдарке, прошли весьма сложный маршрут по порогам реки Щугор, притоку Печоры (правила безопасности запрещали такие походы с одной байдаркой, требовалось по крайней мере два экипажа; но у нас всё прошло удачно).
В редакции был еще отдел — истории философии, которым заведовал Алексей Терентьевич Павлов, хороший, близкий нам человек. Но главную организационную роль играла Аврора Пружинина — ответственный секретарь журнала, отвечавшая за слаженную работу всех звеньев редакции. Мы ее очень уважали и ценили. Она работала в журнале 50 лет. После ее смерти в прошлом году в журнале сразу возникли трудные проблемы.
На кафедре диалектического материализма в МГУ, где я занял должность профессора, тоже была хорошая обстановка, руководил ею профессор Арчжил Якимович Ильин, о котором сейчас, к великому сожалению, мало кто помнит, а это был человек высокой философской культуры, тонкого ума, очень доброжелательный, к большому сожалению, рано умерший. Потом заведующим кафедрой стал С. Т. Мелюхин. Коллектив у нас был большей частью молодежный: А. Панин, В. Купцов, С. Лебедев, В. Борзенков, а аспирантом был Владимир Миронов. Потом на кафедру пришли П. Алексеев и Ю. Петров. Я постепенно вписался в работу философского факультета, читал курсы лекций, руководил аспирантами, мне даже пришлось по настоянию Мелюхина, ставшего деканом факультета, быть два года председателем совета по защитам диссертаций по диалектическому материализму и логике (в этой тяжкой ноше мне помогал Александр Панин, который потом долгое время был деканом факультета).
У меня сложились хорошие отношения с профессорами других кафедр: Е. И. Войшвилло, А. С. Старченко, особенно с А. С. Богомоловым (кафедра истории западной философии). С ним у меня возникли общие научные интересы, касавшиеся развития в последние десятилетия одного из направлений постпозитивистского движения, которое именовалось «Научный материализм» и занималось как раз проблемой ментального и телесного, сознания и мозга. Оно было


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
178 представлено многими известными западными философами, резко выступало против дуализма и идеализма, но отстаивало редукционистские принципы. При поддержке Богомолова, я серьезно занялся чтением и осмыслением весьма обширной литературы этого направления. Он помогал знакомиться с новыми публикациями (тогда это было сложно), прикрепил ко мне свою аспирантку Светлану Бадмаеву (по его инициативе я стал ее неофициальным руководителем; она хорошо знала английский и помогала мне в сложных случаях с переводами; в дальнейшем она стала крупным специалистом по этой проблематике). Я опубликовал ряд статей, посвященных критике ведущих представителей «научного материализма», а затем написал книгу, в первой части которой критически рассматривались основные концепции этого направления, как физикалистского, так и функционалистского типа, а во второй части излагалась моя, более развитая к тому времени, концепция решения проблемы «Сознание и мозг». При этом подробно анализировалась специфика информационных процессов по сравнению с сугубо физическими процессами и главное внимание уделялось теоретическим и методологическим вопросам проблемы расшифровки кодов в общем виде и применительно к расшифровке мозговых кодов явлений субъективной реальности44.
Осенью 1971 года, как и планировалось, в издательстве «Наука» вышла моя первая книга45. Она получила положительную оценку академика П. К. Анохина, ряда известных специалистов в области нейрофизиологии, психофизиологии и неврологии, таких как Л. П. Латаш, М. Г. Ярошевский, Е. И. Бойко и др. Особенно внимательно прочел книгу профессор Евгений Иванович Бойко, человек еще старого закала, высокой образованности и подлинной интеллигентности, который был заведующим отделом психофизиологии Института психологии и заведующим соответствующей кафедрой психологического факультета МГУ. Он пригласил меня выступить с докладом о моей концепции на заседании своего отдела. После этого я стал принимать участие в его работе. Мы с Евгением Ивановичем плодотворно сотрудничали ряд лет, я бывал у него дома, где мы за чашкой чая обсуждали сложные вопросы. После его смерти его жена передала мне мою книгу с множеством пометок, замечаний, высказываний Евгения Ивановича почти на каждой странице — столь необходимые для автора доказательства, что кто-то действительно прочел книгу и она была для него интересна. На последних чистых листах книги были подробно высказаны общие, крайне лестные для меня оценки. Эту книгу я берегу как реликвию в память об этом замечательном человеке, общение с которым для меня было исключительно плодотворным. Как ни странно, эту книгу пятидесятилетней давности, к удивлению, переиздали в 2020 году46.
44 Дубровский Д. И. Информация, сознание, мозг. М.: Высшая школа, 1980. (2-е изд., доп. М.: ЛЕНАНД, 2020.)
45 Дубровский Д. И. Психические явления и мозг: философский анализ проблемы в связи с некоторыми актуальными задачами нейрофизиологии, психологии и кибернетики. М.: Наука, 1971. (2-е изд., доп. М.: ЛЕНАНД, 2020.)
46 Там же.


Об учителях и учениках
Теперь надо ответить на заданный всем участникам проекта вопрос об учителях и учениках — для меня не такой уж простой. Если речь идет о конкретных науках, со сложившимися направлениями и признанными лидерами, то там всегда есть действительные учителя и их ученики, и это очень важно. В философии — немного по-другому. Конечно, и тут есть определенные направления и «школы» с их признанными лидерами и теми, кто считает их своими учителями. Но в условиях советской, а в какой-то мере и постсоветской, действительности у меня сложилось своеобразное, может быть, не совсем обоснованное представление об учителе в философии. Еще с университетских лет я насмотрелся на стольких философских учителей с их амбициями, фарисейством, страстью к самоутверждению и превосходству над другими, с их изощренными компенсациями своих комплексов, что мне хватило этого на всю оставшуюся жизнь.
Разумеется, это не означало, что для меня не было авторитетов, тех, кого я высоко ценил за их талант и высокие человеческие качества. К счастью, на моем пути встречались выдающиеся личности, перед которыми я преклонялся и которые оказали на меня неизгладимое впечатление. О некоторых я хотя бы кратко расскажу.
За мою долгую жизнь у меня было много подопечных — дипломников, аспирантов, докторантов и разных неофициальных искателей моей научной поддержки. Общение с некоторыми продолжалось долгие годы. Но я никогда не чувствовал себя в роли учителя. Более того, само слово «учитель», позиция «учителя» в философии вызывали у меня сложное, скорее скептическое отношение.
Что касается моих подопечных в научном плане, то я никогда не навязывал им своих концептуальных структур, уважал их самостоятельный выбор, помогал достигнуть приличного профессионального уровня, радовался их удачам. В большинстве случаев они были не учениками, а скорее коллегами. Может быть, поэтому среди них было так мало тех, кто шел по моим стопам, развивал мои концепции.
Кем из них я горжусь? — «сильный» вопрос. Среди них сейчас немало профессионалов высокого уровня и тех, кто реализовал свой философский дар. Например, мой самый первый в жизни аспирант Юрий Михайлович Сердюков из Хабаровска, давно ставший доктором наук и профессором, но помимо этого достигший высокого уровня в освоении восточных практик и в их философском осмыслении (у него тесные связи с китайской культурой). Он автор нескольких оригинальных монографических исследований, касающихся экстремальных состояний сознания, изучавший обширные материалы так называемого «околосмертного опыта» (Near Death Experience), процесса патологической деградации сознания и этапов его восстановления на материалах знаменитых исследований Л. М. Литвака47
179
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
Литвак Л. М. «Жизнь после смерти»: предсмертные переживания и природа психоза. Опыт самонаблюдения и психоневрологического исследования. 2-е изд., перераб. и доп. / Под ред. и со вступит, ст. Д. И. Дубровского. М.: Канон+, 2007.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
180 и восточных медитативных практик. Это имеет большое значение для разработки феноменологии субъективной реальности, а кроме того, весьма важно и в плане экзистенциальной проблематики.
Еще один пример: Светлана Фарвазовна Нагуманова из Казани, защитившая три года тому назад докторскую диссертацию у нас в Институте философии, посвященную критическому анализу попыток решения «Трудной проблемы сознания» в современной аналитической философии. Ее монография на эту тему отличается высоким профессионализмом, потребовала глубокого знания чрезвычайно обширной англоязычной литературы и ее кропотливого анализа. Думаю, это одна из лучших работ последних лет на эту тему.
И всё же я решил не оставить без ответа вопрос: кем я могу гордиться. Это — Гагик Микаэлович Назлоян. Он был моим студентом с первого курса учебы в Донецком мединституте (с 1957 года) и, что удивительно, с самого начала проявлял интерес к философии и психофизиологической проблеме. Он стал со временем для меня близким, родным человеком, верным другом, жил несколько лет в нашей семье. Когда я переехал в Москву, мне удалось перевести его в Первый московский мединститут, который он окончил по специальности «психиатрия». Потом он поступил в психологическую аспирантуру к профессору М. Г. Ярошевскому, защитил кандидатскую диссертацию и стал работать психиатром в подмосковной психиатрической больнице.
Все эти годы мы постоянно сотрудничали, обсуждали трудные вопросы проблемы сознания, особенно под углом вопросов психиатрии, лечения шизофрении и аутизма. Психиатрия всегда была для меня важным ресурсом разработки проблемы сознания — ведь в норме динамические структуры субъективной реальности как бы слиты, а при психическом заболевании происходят различные диссоциации этих структур и во многом выявляется их сложное реальное устройство. Творческая мысль Гагика была в постоянном напряжении, он искал и находил новые подходы к лечению больных, пытался осмыслить глубокие теоретические вопросы нарушения сознания, диагностики и терапии психических болезней. Это был человек, без преувеличения, выдающегося таланта. Причем не только как врач. Он был замечательным художником и скульптором. Сделанные им скульптурные портреты своих пациентов поражали изумительно точным воспроизведением их патопсихических состояний.
Это определило новый этап его врачебной деятельности. Он создал свой метод лечения тяжелейших психических заболеваний, который назвал «портретным методом», «маскотерапией». В ряде существенных пунктов этот метод опирался на мою концепцию субъективной реальности, которую мы с ним постоянно обсуждали. Суть их том, что всякое явление субъективной реальности бивалентно, является единством иноотображения и самоотображения (т.е. в нем одновременно дано отображение некоторого объекта и самого себя). В простейшем случае самоотображение переживается в форме чувства принадлежности мне моего текущего субъективного состояния. Нарушение этого чувства вызывает феномен


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
деперсонализации, т.е. нарушение отображения и переживания собственного Я, 181 что чревато диссоциациями психической деятельности. В свою очередь, феномен деперсонализации вызывает феномен дереализации, т.е. нарушение восприятия внешних явлений и собственного тела. Таким образом, наше сознание обладает фундаментальным единством, взаимообусловленностью самоотображения и иноотображения.
Источники психопатологии — в нарушении этого единства. Поэтому главная задача при многих заболеваниях заключалась прежде всего в восстановление адекватного самоотображения собственного Я. Метод Г. М. Назлояна состоит в том, что при создании скульптурного портрета больного, в котором он участвует совместно с врачом, постепенно происходит восстановление адекватного отображения собственного Я, а тем самым его целостности, единства Я и не-Я. Этот метод обозначен мной в самых общих чертах, в нем есть много других компонентов и дополнительных действий. Но главное — искусство, методические приемы врача-скульптора и активное участие в процессе самого пациента. Метод оказался исключительно продуктивным. Гагик Микаэлович Назлоян создал свой Институт маскотерапии, успешно практиковал во Франции и Швейцарии. На основе этого метода он излечил несколько сотен тяжелейших больных, которых безуспешно и долго лечили в разных других клиниках. У него была выставка множества скульптурных портретов излеченных им больных и хранились документальные материалы о каждом, которые свидетельствовали, что многие его пациенты стали известными математиками, поэтами, художниками, бизнесменами, обрели семью. Эти результаты представлены в его статьях и книгах48.
Гагик Микаэлович Назлоян прошел со мной всю мою жизнь, более полувека, прошел все мои перипетии с защитами, гонениями и житейскими неурядицами. Это был талант самого высокого ранга, и он был моим самым верным, самым надежным другом. Он умер четыре года тому назад, и что-то в моей душе сильно опустело. Вот о нем я могу точно сказать, что горжусь им!
Кто больше всех повлиял на мое философское и научное развитие?
Из философов мне трудно кого-либо выбрать. О многих, кто оказал существенное влияние и кому многим обязан, я уже говорил. Но был один человек, о ком я могу точно сказать, что именно он оказал на меня самое сильное влияние: это — Владимир Павлович Эфроимсон, самая выдающаяся личность, с которой мне когда-либо приходилось состоять в дружеских отношениях. На его высоком лбу, в его сосредоточенном взгляде, одухотворенности облика, мощной энергетике проступала печать гениальности. Он был учеником патриарха российской
Назлоян Г. М. Зеркальный двойник: утрата и обретение. М.: Друза, 1994; Назлоян Г. М. Портретный метод в психотерапии. М.: ПЕР СЭ, 2001.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
182 генетики академика Кольцова. Я уже говорил о разгроме советской генетики в 1948 году, но серьезные наезды на нее происходили уже в начале 30-х, когда стали плести сети вокруг Кольцова. В 1932 году Эфроимсона арестовали по надуманному предлогу и пытались выбить у него компромат на Кольцова. Не добившись ничего, его осудили по политической статье, и он провел в тюрьмах и лагерях почти четыре года.
Он уцелел, удивительным образом не попал в начавшуюся вскоре мясорубку 1937 года. Может быть потому, что сразу после освобождения из лагеря уехал в Ташкент, где ему повезло устроиться и примерно год поработать в Институте шелководства. Здесь за столь короткий срок ему удалось, благодаря невероятной работоспособности, сделать выдающееся открытие в области генетики шелкопряда, которое имело прямое отношение к решению основных вопросов генетики, опередившее на несколько лет результаты западных ученых (за которые они потом получили Нобелевскую премию). Более того, он изложил свои результаты в книге, которая была уже набрана в типографии. Однако поднялась очередная волна гонений на генетику, и его изгнали из института, а набор книги рассыпали. Эфроимсон уехал в Харьков, преподавал в школе немецкий язык, а потом всё же устроился на Всеукраинскую станцию шелководства в г. Мерефе, где пытался продолжить свои исследования и восстановить уничтоженную книгу. Ему удалось защитить в Харьковском университете кандидатскую диссертацию, где еще не успели добить генетику до конца.
Владимир Павлович был полон творческих планов. Но тут началась война, и он, будучи уже кандидатом наук, освобожденным от мобилизации, в первые же дни уходит добровольно на фронт. Он в совершенстве владел немецким и служил в разведбатальоне, воевал потом в разных частях, вернулся с войны со многими боевыми наградами. Успел в конце 1947 года защитить в Харьковском университете докторскую диссертацию по результатам довоенных исследований. Успел, так как уже через два месяца, в самом начале 1948 года, его изгнали из университета за «раболепство перед Западом».
Для него сразу после войны открылся новый фронт — борьбы за генетику, против всесильной лысенковщины. Уже к 1948 оду он провел детальный анализ всех публикаций и опытов Лысенко, результатом чего явился обширный труд в почти 300 машинописных страниц, переплетенный на манер диссертации (у него сохранился один экземпляр, и он давал мне его почитать в 1983 году). В нем разоблачались подтасовки фактов, ложные обобщения, фальсификации в экспериментах. Владимир Павлович озаглавил этот труд предельно коротко и ясно: «О преступной деятельности Т. Д. Лысенко» — и пытался подать на Лысенко в суд, инкриминируя ему фальсификации, «наносящие невосполнимый ущерб науке и сельскому хозяйству страны». И это происходило в 1948 году! Подать в суд на президента ВАСХНИЛ Лысенко, любимца самого товарища Сталина! Его не посадили сразу, так как сочли, видимо, психически ненормальным. После того как его даже не пустили в здание суда, он подает заявление


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
на Лысенко в отдел науки ЦК КПСС и прилагает к нему свой трехсотстранич- 183 ный труд (что интересно, заведующим этим отделом тогда был знакомый уже нам Юрий Жданов).
После этого Эфроимсона арестовали, причем опять по политической, 58-й статье. И теперь он получил 10 лет, а заодно его лишили степени доктора наук. Снова тюрьмы, лагеря, каторжные работы, окружение уголовников. Вряд ли ему удалось бы выжить на этот раз, если бы не смерть Сталина.
В 1954 году его освободили, но не реабилитировали. Он не имел права жить в Москве, снимал угол в Клину, но с места в карьер включился в борьбу против лысенковщины, которая оставалась еще в большой силе, так как получала поддержку Хрущева. Он направляет Генеральному прокурору СССР заявление против Лысенко под заглавием «О подрыве сельского хозяйства Советского Союза и международного престижа советской науки» (с приложением текста в 250 страниц, в котором документально излагаются факты фальсификации и обмана). Но это не имело никаких последствий. Со временем он переезжает в Москву, однако не может устроиться на работу. После разгрома генетики все руководящие посты в институтах, исследовательских учреждениях по биологии и медицине заняли сторонники Лысенко, а также, еще в большей мере, ловкие приспособленцы, генетики, «признавшие свои ошибки». Владимир Павлович занимается рефератами, переводами (знает в совершенстве 6 языков), и так около 8 лет, до тех пор, пока не получил, наконец, возможности для исследовательской работы (и ему вернули отнятую докторскую степень).
Он написал и издал первую в нашей стране фундаментальную монографию по медицинской генетике49, которая несколько раз переиздавалась. А через несколько лет выходит его другой фундаментальный труд по иммуногенетике50, положивший начало развитию этого чрезвычайно актуального направления в советской медицине. Его особенно интересовали вопросы генетики психических заболеваний, и он со своими учениками создал новое направление исследований, опубликовал выдающиеся по своему значению работы в этой области и опять-таки первую монографию51.
Но слегка подмаскированные лысенковцы, занимавшие высокие позиции, постоянно ставили ему палки в колеса, и они добились увольнения Эфроимсона с должности руководителя генетической лаборатории Института психиатрии и перевода его на пенсию, хотя для этого не было ни малейших оснований. Особенно поспособствовал этому ловкий интриган, энергичный приспособленец, умевший подлаживаться к любым партийным установкам, открытый и давний враг Эфроимсона Н. П. Дубинин (его недаром прозвали «Лысенко №2»). Он обрел к тому времени все самые высокие должности, звания и награды (академик,
49 Эфроимсон В. П. Введение в медицинскую генетику. М.: Медгиз, 1964.
50 Эфроимсон В. П. Иммуногенетика. М.: Медицина, 1971.
51 Эфроимсон В. П. Генетика олигофрений, психозов и эпилепсий. М.: Медицина, 1977.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
184 директор Института генетики, лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда и т.д. и т.п.).
Лишенный лаборатории, Владимир Павлович с присущей ему энергией и последовательностью занялся теоретической деятельностью, опираясь на полученные им научные результаты и обобщая колоссальную информацию по генетике человека. В последние годы жизни он написал три выдающиеся по своему научному и философскому значению книги: «Генетика этики и эстетики», «Педагогика и генетика» и «Гениальность и генетика»52. Но несмотря на все его усилия и содействие друзей, ему так и не удалось издать эти книги, пробить дубининские заслоны.
Они были изданы лишь после его смерти. Владимир Павлович оставил мне их рукописи, и после ряда попыток и неудач мне удалось опубликовать две последние книги с помощью Елены Артемовны Изюмовой, которая в последние годы жизни Владимира Павловича была его добровольным секретарем и верным другом (у нее тоже были рукописи этих книг). Мы под одной обложкой издали не только указанные две книги, но и его пионерскую статью «Родословная альтруизма», опубликованную журналом «Новый мир» в 1971 году и вызвавшую тогда большой резонанс в научной и философской среде, а также опубликовали обширное интервью, взятое у него незадолго до смерти, биографическую статью о нем, подготовленную Еленой Артемовной, мою статью о нем и впечатляющий список всех его научных работ53.
Хочу подчеркнуть, что труды В. П. Эфроимсона имеют важное философское значение в плане разработки биосоциальной проблемы и, более широко, — для философской антропологии. У него были философские публикации, две из них — в «Вопросах философии» (см. журналы за 1966 г. №2 и №8). Владимир Павлович обладал высочайшей эрудицией не только в генетике и медицине, но и в области искусства, истории, психологии, был хорошо осведомлен в актуальных философских вопросах, которые мы с ним постоянно обсуждали.
Но главное состояло в том, что он был для меня образцом подлинного благородства, силы духа, неукоснительной принципиальности в научных и нравственных вопросах — живым свидетельством того, что высшие ценности реально существуют. Всё сказанное о нем позволяет понять, почему Владимир Павлович Эфроимсон оказал на меня наиболее сильное влияние из всех, с кем мне пришлось встречаться на жизненном пути.
Но это не отменяло, конечно, значительного влияния других личностей, которые по своей профессии тоже не принадлежали к философской епархии. Я много лет близко дружил с Теодором Юрьевичем Вульфовичем, известным кинорежиссером и писателем. Он создал такие замечательные фильмы, как «Последний
52 Эфроимсон В. П. Генетика этики и эстетики. СПб.: Талисман, 1995; Эфроимсон В. П. Гениальность и генетика. М.: Русский мир, 1998.
53 См: Эфроимсон В. П. Гениальность и генетика.


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
дюйм», «Крепкий орешек», «Товарищ генерал» и др., сохранившие свою ценность 185 и сегодня. Он опубликовал несколько книг, посвященных Великой Отечественной войне. Прошел сам ее с первых дней, был командиром взвода разведки в знаменитом Уральском добровольческом танковом корпусе, горел в танке, был несколько раз ранен, награжден боевыми орденами. Общение с ним и его другом, кинорежиссером Григорием Чухраем, было для меня исключительно плодотворным, открывало новые истоки душевных сил и творческих побуждений.
Много лет я тесно общался с Анатолием Зверевым, несомненно, гениальным художником («природным гением», как его назвал бы Эфроимсон). Он был человеком «не от мира сего», часто месяцами жил не у себя, а у знакомых, много пил и бескорыстно раздавал свои великолепные работы. У меня с ним сложились добрые отношения, одно время я даже недолго жил в его квартире. Он не раз шутливо говорил: «Давай, старик, я тебя увековечу!» — и быстро, быстро делал черным карандашом наброски, в которых я узнавал в себе что-то не знакомое ранее. Зверев сделал три моих больших портрета маслом и несколько карандашом и тушью. И он создал гениальный, без малейшего преувеличения, совместный портрет моей дочери Иры и моего внука Вани, когда тому было два года. Эту работу высоко оценивали лучшие специалисты по изучению творчества Зверева. Я был свидетелем того, как со временем быстро нарастал интерес к произведениям Анатолия Зверева и как его творчество стало общепризнанным национальным достоянием. Открыты музей и постоянные выставки его работ, которые посещают тысячи любителей его живописи.
В последние примерно 15 лет у меня сложились дружеские отношения с писателем Михаилом Веллером. Это было связано с его давними философскими интересами и оригинальными, я бы сказал, дерзкими публикациями на философские темы, которые я подверг критике в «Литературной газете». Однако, познакомившись потом с его другими работами и с трехтомником, посвященным проблеме энергоэволюции, я проникся к нему большим уважением. Эти три объемистые книги впечатляют глубокими знаниями автора в области физики и биологии, его самостоятельными по своей направленности и результатам исследованиями философских проблем эволюции. Им написана весьма интересная книга о соотношении правды и обмана, в которой поставлены острые философские и социальные вопросы. Ведь я тоже, еще с начала 90-х, занимался проблемой обмана и самообмана, издал в 1994 году небольшую книгу, первую в нашей философской литературе; потом вышло второе, дополненное ее издание54. По вопросам обмана и самообмана года три тому назад мы с М. И. Веллером провели в Институте философии дискуссию, в которой принимали участие многие наши сотрудники.
Должен сказать и о моем сорокалетием стаже общения и сотрудничества с заслуженным артистом России, известным мастером психологических опытов
54 Дубровский Д. И. Обман: философско-психологический анализ. М.: РЭЙ, 1994. (2-е изд., доп. М.: Канон4-, 2010.)


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
186 Юрием Горным. Его хорошо знают в нашем институте, он не раз демонстрировал нам свои удивительные способности и стремился дать их научное объяснение, страстно выступал против расплодившихся магов, экстрасенсов, лжецелителей, активно помогал их разоблачению. Он был членом бюро нашей секции по проблемам психорегуляции, самосовершенствования и резервных возможностей человека, внес большой вклад в ее работу, особенно в период, когда мы добивались и, наконец, добились запрета деятельности «всемогущего» всероссийского телевизионного лекаря Кашпировского.
Остался последний вопрос: об участии в разных философских сообществах и организациях, которые были для меня особенно значимы. За долгую жизнь я участвовал во многих, трудно перечислить. Поэтому я назову только две организации. Первая — это Научный совет РАН по методологии искусственного интеллекта и когнитивных исследований (сокращенно НСМИИ). Он был создан по инициативе моей, А. Ю. Алексеева и В. А. Лекторского в результате организованной нами в начале 2005 года Всероссийской конференции «Философия искусственного интеллекта». Для меня это было особенно важно, как задача возрождения Научного совета РАН по кибернетике, которому я стольким обязан (после смерти академика А. И. Берга он через некоторое время распался).
Председателем НСМИИ согласился стать академик В. Л. Макаров, тогда член Президиума РАН, академик-секретарь Отделения общественных наук, директор Экономико-математического института РАН. Академик В. А. Лекторский, я и академик С. Н. Васильев стали сопредседателями, А. Ю. Алексеев —- ученым секретарем и координатором научных программ совета. В состав совета вошли ведущие российские ученые (кроме философов, специалисты в области компьютерных дисциплин, информатики, математики, нейрофизиологии, психологии, лингвистики, учитывая, что задачей совета является комплексная разработка междисциплинарных проблем искусственного интеллекта). Сейчас членами совета являются 18 академиков и членов-корреспондентов РАН. В июне 2020 года статус совета был повышен. Теперь он является Научным советом при Президиуме РАН. На протяжении более 16 (!) лет мы работаем на общественных началах, у нас 18 секций по отдельным актуальным проблемам и 17 отделений совета в крупных научных центрах страны. Вся эта большая работа ведется все годы на базе Института философии, который предоставляет нам помещение и создает необходимые условия для проведения заседаний совета, научных конференций, симпозиумов, для ежемесячных теоретических семинаров совета. Недавно мы отметили юбилейное, 100-е заседание совета и нашего теоретического семинара. Хочу подчеркнуть, что все директора Института философии, академики В. С. Стёпин, А. А. Гусейнов, А. В. Смирнов, оказывали совету всемерную поддержку. Особенно мы благодарны Андрею Вадимовичу Смирнову за то внимание, которое он уделил организации работы нашего совета в новом помещении института, и за то, что, благодаря его инициативе, он получил статус Научного совета при Президиуме РАН.


187
Вторая организация, о которой я хочу сказать, не имела прямого отношения к моим служебным делам, но сыграла очень важную роль в личной жизни, так как помогла сохранять долгие годы жизненный тонус и работоспособность. Это — школа карате-до Уёчи-рю. Я занимаюсь карате с 1971 года. У меня был замечательный учитель, Владимир Елисеев, один из самых крупных мастеров карате в Советском Союзе. Будучи профессором МГУ, я учился у него 8 лет, и он открыл мне новые горизонты самопознания и психической саморегуляции. В 1986 году я получил черный пояс и диплом от имени Японской федерации карате, стажировался в Китае у шаолиньских мастеров, сам вел многие группы своих учеников, в том числе 7 лет в нашем институте. В ней занимались Руткевич, Лисеев, Коняев, Майленова, Божко, Пронин, Пирожкова, мои аспиранты и др. Ряд из них достигли хороших результатов, а А. М. Руткевич получил коричневый пояс. Это — весьма высокий ранг в нашем стиле карате-до, достигнутый им в процессе многолетних систематических занятий.
В конце 80-х, когда карате у нас было запрещено (действовала еще статья 219 Уголовного кодекса), мы создали при Философском обществе Всесоюзный центр изучения восточных единоборств. Это стало возможным при поддержке академика Ивана Тимофеевича Фролова, который занял посты Секретаря ЦК КПСС и главного редактора газеты «Правда», оставаясь президентом Философского общества. Я около трех лет был председателем этого центра, мы создали его отделения в республиках и крупных городах Советского Союза, организовывали показательные выступления и соревнования, издавали литературу, в которой обсуждались философские аспекты восточных единоборств55. Меня вызвали в прокуратуру, но после того, как я адресовал тех, кто вел допросы, к Фролову, меня оставили в покое (для ЦК КПСС закон не писан). После отмены уголовной статьи я передал центр своему заместителю, который, к сожалению, его быстро развалил. Я пытался издавать журнал по карате и газету, но неудачно. Однако в последующие годы опубликовал ряд статей по философским вопросам восточных единоборств и истории их развития в нашей стране56.
Концепции восточной философии, связанные с проблемой сознания, всегда представляли для меня большой интерес. В последние годы мне выпала счастливая возможность обсуждать их с Его Святейшеством Далай-ламой, который дважды приглашал с этой целью небольшую группу российских ученых (В. Лысенко, акад. К. Анохин, Т. Черниговская, Ю. Александров, акад. Н. Янковский) в Нью-Дели
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
Феномен каратэ-до: философские, этико-психологические и юридические аспекты / Отв. ред. Д. И. Дубровский М.: Философское общество СССР. Секция «Философские проблемы
психорегуляции, самосовершенствования и резервных возможностей человека», 1989. См.: Дубровский Д. И. Феномен каратэ-до. Восток и Запад // Феномен каратэ-до: философские, этико-психологические и юридические аспекты. С. 4-8; Дубровский Д. И. Восточные и боевые искусства в контексте взаимодействия западной и восточной культур И Полигнозис. 1998. №3. С. 46-57; Дубровский Д. И. Великий учитель Гитин Фунакоси: философия, поэзия и проза каратэ-до // Гитин Фунакоси. Каратэ-до. Мой жизненный путь. М.: Канон+, 2011. С. 153-173 и др.)


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
188 (2017), а потом в свою резиденцию в Дхарамсале (2018). Это были весьма поучи¬
тельные обсуждения проблемы сознания под углом философии буддизма, оставившие глубокое впечатление о личности Далай-ламы и, что важно подчеркнуть, о его эрудиции в современной науке. Читая его книги, я всякий раз удивлялся этому. По просьбе «Тибетского Центра» я написал обстоятельное предисловие к его замечательной книге «Вселенная в одном атоме»57, в которой он рассматривает отношение буддизма к современной науке.
Вместо заключения
Хотел бы высказать несколько общих соображений о нашей философской деятельности и моем отношении к ее чрезвычайно многомерному содержанию. Мои оппоненты до сих пор называют меня сциентистом и позитивистом. Мне это смешно. Я всегда ясно понимал первостепенную роль социогуманитарных подходов к исследованию сознания и значение теоретической работы в этой области. Но во всем нужна определенная мера, которая регулируется историческим, по существу, эмпирическим, жизненным, экзистенциальным опытом, результатами научных исследований, апробированными положениями эпистемологии о соотношении теоретического и эмпирического знания, рядом других средств. Когда эта мера нарушается, нам предлагаются велеречивые неопределенности или схоластические упражнения. Поэтому я всегда придавал принципиальное значение анализу средств обоснования того, что утверждает или отрицает философ, и отдавал предпочтение строгому, концептуальному способу изложения своих собственных рассуждений и обоснований в тех случаях, где это было возможно.
Безусловно, философия располагает разными жанрами вплоть до эссе и публицистики. Вопрос лишь в уровне исполнения работ в соответствующих жанрах. У меня тоже есть публикации в жанре эссе (например, «Величие Эпихариды», «Смысл смерти и достоинство личности» и др.). Выношу их на суд читателя58, чтобы подтвердить, что мне близки не только строгие теоретические работы, как, например, предложенное мной решение основных вопросов «Трудной проблемы сознания»59, но и работы, требующие свободного гуманитарного мышления с использованием художественных средств.
Я убежден, что великая поэзия, художественная литература — не только необходимый источник осмысления проблемы сознания, но важнейший фактор
Дубровский Д. И. Буддизм и наука. (Предисловие) И Далай-лама. Вселенная в одном атоме. Наука и духовность на службе миру. 2-е изд., перерераб. и доп. М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2018. С. 3-21.
См.: Дубровский Д. И. Обман: философско-психологический анализ. М.: Канон+, 2010. С.216-235.
См.: Дубровский Д. И. Проблема «Сознание и мозг». Теоретическое решение. М.: Канон+, 2015; Dubrovsky D. I. «The Hard Problem of Consciousness». Theoretical solution of its main questions // AIMS Neuroscience. 2019.6 (2). P. 85-103.


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
философской деятельности в целом. Без этого духовного источника философский 189 ум узок и «засушен». Гениальные поэтические образы и метафоры, доставляя эстетическое наслаждение, легко пересекают привычные границы противоположных смыслов, разрушают комфортные клише, обнаруживают неизвестные ранее степени свободы в нашем мышлении, создают в нем новые ценностно-смысловые образования и векторы активности, просветляют наш духовный мир. Когда мне было тридцать лет, меня поразил Лермонтов, который в 14 лет написал: «Находишь корень зла в себе самом, и небо обвинить нельзя ни в чем». Поэтическое прозрение — особый тип познания, оно обладает исключительной жизненной ценностью. У меня большая библиотека поэзии разных эпох и разных народов. Нетрудно почувствовать поэтическую связь времен и эстетическое, экзистенциальное, провидческое родство гениальных поэтов, принадлежащих к разным культурам, осознать их неоценимый вклад в мировую философскую мысль.
Другим непременным источником философской деятельности для меня всегда служила история. Особенно привлекали три ее периода, которые я изучал всю жизнь: Древний Рим, эпоха цезарей; Французская революция и Наполеон; а в советское время — период сталинских репрессий и история Великой Отечественной войны. В последние лет сорок я тщательно изучал катастрофические события 1941 и 1942 годов, наряду с массовым героизмом на фронте и в тылу, а в итоге — крах блицкрига, Ржевскую битву, тяжкие сражения и победоносные операции в последующие годы. У меня по этой тематике есть публикации60, а также ряд интервью61.
Война — пробный камень изучения природы человека с ее сильными и слабыми, положительными и отрицательными свойствами. Экстремальный опыт войны дает достоверный материал для реалистических философских размышлений о противоречиях человеческой натуры, нашего сознания, который может быть полезен для философских размышлений о самом философском сознании, в том числе о сознании выдающихся философов. У меня в этом отношении за долгие годы сложилась одна из точек зрения, которую я назвал бы философским здравым смыслом. Она представляет собой своего рода интеграл опыта философских размышлений о природе человека, о критериях реального и нереального, о том, что все философы — идеалисты, материалисты, скептики, релятивисты и т.д. и т.п. — не более чем гомо сапиенсы, со своими личными концептуальными предпочтениями, ограничениями, амбициями, ментальными завихрениями, символами веры, ведущие к тому же постоянные тяжбы со своей упрямой плотью, то и дело посрамляющей их высокий дух, Они в своей обыденной и даже в профессиональной жизни, как правило, хорошо знают, «что почем в этом мире», в большинстве
60 Дубровский Д. И. Великий подвиг советского народа. К вопросу о цене Победы И Философия войны и мира. М.: СИДИ ПРЕСС APT, 2016. С. 91-130; Дубровский Д. И. Философ и война И Личность, культура, общество. 2018. Т. XX. Вып. 1-2 (№97-98). С. 272-298 и др.
61 Разговор о войне: профессор Давид Израилевич Дубровский. 8 мая 2020 г. Интервью ведет А. П. Козырев И URL: https://philos.msu.ru/node/3820 (дата обращения: 23.05.2020).


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
190 своем очень реалистично, практически оценивают свою наличную действительность, стремятся ее улучшить для себя и близких. Вы скажете, это — банально, не имеет отношения к делу. Я же думаю, что иногда переключение на такой угол зрения полезно, позволяет разглядеть сквозь все концептуальные нагромождения, искусные, правдоподобные, безупречные логичные построения и всевозможные хитросплетения мысли некоторый глубинный, экзистенциальный инвариант подлинной реальности и жизненного смысла.
Внимательно изучая биографии выдающихся философов, мы и у них обнаруживаем дефицит жизненной радости и любви, недовольство собой и особенно другими, знакомый нам, всё тот же дефицит укорененности в себе и в «жизненном мире» («Человеческое, слишком человеческое!», как говорил Ницше). И это может служить стимулом для более детального размышления о мировоззренческих особенностях философа и истоках его концепций. Вот почему предложенный Юлией Вадимовной подход вносит свежую, столь необходимую реалистическую струю в осмысление историко-философского процесса. Ведь хорошо известно, что недостаток материнской любви к своему ребенку способен существенно влиять на формирование его мироощущения и мировоззрения. Или, наоборот, сильная, подлинная любовь в зрелом возрасте способна служить мощным творческим стимулом глубоких философских размышлений и откровений. Эти личностные факторы существенны для понимания и объяснения творчества философа. Их перечень можно расширить, включив другие стойкие эмоциональные установки позитивного и негативного характера. Необходимо усилить личностный акцент в историко-философских исследованиях. Установка, связанная со здравым философским смыслом, может этому способствовать. Думаю, что она в той или иной мере присуща многим из нас, но зачастую слабо рефлексируется.
Несколько слов о впечатлениях об особенностях нынешней популяризации деятелей советской философии в средствах массовых коммуникаций и специальной литературе. Куда ни повернешься, со всех сторон — Мамардашвили, Ильенков, Мамардашвили, Ильенков, немного реже — Зиновьев. Стараются родственники, друзья, активные сторонники. Увековечивают! Изобильно переиздаются их книги, выходят статьи, воспоминания и даже книги о них. По телевидению, в публицистике, в интернете — опять они же. Создается впечатление, что такая избирательность поддерживается отдельными влиятельными философами и группами их близких сторонников, что у них в этом есть свой особый интерес.
Странная избирательность! Как будто у нас не было Лосева, Асмуса, Копнина, Кедрова, Рубинштейна, Готта, Бахтина, многих значительных фигур, действительно внесших реальный вклад в развитие отечественной философской мысли, таких, например, как А. Спиркин, Б. Бирюков, В. Смирнов, А. Богомолов, Е. Войшвилло, Е. Никитин, В. Келле, М. Каган, и многих других. Особенно хотелось бы отметить труды таких выдающихся мыслителей, как Г. С. Кнабе, С. С. Аверинцев, Ю. М. Лотман, на фоне которых тексты многих наших ведущих философов выглядят весьма бледно и худосочно. На мой взгляд, надо создать в нашем институте


О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..
хотя бы группу профессиональных специалистов по истории советской филосо- 191 фии. Проект Юлии Вадимовны отвечает этой задаче.
Литература
Дубинин Н. П. Наследование биологическое и социальное И Коммунист. 1980. № 11. С. 62-74.
Дубровский Д. И. Википедия. «Дискуссия». Раздел 2.1.
Дубровский Д. И. К вопросу об определении категории случайности И Вопросы философии. 1957. №3. С. 217-220.
Дубровский Д. И. Анализ-синтез как всеобщая форма отражательной деятельности мозга И Труды Сталинского медицинского ин-та им. А. М. Горького. 1958. Т. XI. С. 18-25.
Дубровский Д. И. Мозг и психика. О необоснованности отрицания психофизиологической проблемы И Вопросы философии. 1968. №8. С. 119-135.
Дубровский Д. И. По поводу статьи Э. В. Ильенкова «Психика и мозг» И Вопросы философии. 1969. №3. С. 142-146.
Дубровский Д. И. Психические явления и мозг: философский анализ проблемы в связи с некоторыми актуальными задачами нейрофизиологии, психологии и кибернетики. М.: Наука, 1971. (2-е изд., доп. М.: ЛЕНАНД, 2020.)
Дубровский Д. И. Информация, сознание, мозг. М.: Высшая школа, 1980. (2-е изд., доп.
М.: ЛЕНАНД, 2020.)
Дубровский Д. И. Проблема идеального. М.: Мысль, 1983. (2-е изд. Дубровский Д. И.
Проблема идеального. Субъективная реальность. М.: Канон+, 2002.)
Дубровский Д. И. О специфике философской проблематики и основных категориальных структурах философского знания И Вопросы философии. 1984. № 11.
Дубровский Д. И. Феномен каратэ-до. Восток и Запад И Феномен каратэ-до: философские, этико-психологические и юридические аспекты. М.: Философское общество СССР. Секция «Философские проблемы психорегуляции, самосовершенствования и резервных возможностей человека», 1989. С. 4-8.
Дубровский Д. И. Обман: философско-психологический анализ. М.: РЭЙ, 1994. (2-е изд., доп. М.: Канон+, 2010.)
Дубровский Д. И. Восточные и боевые искусства в контексте взаимодействия западной и восточной культур И Полигнозис. 1998. №3. С. 46-57.
Дубровский Д. И. Еще раз о проблеме идеального (В связи с книгой К. Любутина и Д. Пивоварова «Синтетическая теория идеального»). Екатеринбург; Псков, 2000. Статья переиздана в кн.: Дубровский Д. И. Проблема идеального. Субъективная реальность. М.: Канон+, 2002. С. 241-270.
Дубровский Д. И. Сознание, мозг, искусственный интеллект. М.: Стратегия-Центр, 2007.
Дубровский Д. И. Воспоминания. М.: Канон+, 2010.
Дубровский Д. И. Великий учитель Гитин Фунакоси: философия, поэзия и проза каратэ-до И Гитин Фунакоси. Каратэ-до. Мой жизненный путь. М.: Канон-ь, 2011. С. 153-173.


Д. И. ДУБРОВСКИЙ
192 Дубровский Д. И. Проблема «Сознание и мозг». Теоретическое решение. М.: Канон+, 2015.
Дубровский Д. И. Великий подвиг советского народа. К вопросу о цене Победы // Философия войны и мира. М.: СИДИ ПРЕСС APT, 2016. С. 91-130.
Дубровский Д. И. Буддизм и наука. (Предисловие) И Далай-лама. Вселенная в одном атоме. Наука и духовность на службе миру. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2018. С. 3-21.
Дубровский Д. И. Философ и война И Личность, культура, общество. 2018. T. XX. Вып. 1-2 (№97-98). С. 272-298.
Дубровский Д. И. Проблема сознания. Теория и критика альтернативных концепций. М.: URSS, 2019.
Ильенков Э. В. Проблема идеального // Философская энциклопедия: в 5 т. Т. 2. М.: Советская энциклопедия, 1962.
Ильенков Э. В. Психика и мозг (ответ Д. И. Дубровскому) И Вопросы философии. 1968. №11. С. 145-155.
Ильенков Э. В. Становление личности: к итогам научного эксперимента И Коммунист. 1977. №2. С. 68-79.
Ильенковские чтения. Материалы XVIII междунар. конф. Белгород 28-29 апреля 2016. Белгород: Издательский дом «Белгород», 2016.
Лекторский В. А. Проблема субъекта и объекта в классической и современной буржуазной философии. М., 1965.
Литвак Л. М. «Жизнь после смерти»: предсмертные переживания и природа психоза. Опыт самонаблюдения и псхоневрологического исследования. 2-е изд., перераб. и доп. / Под ред. и со вступит, ст. Д. И. Дубровского. М.: Канон+, 2007.
Любутин К., Пивоваров Д. Синтетическая теория идеального. Псков; Екатеринбург. 2000. Майданский А. Воспитание и природа: уроки Загорского эксперимента И Философская антропология. 2019. Т. 5. № 1. С. 81-101.
Малиновский А. А. Некоторые возражения Э. В. Ильенкову и А. И. Мещерякову И Природа. 1970. № 1. С. 92-95.
Мильнер-Иринин А. Я. Этика, или Принципы истинной человечности (На правах рукописи). М.: Наука, 1963. С. 32-33.
Мильнер-Иринин Я. А. Понятие о природе человека и его место в системе науки этики И Вопросы философии, 1987. №5. С. 71-82.
Михайлов Ф. Т. Загадка человеческого «Я». М., 1964.
Назлоян Г. М. Зеркальный двойник: утрата и обретение. М.: Друза, 1994.
Назлоян Г. М. Портретный метод в психотерапии. М.: ПЕР СЭ, 2001.
Пущаев Ю. В. История и теория Загорского эксперимента. Начало (1) // Вопросы философии. 2013. №3. С. 132-147.
Пущаев Ю. В. История и теория Загорского эксперимента. Была ли фальсификация? (2) И Вопросы философии. 2013. №9. С. 124-134.


193
Разговор о войне: профессор Давид Израилевич Дубровский. 8 мая 2020 г. Интервью ведет А. П. Козырев И URL: https://philos.msu.ru/node/3820 (дата обращения: 23.05.2020).
Синеокая Ю. В. «Философия это не столько профессия, сколько образ жизни». Беседа Б. И. Пружинина с Ю. В. Синеокой // Вопросы философии. 2020. №7. С. 5-14.
Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты. Мифы и реальность. М.: Философское общество, 1988. (2-е изд., доп. / Под ред. и с предисл. Д. И. Дубровского. М.: ИИнтелл, 2018.)
Феномен каратэ-до: философские, этико-психологические и юридические аспекты / Отв. ред. Д. И. Дубровский М.: Философское общество СССР. Секция «Философские проблемы психорегуляции, самосовершенствования и резервных возможностей человека», 1989.
Эфроимсон В. П. Введение в медицинскую генетику. М.: Медгиз, 1964.
Эфроимсон В. П. Иммуногенетика. М.: Медицина, 1971.
Эфроимсон В. П. Генетика олигофрений, психозов и эпилепсий. М.: Медицина, 1977.
Эфроимсон В. П. Генетика этики и эстетики. СПб.: Талисман., 1995.
Эфроимсон В. П. Гениальность и генетика. М.: Русский мир, 1998.
Dubrovsky D. I. «The Hard Problem of Consciousness». Theoretical solution of its main questions // AIMS Neuroscience. 2019.6 (2). P. 85-103.
О МОЕМ ФИЛОСОФСКОМ ПОКОЛЕНИИ «ПЯТИДЕСЯТНИКОВ»..


Николай Иванович ЛАПИН — член-корреспондент РАН, доктор философских наук, профессор, руководитель центра изучения социокультурных изменений Института философии РАН
Об осевом поколении российских философов XX столетия
Автор рассматривает профессиональные смыслы и общественное значение деятельности преимущественно того круга философов близкого ему возраста (1924-1936 гг. рождения), с кем он общался, взаимодействовал. Особое внимание он уделяет тем, чей творческий вклад составил ядро поколения, которое называют шестидесятниками, — Э. В. Ильенкову и В. И. Коровикову; А. А. Зиновьеву; М. К. Мамардашвили; И. В. Блаубергу, Б. А. Грушину и др. По оценке автора, их вклад в развитие российской философии XX столетия состоит в обосновании и утверждении осевого поворота исследований философов от догматически-цитатного способа аргументации к самостоятельно («своим умом») осмысливаемым, логически убедительным методам диалектики познания изучаемых объектов. Известные тезисы «гносеологов» и дискуссии вокруг позиции авторов и их единомышленников стали полем бескомпромиссной борьбы за утверждение поворота. В этой борьбе авторы «тезисов» и другие участники ядра шестидесятников имели не только противодействие догматически мыслящих профессионалов и партийно-идеологических кадров, но и деятельную поддержку различных групп самостоятельно мыслящих молодых философов, которые затем внесли свой вклад в шестидесятничество, а также в самоутверждение и развитие смежных с философией социогуманитарных дисциплин. Идеи осевого поколения философов повлияли на неудовлетворенность интеллигенции застоем советского общества, который завершился попыткой его «перестройки». Вместе с тем после распада Советского Союза в деятельности многих философов современной России сохраняется и продолжается поворот, укорененный осевым поколением: неприятие догматизма, готовность самостоятельно и творчески следовать своему профессиональному призванию.


Ключевые слова: осевое поколение российских философов, вихревая турбулент- 195 ность, поворот к мышлению «своим умом», тезисы «гносеологов», группы деятельной поддержки, самоутверждение смежных дисциплин, укоренение поворота.
Своим философским поколением я считаю людей с базовым философским образованием примерно моего возраста (+/- 5-7 лет от 1931 г., когда я появился на свет) — тех, с кем я лично общался, вместе учился, работал и в целом близок по ценностным ориентациям и профессиональным интересам. Если начинать с 1949 г., когда я поступил на философский факультет, то в потоке следующих более 70 лет я мог бы назвать не одну сотню людей моего философского поколения и подтвердить мудрые слова поэта: Мои года — мое богатство.
Только студенческое братство (1949-1954) — это 120 друзей и лично хорошо знакомых ребят — все их лица, вместе с преподавателями, собраны на большом выпускном фотолисте, который всю жизнь у меня перед глазами: на почетном месте в домашнем «рабочем кабинете». После выпуска мы в течение 30 лет, уже далеко не ребятами, собирались на юбилейные встречи на Волхонке. В наших дипломах была сделана такая запись: «Преподаватель философии. Преподаватель общественных дисциплин в средних учебных заведениях». Первая часть этой записи была достижением руководства факультета и МГУ именно в год нашего выпуска, поскольку уже готовилось постановление о введении преподавания философии в вузах СССР, но к тому времени она еще не преподавалась. Фактически многие мои сокурсники стали работать в разных областях обществоведения — экономике, социологии, «научном коммунизме», политических науках, в редакциях журналов и издательств, в партийных и комсомольских органах, а некоторые и в средних учебных заведениях1. Такая дисциплинарная открытость отвечает природе философского знания и выражает его креативную общенаучную функцию: от античности до наших дней, включая послевоенные годы, когда формировались новые дисциплины в советском обществоведении. Я тоже стал специалистом в двух дисциплинах — философии и социологии; по этим двум дисциплинам я был избран в 1987 г. в число членов АН СССР. Синтез философских и конкретно-научных знаний соответствует моим ценностным ориентирам и профессиональным интересам.
Не удивительно, что более 60 из моих свыше 730 публикаций написаны в соавторстве не только с философами, но и социологами, экономистами, политологами, математиками. И немало учеников по двум специальностям — больше 30 кандидатов и 10 докторов философских и социологических наук. Нельзя забыть и учителей, скажу о них позднее.
В дальнейших зарисовках я использую в качестве опорных вех места учебы, работы, участия в общественной жизни. *
Об осевом поколении российских философов XX столетия
Так что вовсе не наказанием, а узаконенной нормой были распределения предшествующих выпускников преподавателями общественных дисциплин в средние школы.


196
Н. И. ЛАПИН
Военное детство и школа
С детства было неодолимое желание знать как можно больше об окружающем мире и его людях, их жизни. В шесть лет я стал собирать рукописный (т.е. написанный моей рукой) сборник русского фольклора: сказки, былины, песни. Делал вырезки из «Пионерской правды», которую родители выписывали для меня; был в восторге от «Пылающего острова» А. Казанцева. Не мог оторваться от подаренного отцом металлического «конструктора» и конструировал автомашины, подъемные краны. С первого класса читал учебники и книги для пятого — седьмого классов: по ним учился мой старший брат, с которым я жил в одной комнате и который, увлеченный подвигами В. Чкалова и других советских летчиков, летом 1941 г., еще до нападения немецких фашистов, подал заявление о поступлении в летное военное училище.
В начале быстрого наступления фашистов, в июле 1941 г., немецкие летчики, отогнанные нашими зенитчиками от центра Москвы, сбрасывали на бараки в Текстильщиках зажигательные бомбы, в том числе и на крышу нашего двухэтажного дома-барака. В августе отец, уже мобилизованный в армию и получивший временный отпуск, сумел переправить нашу семью, в порядке самоэвакуации, к родственникам в ярославскую деревню. Мы ехали в товарном поезде, из Москвы, от Савеловского вокзала, к Рыбинску. После пересадки в Бологом, в сторону Рыбинска, между ст. Сонково и Некоузом немецкие летчики обстреляли наш «товарняк» из пушек и пулеметов; было приказано спрятаться в лесу.
Затем, находясь всю войну в небольшой деревне Мышкинского района, я учился в третьем-четвертом классах начальной школы (3 км от деревни), затем — в пятом — седьмом классах семилетней Артемьевской школы (6 км от деревни). В этой школе жили и вместе с нами учились дети, эвакуированные из Ленинграда, без родителей; по уровню подготовки учеников это была наполовину ленинградская школа. Ее директором был давно работавший в ней сын репрессированного московского священника, выпускник Оксфорда Дмитрий Иванович Петропавловский (школьники его звали «ДИП»). Он преподавал историю, а при необходимости замещал учителей по другим предметам и учил нас учиться овладевать всеми возможными знаниями. После пятого класса он подарил мне «Илиаду» Гомера, которую я тем же летом запомнил наизусть. После школы я поддерживал с ним переписку, незадолго до его кончины успел подарить ему «Молодого Маркса».
Опять возродилось желание знать как можно больше об окружающем мире. В застрехе на чердаке старого, из толстых стволов дома, в котором мы жили, под омяльем, я нашел заброшенный фарфоровый радиоприемник 20-х гг. (с надписью: «радио без проводов и расстояний»). С тезкой из той же деревни, Николаем Кудряшовым, незадолго до конца войны мы сумели его наладить и, к изумлению неграмотной тетушки — хозяйки дома, стали слушать московское радио. Но постоянно мучил вопрос: почему же так плохо, нищенски жили перед войной колхозники и еще хуже ■— единоличники (тетушка была единоличницей!), у которых


197
земли меньше (всего 15 соток), а налоги больше, чем у колхозников? Наверное, потому, что Сталин не знает об этом, и надо бы написать ему или просто в газету.
В 5-6 верстах от деревни, в сторону Углича, среди лесов, на большой поляне, был лагерь, обнесенный колючей проволокой и заполненный людьми в ватниках. Захаживая в те места по грибы, я пытался узнать: что это за люди? Но старшие не разрешали приближаться к ограде и не отвечали на вопросы, что это такое и кто там живет. И еще штрих. В соседнем доме жила женщина, самоэвакуированная из Ленинграда; как-то она резко заспорила с контролировавшим начальником из района, и вскоре ее увезли. Тоже никто не мог сказать: почему и куда?
Отец, по профессии строитель, всю войну служил в мостостроительных войсках. Вернулся в декабре 1945 г. старшим лейтенантом, уже членом партии, с орденом Красной Звезды за строительство одной из переправ для наших наступающих войск, и отвез нас в прежнее жилье в Текстильщиках. После придирчивой проверки знаний ученика деревенской школы я всё же был принят без понижения, в 7-й класс той же школы №475, в которой начинал учебу. Одно крыло ее кирпичного здания было разрушено огромным фугасом еще в июле 1941 г. (взрывной волной выбило окно в комнате, где жили мы с братом), а в годы войны, из-за недостатка учеников, она была преобразована в мужскую семилетнюю школу. По окончании седьмого класса, после отказа директору школы от гороно, я с двумя своими друзьями, предварительно опросив одноклассников, пошел на прием в гороно. В ответ на нашу слезную просьбу и заверения, что будет не меньше 15 учеников восьмого класса, школе вернули статус 10-летней средней, а наш класс из 16 учеников еще три года был самым старшим.
Я окончил школу с золотой медалью. Единственный из школьных друзей, я выбрал гуманитарную специальность и решил поступить не куда-нибудь, а на философский факультет. Ни родственники, ни друзья и учителя не могли понять этот выбор, но не возражали. Напомню, что в то время философия не преподавалась в вузах. А в 1949 г., объясняя свой выбор друзьям и родственникам, я ссылался на значение философии, о которой тогда нередко писали в газетах в связи с мероприятиями к 50-летию «Материализма и эмпириокритицизма»; весной того года я даже побывал на одном из таких мероприятий в актовом зале Института философии и впервые увидел и услышал живых советских философов. А на самом деле я думал, что с помощью философии можно узнать почти обо всем, в особенности об обществе, в котором мы живем.
Из школы — в приемную комиссию и в шефско-колхозную бригаду студентов-философов
Летом 1949 г. на Волхонке, в приемной комиссии философского факультета МГУ, в конце доброжелательной беседы мне задали вопрос: сможешь ли поехать этим же летом в подшефный колхоз в бригаде студентов факультета, чтобы помочь убрать урожай? Однозначный ответ: конечно, поеду, дело знакомое — 5 военных
Об осевом поколении российских философов XX столетия


Н. И. ЛАПИН
198 лет и летом в послевоенные годы занимался в родной деревне всеми сельскими работами, кроме пахоты.
Так, в начале августа 1949 г. я оказался в шефско-колхозной бригаде студентов-философов (25-30 человек), большинство которых уже закончили второй курс, а с нею — в Зарайском районе Московской области, недалеко от Рязанской области, в деревне Саблино, у речки Пилик и небольшого чистого озера. Полунищая деревня2, почти нет мужчин, они в начальниках или при технике. Совершенно новыми и непривычно интересными для меня были товарищи по бригаде: уже достаточно взрослые парни и девушки, разговаривают на необычные темы, не всегда понятным мне языком, иронично-веселые и не приспособленные к сельской работе и жизни. Работа состояла в основном в сборе соломы в большие копны. Она оплачивалась предоставлением места проживания, питанием и обещанными копейками (нас поселили в большом амбаре с соломой и сеном как спальными местами, большим столом, наскоро собранным из досок, и скудно снабжали местными продуктами).
Это было привычно. Осваиваясь, я нашел родственную душу в очень энергичном и быстро освоившемся в сельской ситуации человеке, который тоже проявлял ко мне интерес как к знающему деревенскую жизнь. Он был нашим бригадиром, по имени Борис Грушин, Он предложил помогать ему в выпуске нашей бригадной стенгазеты, где мы будем писать о себе и критиковать местные колхозно-бригадные беспорядки: пьянство, воровство и т.п. Он будет рисовать, ребята из бригады будут писать заметки, а я должен смотреть их соответствие сельским реалиям. После первых выпусков стенгазеты, размещавшейся на доске, прикрепленной к стене нашего амбарного жилья, колхозный бригадир, затем и председатель колхоза выразили недовольство критикой в их адрес, угрожали лишить бригаду питания и обещанных копеек. Наш актив возмутился и обещал сообщить в Москву. Достигли умеренного компромисса и продолжили работу.
Но самыми интересными и значимыми для меня в этой шефско-колхозной жизни стали разговоры моих новых товарищей, которых я воспринимал как знающих философов. В перерывах, располагаясь на краях соломенных копен, и вечерами, тоже на соломе, но в амбаре, подчас и на прогулках, я вслушивался в разговоры, стараясь понять новые для меня смыслы. Эти разговоры вели, как потом выяснилось, не простые студенты, а (как в сказке) золотые: Иван Фролов, Юрий Карякин, Игорь Блауберг, Леонид Греков, Лен Карпинский, Регина Фадеева (Карпинская)... Уже тогда в центре разговоров был Иван Фролов, увлеченный разгадыванием тайны причинности в биологии, — он говорил сам и допытывался мнений других. Мне запомнилась именно биологическая тематика многих разговоров. Бывали и застолья после бригадной «получки».
В конце «шефства» руководители колхоза не дали нам транспорта, чтобы добраться до железной дороги. Мы в ночи пешком брели до нее с десяток верст,
Судя по карте в интернете, сейчас это довольно большая деревня, имеет несколько улиц.


Об осевом поколении российских философов XX столетия
ориентируясь на огни ближайших поселений. Вернулись в Москву окрепшими, 199
при встречах с удовольствием вспоминали свою шефскую деятельность. Спустя годы Юрий Карякин говорил мне, что в одном из журналов он написал об этом эпизоде жизни.
Так началось мое вхождение в свое философское поколение, с которым я соприкоснулся лицом к лицу и остаюсь до сих пор, общаясь с ушедшими через их публикации. Это начало продолжилось взаимным расположением друг к другу, более тесными профессиональными контактами, невзирая на разность в числе учебных лет. Для меня это обернулось прежде всего тем, что комсомольское бюро философского факультета, среди членов которого оказались и участники колхозной бригады, рекомендовало первокурсникам избрать меня секретарем комсомольского бюро. Я отнесся к этому очень ответственно, хотя и понимал, что это отнимет много времени, которого и так мало из-за дороги электричкой в центр из Текстильщиков (метро из этой окраины Москвы тогда еще не было).
Студенческое сообщество
Сегодня, как и всегда, в домашнем рабочем кабинете (благодарю родителей за возможность всегда жить в отдельной комнате) я вижу такие близкие, многие уже далекие, лица 120 студентов нашего курса. Это были 5 студенческих групп: первые три — общефилософского профиля, четвертая — естественно-научной и логической специализации, а пятая представляла психологическое отделение факультета. Не знаю, как формировали их состав, но к 1 сентября был готов список студентов каждой группы. Я оказался во второй, общефилософской группе, что отвечало моим интересам.
У каждого из сокурсников сложилась своя судьба. Немало из них стали известными профессионалами: преподавателями, профессорами, учеными, общественнополитическими деятелями, в разных областях общественных знаний и их применения. В статье могу назвать лишь немногих, с кем у меня было больше общения на разных этапах учебы, общественной жизни, работы.
Сначала приведу зарисовку атмосферы групповой жизни, прежде всего студенческого братства тех, кто жил в общежитии на ул. Стромынка. Эту зарисовку сделал мой сокурсник-одногруппник Вацлав Калинин в книге о Наиле Биккенине — моем лучшем друге по учебе и жизни, который был одним из лидеров другой, третьей группы.
Для Наиля и всех нас, выпускников философского факультета МГУ 1954 года, студенческая жизнь — это, прежде всего, наша «коммуна» в общежитии на Стромынке в Сокольниках... Нас объединял один общий настрой: учиться, окончить университет, оправдать надежды близких, работать на благо Родины и воплотить в жизнь собственные честолюбивые замыслы... Этот доминирующий настрой сплачивал и формировал единый коллектив комнаты... Когда по пустячным бытовым поводам отпускал остроты грузин — Мераб Мамардашвили — над ними


Н. И. ЛАПИН
200 надо было сначала подумать, а потом уже смеяться. Или опять думать... Мы жили
трудно... На четвертом курсе... в нашей комнате на семь человек имелось пять пальто... Когда кто-то собирался на важное свиданье, его одевали всей комнатой...
В общежитии у нас устраивались своеобразные «шефские отношения» с девчачьими комнатами. Мы помогали им своими физическими силами... а они одалживали нам кастрюльки и сковородки3.
Первые три группы считались общефилософскими. В них действительно сформировались специалисты по разным областям философии как таковой: методология научного познания, история философии и др. Их студенты проявляли также значительный интерес к социальной философии и философии политики, хотя такие термины тогда не использовались. Это выражалось и в специализации преподавателей, которые вели семинарские занятия в этих группах.
В первой группе сразу выделился Игорь Пантин: и как самостоятельно мыслящий студент, и как общественно-комсомольский лидер. Не сразу, но уверенно выявлял исследовательские и организаторские способности Борис Грязнов. Заметен был сосредоточенно-сдержанный Мартен Сидоров.
В нашей второй группе возникли несколько центров. Выделялись интеллектуалы из семей партийных аристократов: Александр Ганенко и Марлен Тапочка. У Олега Рынкова бурно проявлялась эмоциональная, у Михаила Грисмана (Курганцев) и Валентина Сидорова — поэтическая активность, а у фронтовика Фридриха Оноцкого — внимательность старшего, партийного товарища. Привлекал знаниями и рассудительностью болгарин Крыстю Анков (Горанов). На особом интеллектуально-ироническом возвышении оказался Мераб Мамардашвили — не только в нашей группе, но и на курсе. На младших курсах в нашей группе возникли микрогруппы взаимопомощи при подготовке к экзаменам.
Третья группа была очень сильной. Сразу выделился Лев Скворцов — характером, умом, организаторскими способностями. Неброско, но уверенно и как бы изнутри рос авторитет Наиля Биккенина, мастера точного восприятия реальности и ее афористично-изящных формулировок. И наш с Наилем товарищ и друг, будущий редактор многих философских книг Политиздата, Семён Пружинин. Здесь собралась группа обаятельных умниц — Инна Зенушкина, Эльдина Коржева, Лидия Клемантович, Нина Наумова, Зоя Трейнис (Грандберг), Галина Шубина.
Четвертая группа в целом отличалась сциентистско-логической увлеченностью. Здесь возник, если хотите, философско-логический секстет будущих специалистов высокого класса: Евгений Клементьев, Феликс Михайлов, Владимир Мунипов, Владимир Смирнов, Елена Циммерман (Смирнова), Юнир Урманцев — каждый уже тогда заявил себя и затем стал создателем или со-создателем уникального по тем временам направления: эпистемологии, эргономики, системных
Калинин В. Студенческое братство И Человек XX столетия. Воспоминания о Биккенине Н. Б. / Сост. Н. Лапин и др. М.: ГЕОТАР-Медиа, 2011. С. 66-69.


201
исследований, одной из новых областей логики. Семинарские занятия с участием такого секстета были весьма творческими.
Пятую, психологическую группу я знал меньше. Ее отличала гендерная асимметрия: из 20 с лишним студентов только 2 или 3 были мужчинами. Зато было много красивых и интересных девушек. Не случайно к выпускному, пятому курсу были межгрупповые свадьбы парней из первых четырех групп и девушек из пятой группы. Случались и межфакультетские свадьбы: студент юридического факультета Михаил Горбачев присмотрел нашу сокурсницу Раю Титаренко.
Как обычно, основное содержание жизни студенческого братства составляла учеба, включавшая два вида деятельности: с одной стороны, восприятие и запись лекций; а с другой — самостоятельная работа — подготовка и активность на семинарах, курсовые работы.
Качество лекций определялось программами учебных курсов и контролировалось руководством кафедры (нередко от преподавателя требовался текст лекций для предварительного просмотра руководителем кафедры) и зависело от профессионализма лектора. Но общим, определяющим их дефектом была низкая информированность самих преподавателей о новых, современных достижениях в соответствующих областях зарубежной философии, включая весь XX век. Поэтому с жадностью воспринимались лекции тогда молодого Юрия Константиновича Мельвиля об американском прагматизме конца XIX — начала XX в.: он под материалистически-критическим углом зрения сообщал о реальном содержании трудов американских философов, которые стали ему доступны и о которых он нам рассказывал по мере их изучения. Он представлял недавно созданную кафедру истории зарубежной философии, и. о. заведующим которой был Т. И. Ойзерман и которая по праву считалась носителем недостававшей всем информации о современной западной философии; при этом одним из основных направлений ее работы была история философии марксизма (тоже как западной философии!). Мы, студенты, ориентировавшиеся на философию, с глубоким внутренним интересом воспринимали творчески самостоятельные лекции психологов — А. Н. Леонтьева, П. Я. Гальперина.
Основным способом изучения подлинной философии по многим ее направлениям становилось предусматриваемое программой изучение первоисточников — произведений классиков философской мысли до XX в. (не только немецкой, но и английской, французской, античной), многие из которых были изданы в предвоенные годы и доступны в библиотеках. Я создавал и до сих пор использую домашнюю библиотеку трудов классиков, а при их отсутствии проводил много времени в библиотеке, конспектируя их. Для меня это было главным содержанием самостоятельной работы, результаты которой мы сообщали в докладах и выступлениях на семинарах. Завязывались интересные дискуссии, характер которых во многом зависел от преподавателя. Мастерски вели семинары: по истории философии — В. В. Соколов, по историческому материализму — М. Я. Ковальзон, по политической экономии — Круз Мансилья, ребенком вывезенный из Испании
Об осевом поколении российских философов XX столетия


Н. И. ЛАПИН
202 в СССР. Но удручающе скучной была подготовка к экзаменам по основам марксизма-ленинизма, истории СССР, требовавшая зубрежки цитат и дат, включая даты и тематику всех партийных съездов, а также формулировки философского характера в сочинениях И. В. Сталина. Навязчиво предлагались элементы догматического подхода — обязательно от общих определений, без которых «нельзя понять частности», прежде всего — в формулировках основоположников и т.п. Достаточно реалистичную оценку состояния преподавания философии в то время, с учетом идеолого-цензурных возможностей, дал немного позднее меня учившийся на факультете, впоследствии товарищ по работе и друг по жизни В. Н. Садовский4. Это было уникальный для обучения промежуток времени: незадолго до кончины И. В. Сталина (предчувствовавшейся или ожидавшейся многими) и сразу после нее, непосредственно перед XX съездом КПСС, на котором был подвергнут разоблачающей (хотя и засекреченной) критике культ личности Сталина. Именно в то время публично обозначилась эволюция советской философской и в целом социогуманитарной мысли в сторону понимания высокой сложности человека и общества, в том числе советско-социалистического. Началось вихревое саморазвитие философского поколения 50-60-х годов XX столетия, которое получило имя шестидесятников.
Термин «вихревой» я использую под впечатлением обстоятельного «Исследования исторического процесса развития науки и техники в России: место в мировом сообществе, социальные и структурные трансформации. Фундаментальные проблемы оценки и перспектив развития российской науки», выполненного в рамках Программы фундаментальных исследований РАН 2015-2017 гг. (1.28П) и опубликованного в двух томах5. Отмечая содержательную сложность и неоднозначность терминов «турбулентная или вихревая логика», авторы исследования (среди них и философ, профессор Н. И. Кузнецова) предложили визуализировать эти термины с помощью картин и стихов мастеров кисти и слова. В первом томе названной книги они использовали для такой визуализации стихи русских поэтов и картины двух японских художников середины XIX в., изображающие турбулентности морской стихии.
Стихи наших поэтов хорошо известны читателям. А о впечатляющих картинах японских художников, цветные фото которых даны в книге, приведу краткие характеристики, сделанные чл.-корр. РАН Ю. М. Батуриным. В картине Утагава Хиросигэ «Водоворот Наруто в Ава»
...на первом плане бьется водоворот, вихрь. Далее ясно видна волновая картина. Поверхность водяных валов покрыта более мелкими волнами неправильной
См.: Садовский В. Н. Философия в Москве в 50-е и 60-е годы И Философия не кончается... Из истории отечественной философии. XX век: в 2 кн. Кн. II / Под ред. В. А. Лекторского. М.: РОССПЭН, 1998. С. 13-42.
См.: Вихревая динамика развития науки и техники. Россия / СССР. Первая половина XX века: в 2 т. / Отв. ред. Ю. М. Батурин. М.: ИИЕТ РАН: Амрит, 2018.


Об осевом поколении российских философов XX столетия
формы... Гребень волны, теряя энергию, рассыпается на всё меньшие самоподоб- 203
ные вихри (буруны), пока самый малый из них не превращается в изумительной красоты пенные когти, готовые ухватить подвернувшуюся жертву.
Самоподобные вихри еще яснее показаны на гравюре К. Хокусая, которая имеет название «Большая волна в Канагава». На ней
...мы наблюдаем короткую фазу распада волны... и длинной фазы ее формирования... Эти две фазы волны описываются двумя разными механизмами движения среды.
1. Начало волны — самопроизвольным ростом наиболее крупных флуктуаций вплоть до устойчивых в данных условиях размеров частичек воды...
2. Фаза окончания — неустойчивым (диссипативным) распадом самых крупных флуктуаций на всё более мелкие частицы вплоть до молекулярного уровня6.
Как начинавший участник этих процессов, в контексте которых проходила первая фаза становления ядра философов-шестидесятников, я вижу определенный изоморфизм логики этих процессов турбулентно-вихревой логике истории науки и постараюсь акцентировать роль поколения философов-шестидесятников в осевом повороте ценностных ориентиров российских обществоведов второй половины XX в., не только философов.
Философы-шестидесятники и социокультурный подъем советского общества и народа, победившего фашизм
Философам-шестидесятникам выпала особая судьба — стать осевым поколением в российской философии советского времени. Почему принято выделять их как шестидесятников в истории послесталинского Союза ССР? Думаю, потому, что это была не просто группа интеллектуалов, дерзнувших в условиях оттепели 60-х гг. отстоять узкопрофессиональные интересы, а интеллектуальный авангард социокультурного подъема советского общества и народа, победившего фашизм в небывало жестокой войне и восстанавливавшего полуразрушенную страну, воодушевляясь высокими надеждами на существенное изменение жизни к лучшему. По меньшей мере, этот подъем ощущала и выражала интеллектуально зрелая часть интеллигенции.
Исследователь поколений русской интеллигенции обоснованно полагает, что длина социокультурного поколения не может быть короче демографической (24 лет), и выделил три поколения интеллигенции в советский период: «героическое» (1922-1968, расцвет: 1934-1956); «шестидесятники» (1956-2000, расцвет: 1968-1991); «восьмидесятники» (1980-2015 -—?, расцвет: 1991-2015)7. Поколение шестидесятников он охарактеризовал как «второе поколение советских людей,
См.: Вихревая динамика развития науки и техники. С. 46-47.
Соколов А. В. Поколения русской интеллигенции. СПб.: Изд-во СП6ГУПТ, 2009. С. 109.


Н. И. ЛАПИН
204 воспитанных в советской школе в условиях советского социализма. Время рождения этой демографической когорты — 1926-1945 годы, а фаза личностного формирования, восхода поколения ограничивается 1956-1968 годами. Первая дата — XX съезд КПСС, отвергнувший культ Сталина; вторая дата — подавление Пражской весны, знаменовавшее конец либеральных иллюзий и начало идеологических заморозков. Зрелость поколения пришлась на 1970-1980-е годы, а фаза заката — на последнее десятилетие XX века»8.
Обращаясь к более конкретной характеристике интеллигентного слоя этого поколения, автор отметил, что это были «несколько миллионов талантливых ученых и научных работников, сознающих себя интеллектуальным авангардом общества», которые «болезненно ощущали свою зависимость от бездарной и невежественной партийно-государственной номенклатуры... Для поколения шестидесятников характерен мощный образовательный порыв в 1950-1960-е годы»9. Еще более конкретно: «Суть шестидесятничества заключается в пробуждении духа русской интеллигентности в этом поколении... Подлинный шестидесятник — это интеллигент, соответствующий формуле интеллигентности...10 11 В 1960-е годы спонтанно образовалась... духовная почва для выращивания этической модели интеллигента-гуманиста, на худой конец — интеллигента-скептика или сноба»11.
Эти характеристики в целом приемлемы, но, на мой взгляд, нуждаются в уточнениях. Основное из них состоит в том, что на раннюю фазу формирования этого поколения неизгладимое воздействие оказала Великая Отечественная война — не только ужасами и жертвами, но и осознанием права победителей фашизма на новую, лучшую жизнь. В ответ на социокультурную травму, вызванную фашистским нашествием, у участников его разгрома и победы укрепились новые черты характера — людей, которые победили своими собственными усилиями, с помощью своего ума и мужества. У интеллектуально зрелых советских людей возникла гордость и готовность отстаивать право самостоятельно, своим умом думать о том, как сделать жизнь людей в советском социалистическом обществе достойной высокого звания человека и гражданина — конечно, в иных, советских терминах.
Уже с 20-х гг., вплоть до начала 50-х гг. XX столетия в советском обществе утвердилась идеологическая установка о невозможности иных взглядов на его развитие, кроме одобряемых ВКП(б) / КПСС, ее Политбюро, его лидерами. Пароход, наполненный инакомыслящими философами и отправленный в 1922 г. от берегов Советской России через окно в Европу, прорубленное Петром I совсем для других целей, стал тогда еще человекосохраняющим символом трагической невозможности инакомыслия, т.е. невозможности мыслить своим умом (не просто рассудком,
8 Соколов А. В. Поколения русской интеллигенции. С. 589.
9 Там же. С. 589-590.
10 По оценке автора, эта формула включает образованность, креативность, этос (этическое самоопределение), см.: Там же. С. 53.
11 Тамже. С. 596.


Об осевом поколении российских философов XX столетия
а разумом!) — мыслить о человеке и его сообществах, о мире в целом. С 30-х гг. 205 эта невозможность утверждалась репрессивными способами. В первые послевоенные годы И. В. Сталин допустил мирные философские дискуссии, затем начались новые репрессии.
Но всё же еще живы были некоторые философы, успевшие принять от поколений Серебряного века «социальную эстафету» (М. Розов) самостоятельного мышления; они думали по-своему, но, вынужденные молчать, писали «в стол». После 1945 г. стали возвращаться из армии к преподаванию профессора, аспиранты, студенты полулегендарного ИФЛИ. На недавно созданный философский факультет МГУ пришли студентами и аспирантами демобилизованные участники войны, победившие фашистский тоталитаризм. Для более молодых, «штатских» их единомышленников война тоже стала определяющим событием их рано повзрослевшей, самостоятельной жизни.
В такой среде и возникли шестидесятники-философы. Более того, они стали интеллектуальным ядром «второго поколения» советской интеллигенции. Вначале они не вполне сознавали это, каждый решал свои задачи и шел своим путем. Но в конечном счете, как философы-профессионалы, они стремились доказать, что для того, чтобы правильно мыслить своим умом, необходимо лучше понять, что такое познание, глубже и отчетливее уяснить логику мышления как диалектическую. Это — задача именно философии как учения об «идеальном» (Ильенков), «мышления о мышлении» (Мамардашвили).
Погружаясь в труды классиков философии и знакомясь со множеством смежных дисциплин (в конце 40-х — начале 50-х гг. это обязательно требовалось на философском факультете), они испытывали жизненную потребность мыслить своим разумом. Соавтор Э. В. Ильенкова по знаменитым гносеологическим «Тезисам», В. И. Коровиков вспоминал:
...мы встретились сразу после войны студентами философского факультета МГУ И целое десятилетие, пока обоих не изгнали из нашей альма матер, вместе учились, работали, откровенно обсуждали все волнующие проблемы — от личных до сугубо политических, отдыхали, ходили по туристским тропам Подмосковья. В аспирантуре были на одной кафедре (истории зарубежной философии) и защитили свои диссертации в 1953 году. На нашей кафедре, пожалуй, единственной тогда в СССР, велось серьезное исследование процесса формирования марксистской философии в середине прошлого века. Нам повезло в том, что со студенческой скамьи у нас была возможность черпать знания из первоисточников, осмысливать их богатства, а не пробавляться пособиями и учебниками конъюнктурного, пропагандистского толка... Вернувшийся из поверженного Берлина демобилизованный лейтенант Ильенков, как и многие его сверстники, с неутоленной жаждой знаний буквально набросился на учебу, на книги... После защиты диссертаций наше участие в работе кафедры и факультета стало более активным: мы читали курсы лекций, вели семинары12. Тут и начались первые сложности и конфликты. Мы не признава-
Видимо, эти семинары проводились на втором-третьем курсах, которые я и мои сокурсники тогда уже миновали, но слухи о них доходили и до нас, побуждая глубже задумываться


Н. И. ЛАПИН
206 ли учебников, обсуждали со студентами первоисточники, и чаще наши семинары заканчивались вопросами — о предмете философии, о соотношении диалектической и формальной логики, о периодизации философии, о роли идеализма, — чем готовыми ответами. Собственно, смысл нашей работы заключался в одном — мы пытались научить наших студентов мыслить (выделено мною. — Н. Л.), а это плохо укладывалось в командно-постулатную систему духовной жизни...
Весной 1954 г. нам предложили представить на кафедру для дискуссии тезисы о предмете философии. Мы их написали, причем нарочито заостренно, иной раз с крайними выводами, чтобы вызвать более горячее и, как нам казалось, более полезное обсуждение13.
Замечу: авторы представили тезисы не по собственной инициативе, а потому, что им «предложили» это сделать в условиях дискуссий как по собственно философским вопросам (например, по истории русской философии — Арефьева, Плимак, Карякин выступали против Щипанова), так и по реально общественным (о состоянии сельского хозяйства, рассматривавшемся на очередном пленуме ЦК партии). Кто предложил молодым преподавателям написать тезисы и зачем? Фактически это предложение спровоцировало публичное обсуждение попыток «научить студентов мыслить».
Итогом стало, с одной стороны, официальное осуждение таких попыток, а с другой — обострившееся желание буквально считаных единиц рождавшегося ядра философов-шестидесятников открыто идти «на вы» — супротив возражений руководителей кафедр и авторитетных профессоров. Не боясь угроз, они утверждались в намерении самостоятельно выяснить: каким же образом основоположники марксизма обосновали свое новое мировоззрение и как понимали место и роль философии как его составной части? Ведь не иначе как своим разумом; но какими именно познавательно-логическими методами они руководствовались?
Образцовым объектом для такого уяснения стали экономические труды зрелого Маркса. А конкретными способами уяснения — специальные, гносеологологические исследования, выполненные на классических для марксизма текстах — «К критике политической экономии» и «Капитале» Маркса. Почти одновременно защитили диссертации по этой тематике: Ильенков — по общей методологии соотношения абстрактного и конкретного (1953), а Зиновьев — по более конкретным вопросам логики восхождения от абстрактного к конкретному (1954), затем, еще более конкретно — Грушин о логике исторического исследования. Первостепенную роль в возникновении начальной структуры ядра философов-шестидесятников сыграли Э. В. Ильенков и А. А. Зиновьев — оба пришли с войны с боевыми о высказываниях по этим вопросам в письмах и трудах поздних Маркса и особенно Энгельса.
Коровиков В. И. Начало и первый погром И Философия не кончается... Из истории отечественной философии. XX век: в 2 кн. Кн. II / Под ред. В. А. Лекторского. М.: РОССПЭН, 1998. С. 472-474.


207
наградами и получили базовое философское образование. Они восприняли и каждый по-своему мужественно приняли духовный вызов своего времени. «Логика как наука, — писал Ильенков, — .. .предстает уже не как сводка правил сочетания и разделения готовых абстракций, но как наука о путях и формах выработки научных, “конкретных” абстракций, как наука о процессе достижения истины, совпадая тем самым с теорией познания»14. После защиты диссертации он был принят в Институт философии АН СССР младшим научным сотрудником и одновременно в 1953 г. начал вести на философском факультете спецсеминар, посвященный логике «Капитала». Зиновьев в 1952 г. организовал неформальный Московский методологический кружок по спорным вопросам логики, а в 1954 г. выдержал шестичасовую защиту диссертации, на которой присутствовали и представители других факультетов, после чего также поступил в Институт философии. Спровоцированные тезисы «К вопросу о взаимосвязи философии и знаний о природе и обществе» тут же стали предметом дискуссий на семинарах кафедр. В следующем году комиссия отдела науки ЦК КПСС, проверявшая состояние воспитательной работы на факультете, негативно оценила тезисы «гносеологов».
Талантливые молодые философы и их единомышленники самостоятельно, своим умом получили результаты мирового философского уровня: методологические и теоретические. Эти результаты и мужественная публичная их защита стали той осью, вокруг которой начал совершаться поворот советской философии от идеологически вынужденного цитатного догматизма к творческому философствованию. Этот поворот закрепился в условиях «оттепели», наступившей после XX съезда КПСС. Он позволяет характеризовать философов-шестидесятников как осевое поколение, которое в условиях послесталинского партийно-советского режима отстояло право философов на самостоятельное мышление15, а тем самым — и на самостоятельное мышление специалистов, работающих во всех областях социогуманитарного знания. Достижения философов-шестидесятников содействовали и их творческому повороту.
Ядро философов, осуществлявших этот поворот, начало свою работу в 50-е гг. и действовало не в изоляции и не только в догматически-враждебной среде. Со стороны немалой части их товарищей по обучению на факультете и даже со стороны некоторых доцентов и профессоров инициаторы поворота получали поддержку и активное содействие. Среди них были не только пассивные «наблюдатели», а и активные «группы содействующей поддержки», демонстрирующие поддержку во время публичных обсуждений докладов и текстов инициативного ядра. Некоторые из таких неформальных групп можно назвать «пятидесятниками»,
Об осевом поколении российских философов XX столетия
Ильенков Э. В. О диалектике абстрактного и конкретного в научно-теоретическом познании И Вопросы философии. 1955. № 1 (цит. по сб.: Философия, наука, культура. «Вопросам философии» 60 лет / Под ред. В. А. Лекторского. М.: Вече, 2008. С. 41).
Об этом свидетельствуют многие тексты цитировавшегося двухтомника «Философия не кончается».


Н. И. ЛАПИН
208 другие — «семидесятниками», подчас в них возникали свои новые направления, школы и по своему вкладу стали близки поколению «шестидесятников».
Одной из групп «содействующей поддержки» были преподаватели, аспиранты и студенты, занимавшиеся изучением творчества Маркса на кафедре истории зарубежной философии под руководством Т. И. Ойзермана. Напомню: Э. В. Ильенков был аспирантом этой кафедры, а его научным руководителем был Ойзерман. Поскольку критический анализ Ильенкова охватывал произведения зрелого Маркса, новое поколение аспирантов кафедры сосредоточилось на ранних работах основоположника марксизма: Л. Н. Пажитнов — на проблеме отчуждения в «Экономическо-философских рукописях» Маркса; В. В. Кешелава — на «Святом семействе» Маркса и Энгельса; Н. И. Лапин — на начальных фазах движения Маркса от идеализма к материализму.
Я намеревался детально понять, каким же образом молодой Маркс, вначале младогегельянец, своим умом стал создавать принципиально новое мировоззрение. Научное руководство реализацией моих намерений деликатно профессионально осуществлял М. Ф. Овсянников: не вмешиваясь в процесс исследований, он охотно и убедительно консультировал меня по возникавшим сомнениям. После защиты кандидатской диссертации (1961) я продолжил эту работу и завершил ее публикацией книги «Молодой Маркс» (1968), которая выдержала три издания на русском языке и переведена на 8 языков; на ее основе я, работавший в социологическом подразделении Института философии, по инициативе его директора П. В. Копнина в том же 1968 г. защитил докторскую диссертацию на ученом совете института. При этом я разделял понимание марксизма как истинно научного учения. Я говорю об этом как о факте своей исследовательской биографии, без сожаления или раскаяния; скорее, как объекте критического изучения.
Возвращаясь к годам обучения в аспирантуре, отмечу, что на той же кафедре, под руководством Ойзермана, М. Мамардашвили особняком переосмысливал учение Гегеля о формах и содержании мышления, Э. С. Маркарян разрабатывал концепцию циклического развития общества и формировал, я считаю, классическое определение культуры. Все мы постоянно обменивались мнениями по интересующим нас проблемам — в повседневном общении и на семинарах аспирантов (их нередко вел В. Ф. Асмус). В целом одобрительно обсуждали тезисы «гносеологов», поддерживая приоритетное для философии значение теории познания и истории философии, но у каждого были свои замечания, предложения.
Пожалуй, самой эффективной группой содействующей поддержки философии шестидесятников стала значительная часть сотрудников редакции журнала «Вопросы философии», которые, по приглашению ответственного секретаря редакции Михаила Ивановича Сидорова, стали работать в журнале с середины 50-х гг., превращая его в подлинно профессиональный и всё более влиятельный.
Я полностью разделяю оценку роли М. И. Сидорова в подборе самостоятельно мыслящих молодых сотрудников, которую В. Н. Садовский охарактеризовал


209
как «сидоровскую перестройку»16. Представителями этой первой волны выпускников аспирантуры философского факультета в журнале стали: И. Т. Фролов и М. К. Мамардашвили; И. В. Блауберг, Н. Б. Биккенин, Н. И. Лапин, И. Б. Новик, Б. С. Пышков; единственным еще студентом был принят в редакцию Э. Ю. Соловьев. Добавлю такое предположение: в поиске выпускников факультета М. И. Сидоров мог использовать оценки своего сына Мартена, который учился на нашем курсе. При этом старший Сидоров устраивал кандидатурам своего рода тесты. Так, на первой беседе со мною он предложил в короткий срок отредактировать текст анонимной статьи; не подозревая, кто ее автор, я сделал значительную правку; автором оказался сам Сидоров, который и принял меня на работу в отдел критики и библиографии; впоследствии я стал зам. зав. отделом критики зарубежной философии и социологии, отвечая за статьи по социологии; моим коллегой по отделу, отвечавшим за философию, стал Мераб Мамардашвили, который вел статьи фактически самостоятельно. Нашим общим руководителем, заведующим отделом сначала был маститый профессор Ю. П. Францев, работавший в «Правде». Он подчас приглашал меня в свой рабочий кабинет в газете для совместного просмотра подготавливаемых статей; вскоре его сменил, по сути, наш с Мерабом сверстник, Ю. А. Замошкин — выпускник МГИМО, вернувшийся из командировки в США; Мераб сразу же стал извлекать из него информацию о жизни и философии в США.
Я благодарен судьбе за то, что оказался причастен к содействующей поддержке шестидесятников, хотя и не стал «гносеологом». Я хорошо знал каждого из возникавшего ядра шестидесятников, был близок с Мамардашвили и Грушиным, знаком с Ильенковым и Зиновьевым, восхищался их мужественными защитами диссертаций, был на защите диссертации Зиновьева и проникся его пониманием логики «восхождения». Работая в 1955-1962 гг. в редакции «Вопросов философии», я активно поддерживал публикации статей шестидесятников и их единомышленников. Важным своим вкладом в поддержку «философии шестидесятников» я считаю организацию в Соцэкгизе (затем «Мысли») издания двух библиотек: «Философское наследие» и «Мыслители прошлого». При подготовке ряда книг этих библиотек мне посчастливилось иметь содержательные контакты с С. С. Аверинцевым, который из-за болезни мог работать только в домашних условиях, с В. Ф. Асмусом, А. Ф. Лосевым.
Мне довелось также принять участие в поддержке и развитии системных исследований как одного из важных направлений философско-научных исследований шестидесятников. Впервые я столкнулся с системными идеями еще в студенческие годы. Сокурсник Юнир Урманцев на третьем-четвертом курсах увлекся трудами А. А. Богданова (Малиновского). На семинарах и в курсовых работах он акцентировал роль систем и проявлял особый интерес к проблеме равновесия. Он встретил возражения и даже попытки обвинений в отступлении от ленинских
Об осевом поколении российских философов XX столетия
16
См.: Философия не кончается... Кн. II. С. 86-93.


Н. И. ЛАПИН
210 оценок Богданова, угрожавшие перерасти в персональное дело комсомольца. После нескольких разговоров с ним мне самому стали интересны системные идеи и удалось убедить «активистов» дать возможность Юниру конкретнее изучить эту проблематику, тем более что он сам намеревался сделать это, посещая занятия на биологическом факультете.
Мой интерес к системным идеям закрепился в беседах с И. В. Блаубергом во время работы в редакции «Вопросов философии», когда он делился своими размышлениями о проблемах части и целого, целостности, которые он разрабатывал в своей диссертации. При этом Игорь Викторович неоднократно отмечал, что разработку этой проблематики ему рекомендовал и активно поддерживал В. И. Коровиков. В 1968-1972 гг., работая в социологическом институте, я старался реализовать некоторые системные принципы в исследовательском проекте «Социальная организация промышленного предприятия: соотношение планируемых и спонтанных процессов», а также при разработке проблем планирования социального развития предприятий и социального проектирования в промышленности. Вслед за этим в Институте проблем управления и во ВНИИ системных исследований, вместе с А. И. Пригожиным и другими коллегами, я предложил системно-деятельностную концепцию инновационных процессов и их исследований, которая была реализована в нескольких эмпирических проектах. Более широко и глубоко удалось разрабатывать философские проблемы системного подхода (концепцию неформализованных элементов системы моделирования) в 1976-1984 гг. при решении задач комплексной программы ВНИИСИ «Системное моделирование и исследование процессов глобального и регионального развития» — в тесном взаимодействии с математиками, экономистами и философами-системщиками (Блауберг, Садовский). Затем, уже в Институте философии, с 2005 г. я разрабатываю социально-философские аспекты системного подхода при исследовании проблем социокультурной эволюции современной России и ее регионов, а в последнее время — в рамках «Российского проекта цивилизационного развития».
Вклад философов-шестидесятников в самоутверждение смежных социогуманитарных дисциплин в СССР
Утверждение теории познания как основного содержания философии порождало неудобные для официальной философии вопросы: предметом каких областей знания являются человек, культура, политические организации, социальная структура, общество в целом?
Традиционно они относились к объектам исторического материализма как философской теории и методологии марксизма. Но в компетенцию исторического материализма как философского знания не могли входить конкретные проблемы, структуры и процессы, которые становились жизненно насущными и требовали специальных исследований, для осуществления которых была необходима особая научная дисциплина — социология.


Об осевом поколении российских философов XX столетия
Эта потребность была осознана в Институте философии АН СССР еще 211 на рубеже 50-60-х гг. Выпускник МГИМО, юрист-международник Геннадий Васильевич Осипов, став ученым секретарем Института философии, в 1960 г. создал Сектор исследований новых форм труда и быта и стал добиваться создания Института социологии. Ему и его коллегам в институте (Б. А. Грушин, В. В. Колбановский, Н. И. Лапин, Ю. А. Левада и др.) потребовалось несколько лет на подготовку материалов в партийные инстанции, убеждавших в том, что истмат — это часть материалистической философии, а не социологическая теория, но более убедительными оказались прагматические аргументы — в итоге к концу 1968 г. на базе Отдела конкретных социологических исследований, который к тому времени (при активном моем участии) превысил 100 человек и занимал подвал на Писцовой ул. (символизируя «подвальный этап» советской социологии), был создан первый в СССР социологический Институт конкретных социальных исследований (ИКСИ, ныне — Институт социологии Федерального научно-исследовательского социологического центра РАН). Его генезис восходит к философии не только концептуально-методологически и организационно, но и по составу научных сотрудников: большинство из них при создании ИКСИ и ряд лет позднее были кандидатами и докторами философских наук. Некоторые из них сами были философами-шестидесятниками (Б. А. Грушин, Ю. А. Замошкин, Ю. А. Левада), многие — скорее их «детьми»; большинство усвоили и отстаивали шестидесятнический дух независимого профессионального и гражданского мышления, особенно в битвах с нападками на первые же результаты восстанавливавшейся теоретической и эмпирической социологии в начале 70-х гг. XX столетия.
Заметным стало конструктивное взаимодействие философов-шестидесятников на развития психологии — как науки, педагогической и иной практической деятельности. Э. В. Ильенков читал лекции и вел семинары в отделении психологии, установив тесные творческие и личные контакты с выпускником психологического отделения философского факультета В. В. Давыдовым, который в 1958 г. защитил кандидатскую диссертацию по психологии умственных действий, был научным редактором монографии Ильенкова «Диалектика абстрактного и конкретного в “Капитале” К. Маркса», впоследствии разработал полидисциплинарную концепцию деятельности человека. И всё же, несмотря на такое взаимодействие и активное содействие философов, отделение было преобразовано в самостоятельный, 15-й факультет МГУ лишь в 1966 г. В 1972 г. на факультете была создана кафедра социальной психологии, тогда же, по приглашению ее заведующей, профессора Г. М. Андреевой, я начал вести на ней по совместительству семинары по социологии неформальных групп.
Не могу не отметить своего участия еще в одном событии, значимом для институционализации двух новых дисциплин — социологии и политических наук. Несмотря на существование исследовательских институтов по этим областям знания, вплоть до второй половины 80-х гг. отсутствовало легитимное высшее образование, дающее базовую подготовку специалистов по названным


Н. И. ЛАПИН
212 дисциплинам. Решение тормозилось из-за отсутствия соответствующих специальностей в перечне ВАК СССР. В 1987 г., в контексте начавшейся перестройки, было принято решение об уточнении этого перечня. Была создана комиссия ГКНТ СССР под руководством академика А. Ю. Ишлинского. Я вошел в нее, поскольку тогда был директором Института философии АН СССР. В этом качестве я предложил включить в перечень две дисциплины — социологию и политические науки. Высказывались сомнения, но я настаивал и при поддержке президента Советской социологической ассоциации проф. Т. И. Заславской и президента Советской ассоциации политических наук, близкого М. С. Горбачеву работника аппарата ЦК КПСС проф. Г. X. Шахназарова комиссия поддержала предложение, которое в сентябре 1988 г. было утверждено Коллегией ГКНТ СССР. Специальности по названным дисциплинам вошли в перечень ВАК, был открыт зеленый свет созданию соответствующих факультетов в Московском и других университетах и вузах, началось присуждение ученых степеней и званий по социологии и политическим наукам.
Добавлю, что в 1993 г. по предложению академика Д. М. Гвишиани, организатора и директора независимого Московского института экономики, политики и права, я создал и возглавил в этом институте кафедру политических наук и социологии, на которой несколько лет читал курсы лекций по социологии.
Заканчивая свой экскурс в эпоху осевого поколения философов-шестидесятников, отмечу: в контексте перестройки, особенно в начальный ее период (1987 — середина 1988 г.), создались условия для новой консолидации этого поколения. В этот период мне выпала честь быть и. о. директора (с ноября 1985 г.), затем директором Института философии АН СССР (июнь 1986 — март 1988 г.). Сознавая необходимость формирования принципиально новой концепции развития философских исследований в Советском Союзе, я в марте 1987 г. инициировал работу группы по выявлению «болевых точек» в философии, которая уже к маю переросла в проблемно-поисковый семинар всех интересующихся сотрудников института по эксплицированию базовых идей для концепции развития философских исследований в условиях преобразований, совершавшихся в стране, а по сути — на основе ценностно-методологических ориентиров философии шестидесятых годов.
Работа семинара проходила по вторникам, с 10 утра до обеденного перерыва, под моим полуформальным руководством. К ноябрю 1987 г. состоялись 5 или 6 семинаров, на которых с инициативными докладами выступили многие в то время действительно ведущие и главные научные сотрудники института: Б. А. Грушин, Э. Ю. Соловьев, В. И. Купцов, А. Л. Никифоров, А. Л. Блинов, В. А. Лекторский, Г. С. Батищев, Л. П. Буева, В. М. Межуев, В. Г. Федотова, А. А. Сорокин, В. С. Швырев, В. П. Филатов, Ф. Т. Михайлов, Е. К. Мамчур и др., некоторые не один раз.
Знаковым, как бы завершением поискового цикла стал инициированный мною доклад М. К. Мамардашвили. Он сначала отказывался, не будучи уверен в целесообразности его выступления в Институте философии, но в итоге согласился


Об осевом поколении российских философов XX столетия
и предложил свою тему: «Проблема сознания и философское призвание». Доклад 213 состоялся не в рамках охарактеризованного цикла, а на специальном семинаре (1 декабря 1987 г., в 16 часов), который был воспринят с большим интересом. Он был опубликован в № 1 «Вопросов философии» за 1988 г., а затем перепечатан в широко известном сборнике статей философа. Смысл доклада можно резюмировать такими тезисами Мераба:
Проблема «общество и философ» отнюдь не простая и требует прежде всего от общества признания своего рода «презумпции невиновности» философа;
Он должен как философ извлечь из выпавшей ему удачи загадочного впечатления правду по законам мысли и слова, правду о своем собственном состоянии, свидетельствующую о чем-то;
Следовательно, философ имеет дело с чем-то, чего в принципе нельзя знать заранее17.
На таком подъеме сообщество философов подошло к концу 1987 г. Одновременно, в результате очередных выборов в члены АН СССР, 23 декабря 1987 г. я был избран чл.-корр. АН СССР по специальности «философия и социология». И в хорошем настроении, но с обострившимися болячками организма отправился в середине января следующего года в месячный отпуск.
В начале февраля, в первый же день после выхода на работу я получил приглашение на беседу к зам. зав. отделом науки ЦК КПСС. После краткого моего сообщения в ответ на стандартный вопрос о состоянии дел в институте мне было сказано, что в отделе существует мнение о целесообразности моего ухода с должности директора Института философии, возможно, с переходом на такую же должность, например, в Институт социологии. Я выразил крайнее удивление и попросил дать время на размышления. Через 2 дня я был вновь приглашен на беседу в тот же кабинет ЦК. Покинул его с тем же результатом. Изучение дополнительной информации показало бесполезность бодания с дубом. В результате третьей «беседы», на которую я был вызван еще через два, я согласился подать заявление «по собственному желанию», при сохранении на работе в Институте философии.
Я никогда не держался за высокие административные должности и с удовольствием продолжил исследования интересующих меня проблем философии и социологии. Первым делом постарался собрать материалы проблемно-поискового семинара и опубликовать их в виде книги. Мне самоотверженно помогла в этом ученый секретарь семинара к. филос. н. Елена Николаевна Шульга, которая оперативно, уже к июню 1988 г., собрала перепечатанные и авторизованные материалы семинара, за что я ей искренне признателен. Я также признателен авторам этих материалов за то, что они не дрогнули в связи со сменой директора и согласились на подготовку и публикацию своих текстов в книге, административно
Мамардашвили М. К. Проблема сознания и философское призвание И Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. М.: Прогресс, 1990. С. 50,55,56.


Н. И. ЛАПИН
214 не вполне комплементарной. Не встретил я никаких «торможений» и со стороны В. С. Стёпина, сменившего меня в качестве директора. Я подготовил заявку на публикацию в хорошо известную мне философскую редакцию Политиздата. В дирекции издательства возникли мягкие сомнения, но при поддержке редакции (зав. ред. В. И. Кураев) книга была издана в 1991 г. в серии «Над чем работают, о чем спорят философы»18.
В конце 1991 г. начался самораспад СССР, который вскоре завершился. Началась новая эпоха в истории России. И в истории российской философии, ее осевого поколения шестидесятников, как и всего поколения российской интеллигенции 60-х. Автор цитированной книги назвал перестройку «лебединой песней шестидесятников», которая прервалась культурной травмой, означавшей девальвацию накопленного людьми жизненного капитала — знаний, привычек, ценностных ориентаций, утрату идентичности. «Результатом “культурной травмы” стал нравственный раскол поколения восьмидесятников»19.
Что касается шестидесятников, то их поколение, по-видимому, с 90-х гг. вошло в фазу окончания его вихревой волны и обрело характер «неустойчивого (диссипативного) распада самых крупных флуктуаций на всё более мелкие частицы вплоть до молекулярного уровня»20. Тем не менее и сегодня многие российские философы продолжают дело шестидесятников, восприняв от них эстафету самостоятельной философской мысли.
Укоренилась и продолжается традиция осевого поколения — поворот к утверждению способности российских философов осуществлять свое профессиональное призвание: развивать методологию, логику процесса достижения истины, которую в принципе нельзя знать заранее. Это подтверждают такие достижения научных сотрудников Института философии РАН в последние 40 лет: создание неклассически-классической философии познания; обоснование научной картины мира с позиций универсального эволюционизма и синергийной сложности; их деятельностная интерпретация как антропосоциокультурного подхода к пониманию человека и его сообществ; приближение к более адекватному восприятию русскоязычными читателями достижений мировой философии (новая философская энциклопедия; немецко-русское издание трудов И. Канта, сравнительные исследования философии Запада и Востока, обнаружение своеобразия логики смысла в разных культурах, возвращение интеллектуального значения патристики, фундаментальности достижений Аристотеля); философско-нравственное обоснование принципа ненасилия; социально-философское проектирование принципов хорошего общества, историко-философское обоснование агатологии, практической философии, поиски смыслов российского цивилизационного
Философское сознание: драматизм обновления / Отв. ред. Н. И. Лапин; сост. Е. Н. Шульга.
М.: Политиздат, 1991.
Соколов А. В. Поколения русской интеллигенции. С. 621.
Вихревая динамика развития науки и техники. Т. I. С. 47.


215
процесса, перспектив качественно нового, гуманистически ориентированного состояния российского общества.
Вместе с тем в новых условиях требуется обновлять аргументацию в пользу презумпции невиновности философов, стремящихся к достижению истины, которую в принципе нельзя знать заранее.
Литература
Вихревая динамика развития науки и техники. Россия/СССР. Первая половина XX века: в 2 т. Т. I: Турбулентная история науки и техники / Отв. ред. Ю. М. Батурин. М.: ИИЕТРАН: Амрит, 2018.
Ильенков Э. В. О диалектике абстрактного и конкретного в научно-теоретическом познании // Вопросы философии. 1955. № 1 (цит. по сб.: Философия, наука, культура. «Вопросам философии» 60 лет / Под ред. В. А. Лекторского. М.: Вече, 2008).
Калинин В. Студенческое братство И Человек XX столетия. Воспоминания о Биккенине Н. Б. / Сост. Н. Лапин и др. М.: ГЕОТАР-Медиа, 2011.
Коровиков В. И. Начало и первый погром И Философия не кончается... Из истории отечественной философии. XX век: в 2 кн. Кн. II / Под ред. В. А. Лекторского. М.: РОССПЭН, 1998. С. 472-474.
Мамардашвили М. К. Проблема сознания и философское призвание И Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. М.: Прогресс, 1990.
Садовский В. Н. Философия в Москве в 50-е и 60-е годы И Философия не кончается... Из истории отечественной философии. XX век: в 2 кн. Кн. II / Под ред. В. А. Лекторского. М.: РОССПЭН, 1998. С. 13-42.
Соколов А. В. Поколения русской интеллигенции. СПб.: Изд-во СПбГУПТ, 2009.
Философия не кончается... Из истории отечественной философии. XX век: в 2 кн.
Кн. II / Под ред. В. А. Лекторского. М.: РОССПЭН, 1998.
Философское сознание: драматизм обновления / Отв. ред. Н. И. Лапин; сост. Е. Н. Шульга. М.: Политиздат, 1991.
Об осевом поколении российских философов XX столетия


Галина Леонидовна БЕЛКИНА — кандидат философских наук, старший научный сотрудник сектора гуманитарных экспертиз и биоэтики истории Института философии РАН
Такой далекий 1948-й...
Воспоминания о философской жизни в 1940-1990-е годы. Рассказывается об учебе на философском факультете МГУ, о ярких преподавателях факультета и студенческой жизни. Отмечается новаторская роль журнала «Вопросы философии» в 1960-1970-е годы, говорится о сотрудничестве с немецкими философами. Анализируется проблемное поле философии тех лет, его расширение, включение в него философии глобальных проблем, биоэтики, проблем нового гуманизма, создание Института человека. Отмечается влияние на философское сообщество учебника «Введение в философию», созданного видными представителями философского поколения, лидером которого был академик И. Т. Фролов, и данного в этом учебнике нового определения философии как «учения о мире и человеке». Рассмотрено значение XIX Всемирного философского конгресса и инициированных И. Т. Фроловым Российских философских конгрессов.
Ключевые слова: философский факультет МГУ, журнал «Вопросы философии», философия ГДР, Дейчландсбергские симпозиумы, И. Т. Фролов, учебник «Введение в философию», XIX Всемирный философский конгресс в Москве, Российские философские конгрессы.
Я поступила на философский факультет МГУ в 1948 году. На первой же неделе во время субботника мы познакомились с Иваном Фроловым, и началась наша дружба.
В последних классах школы мне показалась очень интересной профессия журналистки. В то время в стране было несколько талантливых женщин — журналистов-международников, и у нас в классе несколько девочек (школа была женской) мечтали стать журналистками. Профессия казалась яркой, живой, интересной.


217
Однако ни института, ни факультета журналистики тогда еще не было. Мои родители сказали, что в университете есть философский факультет, который дает очень широкое образование и после его окончания возможно стать журналистом. Так я решила поступать на философский факультет МГУ Что касается Ивана Тимофеевича, то его выбор был более осознанным, хотя он до последнего дня колебался между философским и биологическим факультетами. У него в школе была замечательная учительница биологии, которая увлекла его биологией, дарвинизмом (они в школе читали Дарвина!). Иван Тимофеевич всё-таки выбрал философский факультет, хотя все годы учебы ходил слушать лекции на биофаке.
На нашем курсе было четыре группы: две философские, третья — логиков, все человек по пятнадцати, и группа психологов, человек 35, в основном девушки. На философском факультете в те годы обстановка была непростая. Давали о себе знать последствия «Всесоюзной философской дискуссии» 1947 года, в ходе которой был осуществлен разгром того, что еще оставалось в философии после различных чисток 1930-х годов.
Поступление в университет совпало с августовской сессией ВАСХНИЛ 1948 года, на которой была разгромлена генетика. Первокурсникам сразу же стали разъяснять «историческое» значение решений сессии. Биология, которую на философском факультете читал Ф. А. Дворянкин, преподносилась в лысенковском духе. Отдельные лекции на факультете читали сам Т. Д. Лысенко и его философский консультант И. И. Презент.
Профессора на факультете были разные... Наряду с ничем не примечательными преподавателями работала плеяда прекрасных историков философии и логиков, например профессора О. В. Трахтенберг, М. А. Дынник, В. Ф. Асмус, П. С. Попов, Ю. К. Мельвиль.
Отечественную историю курсу, на котором учились мы с И. Т. Фроловым, увлекательно, почти артистично читал доцент Б. Д. Дацюк. Античную историю читал знаменитый профессор Н. Н. Пикус, а историю средневековья — очаровательная женщина профессор Н. А. Сидорова.
Основы высшей математики преподавал известный математик профессор Л. А. Тумаркин, а физику — профессор Д. Д. Иваненко, лауреат Сталинской премии, первооткрыватель протонно-нейтронной модели атомного ядра, вводивший студентов в увлекательный мир новой физики элементарных частиц, становившейся властительницей умов молодежи того времени.
Так что, несмотря на суровое время, образование в университете тех лет вообще и на философском факультете в частности можно было получить очень хорошее. В особенности если дополнять его постоянными занятиями в замечательной университетской библиотеке — «Горьковке», в которой мы занимались все годы учебы, включая аспирантуру.
Поскольку это был 1948 год, то есть второй набор студентов после окончания войны, у нас училось много «фронтовиков» — вернувшихся с фронта солдат и офицеров, которых на льготных условиях, в том числе с тройками
Такой далекий 1948-й..


Г. Л. БЕЛКИНА
218 на вступительных экзаменах, принимали в университет. В основном это были офицеры-артиллеристы. Они создавали определенную «серьезную» атмосферу, так как серьезно подходили к учебе, и это влияло и на нас, «десятиклассников». На нашем курсе не было ИФЛИвцев, так как, видимо, их демобилизовали позже. Вообще же, по моим воспоминаниям, курсы приема 1947,1948,1949 и 1950 годов отличались от следующих в том числе тем, что выбирали не философию в «чистом виде», а связанные с ней дисциплины, например философию физики, философию биологии и т.п.
У нас главным предметом на первом курсе был диамат. Лекции по диамату на нашем курсе читал декан факультета профессор Д. А. Кутасов. Его коронная фраза была: «быть марксистом в наше время означает ходить по острию бритвы», нам это очень нравилось. Семинары вели блестящие молодые преподаватели с кафедры 3. Я. Белецкого: Ш. М. Герман, М. Я. Ковальзон, В. П. Калацкий, Е. А. Куражковская, Д. И. Кошелевский. Герман блестяще вел семинары у нашей группы. Запомнился такой сюжет: Герман диктует нам задание на следующую неделю. Кто-то переспрашивает. Герман останавливается и говорит: «Не пишите. Значит, я плохо сформулировал, раз вы с первого раза не сумели записать». Мной он был недоволен, так как я на семинарах не выступала, молчала. Тогда он сделал мне такое замечание: «Так, Белкина, я вижу, что Вы слушаете. Но этого мало, если Вы не будете проговаривать того, что Вы слушаете, то Вы этого не усвоите». И вот запомнилось мне это на более чем семьдесят лет. А этих молодых преподавателей с кафедры Белецкого звали «пять “К”», так как фамилии их были на «К»: Куражковская, Кошелевский, Ковальзон, Калацкий, Келле.
Вообще преподаватели в те годы на философском факультете были прекрасные. А может быть, запомнились прекрасные, а другие — забылись...
3. Я. Белецкий был научным руководителем у И. Т. Фролова, считал его талантливым студентом. В конце пятого курса он рекомендовал его в аспирантуру. В то время философский факультет считался «идеологическим факультетом», и в аспирантуру брали только членов партии. И. Т. Фролов не был, конечно, еще членом партии, и 3. Я. Белецкий приложил очень большие усилия, чтобы в конце концов партком МГУ утвердил И. Т. Фролова в аспирантуре. Фролов в аспирантуре занимался философскими вопросами генетики и, конечно, очень критиковал позиции Лысенко, а 3. Я. Белецкий был сторонником Лысенко. И вот нравственная проблема: Белецкий говорит, что поскольку он не согласен с позицией своего аспиранта по отношению к Лысенко, то не может быть его научным руководителем. Это была честная, прямая позиция, хотя и неудобная для И. Т. Фролова. А вот Г. В. Платонов сам предложил стать научным руководителем И. Т. Фролова вместо 3. Я. Белецкого и при этом сделал столько гадостей, что И. Т. Фролов смог защитить диссертацию только через два года после окончания аспирантуры. Такие вот разные люди...
Группа у нас была дружная, этому способствовал, конечно, и стиль жизни тех лет. Я имею в виду и совместное участие в демонстрациях, и поездки в колхоз


219
«на картошку», и участие в строительстве нового здания МГУ, так как это строительство тоже началось в 1948 году и летом мы каждый день ездили на стройку на Ленинские горы. И конечно, футбол! Это было постоянное увлечение, играли в любую свободную минуту на стадионе «Пищевик». Тренер Листиков даже говорил Фролову: «Бросай ты свою философию, ты же прирожденный футболист!» Что касается «важнейшего из искусств» — кино, — то это тоже было интересное время. В 1945 году кончилась война. Она кончилась нашей победой, и в этой победе у нас были союзники, в частности США, которые не только помогали нам оружием, самолетами, но и присылали гуманитарную помощь — продукты питания, одежду и т.п. В общем, вокруг было много «американского», и отношение к Америке было в то время хорошее, можно даже сказать, что было некоторое «увлечение» Америкой. Но Америка — это не только оружие и консервы, Америка — это еще и Голливуд. И мы смотрели тогда много американских фильмов — «Джордж из Динки-джаза», «Сестра его дворецкого» и т. д. Фильм «Сестра его дворецкого» был вообще сделан как будто «для нас» — великолепная Дина Дурбин пела русскую песню на русском языке с американским акцентом... Интересно, что, как позже мы узнали, во время и сразу после войны по поручению Ф. Рузвельта в Голливуде было снято несколько фильмов про СССР, призванных познакомить простых американцев с нашей страной и способствовать укреплению дружбы. Такое было время... К сожалению, как потом ярко показал Сидни Поллак в замечательном фильме «Какими мы были», «красному» Голливуду пришлось дорого заплатить за это в жуткое время маккартизма. Времена изменились...
И. Т. Фролов еще во время учебы начал работать, так как у нас родилась дочь и нужны были деньги. Он работал в издательстве Академии наук, а потом в журнале «Вопросы философии». В журнале он был вначале консультантом, а потом ответственным секретарем и сумел взять на работу однокурсников: Б. Пышкова, И. Блауберга, Л. Грекова, М. Мамардашвили и других, и вместе они создали прекрасный журнал, который многие годы так и оставался одним из ведущих научных журналов.
Вспоминая Институт философии, нельзя не назвать Бонифатия Михайловича Кедрова, очень крупного ученого и замечательного человека. Не удержусь, чтобы не передать рассказ Ивана Тимофеевича о том, как он, будучи первокурсником, впервые увидел Бонифатия Михайловича:
Я пришел на заседание Ученого совета в Институте философии, вошел в зал и сел на свободное место рядом с очень веселым и жизнерадостным человеком. С трибуны в это время шла усиленная «проработка» Б. М. Кедрова» бывшего тогда главным редактором журнала «Вопросы философии». Лишь потом я узнал, что этот веселый человек и был Бонифатий Михайлович. Это был большой урок, который я запомнил на всю жизнь и вспоминал его в 1974 году, когда меня как главного редактора журнала «Вопросы философии» «прорабатывали» в Академии общественных наук, и X. Н. Момджян возмущенно воскликнул: «Мы здесь говорим такие суровые вещи, а он улыбается!»
Такой далекий 1948-й..


Г. Л. БЕЛКИНА
220 И. Т. Фролов ответил на это: «Вы говорите, что я улыбаюсь. Вы хотите довести
главного редактора журнала до того, чтобы он не улыбался?» В архиве И. Т. Фролова сохранились его заметки, афоризмы. Один из них такой: «Философ талантливый чувствует себя иногда как Красная шапочка, которую в любой момент могут съесть серые... философы».
Наша философская жизнь в те годы была очень тесно связана с философами из ГДР. Важную роль в этих связях играла совместная комиссия по философии СССР и ГДР. Я в течение многих лет была ответственным секретарем этой комиссии. Мы проводили совместные симпозиумы и совещания по актуальным философским проблемам. Тесные связи были у Института философии АН СССР и Института философии немецкой Академии наук, где директором был академик Манфред Бур — крупный историк философии, написавший прекрасную книгу о Фихте. Она была переведена у нас.
Надо сказать, что работы И. Т. Фролова по философии биологии пользовались большим успехом среди философов ГДР, так как немецкая школа философии науки была очень сильна и немцев интересовали те проблемы, которые у нас в то время считались «сложной тематикой». У Ивана Тимофеевича даже спрашивали: «А почему Ваши работы вначале появляются на немецком языке?» Можно сказать, что это было уникальное время, когда философия науки Германии «подпитывалась» современными философскими идеями русского философа. Позже, в течение многих лет мы участвовали в ежегодном международном симпозиуме по философии науки под названием «Наука и гуманизм», который проходил в Дейчландсберге (Австрия), в котором участвовали многие известные философы из Венгрии, Австрии, Западной и Восточной Германии, такие как Ю. Миттельштрасс, Й. Гечль, М. Бур, X. Хёрц, Л. Крюгер, П. Яних, Э. Моршер, О. Маркварт, Г. фон дер Люббе и др. Их очень интересовала позиция И. Т. Фролова по этой проблематике, симпозиумы продолжались вплоть до 1994 года. И до сих пор немецкие философы активно участвуют в наших мероприятиях. Хельга и Херберт Хёрц, Петер Плат, Эрнст-Кристоф Хасс, Нина Хагер участвуют в ежегодно проходящих «Фроловских чтениях» по самым актуальным проблемам наших дней.
Если говорить вообще о поколении, то для меня поколение — это те, кто был рядом с нами с Иваном Тимофеевичем в разные периоды жизни. Это не обязательно были наши однокурсники, скорее, это были люди, близкие по духу. В годы «первой Праги» (И. Т. Фролов работал в Праге в журнале «Проблемы мира и социализма» дважды — в 1962-1965 и в 1977-1979 гг.) это были Алексей Матвеевич Румянцев, Эдвард Артурович Араб-оглы, крупный чешский философ Радован Рихта, который первым начал разрабатывать проблемы научно-технической революции, позже это был Андрей Тарковский, на самом деле очень тонкий и близкий по взглядам человек. Если говорить о философах, это были люди, которые, как и Иван Тимофеевич, не уехали из страны, не писали «в стол», а оставались верными своим убеждениям, развивали свои идеи, пытаясь отстаивать их в самые сложные времена. Эти люди работали с Иваном Тимофеевичем в «Вопросах философии»,


221
в журнале «Проблемы мира и социализма» в Праге, в Научном совете по философским и социальным проблемам науки и техники — любимом детище Ивана Тимофеевича, которым он руководил девятнадцать лет до 1999 года и который принес очень большую пользу в развитии проблемных полей философии того времени. Эти люди создали вместе с Фроловым учебник «Введение в философию», участвовали в «Философских беседах» на Центральном телевидении. Иван Тимофеевич Фролов в этом смысле был центром этого поколения, задавал нашему поколению импульсы для развития и открывал новые области исследования.
Время, на которое пришлась наибольшая творческая активность нашего поколения, было нелегким, однако именно его стараниями и трудом философия заняла в обществе то место, о котором сегодня можно лишь вспоминать — время, когда к мнению философов прислушивались, и многие решения принимались после консультаций с ними... А проблемное поле самой философии в это время необычайно расширилось. В него вошли совершенно новые области — философия глобальных проблем, проблемы этики науки, гуманитарной экспертизы, а извечные философские понятия получили новое звучание и развитие.
Интересно, что всё началось с работы в «Вопросах философии». Когда И. Т. Фролов стал главным редактором журнала, журнал перестал быть только лишь узкопрофессиональным. Он стал вызывать интерес у выдающихся ученых, представителей физики, математики, биологии и химии, и они обращались в журнал со своими проблемами. И в ходе «круглых столов», которые И. Т. Фролов проводил по ключевым проблемам, впервые проходило обсуждение таких проблем, как экология или генетика человека, и многих других. И. Т. Фролов в одном из своих выступлений на «круглом столе» говорил о принципиально новой роли философии в условиях научно-технической революции. Возникла объективная потребность обращения к слову философа у самих ученых. Здесь произошло встречное движение. То, что ученые, выдающиеся умы, лауреаты Нобелевской премии — Капица, Семёнов, нашли в И. Т. Фролове философа, который смог им помочь, — это подняло престиж и журнала «Вопросы философии», и вообще всей философии в 1960-е годы. Сформировало новый облик философии — гуманистический.
Роль И. Т. Фролова как лидера, центра этого поколения заключается в том, что он объединил вокруг себя выдающихся философов в такие коллективы, которые создали совершенно непреходящие по своему значению явления в нашей философской жизни. В 1980-е годы это учебник «Введение в философию», по которому училось несколько поколений; это телевизионные «Философские беседы», которые вызвали огромный резонанс, причем даже у простых людей. Они узнали, что они как раз этими вопросами интересуются, только они не знали раньше, что это называется философией: вопросы о смысле жизни, смерти, бессмертии человека. Почему И. Т. Фролов здесь смог объединить столь ярких, разных, необычных людей, таких как В. А. Лекторский, В. С. Стёпин, П. П. Гайденко, Н. В. Мотрошилова, Э. Ю. Соловьев, М. К. Мамардашвили? Последний, кстати, много лет был первым заместителем И. Т. Фролова в редколлегии «Вопросов философии». Они все
Такой далекий 1948-й..


Г. Л. БЕЛКИНА
222 участвовали в этом поколенческом движении и все считали, что именно И. Т. Фролов ведет это поколенческое движение. Потому что он предложил самое главное — новое понимание философии.
Главные люди поколения — это те, кто формирует новое видение, новое понимание. И. Т. Фролов это и сделал, сформулировав в самом первом параграфе нового учебника новое понимание философии: «Философия — это учение о мире и человеке». Это была вообще революция в философской жизни того времени. На протяжении десятилетий во всех учебниках было написано, что «философия — это наука о наиболее общих законах природы, общества и мышления». Это выучивалось наизусть! Но никто особенно над этим не задумывался, а те, кто задумывался, испытывали чувство неудовлетворения. Тогда заимствовались какие-то варианты западных концепций для объяснения того, что такое философия. Но западные концепции росли на другом совершенно материале, и это плохо коррелировало с тем, чем занимались мы. Это было проблемой для многих, кто работал в 1970- 1980-е годы. И. Т. Фролов же включил человека не просто как одно из направлений изучения философии (как, например, в популярной тогда на Западе философской антропологии). Он включил понятие «человек» в само определение философии, в то, что такое есть философия. Философия — это учение о мире и человеке. И этим оказались объединены все философы, каждый из которых при этом занимался своими проблемами: Н. В. Мотрошилова — историей философии, Л. Н. Митрохин — философией религии, М. К. Мамардашвили — философией сознания. Но они все пришли сюда, потому что И. Т. Фролов дал новую площадку, новую платформу совместной работы философов. Выход на человека! И. Т. Фролов создает в те годы Институт человека — уникальное явление в мировой науке.
Человеческое измерение позволило нашей философии выйти в 1980-е годы на лидирующие позиции в мировой научной и философской мысли. Самый главный научный проект мирового значения, который стартовал тогда, — это «Геном человека». Как отмечал выдающийся биолог академик Л. Л. Киселев, это делалось синхронно в СССР и в США как лидерах мировой науки. Но в нашей стране это осуществлялось еще и, по выражению И. Т. Фролова, «в философском измерении». Благодаря инициативе И. Т. Фролова философы включились в этот проект. Они исследовали этические аспекты генетики человека и клонирования.
Можно сказать, что российская философия в 1990-е годы еще сохраняла свои лидерские позиции, на которые она вышла в 1980-е годы. В 1993 году Всемирный философский конгресс был впервые проведен в Москве, и проведением этого конгресса руководил И. Т. Фролов. На предыдущем конгрессе в Брайтоне в 1988 году по инициативе И. Т. Фролова русский язык впервые стал одним из рабочих языков Всемирных философских конгрессов!
Хотелось бы отдельно сказать о роли И. Т. Фролова в нашей философии после 1991 года. Речь идет, прежде всего, о деятельности Философского общества и о Российских философских конгрессах. Здесь надо вспомнить ситуацию 1990-х годов. Особенно если посмотреть на нее глазами рядового труженика, предположим


223
преподавателя провинциальной философской кафедры. Он-то пришел в философию, искренне веря в то, что он несет какое-то слово о смысле жизни своим студентам, то есть он должен был иметь для этого внутреннее убеждение и нравственное оправдание своей деятельности. А здесь в условиях всеобщего крушения идеалов и в условиях демонстративного отказа от идеалов возникла ситуация тотальной дезориентации философов на пространствах России. Философы заблудились, оказались бесхозными. И самое главное — внутренне не уверенными в самих себе. Остался единственный центр — Философское общество, который позволил этим философам не только объединиться, чисто механически, структурно, но который позволил им вернуть веру в свои силы и в предназначение их деятельности. Они это помнят!
И. Т. Фролов не бросил Философское общество, которое выбрало его своим председателем. Несмотря на предательство некоторых коллег, на разбегание во все стороны тех людей, которые решили зарабатывать доллары в тот период, несмотря на просто трусость и слабость окружающих, он сумел Философское общество провести через все рифы и мели, которые имелись, и довести дело до Российского философского конгресса! В 1991 году представить себе, что через пять лет пройдет Российский философский конгресс, было невозможно. А И. Т. Фролов сохранил структуру Философского общества; эта структура имела отделения во всех регионах страны и в тех республиках, которые отделились. Философы из республик бывшего СССР и регионов России съехались на конгресс, который И. Т. Фролов организовал в 1997 году в Петербурге. На этом конгрессе было более тысячи человек. И вот когда они съехались, они все друг другу сказали: «Наша жизнь не была напрасной, и мы дальше понесем нашим студентам философию с гордо поднятой головой!»
В этом и есть практическое применение нового понимания философии, которое дал И. Т. Фролов и зафиксировал в учебнике «Введение в философию». Оно означает, что философия выходит на повседневные проблемы жизни человека и общества. Что она не сводится к построению абстрактной системы, которой дела нет до людей, а она востребована ими в каждой конкретной жизненной практической ситуации. Философия обеспечивает методологическое основание наукам, помогает им сформулировать понятийный аппарат, указывает им направление движения, когда они познают новое. Философия помогает людям решать проблемы сегодняшнего дня, новые острые социальные и глобальные проблемы. Она выступает диагностом этих проблем и позволяет объединять людей вокруг решения этих проблем. Вот поэтому понятие «властители дум», которое в XIX веке у нас применялось к литературным критикам, в полной мере может быть отнесено к философам. В такой работе и состоит долг и ответственность философии как учения о мире и человеке, о месте человека в мире.
Такой далекий 1948-й..


Андрей Дмитриевич СУХОВ —
доктор философских наук, профессор, ведущий научный сотрудник сектора философских исследований идеологических процессов Института философии РАН
Начинал в 50-е...
Малые житейские потребности, созданные первоначально внешней обстановкой, становятся нормой и привычкой. Это предоставляет дополнительные возможности для духовных, идейных поисков, но сопровождается известной односторонностью личности — ей далеко до «совершенного индивида».
Ключевые слова: военный и послевоенный быт; общественный подъем; жизненные установки; философский поиск; Институт философии как полюс притяжения; научная работа в меняющихся условиях: стимулы и трудности, позитив и огорчения.
Отношу себя к поколению, которое к занятиям философией приступило в 50-х гг. прошлого столетия.
На какие признаки в этом поколении стоит обратить внимание? Ведь характерные черты поколения, как и отдельного человека, к которому он принадлежит, раз сформировавшись, затем сохраняют известную устойчивость — инерция и традиция их впоследствии сопровождают.
Тот, кто начал как-то проявлять себя в это время в философии, пережил войну. Мне, к примеру, когда она началась, было 11 лет, когда закончилась — 15. Все мужчины были на фронте; естественно, что основные ресурсы брошены туда же. Тыл не мог рассчитывать на многое.
Школа, в которой я первоначально учился, была сразу же передана под госпиталь; учились одно время у учительницы на дому (в 4-м классе), затем в школьных зданиях, которые все более были отдалены от дома; учились в три смены; из 3-й возвращались домой часов в 10.


225
Жил и учился я в г. Иваново (до 1932 — Иваново-Вознесенск), это моя малая родина. Центр города был асфальтирован и неплохо застроен — сказывались заслуги города в революционном движении (первый совет рабочих появился здесь). Но чуть в сторону — индивидуальные одноэтажные дома с огородами и обыкновенная грунтовка. Запомнились от времен войны дождливые поздние вечера осенью — идешь из школы с одноклассниками, живущими рядом, по лужам и грязи. На улицах полное затемнение. 100-процентная темнота, особенно когда безлуние. Чтобы не дать цели вражеской авиации, о фонарях, конечно, речи не было; но и любая незашторенная щель в окне грозила серьезной ответственностью; впрочем, случаи подобного разгильдяйства мне не известны; думаю, что их не было вообще.
Школы не отапливались, так что гардеробы за ненадобностью отсутствовали. Так и сидели в классах кто в чем пришел. В рукавице протыкали дырочку и просовывали туда карандаш. Чернила замерзали, и ими не пользовались.
Армия снабжалась продовольствием, как рассказывали побывавшие на фронте, неплохо, но в тылу на этот счет было, разумеется, хуже. Карточная система давала какой-то минимум, но в общем недостаточный. Подростки устраивались, не оставляя учебы, на какую-то работу — не на полную ставку, конечно. Рабочую карточку (взамен детской, которой располагал до тех пор) я получил в 13 лет, освоив профессию столяра. Получил и зарплату, впрочем совсем небольшую. В детстве любил книгу. Пользовался библиотеками — таковые в Иванове были. Но давно присмотрел в букинистическом одно издание — сочинения Салтыкова-Щедрина (в одном томе — «История одного города», «Господа Головлевы», «Пошехонская старина», «Сказки»). Очень хотелось иметь ее в своей личной библиотеке. Сомневался в семейных финансовых возможностях (книга стоила, помню, 70 руб. на старые деньги). Мать, однако, узнав о моем желании, распорядилась решительно: немедленно покупай. Я тут же пошел в магазин, и книга, долгое время никем не купленная, у меня в руках. Долго я потом ей пользовался, пока уже в иные времена не выписал полное собрание этого писателя.
Жили мы в двухэтажном двенадцатиквартирном доме, единственном среди одноэтажных строений. Но, как и всюду вокруг, у нас было дровяное отопление. Дрова (бревна) привозили из организации, где до войны инженером-строителем работал отец. Пилили бревна мы с матерью (это можно было делать только вдвоем). Раскалывать же чурбаки колуном я научился довольно быстро и приобрел сноровку, которую позже, к сожалению, начисто утратил (как и столярное ремесло). Как-то, будучи на турбазе Дома ученых в УССР на реке Ворксла, увидел нерасколотый чурбан около кухни, взял лежавший тут же колун и решил: сейчас я его запросто расшибу. Тюкнул пару раз — безрезультатно, и отошел поскорее, радуясь тому, что никто меня при этом не видел. А ведь в 13-14 лет я мог разбить любой обрезок — даже самый сырой и сучковатый...
Все улицы Иванова во время войны, за исключением центральных, были засажены картофелем, для проезда оставлялась лишь узенькая часть. И мы с матерью
Начинал в 50-е..


А. Д. СУХОВ
226 его выращивали. Я считаю, что картошка здорово помогла жителям города Иваново выстоять.
Бывали воздушные тревоги, не часто, но были. Около дома была «щель» — укрытие, вырытое зигзагом, прикрытое досками и присыпанное землей. Укрытие это казалось мне никчемным, и спускаться в него я заранее отказался, о чем и уведомил мать. Она меня, правда, пыталась будить в таких случаях, но, как я и предупреждал об этом заранее, безуспешно. Спал я тогда очень крепко и ни разу не проснулся. Всё же мать поддавалась общему настроению, брала младшего брата и спускалась в укрытие. А утром знакомые ребята, побывавшие там, делились впечатлениями о сумятице, давке, женщинах, детях, узлах; причем тревоги происходили всегда ночью, естественно — в полной темноте.
Трудности были с учебниками. Приобретать их приходилось на рынке, подержанные; стоили они дорого. У каждого были они не полным комплектом и использовались путем обмена на самый короткий срок.
Одежда менялась под диктовку роста. Что-то сохранилось из старого, кое-что переделывалось из вещей взрослых, ушедших в армию.
Даже после войны, когда я учился в МГУ и жил в Москве, в общежитии на Стромынке, одевались студенты, как из общежития, так и москвичи, более, чем скромно, из каких-то старых пожитков.
Несколько слов о здании общежития, жизненной обстановке в нем. Построено оно в виде каре с большим внутренним двором (один угол его, основательно выдвигавшийся на улицу Стромынку, к настоящему времени срезан). На реке Яуза. Следом за общежитием, на боковой улице Матросская Тишина, — психиатрическая лечебница, хорошо просматривавшаяся из окон южной части здания. Следом за больницей — тюрьма. И то, и другое здания носят название «Матросская Тишина». Название это и пошло, собственно, от здания, в котором разместилось общежитие МГУ. В нем сохранились цементные полы, думаю, с той поры, когда здесь в XVIII в. проживали матросы, отслужившие свой срок и доживавшие свой век. Комнаты довольно большие, метров по 25-30. Студентов в них человек по 10. Кровати, между ними тумбочки, в которых помещалось тогдашнее имущество. При входе еще вешалка для верхней одежды. Посреди комнаты — большой стол.
Подведем итог характерным особенностям, которые были свойственны тогдашнему поколению и предварили его вступление на философское поприще. Малые житейские, бытовые потребности — вот что отличает его от нынешнего поколения. Формировались они непроизвольно, и непроизвольно включались в обиход. Во всяком случае, ни в школьные годы, ни в университетские, никогда, могу сказать с уверенностью — ни разу, не приходилось слышать рассуждений о том, чтобы как-то обогатиться, разжиться, приодеться и т.п.
Для поколения, приступившего к философским поискам в 50-е гг., малые житейские потребности, созданные первоначально внешней обстановкой, становились, в той или иной мере, нормой и привычкой, даже жизненной потребностью, как ни странно это может показаться нынешнему поколению. Отказ от ненужных


227
деталей повседневности, иногда и искусственно привносимых в нее, умение ограничить себя потребностями разумными, действительно нужными, создает возможности для более свободных духовных, идейных поисков. Подобный подход к действительности может сопровождаться, однако, и известными издержками: сужением жизненного пространства, односторонностью личности. Далеко такому человеку до «совершенного индивида»!
Говорить при этом, конечно, можно не более как о тенденциях, особенностях, признаках, присущих поколению. Каждое поколение, как нетрудно в этом убедиться, имеет разнонаправленные поиски, людей несхожих.
Еще одна особенность того времени, отличающая его от нынешнего, сказывавшаяся и на философском восприятии окружающего. Общественные дела находились на подъеме, проблемы решались, один социальный успех шел за другим. Не падали, а крепли, переживали восхождение общественные настроения и дух. Война завершилась победой, происходило быстрое возрождение страны, одно из государств Восточной и Центральной Европы вслед за другим присоединялись идейно к Советскому Союзу, становились его союзниками и единомышленниками. Победа революции в Китае в 1949 г. стала еще одним социальным триумфом после Октября 1917-го и Великой Отечественной. Общественные стремления, идейные и философские поиски не должны были находиться в разладе со всем этим.
Окончив школу в Иванове, я поступил, выдержав конкурс, на биофак МГУ. Философией в школе не занимался, да она никому из нас, школьников, и не была известна. Даже такого предмета, как обществоведение, в школьной программе не было. Сначала специализировался по биохимии, изучал и другие химические дисциплины (химии органическую, неорганическую, физическую, коллоидную и пр.). Некоторые преподаватели находили даже, что занятия химией и на периферии поставлены неплохо. Сдал экзамен по биохимии, причем на отлично, самому Сергею Евгеньевичу Северину, зав. кафедрой, тогдашнему светилу и будущему академику. Но, в конце концов, взяло верх исподволь формировавшееся стремление к философии, которой я уже занимался, и я перешел на кафедру дарвинизма, тематика которой представляла собой по сути дела философию естествознания.
В 1952 г. защитил, выполненную там, курсовую работу «Биогенетический закон», который выясняет известную повторяемость в процессе индивидуального развития некоторых основных стадий развития эволюционного. Работа имела философский уклон; с нее и начал я приобщаться к философской науке.
В 1953 г., весной, защитил диплом «Работы В. И. Шманкевича по видообразованию и их значение для дарвинизма». В ходе работы я разыскал, думаю, что все, публикации этого незаурядного, но оказавшегося в забвении ученого, окончившего Новороссийский университет в Одессе и преподававшего там в учебных заведениях. Многие его статьи были опубликованы за рубежом на немецком языке. Друг И. И. Мечникова и А. О. Ковалевского, их научный коллега, он приобрел в научных кругах того времени известность открытием быстрых превращений (в течение немногих поколений) одного вида низших ракообразных в другой.
Начинал в 50-е..


А. Д. СУХОВ
228 Открытие Шманкевича, как выяснилось, вызвало в научном мире большой интерес, как редкий случай видообразования (скачком), привлекло внимание Дарвина. Диплом не остался без внимания на кафедре, был рекомендован к печати. Я опубликовал впоследствии эту дипломную работу (в сокращенном виде) в журнале «Биология в школе». В какой-то мере созвучна она была, по-видимому, и философии. Во всяком случае, когда я после окончания университета поступал в аспирантуру Института философии, она послужила мне вступительным рефератом.
С 1953 г. я — аспирант Института философии; тогда он входил в систему АН СССР. Дальнейшая моя жизнь связана с ним, я бы даже выразился так: всецело. Мне дважды, правда, приходилось покидать его, но — по обстоятельствам. Первый раз — в 1956 г., закончив аспирантуру. Защитить диссертацию тогда не пришлось: аккурат в это время вышло постановление о необходимости опубликовать перед защитой основное содержание диссертационного исследования. Ранее подобного требования не существовало. Естественно, что защита отодвигалась, но я считаю, что это было к лучшему. У меня лично никаких претензий на этот счет нет. Приобщился к литературной деятельности, столь необходимой любому научному работнику. Да и диссертацию значительно усовершенствовал, так что, защитив ее в 1959 г., вскоре ее опубликовал под грифом института в издательстве АН СССР в виде монографии. Через некоторое время она была переведена на испанский язык и издана на Кубе и в Мексике (в последней из этих стран она несколько раз переиздавалась и распространялась в других странах Латинской Америки).
Три года после аспирантуры я, мне кажется, тоже не потерял даром. Два из них работал библиографом Гос. библиотеки СССР им. В. И. Ленина, являлся консультантом по вопросам философии, освоил быстрый поиск книг по библиографическим справочникам и каталогам, что, в общем-то, и должно быть непременной принадлежностью того, кто занимается наукой.
Затем год работал редактором издательства «Знание», освоив навыки обращения с рукописью. Возвратившись в 1959 г. научным сотрудником в институт, я защитил здесь кандидатскую диссертацию на тему «Социальные и гносеологические корни религии», о которой уже шла речь. С институтом я, само собой разумеется, связей не только не порывал, но систематически, постоянно поддерживал.
Второй раз покинул институт в 1964 г., когда было принято решение создать Институт научного атеизма в Академии общественных наук (АОН) при ЦК КПСС, объединив при этом религиоведческие подразделения, существовавшие к тому времени в институтах философии, истории и этнографии. Там я вел научную и преподавательскую работу, руководил проблемной группой «История религии и атеизма» (секторов не было), участвовал в издании серии книг, выходивших под грифом «Научно-атеистическая библиотека», куда входила религиоведческая классика. Там защитил в 1968 г. докторскую диссертацию «Философские проблемы происхождения религии», издав предварительно, в 1967 г., монографию на аналогичную тему. Вскоре мне было присвоено звание профессора.


229
Что отличало АОН от Института философии, так это аспирантура. В чем состояла разница? В институте аспирант может защитить диссертацию в срок или задержаться с защитой; никого это особенно не обеспокоит, кроме, может быть, его самого. В АОН диссертант должен был непременно уложиться в срок, а вернуться обратно без защиты — скандал для него и крупные неприятности для его руководителя.
В Институт философии аспирант приходит, как правило, совсем молодым, полным научного энтузиазма, но без достаточного жизненного опыта. В АОН приходили люди из партийного аппарата, советских организаций, печатных органов, опытом умудренные, собранные, организованные, но старше возрастом и не столь научно мобильные. Мне, к примеру, когда перешел в АОН и стал руководить аспирантами, было 34 года, так что аспиранты, мне тогда достававшиеся, были на первых порах, как правило, старше меня. Аспирант АОН, выполняя диссертационную работу, повышал свой образовательный уровень, расширял научный кругозор; после окончания аспирантуры ему доверялась более ответственная, чем прежде, работа; некоторые со временем переходили и в высший эшелон власти.
В АОН я близко познакомился с представителями партийного актива, пришедшими в аспирантуру. Были среди них люди интересно мыслившие, знавшие и понимавшие проблемы страны. Добрые отношения с некоторыми из них сохранились у меня и после того, как они заканчивали аспирантуру. Жизненной собранности, организационным навыкам у них стоило поучиться.
Еще одна особенность работы в АОН. Когда приходилось организовывать конференции или создавать коллективные труды с привлечением других научных учреждений, безотказно действовала приставка «при ЦК КПСС»: двери отворялись, просьбы исполнялись, проблемы решались, научные вельможи делались покладистыми...
Занимаясь религией, мне постоянно приходилось обращаться к той материальной основе, на которой она существует, которая образует ее исторические формы и представления, делает ее отражением действительного мира, его отпечатком, пусть иллюзорным, но не беспочвенным. Постепенно меня все больше стала занимать сама эта социальная обстановка, безотносительно к религии. Накапливались наблюдения и соображения. Складывался план работы. На общем социальном поле обозначились классические образцы и так называемые идеальные общества, переходные и промежуточные формы, исторические эстафеты, социальная мимикрия и т.п. Осуществляя задуманное на деле, начал писать книгу, озаглавив ее так: «Прогресс и история». Решил я оставить АОН и возвратиться в Институт философии. Отношения с институтом я непрерывно поддерживал. Бывал там часто. В институте на мою просьбу откликнулись. Там, в отделе социальной философии, создавался новый сектор философских и методологических проблем общественных наук, так что я как раз ко двору пришелся. Подивились только, что я отказываюсь от неких привилегий, имевшихся в АОН. Итак, с 1979 г. я — вновь
Начинал в 50-е..


А. Д. СУХОВ
230 в стенах института: работаю в сфере социальной философии и готовлю монографию к изданию (она была опубликована издательством «Мысль» в 1983 г.).
Но тут произошло следующее. В секторе истории философии народов СССР серьезно заболел Василий Евграфович Евграфов, его заведующий. Стали искать ему замену и остановились на мне. Причины, насколько я понял, были таковы. В 1980 г. я издал монографию по истории русского атеизма, где были, естественно, представлены все русские философы-материалисты, т.к. они являлись одновременно и атеистами. Кроме того, институт получал упреки свыше в том, что атеистической работы в нем не ведется, соответственной организационной структуры нет. Я было поупирался, называл сотрудников сектора, которые могли бы заменить В. Е. Евграфова. Но со мной не согласились. В дирекции и парткоме сказали: «Поможем. А впрочем, что тебе и помогать. Ведь ты поднаторел при ЦК». Меня недавно взяли в институт, нашли для меня ставку, встретили тепло. Не мог и я не пойти навстречу. Так, в 1982 г. стал я зав. сектором, который получил название «сектор истории философии и атеизма в СССР». Я дал себе слово, что пробуду в этой должности не более двух сроков, т.е. десяти лет. Так я и поступил.
Трудность работы состояла в том, что сектор задолжал: выпустив в 1968- 1971 гг. четыре тома «Истории философии СССР», он никак не мог одолеть 5-й, состоящий из двух частей. И это неспроста. Он был посвящен не русской философии и не философии народов страны, а философии марксистской, советской, проблематикой которой занимался другой отдел. Моя попытка передать его туда успехом не увенчалась: не взяли, сказали, что это надо было сделать двадцать лет тому назад, а теперь поздно. Впоследствии, когда мы все же одолели все препятствия, мне в дирекции откровенно признались, что они не предполагали, что эту работу можно довести до конца.
По религиоведению мы подготовили две книги: «Введение христианства на Руси» и «Свободомыслие в древности, средние века и в эпоху Возрождения». Ну и конечно, занимались русской философией: систематически, почти каждый год, издавали сборники и коллективные труды по ее истории.
Чтобы упразднить разнородность тем в работе сектора, я, при согласии коллег по сектору, внес в дирекцию предложение о том, чтобы назывался он сектором истории русской философии. Это предложение было принято, и появилась первая структурная единица с таким названием в нашей стране.
В общем, я не жалею о том, что побывал в заведующих. Чтобы понимать «начальство», надо самому побывать в начальстве. Я, впрочем, начальником себя не считал. Я рассматривал себя как координатора и, как говорится, стремился служить обществу — в меру своих сил и возможностей.
Рассматривая же свою научную работу в целом, за истекшие годы, я нахожу, что мне крупно повезло. Само пребывание в Институте философии, главном исследовательском учреждении страны, ко многому обязывает, но и много дает. Диалектика общего и личного в научном учреждении проявляет себя в полной мере.


231
Приходят на память также некоторые частные эпизоды институтской жизни на Волхонке. Помню диван, стоявший на лестничной площадке, человек десять, кое-как разместившихся на нем, еще десятка полтора, его обступивших. Незабвенны и философские ристалища, здесь происходившие. Участники их постоянно менялись. А ведь начатое здесь, в перерыве между научными занятиями продолжалось и после завершения рабочего дня — в принадлежащей Академии наук гостинице «Якорь», ближайших от института ресторанчиках и кафе, на частных квартирах...
Вызваны эти диспуты были общим оживлением в 50-60-е гг. философской жизни: выявлялись все новые философские проблемы, создавались соответствующие им структурные подразделения. Следствием этого движения и его стимулом явилась стенная газета «Советский философ». В ней сотрудничали лучшие поэты, прозаики и художники института. Душой ее являлся Александр Александрович Зиновьев. Жизнь института подавалась в критическом аспекте. Газета пользовалась популярностью не только в институте, но и за его пределами...
Много разных лиц проходит перед глазами, когда обращаешься к прошлому... Нет возможностей назвать всех тех в институте, да и вне его, которые произвели впечатление или которым обязан. Их слишком много. Хотел бы упомянуть, однако, тех, кто помог мне обрести свое место в науке.
Прежде всего — это Федор Андрианович Дворянкин. Заведовал кафедрой дарвинизма в МГУ Знаток проблем дарвинизма и других эволюционных учений, философствующий естествоиспытатель. Лучший лектор, которого мне приходилось слышать. Его курс дарвинизма я прослушал дважды: сначала на 4-м курсе, затем, вторично, на 5-м. На кафедре он рассуждал и импровизировал. Аудиторию воодушевлял и увлекал. У него были отведены часы для встреч и бесед со студентами; я ими пользовался. Многое почерпнул из бесед с ним; это был настоящий кладезь премудрости. Федор Андрианович относился ко мне очень по-доброму, хотел даже оставить на кафедре, но, узнав, что я хочу попытать счастья в философии, препятствовать не стал: «Ну что ж, дерзай!»
Еще один человек на кафедре посодействовал мне в моих поисках и стремлениях — Семён Романович Микулинский. Он тогда был без степени и в малых чинах, но уже и тогда являлся специалистом по истории естествознания. Он-то и посоветовал мне заняться творчеством В. И. Шманкевича, назвал пару работ его, которые были ему известны, подсказал, как искать другие. На кафедре я был с ним дружен, и он давал мне советы, не будучи формально моим руководителем.
Никогда не забуду того дня, когда впервые переступил порог Института философии. Я, студент МГУ, пришел наведаться насчет аспирантуры. На Волхонке, 14, помещались тогда сразу три института: внизу — истории, выше — экономики, на самом верху — философии. Сначала я попал, по ошибке, в экономику, оттуда направили в философию. Там, в кадрах, объяснили относительно документов и предложили зайти в сектор философии естествознания, поговорить с заведующим, Георгием Васильевичем Платоновым, он, мол, сейчас там. Отыскал сектор,
Начинал в 50-е..


А. Д. СУХОВ
232 захожу. Там двое. Один, пожилой, солидный, сидит развалясь в кресле, другой, молодой, без пиджака, рукава рубашки закатаны, стоит рядом. Оказалось, что Г. В. Платонов и есть. Разговорились. Он оказался земляком, из Шуи, что рядом с Ивановым. Он заверил меня, что аспирантура действительно открыта для приема по конкурсу; не так, как на факультете; там кого кафедра наметит, рекомендует, того и возьмут, а не какого-то постороннего.
Поступив в аспирантуру, я и оказался в данном секторе, но пробыл там недолго: перешел во вновь созданный сектор атеизма. Георгий Васильевич не возражал. Хорошие отношения у меня с ним остались навсегда. Он помогал мне публиковаться, выступал оппонентом на защите кандидатской. Я тоже, как мог, ему содействовал. И дома у него бывал не раз. Подкупали меня черты его характера. Удивительное умение организовывать себя и других. Душевное добродушие. Способность в пылу полемики не переходить известных пределов, сохранять выдержку, спокойствие, даже доброжелательность при резких и неоправданных выпадах. И книги его я ценю — о Тимирязеве, Дарвине... Я так и считаю его своим учителем.
Что же касается официального научного руководителя, то здесь возникли осложнения. В секторе философии естествознания таковой у меня был, Валентин Павлович Доброхвалов — прекрасный ученый и человек, мной очень уважаемый. Но пробыл я в секторе недолго, перешел в другой (атеизма), да и В. П. вскоре ушел в газету «Советская Россия» — зам. главного редактора. В новом секторе предложили и нового руководителя. Он меня, однако, совсем не устроил: я решил, что он не избавит меня от трудностей, а добавит новые. Пошел к директору института, им был тогда Петр Николаевич Федосеев, объяснил ему дело, и он принял мою сторону. Сказал, что он сам писал диссертацию без руководителя. Так и жил я, с его разрешения, без наставника. Но вот назрела защита. Выяснилось, что нужно какое-то отношение, подписать автореферат и т.п. Без научного руководителя — никак. К этому времени и руководство сектора изменилось, и состав обновился. Предложили мне Петра Федотовича Колоницкого (за три месяца до защиты). Славный человек, он дал мне несколько дельных советов. Он стал потом главным редактором журнала «Наука и религия», и я там часто печатался. Докторскую же диссертацию он защищал позже меня, и тут уж я ему кое в чем оказался полезен.
Естественно, что мне и самому случалось бывать научным руководителем (у аспирантов) и научным консультантом (у докторантов). Одно время, в АОН, у меня и должность даже была такая: руководитель аспирантов. Не только охарактеризовать их всех, но даже и перечислить нет в данном случае ни места, ни возможности, хотя все они люди достойные. Назову поэтому, для примера, лишь трех.
Владимир Александрович Сапрыкин, доктор философских наук. Разрабатывает проблемы социализма. Могу сказать одно: если бы допускали в свое время так рассуждать на эти темы и прислушались к подобным суждениям, социализм в нашей стране не только не пал бы, но вполне благоденствовал.
Иса Мурадович Джаббаров, доктор философских наук, мой собрат по Стромынке (он учился на историческом факультете), а затем — докторант АОН. Сейчас,


233
как свидетельствует об этом интернет, — один из ведущих и наиболее авторитетных обществоведов Узбекистана.
Ирина Николаевна Берговская, кандидат философских наук. Установила такие факты из жизни и деятельности К. Н. Леонтьева, которые заставляют по-новому взглянуть на эту неординарную философскую личность. В настоящее время — директор Института истории при Калужском университете.
Институт философии переживал на моих глазах разные времена. Радовали годы, когда он рос, когда в нем возникали новые направления деятельности, пополняла его творческая молодежь. Огорчали другие годы — идейного кризиса и материального оскудения. Вот тут-то, мне кажется, и были востребованы койкакие признаки, усвоенные когда-то поколением 50-х гг.
Начинал в 50-е..


ГЛАВА III
ФИЛОСОФСКОЕ ПОКОЛЕНИЕ 1960-х годов


Абдусалам Абдулкеримович ГУСЕЙНОВ — действительный член Российской академии наук, доктор философских наук, научный руководитель Института философии РАН, заведующий кафедрой этики философского факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Главный редактор журнала «Этическая мысль»
Философия шестидесятников как общественное явление
В своей основной части статья посвящена советской философии шестидесятников. Она предваряется предисловием, рассматривающим принадлежность к поколению как знак судьбы, и завершается послесловием, согласно которому прошлое не судят. Принадлежность к поколению — это печать времени на индивидуальных судьбах. Автор принадлежит к поколению советских философов, которое непосредственно шло за шестидесятниками и затерялось в их тени. Он показывает, какими они видятся с этого близкого расстояния. Они олицетворяли обновление философии в Советском Союзе во второй половине XX века. Показано, что оно началось на философском факультете Московского университета в форме противостояния молодых исследователей догматически настроенной профессуре, что у его истоков стояли два выдающихся мыслителя — Эвальд Ильенков и Александр Зиновьев, задавшие своим творчеством спекулятивнодиалектическую и научно-аналитическую линии развития философских исследований. Философия шестидесятников была гуманистически ориентированной и возникла как решительный разрыв с философским догматизмом 30-40-х годов, она явилась теоретическим обоснованием начавшегося в стране процесса десталинизации. Она была представлена большим количеством оригинальных теорий мышления и действия, вдохновленных идеями суверенности человеческого разума и индивидуально ответственного существования личности. Философия шестидесятников сохраняла лояльность учению Маркса и социалистическому идеалу, существовала как бы параллельно с официальной ортодоксией при внутреннем ее неприятии.


А. А. ГУСЕЙНОВ
238 Ключевые слова: Поколение. Философия. Шестидесятники. Мышление. Марксизм. Десталинизация. Идеология. Догматизм. Гуманизм. Эвальд Ильенков. Александр Зиновьев. Георгий Щедровицкий. Мераб Мамардашвили. Оценка прошлого.
Предисловие: поколение — это судьба
«Печально я гляжу на наше поколенье» — вот мысль, которая невольно приходит в голову, когда слышу слово «поколение». Эта строчка любимого поэта юности вполне точно характеризует мое отношение к своему поколению. Но что такое само понятие поколения и понятие ли оно, что оно означает если не по существу, то хотя бы по объему? Поколение — это кто? Здравый смысл подсказывает, что к нему принадлежат все те, кто появился в этом мире в то же время и в том же месте, что и я, с кем играл в детстве, учился в школе, университете (особенно в университете), работал в коллективах, ходил на демонстрации, гулял в парках, переживал одни и те же природные и общественные состояния, кто помнит несколько невыносимо суровых зим, как, например, зима 1950 года, когда Каспийское море, обычно не замерзающее в Южном Дагестане, покрылось толстым слоем льда, и невероятно жаркие лета, как, например, московское лето 1972 года, кто помнит смерть Сталина, восторг от первого спутника в 1957 году и полета в космос Юрия Гагарина в 1961 году, кто наблюдал, как советские вожди свергали друг друга в 1950- 1960-е и дружно уходили один за другим в иной мир в 1980-е годы, кто однажды утром узнал из сообщения радио о том, что уже нет Советского государства, был свидетелем расстрела из танков мятежного Верховного совета в 1993 году, кто застал всеобщую переоценку ценностей и всё в момент перевернулось: герои стали предателями, а предатели героями, кто пережил хаос и нищету 90-х, с надеждой и страхом ждал миллениума, словом, кто прошел вместе со мной через все эти и многие-многие другие события, составившие нашу жизнь, и уже уходят из нее, так и не поняв, что всё это значило. Всё это огромное неопределенное множество людей и есть мое поколение, которому, увы, выпала печальная участь.
Оно состоит из необозримого множества мужчин и женщин, знакомых и незнакомых людей, разных по роду занятий, месту в социальной иерархии, степени удачливости, семейному положению, этнической принадлежности, самосознанию, эстетическим предпочтениям, житейским привычкам и иным характеристикам. Это были люди, которые вступали между собой в самые разные отношения, дружили, враждовали, конкурировали, завидовали и т.п. И тем не менее, или, быть может, именно поэтому, они составляют одно поколение. Александр Александрович Зиновьев ввел в свое время понятие: гомо советикус, которое впоследствии пошляки назвали «совком», это был правдивый, хотя и карикатурный, социологический образ советского человека. Я спросил его о том, как можно было бы конкретизировать это понятие, чтобы определить, кто из советских людей подходит под него, а кто — нет. Он ответил, что под него подходят все советские люди, в том числе лучшие из них, и партработники, и диссиденты, и в особенности те,


239
которые любят ругать гомо советикусов и называют их «совками». Нечто подобное я мог бы сказать о своем поколении: оно в целом является поколением неудачников и заслуживает жалости. Конечно, оно на уровне индивидов является очень разнообразным; среди миллионов людей, образующих в итоге единый человеческий поток, можно найти много ярких талантов, успешных карьер, счастливых судеб, выдающихся личностей и т.д. Но тем не менее оно в целом как поколение явилось неудачным — не может предъявить ничего стоящего в качестве своего исторического достижения. Даже «рыцарского султана»! Не знаю, является ли оно в этом отношении уникальным? Возможно, любое поколение впадает в пессимизм, оказавшись на краю могилы и бросая своего рода прощальный взгляд на пройденный путь. Об этом пусть скажут они сами. Но про свое поколение, в той мере, конечно, в какой несу его в себе и вливаюсь в него, могу утверждать: ему хвастаться нечем. Разве только тем, что оно не пало еще ниже.
Понятие поколения обозначает некое звено процесса, развернутого во времени, того, что движется, растет, развивается, тянется. Оно составляет всегда часть, не целое, находится в некоем ряду. Оно не может сознавать себя ни первым, ни последним, в этом смысле этимология слова, восходящая к кругу, круговращению, точно выражает его сущность. Оно схватывает совместную (родовую) жизнь людей прежде всего и главным образом в аспекте времени, не пространства (оно в данном случае вторично), а именно времени. У меня представление о поколении ассоциируется с волной, отчасти с морской, которая, возникая где-то в глубинах вод, движется к берегу и исчезает там, а еще более наглядно с речной, которая бежит куда-то вперед, убегая от той, что теснит ее сзади, и стремясь догнать другую, которая несется перед ней. (Это, возможно, связано с моим детским мировосприятием: оно было замкнуто герметичным пространством маленького аула, и только быстрая горная речка разрывала его, несясь неизвестно куда.) Являясь частью целого, поколение представляет само целое, взятое в данный миг времени, на данной стадии. Целое не состоит, не складывается из этих мгновений, стадий, оно проходит через них, находясь каждый раз в какой-то точке. К примеру, полный цикл жизни человека включает детство, юность, зрелость, старость, при этом индивид остается одним и тем же, он потому и остается тем же самым индивидом, что речь идет не о частях, из которых он состоит, а о стадиях, через которые он проходит. Конкретность индивида как живого организма выражается, среди прочего, в том, что он, заключая в своей развернутой сущности все возрастные группы, каждый раз принадлежит к какой-то определенной из них. Таково же соотношение исторических организмов и составляющих его поколений, с тем, однако, немаловажным уточнением, что выделение как самих исторических организмов (типов обществ, эпох), так и составляющих их человеческих поколений является многократно более сложной проблемой, чем в случае физического развития индивидов.
Принадлежность к поколению является такой внешней, объективной характеристикой индивидов, которая становится одним из выражений их субъектной
Философия шестидесятников как общественное явление


А. А. ГУСЕЙНОВ
240 выраженности и общественной узнаваемости, своего рода печатью времени, которую они несут на себе. Люди не выбирают время, но время выбирает их, в том смысле выбирает, что поручает им пробежать очередной этап своей бесконечной эстафеты и обозначает их тем самым в качестве определенного поколения. Так объективная характеристика людей становится их субъективным предназначением. Считается, что за сто лет сменяются по крайней мере три-четыре поколения, а в период бурных изменений это может происходить намного чаще; как, например, в советские годы, когда за десять лет сложились два разных поколения — военное и послевоенное, или как происходит в современном мире в связи с невероятно быстрыми технологическими и социальными изменениями. Но каждый человек, несмотря на то что за время его жизни меняется несколько поколений, принадлежит, тем не менее, только одному из них — тому, которое вступало в историю тогда, когда случилось вступить в сознательную самостоятельную жизнь именно ему. В повседневном словоупотреблении людьми одного поколения обычно называют людей одного возраста, это на самом деле то же самое, что сказать: поколение — это современники, т.е. множество людей, которых объединило время.
Рассматривая свою жизнь в аспекте принадлежности к определенному поколению, нахожу существенным два обстоятельства: а) окончил университет в 1961 году и тогда же начал вполне взрослую самостоятельную (как говорится, на свой страх и риск) жизнь; б) жизнь моя протекала в советском обществе, советском государстве и в качестве советского человека. Для идентификации принадлежности к поколению важны оба момента: и факт начала самостоятельной жизни, и конкретные социальные условия, в которых это происходит. Советское общество было совершенно особым, сугубо экспериментальным образованием: оно осознавало и выстраивало себя в качестве исторического проекта, которое в общественной жизни руководствовалось марксистскими коммунистическими целями, а в практической деятельности — народно-хозяйственными планами. Это была страна на марше. Общие цели и практические планы в их конкретной, уточняемой каждые пять лет определенности имели для всех советских людей директивный характер. Где бы, что бы и как бы люди ни делали, они в силу самого устройства жизни должны были сообразовываться с этими целями и заданиями (принимать, отвергать, обходить и т. д.). Советское общество характеризовалось ярко выраженной сменой поколений и было особо озабочено сохранением их преемственности и единства. Все было организовано таким образом, чтобы никто не оставался без целенаправленного, освещенного коммунистическими идеями общественного внимания и присмотра. Будучи историческим проектом и нацеленное на коренное изменение характера общественных отношений, привычных форм поведения индивидов и даже самой природы человека, вековечных исторических законов, советское общество (государство) в своих целях и планах постоянно упиралось в реальность, приходило в противоречие с самой жизнью. Конфликт между идеалами и реальностью сопровождал советское общество с первых лет и лежал в основе всех его деяний, как героических, так и трагических, как побед, так и провалов.


241
По сути дела, идея коммунизма состояла о том, чтобы и отношения в обществе и самих людей сделать другими по сравнению с тем, чем и кем они были в течение многих тысячелетий. Именно это не получалось, хотя все были согласны, что это было бы хорошо. К 1961 году конфликт этот достиг такой глубины, когда его уже было невозможно решить в первоначально заданных формах: идеалы (прокламируемые цели, лозунги, планы, задачи) и реальная жизнь разошлись между собой так сильно, что их связи начали терять действенный характер и постепенно приобретали камуфляжный, карикатурный, а то и прямо анекдотический характер. Как раз тогда, когда всё более становился очевидным контраст между сказочно прекрасными коммунистическими идеалами и убогостью жизни в условиях «окончательной и полной победы» социализма, на XXI съезде КПСС была принята новая программа, которая наметила срок в 20 лет для построения коммунизма. На нем было торжественно провозглашено, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Сейчас почти трудно в это поверить, но это факт: была поставлена в качестве реальной задача к 1980 году в нашей стране построить коммунизм (не социализм, он уже построен, а именно коммунизм). Это было сделано тогда, когда советское общество никогда не было так далеко от коммунизма. Речь шла как раз о нашем поколении. О поколении, которое, если выражаться фигурально, вступало на вахту тогда, когда корабль пошел по ложному курсу.
Мало сказать, что советское общество имело экспериментальный характер, надо добавить: это был своего рода философский эксперимент. Оно ставило своей целью перейти от предыстории к подлинной истории, совершить скачок из царства необходимости в царство свободы. Советский проект был выдержан в духе одиннадцатого тезиса Маркса о Фейербахе. Трудности, с которыми сталкивалось советское государство в ходе его реализации, становились одновременно вызовом марксистской философской теории, которая методологически была ответственна за эту цель. Речь шла о том, чтобы заново исследовать и найти адекватное марксистское прочтение фундаментальных философских проблем соотношения субъективного и объективного, мышления и бытия, свободы и необходимости. К тому времени, когда мы в 1961 году получили дипломы, эти проблемы применительно к начавшимся кризисным процессам советского общества уже были поставлены нашими предшественниками, за которыми впоследствии закрепилось наименование философов-шестидесятников. Мы в этом смысле «опоздали» на 5-7 лет.
Человеческие поколения сменяют друг друга ритмично, их можно даже нумеровать. Это относится к поколениям в семье, обществе, в других сферах. Это относится и к философии, если речь идет не об индивидуальных творческих фигурах, а о единой преемственной линии систематически организованной академической жизни, т.е. о философах (философских работниках, исследователях, преподавателях) как единой общественной группе людей. Так, вполне можно было бы выделить в советской философии поколения, взяв, например, за единицу 10-летний период начиная с 20-х годов, и тогда мы получили бы семь поколений со своими именами, тематическими приоритетами, книгами, публичными событиями,
Философия шестидесятников как общественное явление


А. А. ГУСЕЙНОВ
242 какими-то стилистическими особенностями. Однако в таких мерно выстроенных рядах поколений всегда выделяются отдельные из них, которые возвышаются над остальными, подобно вершинам над горной грядой. Они есть и в обществе в целом, и в отдельных ее областях, есть они и в философии. Они, эти выдающиеся, оставаясь в ряду поколений, неся на себе все характерные для этого особенности, в то же время выпадают из данного ряда и входят в какой-то иной ряд, который уже измеряется не отдельными поколениями, а иными единицами времени (веками, эпохами, качественными стадиями и т. д.). В истории нашей философии второй половины XX века таковой была философия шестидесятников, которая своими достижениями вышла за рамки своего поколения и предопределила большой, последний и самый плодотворный период советской философии. Мы, «десятники», которые шли за ними, можно сказать, затерялись в их тени. Вот почему в книге о философских поколениях хотел бы высказаться не о своем поколении, а предложить дополненный вариант своего очерка о советских философах-шестидесятниках1. И пусть это будет словом благодарности им за все, что они сделали.
Кто такие шестидесятники?
Слово «шестидесятники» получило стихийное распространение и стало понятием, своего рода мемом, советского общественного сознания и гуманитарной лексики после одноименной статьи литературного критика С. Б. Рассадина (журнал «Юность» за декабрь 1960 г.), посвященной новым литературным произведениям о молодом современнике. Оно не имеет строго фиксированного значения, характеризует широкое культурное движение, привязанное к определенному поколению, родившемуся преимущественно в 20-30-х годах, и времени (канун и начало 60-х годов), когда это поколение вступило в активную общественную деятельность. Принадлежность к соответствующему поколению и времени еще недостаточное основание для того, чтобы человек мог быть отнесен к шестидесятникам. Существенное значение имеет система ценностей и гражданская позиция. Шестидесятники именовали себя детьми XX съезда КПСС, который разоблачил культ личности Сталина и характерную для периода его правления репрессивную систему. Остается, на мой взгляд, открытым вопрос, двигались ли они в сторону от социализма или оставались в его рамках. По крайней мере, по своим субъективным установкам они оставались в системе советских ценностей, были привержены идеалу социализма с человеческим лицом. Для идентификации шестидесятников важно именно это движение в сторону гуманных общественных отношений, свободы творчества и личностного самовыражения. Проблема, которая стояла перед шестидесятниками, состояла в том, чтобы ответить на вопрос, как возможна и возможна ли вера в коммунизм без фанатизма, аскетизма самопожертвования,
Гусейнов А. А. Философия шестидесятников как общественное явление И Гусейнов А. А. Этика и культура. СПб., 2020. С. 176-195.


243
которые были свойственны поколениям Гражданской войны и первых пятилеток. Это важно также для обозначения временных рамок их деятельности.
Началом поколения шестидесятников можно считать 1956 год как год XX съезда КПСС, который вместе с прозвучавшей на ней критикой культа личности Сталина и последовавшими за ней ослаблением партийно-идеологического пресса и политикой мирного сосуществования с капиталистическим Западом стал для него легальным источником и политическим стимулом общественной активности и творческого вдохновения. Его конец растянулся от вторжения советских войск в Чехословакию в 1968 году, которое породило в их среде отрезвляющее разочарование и первые идейные расколы, до перестройки, ставшей де-факто эпохой демонтажа советского социализма в его исторически сложившихся формах.
Публичный образ шестидесятников создавался ими самими, и он является, как правило, позитивным, хотя с самого начала сопровождался критическими замечаниями, особенно усилившимися в постсоветской России. Шестидесятники — это не диссиденты. Связь между этими двумя формами и этапами гражданского сопротивления в СССР нуждается в специальном исследовании. Но в целом представляется очевидным, что по времени, да и, как оказалось, по существу, шестидесятники предшествовали диссидентам, некоторые из них стали диссидентами, но сами они как культурное явление диссидентами не были. Они оставались гуманистически ориентированными коммунистами, коммунистами-романтиками, практикующими идеалистами. Диссидентство стало следующей, акцентированно либеральной ступенью гражданской активности, последовавшей за шестидесятниками и ставшей исходной точкой для критического отношения к последним. Оно связано с правозащитной деятельностью, в то время как шестидесятники были идеологически ориентированы на гуманистическое обновление социализма.
Шестидесятники как значимое культурное явление советской истории были представлены в кинематографии, изобразительном искусстве, музыке, но наиболее широко в литературе, особенно ярко в поэзии. Они не составляли никаких формальных объединений. Если брать наиболее известные имена, которые олицетворяли шестидесятников, были их кумирами, это были отдельные ярко выраженные творческие индивидуальности. Их объединяло именно то, что они не объединялись, каждый из них был равен самому себе и своим творчеством утверждал антитоталитарный пафос. Они были как звезды, каждый сам по себе, объединяло же их небо высоких стремлений. Достаточно для примера назвать такие сегодня широко известные имена, как Евгений Евтушенко, Юрий Трифонов, Андрей Тарковский, Эрнст Неизвестный, Альфред Шнитке.
Использование понятия шестидесятников для осмысления того, что происходило в российской философии во второй половине XX века, не имеет формально закрепленной традиции, как, впрочем, и всё, что связано с шестидесятничеством как общественным феноменом. Тем не менее оно не является искусственным. Дело не только в том, что молодые исследователи, которые обозначили эпоху перемен в философии, дышали тем же воздухом надежд, что и молодые деятели культуры,
Философия шестидесятников как общественное явление


А. А. ГУСЕЙНОВ
244 и круги их персональных общений часто перекрещивались (так, например, Алек¬
сандр Зиновьев и Мераб Мамардашвили были частыми гостями в мастерской скульптора Эрнста Неизвестного, будущий известный режиссер Григорий Чухрай присутствовал на защите диссертации Зиновьева). Более существенно другое. Философия марксизма имела в стране статус государственной идеологии, и поэтому то, что происходило в философской среде, как понималась сама философия и ее место в человеческой жизнедеятельности, не было узкопрофессиональным делом, представляло непосредственный и широкий общественный интерес. Рассмотрение изменений философии в качестве составной части движения шестидесятников позволяет выделить в ней качественные изменения, которые произошли именно в это время, а также более явно обозначить их исторический контекст и социально-нравственный пафос. К тому же перенесение обозначений литературных процессов на область философии является для русской культуры делом вполне традиционным. Существует много таких примеров, один из последних и самых ярких — широко уже принятая характеристика философии начала XX века как философии Серебряного века: термин «Серебряный век» был первоначально введен для обозначения поэзии XX века, в отличие от поэзии XIX (золотого, пушкинского) столетия.
Как началось и в чем заключалось обновление философии?
То, чем была философия в советском обществе, подобно самому этому обществу, следует рассматривать как нечто единственное в своем роде. Привычные критерии и оценки в данном случае не подходят. И если в истории европейской культуры были опыты, которые могли бы стать опорой или хотя бы точкой отсчета для анализа советского эксперимента, то это были сугубо интеллектуальные утопии. Единственной зацепкой в реальной истории, к которой апеллировали основоположники марксизма, был 72-дневный опыт Парижской коммуны. Он вполне мог быть отнесен к разряду исторических случайностей. Здесь же речь шла о том, чтобы огромную страну в одну шестую земной суши, каковой была Советская Россия, а вслед за ней и всю планету возвысить до марксистской утопии — места для осуществления коммунистического идеала. В полном соответствии со знаменитым одиннадцатым тезисом Маркса — не объяснять мир, а изменять его, преобразовывать и подчищать под марксистскую истину.
О том, что мир — и общество, и человека, и даже природу — надо менять по Марксу, не было сомнения. Ведь ради этого и затевалась социалистическая революция. Предстояло лишь выяснить, остается ли место для философии в системе марксистского учения. Именно этот вопрос стал предметом споров в 20-е годы (первое десятилетие нового общественного устройства) после того, как насильственно была прекращена деятельность традиционных философских институций и немарксистских философских школ. Противостояли две точки зрения, одна из которых полагала, что новая пролетарская культура основывается на сугубо


245
научных знаниях и изживает (отбрасывает) философию как ложную форму сознания, другая исходила из того, что сама философия может быть научной, каковой она и становится в марксизме. Победил высказанный Лениным еще до революции взгляд, согласно которому философия является одной из составных частей марксизма и уходит своими корнями в немецкую классическую философию.
Поскольку советское общество считалось марксистским проектом, то и философия марксизма в форме общеобязательной государственной идеологии должна была стать составной частью этого проекта. Для того чтобы осуществить такое превращение и придать философии форму идеологии, необходимо было решить как минимум несколько задач. Во-первых, объявить ее единственно и бесспорно истинной. Во-вторых, свести к некой вполне обозримой и легко усваиваемой сумме догм, которая могла бы стать своеобразным светским символом веры. В-третьих, создать соответствующую организационно-пропагандистскую инфраструктуру, призванную внедрить эту философию в массы. В рамках такого понимания сути философии и ее места в обществе дело самих философов состояло в том, чтобы доказывать чистоту учения и стоять на его страже, свести его содержание к ограниченной совокупности четких легко усваиваемых догм и занять свое место в социальном механизме по их внедрению в сознание людей. Обоснование безусловной истинности марксистской философии вызывало трудности, ибо это было связано с интерпретацией текстов классиков, а они были отнюдь не однозначны и вызывали споры. С их догматическим упорядочением возникало еще больше трудностей, ибо ряд высказываний прямо этому противоречил, в частности известное, повторенное затем Лениным высказывание Ф. Энгельса о том, что марксизм — не догма, а руководство к действию. Но выход был найден за пределами содержательных дискуссий. Вопрос о философии был признан слишком серьезным, чтобы поручать его философам, и он из академических аудиторий был перенесен в сферу публичной политики. Первые две из названных выше задач были решены созданием краткого сталинского резюме философии марксизма под названием «О диалектическом и историческом материализме», в котором диалектический материализм был провозглашен мировоззрением коммунистической партии и сведен к четырем чертам диалектического метода, трем чертам философского материализма и трем особенностям последнего в применении к обществу. Для решения третьей задачи были созданы соответствующие кафедры, институты, журналы, просветительские общества, разветвленная и массовая сеть политического просвещения. Философская жизнь во всех ее проявлениях (и как область знания, и как учебный предмет, и как форма общественного сознания, с которой имеют дело ученые, деятели культуры, простые люди) была взята под непосредственный контроль правящей партии и прямо подчинена политической злободневности.
Наиболее полно, можно даже сказать, «образцово» сведение философии к идеологии было осуществлено в 30-е и 40-е годы. Философия в собственном смысле слова в эти годы фактически была убита. Были лишь отдельные проблески, как, например, трехтомная история философии (1940-1943). В целом же конкретные
Философия шестидесятников как общественное явление


А. А. ГУСЕЙНОВ
246 философские темы, дискуссии, книги диктовались партийными инстанциями и решениями, были обоснованием необходимости и мудрости очередных задач, таких как коллективизация, индустриализация, борьба с врагами народа и прочими вещами, которые никак не входят в круг философских вопросов. Изменился сам язык философских работ: философы не исследовали, не рассматривали, не спорили — они воевали, боролись, разоблачали, восхваляли. «Краткий курс истории ВКП(б)», один из разделов которого составлял названный выше философский текст Сталина, постановлением ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 года был объявлен «энциклопедией философских знаний в области марксизма-ленинизма», не допускающей «никаких произвольных толкований»2. Если можно говорить о советской философии как особом идеологическом конструкте (в отличие от философии в советский период российской истории), то именно об официальной философии 30-40-х годов. И если есть какая-то наиболее характерная для нее черта, так это именно последовательный догматизм, исключающий какое-либо самостоятельное и ответственное суждение.
Опыт советской философии этого периода обладает несомненной негативной ценностью, он показателен как свидетельство того, что может стать с философией, когда она трансформируется в идеологию, какой бы сама по себе эта последняя ни была. Сам факт подчиненности идеологии становится для философии убийственным. К концу 40-х — началу 50-х годов отечественная философия закостенела до такой степени, что она не только не смела, но и не могла уже родить ни одной живой мысли. Появление двух новых теоретических работ Сталина, «Марксизм и вопросы языкознания» в 1950 году и «Экономические проблемы социализма в СССР» в 1952 году, а также мгновенная и всеобъемлющая реакция печатной и устной индустрии, которая вся сосредоточилась на их безудержном восхвалении, включая сплошную перекройку всех учебных программ, наглядно показало, что сами философы и их институции уже полностью лишены права на теорию. И если было возможно дальнейшее движение в рамках философии, то оно могло состоять только в том, чтобы вернуть философии право быть философией. Оно не могло быть продолжением того, чем стала философия в эти годы, а решительным и полным разрывом с ней. Так и произошло. Сам тот факт, что падение философии достигло дна, обернулось для нее благом и обусловило ее движение в обратном направлении.
Точкой разрыва стали два события на философском факультете Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, связанные с именами двух его выпускников — Эвальда Васильевича Ильенкова (1924-1979) и Александра Александровича Зиновьева (1922-2006), первый из которых был в это время ассистентом кафедры зарубежной философии, второй — аспирантом кафедры логики. Они случились в 1954 году. Обдумывая, почему именно эти два тогда еще молодых человека стали героями отечественной философии, следует отметить,
2
КПСС в резолюциях... 7-е изд. Ч. III. М., 1954.


Философия шестидесятников как общественное явление
разумеется, их личные качества — витальную силу, гениальную одаренность каж- 247 дого из них. Однако, по-видимому, еще более важным было то, что оба они в качестве боевых офицеров (Ильенков как артиллерист, Зиновьев как летчик) прошли дорогами страшной войны, дойдя до Берлина. Они знали цену жизни, знали, что жизнь одна и в своем человеческом качестве требует мужественной борьбы, в которой на кону стоит она сама. У них, как показало их поведение в те и последующие годы, было осознание необычайной серьезности своей миссии, состоящей в причастности такому великому делу, как философия. Их серьезность была серьезностью Атланта, поддерживающего небосвод. Они исходили из убеждения, что от правильного понимания философии зависит правильное устройство общества. Их личные качества и фронтовая судьба не объясняют, конечно, происшедшие тогда события в их историческом значении (индивидуальные человеческие поступки в принципе не могут быть объяснены как необходимые), но они составляют важные штрихи к общей картине.
Эвальд Ильенков совместно со своим коллегой Валентином Коровиковым (впоследствии ушел из философии и стал известным в стране журналистом-международником) выступил на теоретическом семинаре, которым руководил профессор Т. И. Ойзерман (1914-2017), с тезисами на тему: «К вопросу о взаимосвязи философии и знаний о природе и обществе в процессе их исторического развития». В них обосновывалось положение, согласно которому, как свидетельствует весь опыт истории философии, философия имеет дело с мышлением, ее объективным содержанием и подлинным предметом является исследование логических категорий, фиксирующих научно-теоретическое познание мира. Основной вывод авторов, за который они были подвергнуты разгромной критике со стороны факультетской профессуры и заклеймены в качестве «гносеологов», заключался в следующем:
В своей чистоте и абстрактности законы диалектики могут быть исследованы и вычленены лишь философией как логические категории, как закон диалектического мышления. Лишь делая своим предметом теоретическое мышление, процесс познания, философия включает в свое рассмотрение и наиболее общие характеристики бытия, а не наоборот, как это часто изображают. Философия и есть наука о научном мышлении, его законах и формах3.
Обсуждение тезисов продолжалась ряд недель. Первоначально оно протекало спокойно, даже вяло. Однако неожиданно пришло негласное указание из высшей партийной инстанции прекратить дискуссию. Руководитель семинара благоразумно решил так и сделать. Молодые участники этому воспротивились и решительно потребовали продолжить обсуждение. Здесь наглядно обозначилась линия противостояния: с одной стороны — факультетская профессура, которая, не принимая
Ильенков Э.» Коровиков В. Страсти по тезисам о предмете философии (1954-1955) / Авт.-сост. Е. Ильеш. М.: Канон+, 2016. С. 146.


А. А. ГУСЕЙНОВ
248 тезисы, осуждая их, выходя при этом далеко за рамки академического приличия и не гнушаясь идеологических ярлыков, хотела исключить саму ситуацию дискуссии, с другой — группа молодых аспирантов и исследователей, горячо поддерживавших высказанные идеи и требовавших открытого спора. Среди последних был также Александр Зиновьев, который, согласно свидетельству Г. Щедровицкого, именно там в завершение своего выступления произнес фразу, ставшую впоследствии крылатой и вошедшей в широко популярный в те годы философский фольклор: «Если бы Маркс был жив, он бы к своим одиннадцати тезисам добавил двенадцатый: раньше буржуазные философы объясняли мир, а советские философы и этого не делают»4. Ближайшим формальным итогом этой дискуссии стало изгнание Ильенкова из университета и решение Ученого совета факультета, один из пунктов которого обязывал деканат «принять решительные меры против дальнейшего распространения антимарксистских идей на факультете, связанных с тезисами»5. Долгосрочным и существенным ее результатом стало то, что в советской философии началась новая эпоха.
Второе событие состоялось через четыре месяца, в сентябре того же года. Это была защита кандидатской диссертации Александра Зиновьева на тему «Восхождение от абстрактному к конкретному (на материале “Капитала” К. Маркса)»6. Защита несколько раз откладывалась, проходила в несколько дней в битком набитой аудитории, в присутствии большого числа студентов. Диссертация представляла собой значительно превышающее привычный объем подобных работ основательное монографическое исследование, в ней основной упор был сделан на структуре и конкретном механизме диалектического метода. Автор вычленял логическую структуру произведения Маркса и рассматривал восхождение как сложный и дифференцированный исследовательский прием, который не является чем-то наподобие большого силлогизма, который можно распространять на различные частные области знания, напротив, он предполагает каждый раз учет всей совокупности развития соответствующей науки. Защита превратилась в острую полемику (см. текст стенограммы7), по общему духу и персональному составу участников повторявшую противостояние, которое четко обозначилось в процессе обсуждения тезисов Ильенкова и Коровикова. В поддержку Зиновьева выступили его молодые сторонники, в частности известные в последующем философы М. Мамардашвили, Г. Щедровицкий, Б. Грушин, по одному из свидетельств8, также Э. Ильенков. С критикой выступили маститые сторонники догматической
Щедровицкий Г. П. Я всегда был идеалистом... М., 2001.
Ильенков Э.» Коровиков В. Страсти по тезисам... С. 63.
Зиновьев А. А. Восхождение от абстрактного к конкретному (на материале «Капитала» Карла Маркса). М.: ИФ РАН, 2002.
Текст стенограммы защиты кандидатской диссертации А. А. Зиновьева И иИЕ:
ЬЦр://™ипу.е^о)оигпа1.ги/?р=2613
Лекторский В. Глазами очевидца И Ильенков Э., Коровиков В. Страсти по тезисам о предмете философии (1954-1955) / Авт.-сост. Е. Ильеш. М.: Канон+, 2016. С. 9.


249
философии, понимавшие ее как совокупность общих положений, универсально значимых и даже обладающих объяснительным потенциалом по отношению к конкретным областям знания. Их не устраивал сам аналитический стиль мышления Зиновьева, заведующий кафедрой логики В. И. Черкесов в своем выступлении прямо так и сказал: «Стиль диссертации нехороший. Это не “марксовский” стиль, а “зиновьевский”». Диссертация Зиновьева в итоге была утверждена9, но сам он был вынужден уйти из университета.
Так, еще до наступления 60-х годов и до XX съезда КПСС зарождается философия шестидесятников, которая стала своего рода ренессансом, новым началом отечественной философии. Характеризуя ее особенности, которые можно наблюдать уже в самих ее истоках, следует отметить следующие моменты.
Прежде всего, существенное значение имело обращение к проблемам мышления и понимание философии как учения о мышлении. Вот свидетельства двух известных профессоров философии, студенческая юность которых совпала с описываемыми выше событиями. Ильенков и Зиновьев, как пишет В. А. Лекторский, «открыли для нашей философии новое по тем временам исследовательское поле: логика построения и развития научной теории, методы этого развития, взаимоотношение теоретического и эмпирического знания, логики исследования и логики изложения и т.д. Иными словами, речь шла о теории научного познания»10 *. В. П. Шестаков, отметив, что Эвальд Ильенков и Александр Зиновьев возглавили «революцию» против «догматического марксизма-ленинизма», подчеркивает: «Они открыли дорогу новой философской проблематике, связанной с методологией мышления и научного познания»11. Дело не просто в том, что новой проблематикой и характером ее постановки молодые философы тематически отмежевывались от того, что делалось до них, хотя и это само по себе имело значение. Более важно было то, что они возвращали философию в ее собственное лоно, проблематизировали то, что считалось окончательно решенным марксизмом, — понимание предмета философии и ее методов, демонстрировали такую технику анализа и обоснованности суждений, которые низводили на нет цитатный метод доказательств и уличающий метод полемики, требовали детального знания истории философии и хорошей логической подготовки. Речь шла о принципиально ином уровне профессионального самосознания и исследовательской культуры.
Философия шестидесятников как общественное явление
Ее издание удалось осуществить только в 2002 году в качестве подарка Института философии к 80-летию своего к этому времени уже всемирно известного научного сотрудника (см.: Зиновьев А. А. Восхождение...).
Лекторский В. А. Как я был гносеологом? И Философская оттепель и падение догматического марксизма в России. М.; СПб.: Нестор-История, 2017. С. 326.
Шестаков В. П. Философия, эстетика и искусствознание в МГУ: 60-е годы И Философская оттепель и падение догматического марксизма в России. М.; СПб.: Нестор-История, 2017. С. 206.


А. А. ГУСЕЙНОВ
250 Философия шестидесятников своими исследовательскими приоритетами высвобождалась от прямого идеологического диктата, восстанавливала в правах собственный предмет философских суждений и критерии оценки их добротности. Она одновременно заключала в себе социально-освободительный заряд, прямо вписывалась в процесс десталинизации общественной жизни, который стихийно протекал в различных областях культуры и уже на определенном этапе развития был подхвачен и сознательно выражен на XX съезде КПСС. Она вписывалась в антитоталитарный общественный контекст не наряду и помимо своих собственно философских исследований, а именно самими этими исследованиями. Сосредоточившись в первую очередь на проблемах методологии и научного мышления, гносеологии, философии науки, философы решали одну, в высшей степени актуальную задачу бытия человека в мире: обосновывали суверенное право разума на истину, его возможности и роль как всеобщего (демократического) пути к ней. Более детальный анализ12 требует ответа на вопрос, в какой мере исследователи адаптировали достижения европейской философии к российской реальности, в какой самостоятельно развивали рассматриваемые проблемы, каковы были заслуги каждого из них. Здесь же, давая общую историческую характеристику, хочется отметить, что в целом это было философское движение просвещенческого типа. Его девиз можно было бы сформулировать так: «Человек может жить своим умом и должен жить им». Задача же философии — обосновать это. Следует особо подчеркнуть: философия шестидесятников представляла собой интеллектуальное движение и, одновременно, являлась общественной позицией, за которую приходилось бороться и приходилось платить, как заплатили оба мыслителя, стоявшие у ее истоков и находившиеся в ее центре (Зиновьев был изгнан из страны, Ильенков доведен до самоубийства).
После смерти Сталина в Советском Союзе начался процесс, получивший в обществе название оттепели. Оттепелью в первоначальном и прямом смысле слова обозначается особое погодное состояние — повышение температуры зимой или ранней весной, сопровождаемое таянием снега и льда. «Оттепелью» Илья Эренбург назвал повесть 1954 года, в которой этот писатель-публицист с чутким социальным нюхом описывал намечающиеся в жизни изменения. Этот термин стихийно, фактически по той же схеме, по какой чуть позже возник термин
Такой анализ применительно к наиболее выдающимся представителям рассматриваемого этапа проведен в совместном многотомном научно-издательском проекте Института философии РАН и некоммерческого научного фонда «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого»: Философия России второй половины XX века / Гл. ред. В. А. Лекторский. М.: РОССПЭН, 2009-2010. В серию входят тома, имеющие каждый своего редактора и посвященные рассмотрению идей, высказанных А. Ф. Лосевым, М. М. Бахтиным, В. Ф. Асмусом, С. Л. Рубинштейном, Б. М. Кедровым, Э. В. Ильенковым, А. А. Зиновьевым, М. К. Мамардашвили, И. Т. Фроловым, П. В. Копниным, В. С. Библером, Г. П. Щедровицким, М. А. Лифшицем, Г. С. Батищевым, М. К. Петровым, В. А. Смирновым, Э. Г. Юдиным, Ю. М. Лотманом, Л. Н. Митрохиным.


Философия шестидесятников как общественное явление
«шестидесятники», получил широкое распространение в общественном сознании 251 и стал, если можно так выразиться, народным обозначением процесса десталинизации. Его обычно связывают с именем тогдашнего руководителя партии и страны Н. С. Хрущева и называют хрущевской оттепелью. Речь шла о целенаправленном ослаблении политических, административных и, прежде всего, репрессивных механизмов во всех областях жизни, осуждении массовых репрессий, включая развенчание культа самого Сталина как ответственного за них, относительной либерализации общественного поведения и свободе творческой деятельности, переходе в международных делах к политике мирного сосуществования. Словом, это было изменение, охватывающее все стороны жизни и касающееся самой идеологии общественного устройства. Его суть состояла в следующем. Модель советского режима, окончательно оформившаяся в 30-40-е годы, держалась на идеологии безусловного приоритета общественных интересов перед личными и групповыми интересами. При этом предполагалось, что выразителями и носителями общественных интересов являются высшие партийные и государственные инстанции. Отдельные люди рассматривались как элементы (винтики) единого государственного механизма, место которых в нем определяется теми, кто управляет этим механизмом. Десталинизация (оттепель) означала высвобождение личности, ее частной жизни и форм общественного самовыражения от тотального внешнего политико-репрессивного контроля. Речь шла о том, чтобы на деле было так, как пелось в популярной песне, и человек мог вольно дышать в своей стране13. Философы-шестидесятники, заложившие начало нового интеллектуального движения, отвечали на этот вызов. Они расширили критику культа личности Сталина до необходимости возвращения личностного достоинства и статуса каждому человеку, что в первую очередь предполагает его интеллектуально-нравственную зрелость, самостоятельность в мыслях и действиях. Сосредоточившись на серьезном, основательном исследовании проблем познания, мышления, научной методологии, философы, по сути дела, исходили из критики всякого культа, необходимости решительного отказа от патернализма в интеллектуальной сфере. Они боролись за свободу мысли, доказывая, что критерии разума, истины, научности, доказательности суть нечто более основательное, высокое и достойное, чем идеологические критерии классовой борьбы, партийности, политической целесообразности. Они обосновывали право человека на самостоятельное и ответственное суждение, его право жить своим умом.
Логико-гносеологические проблемы, вопросы философии науки на первый взгляд выглядели как относительно безопасная зона исследовательской работы в области философии. Они отчасти и были таковыми, ибо отстояли далеко
Имеется в виду популярная советская «Песня о Родине» композитора И. Дунаевского и поэта В. Лебедева-Кумача, первые слова которой — «широка страна моя родная» — стали ее вторым названием и в которой были строчки: «я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».


А. А. ГУСЕЙНОВ
252 от непосредственной политико-идеологической злободневности и партийной пропаганды. Эта область философии также была защищена тем, что требовала специальной подготовки и потому оказывалась недосягаемой для идеологически мотивированной критики со стороны обычно малограмотных партийных демагогов. Эти соображения имели, конечно, какое-то субъективно мотивирующее значение. В действительности же именно логико-методологическая область философии заключала в себе колоссальный социально-критический заряд, более мощный, чем прямые публицистические выпады, которые сами по себе, разумеется, также важны. Речь шла об обосновании автономии человеческого разума, о том, чтобы авторитет и силу разума противопоставить авторитету и силе власти. И философы-шестидесятники понимали общественный смысл того, что они делали. Они в этом смысле в конкретных условиях своей страны повторили путь и логику развития европейской философии Нового времени, которая борьбу за эмансипацию разума и индивидуально-ответственное существование человека начала с обоснования научного метода мышления, с «Нового органона» Бэкона, с «Рассуждения о методе» Декарта, с «Критики чистого разума» Канта.
Гамбургский счет философии
Философия шестидесятников — не вся философия России второй половины XX века. Она является лишь ее частью, наиболее продуктивной, достойной, но лишь частью. По объему это была незначительная часть, что-то наподобие теплого Гольфстрима в океане холодного океана. Собственно, поскольку мы не замыкаем понятие философии шестидесятников ни на поколение, ни на конкретное время, а связываем его с антидогматическим гуманистическим поворотом отечественной философии и новыми исследовательскими перспективами, порожденными этим поворотом, то под него, по сути дела, попадают все относящиеся к этому времени философские достижения. Речь шла о новом векторе и уровне философских исследований, но не об изменении философской жизни и среды в целом. Механизмы управления умами, выработанные в прежний период, ослабли, но они сохранялись. Как пишет и одновременно свидетельствует академик В. С. Стёпин, сам видный представитель шестидесятников, «идеологический контроль за философией сохранялся, но он был связан со значительно меньшим уровнем репрессивности и часто ограничивался требованием лишь внешнего идеологического оформления философских трудов»14. Преподавание философии продолжало вестись по единым, центрально утвержденным программам и учебникам, находиться под постоянным, временами даже усиливающимся партийным контролем (например, в брежневскую эпоху даже ввели правило принимать студентов на философские факультеты только по рекомендациям партийных органов). Руководители философских учреждений и даже научных подразделений или
14 Стёпин В. С. Цивилизация и культура. СПб.: СПбГУП, 2011. С. 288.


Философия шестидесятников как общественное явление
назначались партийными органами, или прямо находились под их контролем. Пар- 253 тийные инстанции вмешивались также в тематику исследований. В целом философская жизнь оставалась в зоне партийной идеологии и партийного контроля. И философы-шестидесятники с идеей суверенного разума и развитым чувством профессионального достоинства составляли в общей философской массе лишь небольшую долю. Как пишет одна из активных участниц философского движения шестидесятников профессор Н. В. Мотрошилова, внутри философии в СССР «на целые десятилетия растянулось сложившееся начиная с 50-х гг. причудливое и болезненное сосуществование-противостояние официального, идеологически ортодоксального и неофициального, неортодоксального сообществ»15.
Для понимания нашего предмета, в том числе для адекватного прочтения самих текстов шестидесятников, которые писались в рамках марксистской традиции или, по крайней мере, маркировались под нее, эта раздвоенность имеет важное значение. Речь шла о наличии двух уровней (реестров) признаний: официального и неофициального. Неофициальный уровень не был нелегальным, он существовал в рамках государственно санкционированной философской деятельности как некое ее внутреннее измерение, своего рода гамбургский счет — знание фактических масштабов, не показных, не фасадных, а действительных достижений философов, которыми владело и во многих случаях реально пользовалось само профессиональное сообщество. Это, как правило, также выражалось в расхождении между официальной иерархией философских авторитетов, зафиксированных через посредство различных общественных привилегий, и действительными авторитетами в самой философской среде. Особо следует подчеркнуть, что такая раздвоенность не тождественна различию между философской эзотерикой и экзотерикой. Последнее вытекает из особого места философии в культуре, оно определяется тем, пишет (говорит) ли философ на своем собственном, понятийно и терминологически выверенном или на общедоступном естественном языке, остается ли он в рамках своей школы, узкопрофессиональной среды или выходит на широкую публику. Что касается раздвоенности в рамках советской философии, то она обусловлена не спецификой философии, а спецификой общественных условий, в которых она существовала. Можно предположить, что она неизбежна для всякой идеологически контролируемой философии. В какой-то очень слабой форме она была характерна и для советской философии 30-40-х годов, когда она существовала не только под идеологическим прессом, но и под страхом физических репрессий. И тогда отдельным философам удавалось вести профессиональную работу подобно тому, как отдельным растениям удается пробиться сквозь асфальт, и в те годы были специалисты, как, например, профессор В. Ф. Асмус, которые качеством своего творчества выделялись из общего ряда, задавали другой
Мотрошилова Н. В. Социокультурный контекст 50-80-х гг. XX в. и феномен М. Мамардашвили И Философская оттепель и падение догматического марксизма в России. М.; СПб.: Нестор-История, 2017. С. 311.


А. А. ГУСЕЙНОВ
254 уровень и их реальный авторитет в профессиональной среде был несравненно выше их публичного статуса. Философский гамбургский счет существовал в эти годы в очень слабо выраженной форме.
Дело существенно изменилось в следующий период, когда альтернативная, выстроенная по гамбургскому счету философия шестидесятников стала сравнительно широкой и заметной тенденцией в философском сообществе, фактически была легализована, приобрела полуофициальный статус. Философия шестидесятников была представлена не отдельными фигурами, а большой группой авторов (прежде всего научных работников), разбросанной по всей стране и находящейся в явной или скрытой оппозиции к официально-партийной философии. Линии, разделяющие два уровня (среза) философской жизни, были достаточно четко прочерчены. Они представляли разные поколения: старшему поколению, олицетворявшему официальную философию, противостояла философская молодежь, окончившая университеты в начале 50-х годов, хотя, разумеется, были представители старшего поколения, которые активно включились в новое движение, как, впрочем, и молодые философы, которые придерживались официально предписанных позиций. Отчасти они были также институционально разведены: средоточием официальной, идеологически ориентированной философии были партийные учебные и научные заведения, а также в значительной мере университетские кафедры16, находившиеся под жестким партийным прессом, альтернативная философия была по преимуществу сосредоточена в академических институтах, прежде всего в Институте философии Академии наук СССР, где получили прибежище в качестве рядовых научных сотрудников изгнанные из университета Э. Ильенков и А. Зиновьев. Различным был их творческий потенциал и профессиональный кругозор: официальная философия не шла дальше философских обобщений в трудах Ф. Энгельса и В. И. Ленина, философы-шестидесятники начали с нового прочтения трудов К. Маркса, в том числе его ранних произведений, поднялись от него к Гегелю, Канту, Спинозе, другим представителям философской классики, широко опирались на достижения науки, западной философии 16 Локализацию философии шестидесятников точно обозначил профессор Э. Ю. Соловьев, активный и яркий представитель этого движения:
На Моховой 11 (таков тогдашний адрес философского факультета МГУ) проект философского обновления всего лишь чудесным образом родился. Он походил на островок витаминозного салата, который образовался вдруг в сыром погребе, в соседстве с плесенью; образовался, но не мог не погибнуть в столь гиблом месте. Теплицами же, где проект выжил и начал осуществляться, стали, например, Институт психологии при Министерстве образования, новая редакция «Философской энциклопедии», философский факультет Ростовского университета, а где-то с начала 60-х — редакция международного журнала «Проблемы мира и социализма», размещавшегося в Праге.
Но главная делянка, защищенная от весенних заморозков, разумеется, находилась на Волхонке, 14, в здании, где помещался Институт философии АН СССР и редакция его печатного органа, журнала «Вопросы философии» (Соловьев Э. Ю. Моховая, 11 — Волхонка, 14 (из истории московской философской оттепели) И Философская оттепель и падение догматического марксизма в России. М.; СПб.: Нестор-История, 2017. С. 92-93).


255
XX века. Философы-шестидесятники выделялись из общей массы своих коллегпреподавателей и научных работников уровнем исследовательской культуры, профессионализмом. Они принесли с собой не только новую тематику, но и новый, более высокий уровень исследовательского труда. Они, несомненно, выделялись из общей массы коллег самим отношением к философии как к исключительно серьезному и ответственному делу. И они осознавали, в известном смысле, даже культивировали свою интеллектуальную элитарность. Официально-партийная философия и полуофициальная философия шестидесятников составляли два разных круга общения, по сути дела представляли собой параллельные миры, пересечения которых оборачивались нередко общественными конфликтами и человеческими деструкциями.
Идеологическая скованность философской жизни, неизбежно вызывавшая ее раздвоение, означала, что честная профессиональная работа в области философии требовала от ее работников особых дополнительных качеств: акцентированной человеческой порядочности, запрещающей пользоваться аргументами, которые чреваты чиновничьими репрессиями, не говоря уже о более суровых; развитого чувства профессионального достоинства; отсутствия чрезмерных карьерных амбиций, превышающих саму возможность заниматься философским трудом; товарищеской поддержки и надежности, являющимися прямым продолжением профессиональной солидарности и совместной работы. Философы-шестидесятники составляли особую среду, негласное сообщество, своего рода «параллельный полис», если воспользоваться термином В. Гавела. В их случае профессиональные связи дополнялись и переплетались дружескими, личными отношениями, само занятие философией воспринималось как миссия, жизненная позиция. Они помимо чисто профессиональных вещей были объединены стремлением взаимно поддерживать, защищать друг друга.
Они, как и вообще все творческие люди, конечно, профессионально ревновали друг друга, у них, как у всех нормальных людей, были сложные отношения на персональном уровне. Объединяющей их силой было не творческое взаимопонимание и сотрудничество (в этом отношении они оставались индивидуалистами и во многих случаях находились в отношениях внутренней конкуренции), а общая критическая настроенность к социальным порядкам, которая локализовалась в противостоянии официальной догматизированной философии, борьбе с ней и, в особенности, борьбе с тем административным режимом, в рамках которого протекала философская жизнь. Чтобы выстоять, защитить свое право на свободную интеллектуальную деятельность, на то, чтобы заниматься философией по критериям самой философии, чтобы вырвать философию из лап административноидеологической системы, для всего этого философы-шестидесятники должны были поддерживать друг друга, образовать некую новую среду, которая могла бы стать центром притяжения для всех, кто хотел честно заниматься философским делом. Философская жизнь 50-80-х годов полна эпизодов, как они солидарно противостояли партийно-административным разборкам, поддерживали друг
Философия шестидесятников как общественное явление


А. А. ГУСЕЙНОВ
256 друга, обнаруживая креативность не только в научных занятиях, но и в жизненной борьбе. Об этом достаточно много рассказано17. Такой стиль был задан изначально основателями философии шестидесятников Ильенковым и Зиновьевым. На философском факультете к началу 50-х годов, как пишет Г. П. Щедровицкий, сам активный участник тех событий,
...уже сложились и существовали две четко сознававшие себя группы. Это группа Эвальда Ильенкова, группа, в общем-то неогегельянского толка, ее работы зиждились на принципе тождества бытия и мышления, и этим определялось всё, и группа Александра Зиновьева, которая отрицала принцип тождества бытия и мышления и исходила из достаточно жесткого и четкого противопоставления, с одной стороны, мира бытия, а с другой — мира мышления. ...Но при этом обе группы жили единой, очень тесной жизнью, т.е. это не была жизнь двух коллективов, сформированных в оппозиции друг к другу18.
Выдающиеся философы-шестидесятники
Зачинатели нового философского движения Эвальд Ильенков и Александр Зиновьев стали одновременно его центральными фигурами. Они обозначили и своим творчеством продвинули вперед две полемизирующие между собой линии философских исследований, которые, в общем и целом, можно соотнести с различием, известным в западноевропейской философии как различие между континентальной и аналитической философией.
Ильенков был марксистским философом и в этом качестве подвергался критике и разного рода ограничениям со стороны официальных структур. Его «вина» была не только в том, что он давал свое понимание философии марксизма, но еще и в том, что тем самым он оспаривал существующую в коммунистическом движении практику, согласно которой монопольное право на толкование марксизма имели только партийные вожди. «Он как бы объявил им бой на их собственной территории, оспаривал их право на эту территорию, что по тем временам было намного опаснее любой немарксистской крамолы»19. Он развивал философию как теорию диалектики, а основой диалектики считал восхождение к конкретному, понятому как богатство мира культуры. Существенную роль в его учении играла идущая от Спинозы и Гегеля идея тождества бытия и мышления и материалистическое
См. работы: Мамчур Е. А., Овчинников Н. Ф.» Огурцов А. П. Отечественная философия науки: предварительные итоги. М., 1997; Митрохин Л. Н. Мои философские собеседники. СПб., 2005; Гулыга А. В. Полвека на Волхонке // Гулыга А. В. Эстетика в свете аксиологии. Полвека на Волхонке. СПб., 2000; Философия не кончается... Из истории отечественной философии. XX века: в 2-х кн. / Под ред. В. А. Лекторского. М., 1998.
Щедровицкий Г П. Я всегда был идеалистом... С. 18.
Межуев В. М. Эвальд Ильенков и конец в России классической марксистской философии И Философская оттепель и падение догматического марксизма в России. М.; СПб.: НесторИстория, 2017. С. 270.


Философия шестидесятников как общественное явление
истолкование идеального, которое объективировано в общественных формах че- 257 ловеческого существования и не может быть объяснено исходя из психофизиологической природы индивида. Он был акцентированным и злым критиком позитивизма. Исходя из источников, идей, названий основных трудов («Диалектика абстрактного и конкретного в научно-теоретическом мышлении»; «Диалектическая логика. Очерки истории и теории»; «Диалектика идеального») может показаться, что Ильенков является традиционным академическим философом и в нем нет ничего марксистского и советского, и его можно было бы, например, назвать, как иногда встречается в литературе, гегельянцем. В действительности, конечно, это не так. Он диалектику напрямую связывал с учением о коммунизме, с преодолением отчуждения человека от результатов своей деятельности, в позитивизме видел теоретическое выражение буржуазной ограниченности. Ильенков был марксистом и как мыслитель мог появиться именно в советском обществе. Вся его философия является по существу теоретической критикой советского общества с позиций коммунистического идеала, неслучайно он много уделял внимания проблемам педагогики, этики и эстетики.
Ильенков имел своих учеников, однако его роль и значение в современной отечественной философии значительно шире. Он оказал влияние на всю философскую атмосферу в стране, став своего рода культовой фигурой, заложил традицию диалектической философии, в рамках которой появились такие оригинальные мыслители, как Г. Батищев, В. Лекторский, Ж. Абдильдин и др. Интерес к нему в России со временем не угасает, в последние годы даже возрос. Его творчество получает известность также за рубежом. Однако чем дальше, тем больше он и в стране, и в мире воспринимается как философ в классическом понимании, в отрыве от вдохновлявшего его коммунистического пафоса.
Другой полюс исследовательской деятельности представлял друг-оппонент Ильенкова Александр Зиновьев, девизом которого была научность философии. Зиновьев сосредоточился на проблемах современной логики и методологии науки. Его первая из шести монографий по этой тематике «Философские основы многозначной логики» (1960), изданная во многих странах, включая США, вывела его в число специалистов мировой величины. Он создал собственную концепцию логики, названную им комплексной логикой. Исходя из понимания логики, законы которой имеют универсальный характер, он показал, что в науке не должно быть проблем, неразрешимых по вине логики. Он выступал против спекулятивной философии, допускающей многозначность толкований понятий и утверждений, и, идентифицируя себя в качестве логика, даже говорил, что он не является философом. Важным аспектом его комплексной логики является расширение предмета логики за счет включения в нее обработки понятийного аппарата эмпирических наук. Она, в частности, включает в себя логическую геометрию, логическую физику, а также разработанную им позже логическую социологию.
У Зиновьева сложилась своя логическая школа, были свои ученики. Более важно, что он в высшей степени плодотворно и успешно продемонстрировал образец


А. А. ГУСЕЙНОВ
258 другого, чем Ильенков и его школа, понимания философии, сведя ее к логике как науке о правилах языка.
Обозначенные выше тенденции в рамках философии шестидесятников не были как-то, пусть даже неформально, выделены в виде академических школ, сообществ; более того, даже личные круги общения не совпадали с теоретическими приоритетами. Философы-шестидесятники реально функционировали как уважающие, профессионально признающие друг друга, даже объективно влияющие друг на друга, поскольку находились между собой во внутренней полемике, но тем не менее самостоятельные и в своем творчестве совершенно автономные мыслители. Каждый из них заслуживает отдельного и специального обсуждения. В этом очерке, посвященном философии шестидесятников как общественному явлению, следовало бы кратко остановиться еще на трех именах: Г. П. Щедровицком, М. К. Мамардашвили, И. Т. Фролове. Все трое были яркими, известными всей стране фигурами философии шестидесятников и сохраняют общественное влияние вплоть до наших дней.
Георгий Петрович Щедровицкий (1929-1994) оставил творческий след во многих гуманитарных областях (психологии, педагогике, философии науки и техники, языкознании), но прежде всего в той, которую сам создал и которую можно обозначить как универсальную методологию мышления и деятельности. В понимании бытия и сознания он исходил из приоритета деятельностного подхода перед натуралистическим, а отчасти и перед гносеологическим. Для него мир мышления и деятельности и есть первичный мир. Сами же мышление и деятельность людей, по его мнению, во всех их разновидностях базируются на единой методологии, общую и единую теорию которой он и пытался создать. Он считал методологию высшей формой такой организации мира мышления и деятельности, которая создает целостную картину, чего уже, по его мнению, не способны сделать ни наука, ни связанная с ней традиционная философия. Он ввел понятие системной мыследеятельности и разработал особую форму ее коллективной организации — организационно-деятельностные игры, которые стали его исследовательской лабораторией и одновременно формой оптимизации практики управления в тех сферах деятельности, которым они были посвящены. Сам Щедровицкий провел более девяноста таких игр. Созданный и руководимый им Московский методологический кружок, через который в разные годы прошли тысячи людей и работа которого продолжается усилиями его учеников, стал основой методологического движения в стране, имеющего заметный общественный резонанс. Щедровицкий был вдохновлен идеей создания интеллектуальной элиты и сам стремился создать ее, рассматривая, прежде всего, себя в качестве такой (единственной в мире) фигуры и разрабатывая теорию своеобразной инженерии мышления и управления в процессе формирования самих специалистов такого же рода, именуемых методологами. Его опыт можно считать успешным в том отношении, что многие из тех, которые прошли ковку в «кузнице» его семинаров и игр, стали влиятельными управленцами в современной России.


259
Мераб Константинович Мамардашвили (1930-1990) был, если можно так выразиться, чистым философом. То, чем он занимался и как он занимался представляет собой исключительное дело философии, одной лишь философии, в силу чего она, будучи связана со всем массивом культуры, стоит, тем не менее, особняком. Он понимал философию как личностно формирующее дело, размышление вслух и собирал на свои лекции, изданные посмертно записи которых составляют основную часть его творческого наследия, большие аудитории слушателей. Его иногда называют философом сократического типа.
Мамардашвили разделил судьбу и привилегию больших философов остаться не до конца понятым и стать предметом самых различных интерпретаций и даже оценок. Он как философ пользовался естественным общепонятным русским языком в том смысле, что не прибегал к помощи какого-либо специального формального аппарата. Но при этом он говорил о вещах совершенно неочевидных, и для того, чтобы передать эту неочевидность, он употреблял слова в непривычных значениях, прибегал к совершенно неожиданным сочетаниям слов, конструкциям предложений, в результате чего его речь заключала в себе принципиальную многозначность — такую многозначность, что про любую интерпретацию он мог бы сказать, что он рассуждает не о том.
Специальным предметом его интереса также было мышление. И он понимал, что мышление можно постичь только мыслью. Его философский пафос состоял в том, чтобы дойти до истоков мышления, до рождения мысли, чтобы понять мысль как событие. Мамардашвили пытался истолковать само рождение мысли как акт свободы. Идея, связывающая свободу с разумной сущностью человека, с его мышлением, не является, конечно, новой; она составляет то, что можно было бы назвать мейнстримом европейской философии. Исследование мышления, обоснование его суверенности, как мы видели, находилось также в центре философии шестидесятников. То новое в русской философии, что было связано с именем Мамардашвили, заключалось в истолковании акта мысли в качестве акта свободы. Разработка этого тезиса оказывается одновременно философской санкцией полного духовного и интеллектуального раскрепощения личности, ее рассмотрения как базисной основы общества. Идея индивидуальной свободы, обретаемой в событии мысли, пафос автономии мышления, интеллектуального самозаконодательства, и на сегодняшний день остается ценностью, объясняющей общественную актуальность Мамардашвили как философа.
Иван Тимофеевич Фролов (1829-1999) является одной из центральных фигур философии шестидесятников не только в смысле масштаба творческих достижений, но и с точки зрения места по отношению к крайностям, представленным фигурами Зиновьева и Ильенкова. Это относится и к его теоретическим приоритетам, и к социалистическим убеждениям. Отправным пунктом размышлений Фролова была марксистская идея о природе как неорганическом теле человека, его второй природе. Исследуя проблемы методологии биологического исследования, он пришел к выводу, что в результате бурного прогресса научных исследований
Философия шестидесятников как общественное явление


А. А. ГУСЕЙНОВ
260 и технологий сама биология человека в значительной мере становится его второй природой. Отсюда был сделан вывод о незавершенности антропосоциогенеза и необходимости этико-гносеологического синтеза, такого соединения гуманизма с наукой, когда он становится внутренним требованием (и ограничением) самого познания. Анализируя научно-технологические перспективы улучшения человека, он сформулировал парадокс, согласно которому мы, затевающие такое улучшение, уже сегодня должны быть лучше того, кого мы хотим создать в будущем20. А будущее человека он видел в том, чтобы человек, оставаясь разумным, стал еще и существом гуманным. Изменяющийся способ познания и действия связан с изменением объекта, который выступает как сложный и многосторонний комплекс взаимодействий природы и человека, приобретающий форму глобальных проблем. Выступив пионером исследования этих проблем в нашей стране, введя понятие глобализации, Фролов выдвинул идею, что все глобальные проблемы центрируются вокруг человека и могут быть сгруппированы вокруг основных векторов его отношений: человек — природа, человек — общество, человек — человек. Глобальные проблемы требуют адекватной методологии, которую он определил как комплексное исследование человека. Они требуют глобального подхода к будущему человечества, суть которого состоит в становлении самого человечества как целостного общественного объединения. Путь к этому он видел в демократическом социализме, основанном на приоритете общечеловеческих ценностей.
Фролов занимал особое положение среди шестидесятников тем, что он свою исследовательскую работу сочетал с активной и, что не менее важно, очень успешной научно-организационной и общественно-политической деятельностью. Уже занимаясь проблемами биологии, он активно включился в борьбу с воинствующими ретроградами в науке. В последующем он был главным редактором центрального философского журнала «Вопросы философии», теоретического органа КПСС журнала «Коммунист», помощником Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева, членом политбюро ЦК КПСС. Он внес огромный вклад в совместную работу философов и естествоиспытателей, стал инициатором и первым директором научно-исследовательского Института человека, активизировал участие отечественных философов в международном сотрудничестве, добился проведения и руководил организацией в стране Всемирного философского конгресса в 1993 году. Особо надо отметить задуманный и осуществленный им благодаря своим властным возможностям проект создания силами философов-шестидесятников коллективного учебника «Введение в философию». Общественная активность Фролова определялась его убеждениями, которые были основаны на том, что социализм способен стать гуманным и демократическим. Поэтому не надо пассивно уповать на будущее или застревать в неприемлемо тяжелом прошлом, надо совершенствовать реальное, в основе здоровое и жизнеспособное, социалистическое общество, в котором мы живем. И он последовательно работал в этом 20 Фролов И. Т. Человек будущего: идеал и реальность И Раздумья о будущем. М., 1987. С. 21.


261
направлении. Как пишет исследователь его творчества С. Н. Корсаков, «выйдя на поле философской деятельности вместе с поколением философов-шестидесятников, причем в передовой когорте этого поколения, И. Т. Фролов остался единственным в России философом, который сохранил идеалы шестидесятников в их первозданности»21.
Вернемся к творчеству и судьбе Зиновьева, которые важны для понимания общественного контекста философии шестидесятников и ее конца. Но предварительно необходимо сделать одно замечание. Ильенков и Зиновьев обозначили две тенденции не только в понимании философии, но и ее способности быть силой, способной преобразовать мир. Говоря по-другому, разным было их отношение к марксизму и социалистическому обществу как его практическому продолжению. Уже подчеркивалось, что лояльное отношение к марксизму и социализму было важным признаком философского шестидесятничества как общественного явления. Но степень этой лояльности имела широкую амплитуду, крайними точками которой были позиции Ильенкова и Зиновьева. Ильенков был убежденным марксистом, он жил этим убеждением. Реально существовавшее в СССР социалистическое общество он рассматривал в качестве первого шага, несовершенной, но необходимой формы на пути к коммунизму как обобществившемуся человечеству. Советское общество, как бы ограниченно оно ни было, исторически, с его точки зрения, принципиально превосходило капиталистический Запад. Его критика реального социализма была критикой из собственного будущего самого социализма, т.е. с позиций коммунистического идеала. Один из ближайших учеников и друзей Ильенкова С. Н. Мареев рассказывает, что он однажды застал его дома плачущим22. При желании узнать, в чем дело, оказалось, что причиной явилось сообщение о военном конфликте между Китаем и Вьетнамом: тогда господствовало убеждение, что социализм по сути является миролюбивым обществом и войны между социалистическим странами не может быть. Отношение Зиновьева к марксизму и социализму было иным; марксизм он считал светской идеологией, правда хорошего качества, и, может быть, для идеологии даже слишком сложной, а социалистическое общество, природу которого он проанализировал и зло высмеял, иным и быть не могло. Правда, это не значит, будто капиталистическое общество с его точки зрения было лучше, оно уродливо по-своему. Как он считал, идеальных общественных устройств в марксистском или ином подобном варианте социального равенства не может существовать в принципе. Эти свои взгляды Зиновьев в дружеском общении не скрывал, в творчестве же до поры до времени не идентифицировал себя в качестве марксиста и ограничивался в своих занятиях формальной логикой.
Философия шестидесятников как общественное явление
Корсаков С. Н. Философ гуманизма // Философские науки. 2014. №8. С. 9.
Мареев С. Н. Э. В. Ильенков: жить философией. М.: Академический проект: Трикста, 2015.
С. 14.


А. А. ГУСЕЙНОВ
262 Логика, как подчеркивал Зиновьев, не была для него самоцелью, точно так же как не была просто тихой академической гаванью, позволяющей без риска для жизни сохранить профессиональное достоинство в условиях советского идеологического учреждения (заметим, кстати, блестяще и подробно описанного им впоследствии в романе «Желтый дом»). Это был необходимый этап выработки методологического инструментария для исследования общества, в котором ему случилось родиться и жить. А то, что оно нуждается в исследовании, у него не было сомнения, ибо для него было совершенно очевидно: самосознание советского общества, официальное объяснение его сущности далеко от того, чем оно является на самом деле. Вопиющее расхождение между коммунистическим идеалом, тем, что провозглашалось в качестве жизненной цели, чему учили в школе провозглашали со всех трибун, и повседневной реальностью советского общества стало, по признанию самого Зиновьева, его основным переживанием и исследовательским импульсом. Это противоречие между идеалом и реальностью было основным, по большей части вполне осознаваемым и по возможности проговариваемым общественным мотивом интеллектуальной озабоченности и научных поисков всех шестидесятников. Зиновьев сделал этот феномен предметом научного анализа: он занялся изучением советского общества как особого эмпирического объекта, что не только сместило фокус его научных занятий (из логики он перешел в социологию), но изменило также его жизненную судьбу. Исследование советского общества неизбежно обернулось его критикой. Не могло не обер нуться: Зиновьев, хотя он и начал свои логические опыты с анализа «Капитала» Маркса, и высоко ценил это произведение как научный труд, и использовал в качестве текста для реконструкции логики научной теории, никогда в своих личных убеждениях не был марксистом, сама необходимость научного анализа советского общества ему потому и понадобилась, что марксистская теория, которая, собственно, составляла основу официальной советской идеологии, для это го не годилась. Зиновьев с самого начала отверг излюбленный софизм критически настроенных марксистов, согласно которому реальный советский социализм в действительности социализмом не был, не соответствовал марксистскому проекту, а если бы он не отступил от теории, то был бы совершенно другим, почти идеальным обществом. Он решительно отверг такой сугубо идеологический ход мыслей и подошел к вопросу как ученый, который исходит из того, чем на деле является исследуемый объект, а не из того, что мы думаем о нем. Он сделал вывод: советское общество в том его фактическом виде, в каком оно установилось в России, именно оно, а не некие замыслы и философские проекты в головах мыслителей, какими бы гениальными они ни были, и есть реальный коммунизм. И другого коммунизма не существует. Более того: в принципиальном плане другой коммунизм и невозможен. Свое понимание, которое представляет собой развернутую теорию советского коммунизма, он изложил первоначально в художественной форме в книге «Зияющие высоты», создав одновременно новый литературный


Философия шестидесятников как общественное явление
жанр социологического романа, а затем в систематическом труде «Коммунизм 263 как реальность». Его роман был опубликован в 1976 году в западном издательстве (в Швейцарии), что само по себе, не говоря уже о содержании, считалось совершенно неприемлемым деянием, приравненным едва ли не к измене родине.
После этого он был исключен из партии, изгнан с работы, лишен всех званий и наград, в том числе боевых, и в 1978 году вместе с семьей выдворен из страны и провел 21 год в вынужденной эмиграции в ФРГ. Исключение из партии и изгнание с работы было осуществлено при персонифицированной (через голосование на партийном собрании и на ученом совете) поддержке коллег-шестидесятников по Институту философии, в котором он работал. Степень искренности их поддержки была относительной, если она вообще была. Они понимали, что Зиновьев своим поступком перешел грань, отделяющую шестидесятников от диссидентов, и нарушил негласные правила, по которым играли шестидесятники: им была разрешена свобода суждений и действий, за исключением таких, которые очевидным образом были враждебными или нелояльными по отношению к советской системе и высшему партийному руководству. Сам Зиновьев не считал себя диссидентом, да и не был им, но это уже никого не интересовало. Тот факт, что Зиновьев отмежевался от диссидентов, хотя был более фундаментальным и острым критиком советского режима, чем они, а впоследствии не принял перестройку Горбачева, назвав ее катастройкой, восстал против разрушения Советского государства и стал непримиримым критиком постсоветского строя в России, подверг разоблачительному социологическом анализу установившуюся на современном Западе социальную систему, назвав ее западнизмом, всё это поставило его как мыслителя и гражданина в особое, единственное в своем роде положение. Это — уже другая история, которая выходит за рамки обсуждения темы шестидесятников и объясняет, среди прочего, почему поздний Зиновьев-бунтарь оказался вне их круга.
* * *
Начало философии шестидесятников по локализации и времени является довольно точным. Ее конец установить трудней по двум причинам. Во-первых, он размыт по времени и событиям, окончательно произошел во второй половине 80-х годов в ходе горбачевской перестройки и гласности — в эти годы шестидесятники в значительной своей массе открыто солидаризировались с диссидентами. Во-вторых, конец философии шестидесятников как общественного явления не означал конца самих шестидесятников как индивидуальных специалистов, многие из которых активно и даже более успешно, чем прежде, продолжают свою деятельность. Как бы то ни было, философия шестидесятников завершилась вместе с крахом советской системы, что естественным образом ставит вопрос о ее роли в этом крахе. Оставляя этот вопрос открытым, хочу лишь заметить: дерево падает не только тогда, когда его подрубают снаружи, но и тогда, когда оно подтачивается изнутри.


264
А. А. ГУСЕЙНОВ
Послесловие: прошлое не судят!
Один из коллег, прочитав этот очерк о шестидесятниках в советской философии, упрекнул меня в том, что в нем недостает критического подхода. Соглашаясь с ним, я обратил его внимание на завершающую фразу. Критический подход к рассматриваемому предмету также допускаю, нахожу его возможным, ценным и даже необходимым, только для этого требуется другой взгляд и, что в свете избранного аспекта рассмотрения еще важнее, другая дистанция.
Философы-шестидесятники — это не мое поколение. Не в том смысле, что они чужды мне и моему поколению, мы просто не принадлежим к ним. Они были волной, которая находилась впереди, мы были обречены бежать за ними. Этим определяется наше отношение к ним. Здесь действует замеченная во все времена аберрация исторической психологии, в силу которой каждое поколение восхищается «великими», которые остались в прошлом, и недовольно «карликами», которые приходят им на смену. Ее можно назвать обратной перспективой человеческой памяти; так, сегодняшний старик черпает вдохновение в воспоминаниях о старшем брате, погибшем на фронте, и преисполняется печалью, глядя на внуков, уткнувшихся в свои гаджеты. Река времени течет из будущего.
С отношением к поколениям, которые предшествовали нашему и являлись для нас уже прошлым, у меня связаны два эпизода. Они врезались в память и, думаю, приобрели формирующее личностное значение. Первый произошел во второй половине 50-х годов в ходе дискуссии в Доме культуры МГУ на улице Герцена (теперь Большая Никитская), который был тогда одним из центров напряженных общественных дискуссий. Речь шла о том, что у нашего молодого поколения, в отличие от сверстников эпохи революции, Гражданской и Отечественной войн, нет достойного поприща, где оно могло бы героически проявить себя (типичный ход мысли в те годы). В ходе обсуждения выступил наш сверстник с узнаваемой фамилией, сын выдающегося деятеля культуры сталинской эпохи, и сказал приблизительно следующее: действительно, сейчас уже не осталось великих задач — предшествующие борцы за социализм всё за нас сделали, но на долю нашего поколения выпала ноша, которая в чем-то еще тяжелей: нам приходится решать вопрос, можем ли мы доверять своим отцам. Второй эпизод — это фильм режиссера Тенгиза Абуладзе «Покаяние», который в годы перестройки приобрел программный характер. Он представляет собой легко узнаваемую аллегорию на советское прошлое, заложенную в сюжете: мертвый тиран не может успокоиться на кладбище, его постоянно кто-то выкапывает, что будоражит город; когда выясняется, что это делает женщина, мать и отец которой были уничтожены им, и что он подвергал жестоким репрессиям весь город, его внук кончает жизнь самоубийством; тогда сын тирана сам вытаскивает труп отца из могилы и сбрасывает со скалы.
Эти эпизоды ставят перед нами вопрос о том, насколько сын может судить отца, а последующее поколение — предшествующее. Не входя в детали, оговорки


и уточнения, иногда очень важные, замечу: великая нравственная норма: «Не судите других!» — в полной и прямой мере сохраняет свою силу также применительно к предшествующим поколениям. Критическое и негативное отношение к ним должны оставаться в рамках преемственной и благодарной связи с ними. Именно этим я руководствуюсь в своем отношении к философам-шестидесятникам: не было бы их — не было бы и нашего философского поколения, точно так же, как не было бы отца — не было бы и меня в качестве индивида. Речь идет именно об отношении к ним как к поколению, общественному явлению, звену в закономерном ряду. Это, разумеется, не исключает более конкретного, в том числе негативного, рассмотрения отдельных имен и эпизодов их философского творчества, но это уже будет не социологический, не поколенческий взгляд. Также вполне допустима иная общественная оценка этого поколения, когда смысл его деятельности усматривается не в том, чтобы придать социализму человеческое лицо, а в том, чтобы только приукрасить его звериный оскал, или, наоборот, изнутри разрушить социализм (такие оценки также имеют своих сторонников), но это уже будет взгляд другого поколения и в другой исторической перспективе. Как нам не деться никуда от того, что мы идем вслед за ними, так нам не изменить того обстоятельства, что мы входим в историю по их пропускам.
Литература
Александр Александрович Зиновьев / Под ред. А. А. Гусейнова. М.: РОССПЭН, 2009. Георгий Петрович Щедровицкий / Под ред. П. Г. Щедровицкого. М.:РОССПЭН, 2010. Гулыга А. В. Полвека на Волхонке // Гулыга А. В. Эстетика в свете аксиологии. Полвека на Волхонке. СПб., 2000.
Гусейнов А. А. Философия шестидесятников как общественное явление // Гусейнов А. А. Этика и культура. СПб., 2020. С. 176-195.
Зиновьев А. А. Восхождение от абстрактного к конкретному (на материале «Капитала» Карла Маркса). М.: ИФ РАН, 2002.
Ильенков Э., Коровиков В. Страсти по тезисам о предмете философии (1954-1955) / Авт.-сост. Е. Ильеш. М.: Канон+, 2016.
Корсаков С. Н. Философ гуманизма // Философские науки. 2014. №8. С. 7-19.
КПСС в резолюциях... Ч. III. 7-е изд. М., 1954.
Лекторский В. Глазами очевидца // Ильенков Э., Коровиков В. Страсти по тезисам о предмете философии (1954-1955) / Авт.-сост. Е. Ильеш. М.: Канон+, 2016. С. 6-13.
Лекторский В. А. Как я был гносеологом? И Философская оттепель и падение догматического марксизма в России. М.; СПб.: Нестор-История, 2017. С. 322-336.
Мареев С. Н. Э. В. Ильенков: жить философией. М.: Академический проект: Трикста, 2015.
Межуев В. М. Эвальд Ильенков и конец в России классической марксистской философии И Философская оттепель и падение догматического марксизма в России. М.; СПб.: Нестор-История, 2017. С. 269-278.


А. А. ГУСЕЙНОВ
266 Мераб Константинович Мамардашвили / Под ред. Н. В. Мотрошиловой. М.: РОССПЕН,
2009.
Мамчур Е. А., Овчинников Н. Ф., Огурцов А. П. Отечественная философия науки: предварительные итоги. М.» 1997.
Митрохин Л. Н. Мои философские собеседники. СПб., 2005.
Мотрошилова Н. В. Социокультурный контекст 50-80-х гг. XX в. и феномен М. Мамардашвили // Философская оттепель и падение догматического марксизма в России. М.; СПб.: Нестор-История, 2017. С. 298-321.
Рассадин С. Т. Шестидесятники. Книги о молодом современнике И Юность. 1960. № 12. С. 58-62.
Соловьев Э. Ю. Моховая, 11 — Волхонка, 14 (из истории московской философской оттепели) И Философская оттепель и падение догматического марксизма в России. М.; СПб.: Нестор-История, 2017. С. 84-109.
Стёпин В. С. Цивилизация и культура. СПб.: СП6ГУП, 2011.
Текст стенограммы защиты кандидатской диссертации А. А. Зиновьева // иКЬ: http://www.ergojournal.ru/?p=2613
Шестаков В. П. Философия, эстетика и искусствознание в МГУ: 60-е годы И Философская оттепель и падение догматического марксизма в России. М.; СПб.: НесторИстория, 2017. С. 197-218.
Щедровицкий Г. П. Я всегда был идеалистом... М., 2001.
Феномен Зиновьева / Сост. А. А. Гусейнов, О. М. Зиновьева, К. М. Кантор. М.: Современные тетради, 2002.
Философия не кончается... Из истории отечественной философии.XX века: в 2 кн. / Под ред. В. А. Лекторского. М., 1998.
Фролов И. Т. Человек будущего: идеал и реальность // Раздумья о будущем. М., 1987. Эвальд Васильевич Ильенков / Под ред. В. И. Толстых. М.: РОССПЭН, 2009.


Владислав Александрович ЛЕКТОРСКИЙ — академик РАН, доктор философских наук, главный научный сотрудник сектора теории познания Института философии РАН. Главный редактор журнала «Философия науки и техники»
Мое философское поколение
В статье различаются биологические, социально-психологические и философские поколения. В случае последних речь идет не о просто о возрасте тех, кто делает философию, а о появлении новой философской проблематики и нового отношения к самой философии, понимания ее культурной роли, того, что называется «философским образом жизни». В статье исследуется драматическая история жизни и деятельности поколения людей, которые стали определять философскую жизнь страны начиная с конца 50-х гг. прошлого века. Автор анализирует результаты деятельности этого поколения и обосновывает тезис о том, что под знаком этого поколения отечественная философия развивалась всю вторую половину XX в. и что представители этого поколения существенно повлияли на философскую жизнь нашей страны уже в течение прошедших двух десятилетий XXI столетия. Показывается современное значение идей, выдвинутых представителями этого поколения.
Ключевые слова: философия поколения, теория познания, философская антропология науки о человеке, Институт философии, «Вопросы философии».
Я думаю, что поколения в социально-психологическом смысле и поколения философские различаются.
В свою очередь, есть отличия между социально-психологическим поколением и поколением биологическим. Последнее — просто совокупность людей, родившихся в определенные годы и проживших некий отрезок времени. Социально-психологическое поколение объединяет общность в понимании важного


В. А. ЛЕКТОРСКИЙ
268 и неважного, в оценке событий и людей, в устремлениях и ожиданиях, в характере общения. Эта внутрипоколенческая общность возникает в результате того, что люди, родившиеся и взрослевшие в одни и те же годы, пережили в юности события, изменившие социальную жизнь, и выработали в связи с этим новые личностные установки. Именно последние отличают одно социально-психологическое поколение от другого. Представители предыдущего поколения переживают новые события в том возрасте, когда их отношение к жизни уже сложилось и принципиально не меняется. Поэтому люди, к нему принадлежащие, остаются в рамках своего поколения и не вливаются в ряды другого. Совсем иной характер имеет переживание этих событий молодыми людьми, чье отношение к жизни только формируется. Вот они и образуют новое социальное поколение.
Подход к пониманию социальной динамики с точки зрения смены социально-психологических поколений может быть полезен: сегодня, например, пишут о поколениях X, У, Т. В этой связи хочу сделать одно важное разъяснение.
Дело в том, что, хотя социальное поколение привязано к временной шкале (есть время появления поколения и время его ухода со сцены), само по себе течение времени и приход молодых на место стариков не определяет смену таких поколений. Новое поколение в этом смысле появляется только тогда, когда происходят некие важные изменения в социальной, политической, культурной жизни, в технологиях и средствах коммуникации и когда эти изменения формируют установки людей, вступающих во взрослую жизнь. Если этого нет, то новых социально-психологических поколений (в отличие от поколений биологических) не возникает. Бывают времена, когда идет быстрая смена первых — это особенно хорошо можно видеть в наши дни. Но если жизнь застойна, если в ней повторяются одни и те же стереотипы поведения и коммуникации, то смены социальных поколений — не в смысле прихода одних людей на смену другим, а в смысле появления новых способов жизнедеятельности — не происходит. Одни люди умирают, другие вступают во взрослую жизнь, но это не всегда означает появление нового поколения в социальном смысле.
С философскими поколениями дело обстоит еще сложнее. Ибо в этом случае речь идет не просто о возрасте тех, кто делает философию, а о появлении новой проблематики и нового отношения к самой философии, понимания ее культурной роли, того, что называется «философским образом жизни». Важно заметить, что в одно и то же философское поколение могут входить люди, принадлежащие к разным социально-психологическим поколениям, тем более к разным биологическим поколениям. И наоборот, люди, принадлежащие к одному социальному поколению, могут не входить в определенное философское поколение, а принадлежать другому. Есть еще одна важная особенность в отношениях между философскими поколениями. Существует не только некая общность между теми, кто принадлежит одному из них. Философские поколения (если речь идет о настоящей философии, а не о ее имитации) не вытесняют друг друга с исторической сцены, а перекликаются друг с другом, постоянно ведут «межпоколенческую» дискуссию.


269
В некотором смысле такие поколения всегда живут вместе и взаимодействуют друг с другом. Идеи Канта, Гегеля или Гуссерля не исчезают и могут приобрести новую актуальность в наши дни. Можно сказать, что они — «наши современники». Сегодня специалисты в области квантовой механики для того, чтобы понять смысл используемых ими математических формализмов, начинают изучать идеи Платона и Аристотеля, живших более двух тысяч лет тому назад.
Теперь я расскажу о моем философском поколении как я его себе представляю.
Это поколение людей, которые стали определять нашу философскую жизнь начиная с конца 50-х гг. прошлого века. С моей точки зрения, под знаком этого поколения отечественная философия развивалась всю вторую половину XX в. Я думаю, что это неплохо показано в вышедшей под моей редакцией серии из 22 больших томов «Философия России второй половины XX века» (последний, итоговый том был недавно издан в США в переводе на английский язык и был хорошо встречен специалистами). Я скажу больше. Я считаю, что представители этого поколения существенно повлияли на философскую жизнь нашей страны уже в течение прошедших двух десятилетий XXI столетия.
Но сначала скажу несколько слов о себе, о том, как я пришел в философию, как влился в наше философское поколение.
Когда я поступал на факультет, то имел очень смутное представление о философии. В 10-м классе я уже понимал, что хотел бы заниматься гуманитарными науками. Но какую из них выбрать, было не очень ясно. Как мне кажется, три обстоятельства повлияли на мой выбор факультета. В 1948 г. я прочитал только что вышедшую в русском переводе книгу А. Эйнштейна и Л. Инфельда «Эволюция физики», которая произвела на меня сильнейшее впечатление. Прежде всего тем, что в ней обсуждались философские вопросы: возможности и трудности научного познания, изменение образов мира и знания в процессе эволюции физики. Второе обстоятельство — это мир русской классики: Толстой, Достоевский с их глубочайшими философскими проблемами (Достоевского тогда в школе не изучали, но наш преподаватель и рассказывал о нем, и рекомендовал нам его читать). Это Белинский и Писарев, которыми я увлекался в 8-м и 9-м классах, читал не то, что было рекомендовано по программе, а всё подряд. Наконец, третье — это дружба с Генрихом Батищевым, с которым мы не только вместе учились начиная с 4-го класса, но и дружили. У Генриха не было никаких сомнений относительно того, куда поступать после окончания школы — только на философский факультет! Его отец был философом, работал одно время в Отделе агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), но затем был оттуда уволен (как я узнал впоследствии, по личному указанию И. В. Сталина). Генрих в это время уже читал философскую литературу, однажды дал мне посмотреть что-то из Гегеля. Я, конечно, мало что понял, но решил, что это интересно и как раз то, что мне нужно: совмещает всё то, что меня интересовало: и в сфере понимания оснований научного знания, и в области смысложизненных проблем. Так в 1950 г. я оказался на философском факультете МГУ, довольно плохо представляя, что
Мое философское поколение


В. А. ЛЕКТОРСКИЙ
270 меня ждет. Я быстро убедился в том, что попал не туда, куда стремился, или, точнее, не совсем туда. Большинство курсов преподавались предельно догматично. Но были и исключения.
Были замечательные семинары по историческому материализму, которые вели у нас сначала В. Ж. Келле, а затем В. П. Калацкий — оба учили умению критически анализировать тексты, аргументировать свою позицию, хотя, казалось бы, это было трудно делать на материале той весьма идеологизированной дисциплины, которую они преподавали. Замечательно читал лекции по политической экономии капитализма Р. Мансилья. Читал лекции и вел семинары наш выдающийся психолог П. Я. Гальперин. Много мне дало изучение истории западной философии. Помню основательные лекции О. В. Трахтенберга, семинары, которые у нас вел Ю. К. Мельвиль. Юрий Константинович заставлял изучать тексты философской классики. Поэтому уже в эти годы я получил первое знакомство с Кантом и Гегелем, достаточное для того, чтобы понять всю серьезность проблематики, обсуждавшейся в истории философии, — на этом фоне преподававшийся нам курс диамата сильно проигрывал. Вообще учеба на философском факультете позволяла знакомиться с классическими философскими текстами. Это было обязательным даже в сталинские годы. И если к тому же попадался думающий преподаватель, то, по крайней мере, по некоторым дисциплинам можно было получить неплохую подготовку. Большую роль в развитии нашего поколения сыграли лекции Т. И. Ойзермана по истории марксистской философии.
Но переворот в понимании философии и выбор собственного пути в этой области произошел у меня в 1954 г., когда Э. В. Ильенков начал читать спецкурс по логике «Капитала» Маркса. Я стал его последователем. В середине 50-х гг., с моей точки зрения, у нас произошла своеобразная философская революция. Возникло новое философское поколение. Я вступил в его ряды. В чем особенности этого поколения?
Это стремление возродить настоящую философию после десятилетий ее догматического удушения.
Это стало возможным после смерти Сталина и XX съезда КПСС. У истоков философской революции в нашей стране стояли два молодых человека, только что закончивших аспирантуру философского факультета Московского университета: Э. В. Ильенков и А. А. Зиновьев. К ним стали примыкать еще более молодые люди, в том числе я, завершавший в то время учебу на философском факультете университета, а также другие выпускники факультета: И. Т. Фролов, Г. П. Щедровицкий, Б. А. Грушин, М. К. Мамардашвили, Н. В. Мотрошилова, Г. С. Батищев, В. М. Межуев, Л. К. Науменко, В. С. Швырёв, В. Н. Садовский и многие другие.
Наши лидеры Э. В. Ильенков и А. А. Зиновьев принадлежали к другому биологическому и даже социально-психологическому поколении, чем мы. Ведь они были участниками войны, смотрели смерти в лицо. У нас не было такого опыта, хотя память детского переживания войны была у каждого. И тем не менее мы чувствовали себя единым с ними философским поколением.


271
В наше движение, направленное на радикальное изменение философии, активно вошли такие люди, которые принадлежали к другим биологическим и социальным поколениям и начали свою философскую деятельность задолго до войны.
Это А. Ф. Лосев, опубликовавший восемь больших книг с оригинальными идеями еще в 20-е гг., затем сидевший в сталинском лагере, после этого лишенный возможности публиковать философские тексты в течение нескольких десятилетий и заживший новой и исключительно плодотворной философской жизнью в 60-е гг. и 70-е гг. Это М. М. Бахтин, выпустивший еще в 1929 г. книгу, получившую в 70-е гг. мировую известность, активно работавший в 60-е и 70-е гг. и ставший кумиром нашего поколения. Это Б. М. Кедров, начавший философскую деятельность до войны, участник войны, а в 70-е гг. директор Института естествознания и техники АН СССР — он активно работал сам, поддерживал новое философское движение и спасал многих представителей нашего поколения от идеологических преследований. Это М. А. Лифшиц, еще в 30-е гг. ставший близким другом легендарного Г. Лукача, с которым он тогда вместе работал. В 60-70-е гг. публикации Лифшица были событиями в философской жизни. Важную роль в нашем формировании сыграли в конце 50-х гг. лекции Т. И. Ойзермана о раннем Марксе и о немецкой классической философии. Т. И. Ойзерман — участник войны, защитивший кандидатскую диссертацию в июне 1941 г.
Мы верили в важность и нужность настоящей философии, в необходимость честной работы, не подверженной политической конъюнктуре, в отмежевание философии от идеологии — слово «идеолог» было для нас бранным (у нас в ходу была кличка «прохиндей» для обозначения жуликоватых защитников официальных догм). В Институте философии АН СССР, в котором начиная со второй половины 50-х гг. стали работать многие представители нашего поколения, в том числе я, в 50-е, 60-е и 70-е гг. регулярно выходила стенная газета, в которой публиковались карикатуры на «прохиндеев», занимавших высокие начальственные посты, печатались ядовитейшие стихи. Читать стенную газету приходили люди со всей Москвы. Карикатуры рисовали Э. В. Ильенков, А. А. Зиновьев, Е. П. Никитин. Стихи писал Э. Ю. Соловьев.
Еще одна особенность нашего поколения. Для нас главным в жизни было занятие философией как самым важным и серьезным делом — мы это не обсуждали, это подразумевалось. Не нужно делать административную карьеру, так как пребывание в любой начальственной должности мешает свободной творческой деятельности. Не было и стремления заработать побольше денег. Во-первых, это было невозможно. Зарплата была фиксированной: существовали тарифные ставки, при этом их размеры для разных категорий научных сотрудников не слишком сильно различались. Не было ни существующей ныне системы надбавок, ни разного рода грантов. Во-вторых, главным критерием оценки был творческий вклад человека, а не размер его квартиры, наличие машины, дачи и т. д. Обсуждать, сколько кто получает, считалось неприличным. Все жили более чем скромно, почти одинаково. При этом один или два раза в месяц мы могли пойти небольшой компанией
Мое философское поколение


В. А. ЛЕКТОРСКИЙ
272 в ресторан Дома журналистов (обычно после партийных собраний института), это было недорого, вполне по нашим деньгам.
Все мы считали, что нужно ориентироваться на науку и теоретическое мышление. Э. В. Ильенков в знаменитых «Тезисах» о предмете философии, написанных вместе с другим молодым преподавателем философского факультета университета, В. И. Коровиковым (обсуждавшихся на факультете в 1954-1955 гг. и ставших причиной изгнания авторов из университета), защищал идею о том, что именно теоретическое мышление и есть предмет философии и что поэтому философия является теорией познания. При всех концептуальных разногласиях между Ильенковым и Зиновьевым последний разделял такое понимание философии и поддерживал Ильенкова во время обсуждений «Тезисов». Многие из нашего поколения исходили именно из этого понимания философии. Наши гонители называли нас «гносеологами» — для них это было чем-то вроде клейма, которым метили еретиков, мы же гордились этим званием. Но даже те, кто не разделял полностью идеи «Тезисов» (считал, например, что наряду с теорией познания в философию входит онтология и этика), увлеклись исследованием проблематики познания, мышления, науки, так как именно в этой области можно было наиболее интересно работать. Если угодно, это было своеобразным философским сциентизмом.
Впоследствии высказывалось мнение о том, что наше поколение сознательно ушло в изучение мышления (теория познания, логика, философия и методология науки), чтобы получше укрыться от идеологического давления, которое, конечно, было несравненно большим в том случае, если исследовались проблемы социальной философии. В этом мнении есть доля истины: действительно, при анализе познавательной проблематики можно было выдвигать оригинальные идеи (и немало таких идей было предложено, о чем я позже скажу), а это практически было невозможно в таких дисциплинах, как исторический материализм и научный коммунизм. Но это лишь доля истины. Дело в том, что понимание философии как теории познания совершенно не было способом «укрытия» от анализа жизненных проблем. Наше поколение острокритически относилось к социальной действительности нашей страны. Доклад Н. С. Хрущева с разоблачением Сталина на XX съезде КПСС в 1956 г. был таким потрясением, которое перевернуло нашу жизнь. Мы остро переживали то обстоятельство, что после этого доклада не произошли те коренные перемены, которых мы ожидали. Идеалом поколения был «социализм с человеческим лицом». Лозунг в такой формулировке был предложен чехословацкими реформаторами в 1968 г., но в нем выражено именно то устремление, с которым мы входили в философию уже в конце 50-х гг. — недаром мы сочувствовали «пражской весне» и остро переживали ее поражение. Марксизм мы понимали как науку, воплощенную в «Капитале», и как гуманистический проект, выраженный в «Философско-экономических рукописях» Маркса, а не как ходячий официальный марксизм-ленинизм. Серьезным способом социальных изменений, считали мы, является наука, а философия — это критическая рефлексия над ней. Как раз культивирование творческого мышления, как


273
мы считали, и является ключом к социальным реформам. Э. В. Ильенков написал имевшую большой резонанс статью «Школа должна учить мыслить», ряд специалистов в педагогической психологии во главе с В. В. Давыдовым подхватили эти идеи. Важно и то обстоятельство, что начиная со 2-й половины 50-х гг. власть в нашей стране стала придавать науке всё большее значение, а затем провозгласила необходимость соединения социализма с научно-технической революцией. Наука оказалась той социальной силой, с которой вынуждены были считаться даже идеологические манипуляторы.
Я хочу обратить внимание на то, что новое философское движение, связанное с жизнью и деятельностью нашего поколения, не было чем-то замкнутым на исследование проблематики, представляющей узкий академический интерес. Этот «когнитивный поворот» в философии, связанный с деятельностью нашего поколения, совпал с интенсивным развертыванием исследования познавательных процессов в психологии (цикл работ по изучению мышления в школах С. Л. Рубинштейна и А. Н. Леонтьева), математическим моделированием мыслительных процессов, когнитивной лингвистикой (В. В. Иванов), семиотикой (Ю. М. Лотман и его школа, непосредственно выходившие в философскую проблематику), исследованиями в области кибернетики (А. Н. Колмогоров), историей естествознания. Эти исследования осуществлялись на мировом уровне и получали международное признание. Ряд теоретиков в области математики и естественных наук (математик А. А. Марков, физик П. С. Капица, биологи И. И. Шмальгаузен и В. А. Энгельгард и др.) начинают проявлять интерес к философии и включаться в обсуждение философской тематики, связанной с их научными исследованиями. Началось интенсивное взаимодействие философов, естествоиспытателей и ряда представителей наук о человеке. Регулярно стали проводиться всесоюзные конференции по философии, логике и методологии науки.
Тем не менее на философию, даже такую, которая опирается на науку, пытались оказывать идеологическое давление. Изучение познания, мышления, науки вовсе не избавляло от преследований со стороны властных структур. Как раз нас официальные идеологи считали особо опасными ревизионистами. Мы жили в обстановке непрекращающейся идеологической травли. Травили Э. В. Ильенкова — это повлияло на его раннюю смерть. А. А. Зиновьев был исключен из партии и изгнан из страны. Исключили из партии Э. Г. Юдина, М. К. Петрова, Г. П. Щедровицкого. Травили И. Т. Фролова, М. К. Мамардашвили, Г. С. Батищева, В. С. Библера. Мы испытывали трудности с печатанием текстов. У многих осталось большое рукописное наследие, которое стало источником публикаций после смерти и, как правило, уже в другое время. Что-то из неопубликованного читалось близкими, друзьями, учениками, обсуждалось на семинарах, передавалось из рук в руки. Что-то существовало в виде магнитофонных записей докладов, выступлений.
В этой связи я хочу подчеркнуть вот какое важное обстоятельство. В этой тяжелейшей идеологической обстановке настоящая (а не официальная)
Мое философское поколение


В. А. ЛЕКТОРСКИЙ
274 философская жизнь была весьма интенсивной. Я вспоминаю эти годы как время появления множества новых идей, дискуссий, как время заинтересованного и критического чтения работ друг друга, участия в совместных семинарах и конференциях, как время интенсивных контактов с учеными, деятелями культуры. В это непростое время мы верили в будущее страны и философии, в «социализм с человеческим лицом».
Хочу обратить внимание еще на одну особенность философской жизни нашего поколения. Дело в том, что, хотя все его представители исходили из того, что исследование познания, мышления, научного познания — это важнейшее дело философии, в понимании того, каковы познавательные процессы и как их лучше изучать, между ними были разногласия. Именно в рамках этого поколения появляется то, чего не было в нашей стране на протяжении нескольких предшествующих десятилетий. Возникают стабильно существующие и развивающиеся философские школы, исходящие из разных концептуальных позиций, остро спорящие друг с другом. При этом такие школы появились не только в Москве (школы Э. В. Ильенкова, А. А. Зиновьева, В. С. Библера, Г. С. Батищева, Г. П. Щедровицкого, системное движение И. В. Блауберга, Э. Г. Юдина, В. Н. Садовского и др.). Они действуют и в других городах и регионах страны, в частности киевская школа под руководством П. В. Копнина, минская школа, основанная В. С. Стёпиным, и др. В этой связи я хочу обратить внимание на важнейшую черту жизни нашего поколения того времени. При всех острейших спорах между Э. В. Ильенковым и А. А. Зиновьевым, М. К. Мамардашвили и Г. С. Батищевым, Г. П. Щедровицким и В. С. Библером, все они считали себя представителями нового философского движения, совместно противостоящими официальной философии. Я вспоминаю, как после заседаний нашего сектора теории познания в Институте философии АН СССР, во время которых шла такая критика текстов (например, взаимная критика Э. В. Ильенкова и Е. П. Никитина, Г. С. Батищева и В. С. Швырёва), что «только щепки летели», все мы дружно отправлялись в близлежащее кафе, и там беседа шла уже совсем в другом тоне.
Другое время наступило после 1968 г. Произошел драматический раскол в нашем поколении, отход от некоторых старых представлений, ранее объединявших всех его представителей, а в иных случаях и разрыв личных взаимоотношений.
Но это произошло не сразу. Начинался 1968 г. очень хорошо. Произошли события, которые вносили нечто новое в жизнь поколения и при этом воспринимались нами вполне положительно. Весной этого года И. Т. Фролов, автор оригинальных идей в области философии биологии, стал главным редактором главного философского журнала страны «Вопросы философии». И. Т. Фролов создал поистине революционную редакционную коллегию, в которую вошли М. К. Мамардашвили (в качестве заместителя главного редактора), А. А. Зиновьев, Б. А. Грушин, Ю. А. Замошкин, П. В. Копнин, Б. М. Кедров, В. Ж. Келле и др. И. Т. Фролов предложил и мне войти в состав редколлегии и возглавить отдел диалектического материализма. Я согласился. Незадолго до этого П. В. Копнин стал директором


Мое философское поколение
Института философии АН СССР (перед этим он работал в течение нескольких 275 лет в качестве директора Института философии Академии наук Украины, и провел там революционные реформы). В начале 1969 г. по предложению П. В. Копнина я стал заведовать сектором диалектического материализма Института философии АН СССР. Конечно, это было чем-то небывалым. Впервые люди из нашего поколения стали занимать руководящие позиции в философии. Как я писал выше, до этого мы отрицали возможность занимать административные посты, так как думали, что в этом случае мы не принесем большой пользы для философии, а погубим себя как творческих людей — идеологическое начальство заставит нас играть по своим правилам, что бы мы ни пытались делать. И. Т. Фролов считал, что в 1968 г. ситуация изменилась. Дело в том, что до этого он в течение некоторого времени работал в качестве помощника секретаря ЦК КПСС по идеологии П. Н. Демичева и поэтому имел неплохую поддержку в партийном аппарате. И. Т. Фролов полагал, что, опираясь на журнал и имея в качестве союзника П. В. Копнина, можно будет радикально изменить ситуацию в отечественной философии. И первоначально казалось, что эти ожидания сбываются. «Вопросы философии» не только стали играть роль одного из главных центров философского обновления, но и начали притягивать к себе творческую интеллигенцию из других сфер культуры. В журнале публиковались интереснейшие философские тексты. Возникла традиция регулярного проведения круглых столов по острым проблемам развития современной жизни: естествознание, экология, образование, история. В них наряду с философами участвовали наши крупнейшие ученые и деятели культуры: П. Л. Капица, Н. Н. Семёнов, В. А. Энгельгард, А. Я. Гуревич и др. Начал изменяться Институт философии АН СССР под руководством П. В. Копнина, который делал ставку на новую проблематику и на философскую молодежь.
Нужно сказать, что в 60-е гг. происходит перемещение центров развития нашей философии. Если до середины 50-х гг. таким центром был философский факультет МГУ, то после изгнания из него Э. В. Ильенкова и А. А. Зиновьева, после идеологической кампании против «гносеологов», после ухода с факультета таких ярких представителей нашего поколения, как М. К. Мамардашвили, Г. П. Щедровицкий, И. Т. Фролов, Б. А. Грушин и др., новая философия находит другие места обитания.
Это прежде всего Институт философии АН СССР, куда уже с конца 50-х гг. приходят с философского факультета МГУ Э. В. Ильенков, А. А. Зиновьев, Н. В. Мотрошилова, Э. Ю. Соловьёв, В. С. Швырёв, О. Г. Дробницкий, Л. Н. Митрохин, Г. С. Батищев, В. А. Смирнов, а впоследствии А. А. Гусейнов, В. М. Межуев, В. С. Тюхтин, Е. П. Никитин, Б. И. Пружинин, Н. Н. Трубников, В. Н. Порус, И. Т. Касавин, Е. Л. Черткова, И. П. Меркулов, М. Т. Степанянц, Н. И. Лапин и др., а также увлекшиеся философией специалисты в области естествознания и гуманитарных наук: И. А. Акчурин, Н. С. Автономова, В. П. Филатов, В. И. Аршинов и др. Я поступил в аспирантуру института в 1957 г. и с тех пор работаю в нем всю жизнь: больше 60 лет.


В. А. ЛЕКТОРСКИЙ
276 Это «Вопросы философии», где с конца 50-х гг. стали работать И. Т. Фролов, М. К. Мамардашвили, Э. Ю. Соловьёв, В. Н. Садовский, И. В. Блауберг, Б. Г. Юдин и где в 1968 г. появилась революционная редколлегия во главе с И. Т. Фроловым.
Это с середины 60-х гг. Институт истории естествознания и техники АН СССР, когда его директором стал Б. М. Кедров. Сюда перешли работать философы, ушедшие с других мест по разным причинам (в том числе и потому, что их не брали в иные учреждения — по подозрению в инакомыслии, а иной раз и вследствие исключения из партии, а Б. М. Кедров принимал в свой институт талантливых людей и поддерживал их): В. С. Библер, А. С. Арсеньев, Э. Г. Юдин, В. Н. Садовский, И. В. Блауберг, А. П. Огурцов, П. П. Гайденко. Потом к ним добавились М. К. Мамардашвили, Б. С. Грязнов, А. Ф. Зотов, В. Л. Рабинович, А. В. Ахутин, В. С. Визгин и др.
Наконец, это «Философская энциклопедия», издание которой в 1960-1970 гг. было большим событием в нашей философской жизни: в ней был опубликован ряд принципиальных статей Э. В. Ильенкова, А. А. Зиновьева, М. К. Мамардашвили, Г. С. Батищева, Ю. А. Левады, С. С. Аверинцева и др., впервые за многие годы было рассказано о русских религиозных философах, идеи которых в те годы нельзя было обсуждать на академическом уровне. Велика заслуга в этом А. Г. Спиркина, бывшего заместителем главного редактора этого грандиозного издания. В «Энциклопедии» работали в разные годы наши друзья: П. П. Гайденко, 3. А. Каменский, Э. Г. Юдин, М. В. Туровский, А. И. Володин, одно время Э. В. Ильенков.
Но в начале 70-х гг. в жизни нашего философского поколения и в новом философском движении, которое мы представляли, происходят существенные изменения. В политическом плане на эти сдвиги повлиял ввод советских танков в Чехословакию в конце 1968 г., положивший конец не только «пражской весне», но и надеждам на обновление социализма в России. Многие представители нашего поколения разочаровались в наивном сциентизме, который воодушевлял нас в конце 50-х и в 60-е гг., и постепенно стали выдвигать на первое место антропологическую проблематику в качестве самостоятельной, а не производной от эпистемологических и методологических исследований. Ряд философов антропологической ориентации отходят от марксизма, усваивают феноменологические и экзистенциальные идеи западной и русской философии, а в некоторых случаях дают экзистенциально-антропологическую трактовку идей Маркса. Рано отошел от марксизма и стал яростным критиком советской системы А. А. Зиновьев. Критиками марксизма стали Г. С. Батищев, который сначала был одним из самых интересных интерпретаторов ранних гуманистических идей Маркса, М. К. Мамардашвили, который свою известную концепцию «превращенных форм» создал в связи с изучением «Капитала». При этом Г. С. Батищев пытался ассимилировать идеи православной философской теологии, а М. К. Мамардашвили — идеи экзистенциальной феноменологии. От Маркса и марксизма стали отходить также В. С. Библер, М. К. Петров. Остались убежденными марксистами Э. В. Ильенков, И. Т. Фролов, П. В. Копнин. Но они трактовали Маркса и марксизм по-своему.


277
И в их творчестве в эти годы происходит определенное изменение проблематики: антропологические сюжеты выходят на первый план.
Эти перемены сказались и на личных взаимоотношениях. Хотя Э. В. Ильенков и А. А. Зиновьев, два лидера нашего поколения, всегда сильно спорили друг с другом, так как по-разному понимали многие философские вопросы, это не мешало им оставаться близкими друзьями, одинаково оценивать происходившее в социальной жизни, вместе противостоять официальной философии. В 70-е гг. их старая дружба прекращается. А. А. Зиновьев выбирает путь прямого противостояния социальной системе, публикует за рубежом романы, в которых дается злейшая критика советского общества. Э. В. Ильенков остается марксистом (в своем понимании) и, несмотря на происходившие события, которые он тяжело переживал, сторонником «социализма с человеческим лицом». Э. В. Ильенков продолжал считать, что именно философской деятельностью можно влиять на изменение социальной обстановки. Некоторые близкие к нему люди, ранее разделявшие его идеи, отходят от него и в философском плане, и в плане личных отношений: А. С. Арсеньев, Ю. Н. Давыдов.
В это же время усиливается идеологический натиск на представителей нашего поколения.
П. В. Копнину не дали провести реформу Института философии АН СССР, его деятельность как директора стала предметом разборки в ЦК и МГК КПСС, его книги были подвергнуты идеологическому разносу на заседаниях Отделения философии и права АН СССР. В 1971 г. он умер в возрасте 49 лет, и всем, кто знал о сложившейся вокруг него обстановке, было ясно, что его преждевременная смерть — результат непрекращавшихся гонений на него со стороны официальных структур.
В 1973 г. директором Института философии стал Б. М. Кедров, перейдя на этот пост из Института истории естествознания и техники, где, как я писал, он собрал целую плеяду блестящих философов. Он пытался продолжить в нашем институте дело П. В. Копнина: поддержать талантливых людей, укротить догматиков и ретроградов. На него сразу же посыпались письма в партийные инстанции. В результате он не проработал на новом месте и года и вынужден был вернуться в свой ИИЕТ, но уже не в качестве директора, а просто как заведующий одним из секторов. Сразу же после ухода Б. М. Кедрова была назначена комиссия ЦК КПСС по изучению ситуации в нашем институте, по особой проверке деятельности тех секторов, которые вызывали подозрения в идеологических грехах. Это коснулось, в частности, того сектора, которым я начал руководить с 1969 г. с подачи П. В. Копнина. В наш институт был назначен директором Б. С. Украинцев, перед которым поставили задачу искоренить идеологическую заразу, представленную, по мнению партийных инстанций, прежде всего двумя секторами: диалектического материализма, которым руководил я, и исторического материализма, который возглавлял В. Ж. Келле (он был представителем другого социального поколения, участником войны, но идейно принадлежал к нашему поколению). Повод
Мое философское поколение


В. А. ЛЕКТОРСКИЙ
278 для разгрома наших секторов вскоре представился. Из нашего сектора уехал за рубеж на постоянное жительство Б. С. Дынин, из сектора исторического материализма — М. В. Виткин. Мне и В. Ж. Келле объявили по партийному выговору. Сектор исторического материализма практически распустили. Сам В. Ж. Келле перешел работать в ИИЕТ. Наш сектор переименовали в сектор теории познания (это, наверное, было даже хорошо, так как соответствовало тому, чем мы занимались). Наши книги не рекомендовали к печати. То и дело работу сектора проверяли разные комиссии.
Институт истории естествознания и техники, куда Б. М. Кедров вернулся уже не в качестве директора, претерпел большие изменения. Из него ушли В. С. Библер, А. С. Арсеньев, Э. Г. Юдин, В. Н. Садовский, И. В. Блауберг. В институте изменилась атмосфера: началась борьба за «идейную дисциплину». Пришедший туда в середине 1970-х гг. М. К. Мамардашвили через несколько лет вынужден был его покинуть и переехать в Грузию.
С начала 70-х гг. усилились нападки партийных инстанций на журнал «Вопросы философии». Особенно усердствовал в этих нападках секретарь МГК КПСС по идеологии В. Н. Ягодкин. И. Т. Фролову сначала удавалось отбивать атаки, но в 1974 г. ему пришлось расстаться с рядом членов редколлегии, игравших важную роль в журнале: М. К. Мамардашвили, Б. А. Грушиным, Ю. А. Замошкиным. А в 1977 г. и сам И. Т. Фролов вынужден был оставить пост главного редактора и уехать в Прагу работать в журнале «Проблемы мира и социализма».
«Философскую энциклопедию» успели завершить до начала большой кампании по «идеологическому перевоспитанию» нашего поколения. Тем не менее последний, 5-й том этого издания (лучший из всех) подвергли обсуждению и осуждению, в частности, за то, что в нем впервые за многие десятилетия более объективно, чем раньше, рассказывалось о русской религиозной философии.
Начинается кампания травли Э. В. Ильенкова в связи с публикацией им текстов об «Идеальном», которые были восприняты как еретические официальной философией. Некоторые статьи на эту тему он успел опубликовать в «Философской энциклопедии» в 1962 г. и в журнале «Вопросы философии» в 1968 г. Но написанная им новая большая статья об идеальном, предназначенная для коллективной книги нашего сектора, была осуждена как антимарксистская на заседании Ученого совета Института философии в 1976 г., а сама книга не рекомендована к печати. Как сказал мне тогдашний директор института Б. С. Украинцев: «Пока я занимаю пост директора, ни один текст Ильенкова не будет опубликован». Для Эвальда Васильевича начались черные дни: отказ в публикациях, отход ряда близких людей, крах надежд на изменение социальной ситуации. Его смерть в 1979 г. в возрасте 55 лет была неслучайной.
В 1978 г. уезжает из страны А. А. Зиновьев, перед этим исключенный из партии «за антисоветскую деятельность», лишенный всех званий и наград, в том числе полученных во время войны.


279
Не рекомендуются к публикации книги Г. С. Батищева, Н. Н. Трубникова. Критикуются опубликованные тексты М. К. Мамардашвили. Исключается из партии (а в те годы это означало огромные трудности при устройстве на работу) Г. П. Щедровицкий. Снимается с поста директора Института психологии Академии педагогических наук СССР известный философствующий психолог, близкий друг Э. В. Ильенкова В. В. Давыдов.
Наступили мрачные времена. Кто-то из знаковых фигур нашего поколения умер. Кто-то эмигрировал. Кто-то переехал (И. Т. Фролов, М. К. Мамардашвили). Стало очень трудно публиковаться. Тем не менее и в эти годы философская активность нашего поколения не прекращалась. Продолжали работать неформальные семинары Г. П. Щедровицкого, В. С. Библера, Г. С. Батищева. Лекции М. К. Мамардашвили в Москве (до его переезда в Грузию) собирали огромные аудитории гуманитарной интеллигенции. Г. П. Щедровицкий начал использовать свои методологические идеи для проведения «организационно-деятельностных игр» в разных экономических и деловых структурах для решения практических задач.
Что же удалось сделать нашему поколению в философии с середины 50-х гг. до середины 80-х? Об этом можно писать пространно, и мне приходилось делать это. Сейчас скажу об этом очень кратко.
Интенсивно анализировалась проблематика философии и методологи науки (Э. В. Ильенков, А. А. Зиновьев, В. С. Стёпин, П. В. Копнин, В. С. Швырёв, Е. П. Никитин и др.). Особенность методологических исследований научного знания, осуществленных в это время в отечественной философии, состоит в акценте на изучение генезиса научной теории и логики ее исторического развертывания. В этой связи было разработано понимание научной теории как многоуровневой открытой системы, включающей в себя ряд относительно самостоятельных подсистем. Такое понимание резко контрастировало с господствовавшей в это время в западной философии науки стандартной гипотетико-дедуктивной моделью научной теории и опередило западные исследования в этой области (В. С. Стёпин).
Возникает разветвленное исследование проблематики философии естествознания: проблема причинности в современной науке, принцип соответствия, принцип дополнительности, принцип наблюдаемости, принцип редукции, проблема глобального эволюционизма и др. (Б. М. Кедров, Н. Ф. Овчинников, И. Т. Фролов, Ю. В. Сачков, И. А. Акчурин, Л. Б. Баженов, В. В. Казютинский, Р. С. Карпинская, Б. С. Грязнов, А. Ф. Зотов, Е. А. Мамчур и др.).
Новый характер получило исследование диалектики. Она была понята не просто как онтологическая схема, а как логика развития теоретической мысли, как способ анализа и разрешения противоречий мышления в традициях Гегеля и Маркса (Э. В. Ильенков, В. С. Библер).
Большой размах получили исследования в области философской логики (П. В. Таванец, Д. П. Горский), в области символической логики, где нашими специалистами был предложен ряд оригинальных подходов (А. А. Зиновьев,
Мое философское поколение


В. А. ЛЕКТОРСКИЙ
280 В. А. Смирнов, В. К. Финн, Е. К. Войшвилло, Е. А. Сидоренко, В. И. Маркин и др.), при этом возникло плодотворное взаимодействие философов, логиков и математиков (А. А. Марков и др.).
Популярными стали методологические разработки системно-структурных исследований, в которых наряду с философами (В. Н. Садовский, Э. Г. Юдин, И. В. Блауберг) участвовали биологи, лингвисты, экономисты, социологи.
Э. В. Ильенков сформулировал оригинальное понимание идеального как существующего в формах человеческой деятельности, исходно в формах коллективной деятельности, т.е. тем самым как своеобразной объективной реальности по отношению к индивидуальной психике. Такое понимание выглядело еретическим не только по отношению к нашей официальной философии, но и было совершенно необычным для западной философии того времени (позже похожую идею, хотя и не тождественную ильенковской, формулировал К. Поппер в своей концепции «третьего мира»). Не приняли этот подход и некоторые люди, включенные в общее движение философского обновления: Д. Д. Дубровский, М. А. Лифшиц. Зато этот подход был подхвачен отечественными психологами, развивавшими идеи культурно-исторической психологии Л. С. Выготского: А. Н. Леонтьев, П. Я. Гальперин, В. В. Давыдов и др. Между тем эта проблематика стала одной из центральных в современной когнитивной науке.
Интенсивно разрабатывался деятельностный подход в двух планах: во-первых, как способ понимания человека, его творческой природы и выхода за пределы любой наличной ситуации, во-вторых, как важный методологический принцип в науках о человеке, позволяющий разрушить непроходимую стену между внешним и «внутренним», субъективным миром (Э. В. Ильенков, Г. С. Батищев, В. А. Лекторский, В. С. Швырёв, Г. П. Щедровицкий, Э. Г. Юдин).
Как я писал, начиная с 70-х гг. в центре внимания многих философов нашего поколения оказались вопросы философской антропологии.
И. Т. Фролов анализировал проблему смысла жизни и смысла смерти в контексте взаимоотношения философии и естествознания.
М. К. Мамардашвили разработал антропологическую концепцию, в центре которой феномен индивидуального сознания.
Ряд философов стали усматривать специфику человеческого бытия в общении, подчеркивая его несводимость к деятельности (Г. С. Батищев).
Интерес привлекают такие экзистенциальные состояния, как вера, надежда, любовь (В. И. Шинкарук).
Н. Н. Трубников написал интересную работу о времени человеческого бытия.
В. С. Библер связал исследование проблем методологии науки с анализом культуры и разработал оригинальную концепцию «диалога логик» и «диалога культур» («диалогики»).
В контексте интереса к проблеме человека стали интересно разрабатываться проблемы этики (О. Г. Дробницкий, А. А. Гусейнов). Начал оригинальные исследования философии религии Л. Н. Митрохин.


Мое философское поколение
Высланный из страны А. А. Зиновьев в форме так называемой логической 281 социологии создал философско-научную систему, в рамках которой анализировались основные социально-культурные и антропологические проблемы, исследовались системы «коммунизма» и «западнизма».
Хотя в области исторического материализма творчески работать было особенно трудно, тем не менее в начале 70-х гг. появились книги, в которых было дано новое понимание социальной философии Маркса и разработана неортодоксальная концепция общественно-экономической формации (В. Ж. Келле, Ю. М. Бородай, Е. Г. Плимак).
Появились новые подходы в изучении истории философии. Методологические проблемы историко-философских исследований разрабатывались Т. И. Ойзерманом, А. С. Богомоловым. Стали серьезно изучаться различные направления современной западной философии — феноменология, экзистенциализм, неотомизм, философская антропология, критический рационализм, прагматизм, неопозитивизм, герменевтика, структурализм и др. (П. П. Гайденко, Э. Ю. Соловьёв, Н. В. Мотрошилова).
Были сделаны попытки по-новому понять некоторые эпизоды истории русской философии, в частности идеи А. Н. Радищева и Н. Г. Чернышевского (Е. Н. Плимак, Ю. Ф. Карякин, И. В. Пантин, А. И. Володин), но эти попытки были задавлены официальными историками русской философии.
Середина 80-х гг. Начало перестройки. Ситуация снова принципиально меняется. Идея «социализма с человеческим лицом», с которой начинало свою деятельность наше поколение, из ревизионистской становится целью, официально провозглашаемой лидерами отечественной перестройки. Кажется, что политическая и идеологическая власть на нашей стороне. И. Т. Фролов занимает высокие политические посты: главный редактор журнала «Коммунист», главный редактор «Правды», член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КППС по идеологии. В. С. Стёпин становится сначала директором Института истории естествознания и техники, а затем директором Института философии (занимал эту должность в течение 18 лет). Я по предложению И. Т. Фролова с декабря 1987 г. начинаю работать в качестве главного редактора журнала «Вопросы философии» (пребывал в этой должности 22 года). Важно, что новая ситуация была нами максимально использована на благо философии.
И. Т. Фролов организует написание и издание нового учебника «Введение в философию», порывающего со сложившимися в советские годы догматическими традициями написания такого рода книг. Для работы над новым учебником он привлек В. С. Швырёва, Б. Г. Юдина, А. И. Ракитова, Н. В. Мотрошилову, Э. Ю. Соловьёва и др. Я тоже участвовал в написании этой книги. Он организует регулярные телевизионные «Философские беседы», которые пользуются большой популярностью и в которых выступают философы, а также интересующиеся философией социологи, психологи, естествоиспытатели, деятели культуры. Он создал в составе Академии наук СССР новое и необычное научное учреждение


В. А. ЛЕКТОРСКИЙ
282 «Институт человека», который возглавил сам — задачей института была организация междисциплинарных исследований проблем человека при главенствующей роли философии, а эта проблематика начинает доминировать в развитии науки в целом. В новом институте стали работать Б. Г. Юдин, В. Л. Рабинович и другие философы.
Сильно изменился Институт философии. Искусственные, навязанные старой идеологией проблемы (вроде теории научного коммунизма) оставлены в прошлом. Зато стали исследоваться такие вопросы, которые раньше нельзя было серьезно изучать: социальная философия, политическая философия, философия религии, история русской религиозной философии. Возникли новые подходы в изучении проблем теории познания, философии науки, философской антропологии. В институт пришли интересные представители нашего поколения: П. П. Гайденко, А. П. Огурцов, М. А. Розов, Ф. Т. Михайлов и др.
«Вопросы философии» играли в это время особую роль. В рамках круглых столов обсуждались с философской точки зрения злободневные проблемы общественной жизни и науки (демократия, судьбы социализма, роль религии в культуре, методология наук о человеке и др.). На страницах журнала стали публиковаться статьи по истории русской религиозной философии (которая до этого серьезно не могла исследоваться), по замалчивавшимся фигурам советской философии (Г. Г. Шпет, А. А. Богданов, Я. Э. Голосовкер и др.). Начиная с 1989 г. журнал стал в качестве приложения издавать серию «Из истории отечественной философской мысли», в которую вошли переиздания, а иногда первые публикации произведений дореволюционных классиков нашей философии: В. С. Соловьёва, Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, С. Л. Франка и др. К настоящему времени вышло 36 томов серии. Работа над этим изданием дала толчок настоящему исследованию истории русской философии в стране. В журнале, которым руководил я, работали В. И. Мудрагей, А. А. Яковлев, Б. И. Пружинин, В. П. Филатов, А. П. Огурцов, Н. И. Кузнецова, Ю. А. Сенокосов и др. В эти годы «Вопросы философии» стали не только одним из центров развития нашей философии, но и местом притяжения всей мыслящей интеллигенции. Тираж журнала невиданно взлетел: 90 000 экземпляров в месяц.
Перестройка — время активизации представителей нашего поколения. В. С. Библер публикует новые книги, участвует в политических дискуссиях. М. К. Мамардашвили становится кумиром демократической интеллигенции: выходят книги, основанные на записях его лекций, сам он регулярно приезжает из Грузии в Москву, выступает с лекциями, выступает за рубежом. Выходят новые публикации И. Т. Фролова, В. С. Стёпина, В. С. Швырёва, Г. П. Щедровицкого, В. Н. Садовского, П. П. Гайденко, Н. В. Мотрошиловой, Э. Ю. Соловьёва и др. Одним из самых популярных публицистов времен перестройки стал Ю. Ф. Карякин.
Конец 1991 г. Исчезает Советский Союз. Марксизм из официальной идеологии превращается в предмет поношений. Под подозрением оказываются не только приверженцы старых догматических представлений, но и сторонники идеи


283
«социализма с человеческим лицом». В печати появляются статьи, авторы которых призывают не просто отказаться от преподавания в вузах марксистко-ленинской философии, но и философии вообще, предлагая заменить ее либо культурологией, либо теологией. Необходимость разработки философской проблематики тоже ставится под сомнение.
В этой ситуации исключительно важную роль в отстаивании философии, в утверждении необходимости ее творческой разработки сыграли Институт философии во главе с В. С. Стёпиным и «Вопросы философии», которые возглавлял я.
Институт не просто сохранил свои позиции, но существенно их укрепил, расширив связи с учеными и деятелями культуры, с зарубежными философами. «Вопросы философии» остались одним из самых любимых журналов не только у философов, но и среди творческой интеллигенции.
В 1993 г. в Москве с большим успехом прошел Всемирный философский конгресс, организованный И. Т. Фроловым. И. Т. Фролов, а затем В. С. Стёпин становятся президентами Российского философского общества, которое провело ряд конгрессов, объединивших философов страны.
90-е и 2000-е гг. — творческий взлет, новые идеи в книгах И. Т. Фролова, В. С. Стёпина, А. А. Гусейнова, П. П. Гайденко, Н. В. Мотрошиловой, Э. Ю. Соловьёва, В. М. Межуева, М. А. Розова, Ф. Т. Михайлова и др. Я выпустил ряд книг, в которых пытался по-новому осмыслить ряд проблем эпистемологии, философии науки, философии сознания.
В 1998 г. в страну вернулся А. А. Зиновьев, развернувший кипучую деятельность: новые книги, выступления по философским, социальным и политическим вопросам. У Зиновьева появилось множество восторженных поклонников.
Ныне в философию пришли новые поколения. Но у нас нет с ними проблем взаимопонимания. Мы говорим на одном философском языке, обсуждаем одни и те же проблемы. Скажу о себе. Я в течение многих лет преподаю философию. Студенты пишут курсовые и дипломные работы под моим руководством. Аспиранты защищают диссертации. Тематику их работ мы определяем совместно. Ряд из защитивших диссертации работают в секторе Института философии, которым я руководил на протяжении 50 лет (почти половина нашего сектора сегодня — это молодежь). Я хорошо знаю и проблемы, которые сегодня исследуют молодые люди, занимающиеся эпистемологией и философией сознания, и литературу (нашу и зарубежную), которую они используют. Нынешняя заведующая нашим сектором Е. О. Труфанова — бывшая моя студентка, писавшая курсовые и дипломную работу под моим руководством, моя аспирантка, а затем мой докторант.
Сегодня активно работает «Зиновьевский клуб» — основная масса его участников не знали лично А. А. Зиновьева. В Костроме ему поставлен памятник: он родился недалеко от этого города. Ежегодно проходят «Ильенковские чтения», привлекающие философскую молодежь из разных регионов России и из других стран. Возникло международное «Общество друзей Эвальда Ильенкова». Каждый год «Фроловские чтения» собирают множество участников — философов
Мое философское поколение


В. А. ЛЕКТОРСКИЙ
284 и представителей наук о человеке. Действует Институт развития имени Г. П. Щедровицкого, основанное Щедровицким движение организационно-деятельностной методологии имеет массу последователей среди современных теоретиков и практиков. Не уменьшается число поклонников М. К. Мамардашвили. В Тбилиси ему поставлен бюст. Проходят «Стёпинские чтения». Идеи Г. С. Батищева привлекают молодежь в нашей стране и в других странах (Украина, Казахстан). Разработанная М. А. Розовым концепция социальных эстафет набирает популярность в Москве, Новосибирске и других регионах страны. И. Т. Фролов, В. С. Стёпин, А. А. Гусейнов и я — академики Российской академии наук. В. С. Стёпин, А. А. Гусейнов и я избраны действительными членами Международного института философии (штаб-квартира в Париже).
Летает самолет «Академик Иван Фролов».
У Эвальда Васильевича Ильенкова был друг, философствующий физик П. Г. Кузнецов, во многих отношениях замечательный человек. Его звали Побиск, что означает «поколение отважных борцов и строителей коммунизма» — такое имя ему придумали революционно настроенные родители. «Отважный строитель коммунизма» прошел всю войну, а потом сидел в сталинском концлагере по обвинению в «антисоветской агитации».
Наше философское поколение — это поколение отважных борцов и строителей новой философии.


Эрих Юрьевич СОЛОВЬЕВ — доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник сектора истории западной философии Института философии РАН
«Философы-шестидесятники»: послевоенное братство отцов и детей
В статье предпринята попытка социально-генеалогического анализа «философов-шестидесятников». Именно так в литературе последних лет именуется поколение молодых философов, которые в 50-60-х гг. минувшего века противопоставили себя господствующей догме и подготовляли десталинизацию общественного сознания. На первом плане — молодые интеллигенты-фронтовики, просвещенные войной. Автор рассказывает об их надеждах, уже предвещавших «оттепель»; о стоическом нравственном складе и отважном протестном поведении в научных и идеологических дискуссиях послевоенного времени. Далее обстоятельно освещается жизнь «младшей поросли» будущих «философов-шестидесятников» — школьников конца 40-х — начала 50-х гг. Особое внимание уделено пониманию учебы как священной обязанности перед воинами-отцами и своеобразному молодежному культу знания и науки. Начало долгосрочному неформальному сообществу советских «философов-шестидесятников» кладет дискуссия о предмете философии, состоявшаяся на философском факультете МГУ в 1954 г. Автор видит в ней смелую и достаточно успешную попытку философской реформации марксизма. За два года до XX съезда КПСС, призвавшего к восстановлению ленинских норм жизни, «философы-шестидесятники» призвали вернуться к Марксовым нормам мышления. В последнем разделе статьи рассказывается об оригинальных концепциях мышления и сознания, которые появились в советской философии в 60-х — начале 70-х гг. и подчас имели неомарксистский характер.


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
286 Ключевые слова: поколения, идеология, критика догматизма, марксизм и неомарксизм, стоицизм, реформация, А. А. Зиновьев, Э. В. Ильенков, 3. А. Каменский, М. К. Мамардашвили, И. Т. Фролов.
Я хочу предложить вашему вниманию мемориальный очерк, ориентированный на проблематику социологии знания. Его тема — советские «философышестидесятники», его сквозная проблема — отношение поколений.
Ключ к разгадке образа мысли «философов-шестидесятников» я вижу в удивительном составе студенчества, отличавшем пятидесятые годы. Показательным в этом отношении (исключительно интересным для социальной генеалогии) был философский факультет МГУ Можно сказать, что на нем в ту пору обучалось парадоксальное гибридное поколение. За студенческой скамьей сошлись отцы и дети, которые по возрасту различались всего лишь как старшие и младшие братья.
«Старшими братьями» («братьями-отцами») были те, кто ушел на фронт из вуза, прошел опыт войны, многое повидал и уже имел возможность усомниться в достоинствах сталинского социализма. «Братьями младшими» стали те, кого день победы застал за школьной партой.
В пятидесятых годах эти возрастные группы встретились в университетских аудиториях, и, как оказалось, встретились для того, чтобы начать обновление отечественной философской мысли.
К «философам-шестидесятникам» я причислен уже достаточно давно. Давно считаюсь участником обновительного процесса, получившего название московской философской оттепели.
С уверенностью утверждаю, что это было самое событийное, самое внезапное и радостное время моей жизни — время «второго рождения», «пШашиа», радикальной «мыслеперемены». Я пребывал в ту пору в состоянии, которое считается приметой успешной идентификации человека со своим поколением1. Я был уверен, что у меня есть судьба и что она сбывается. Сбывается вопреки вероятностям и самому понятию причинной обусловленности. Да и посудите сами: какими детерминациями можно объяснить то обстоятельство, что моим учителем логики в свердловской средней школе оказался Б. И. Шрагин — однокурсник и друг главного героя московской философской оттепели, Эвальда Ильенкова; что он, будучи студентом, знал мою будущую жену, Евгению Фролову, а в 1955 г. приведет меня к Ильенкову в дом.
Но самое существенное заключалось, конечно, в образовании в то время удивительного неформального сообщества, члены которого смотрелись как люди одной судьбы. Родившись на философском факультете МГУ в середине пятидесятых, оно распространилось потом на многие города и веси. Активные участники этого сообщества не были единомышленниками, они конфликтовали и спорили,
См. об этом: Гусейнов А. А. Философия шестидесятников как общественное явление И Настоящее издание. С. 237-266.


287
доходя порой до непримиримости. Вместе с тем они не враждовали и не были нетерпимы. Они относились друг к другу как к потенциальным, всегда еще возможным единомышленникам. Они охотно и умело поддерживали друг друга в противостоянии диамат-истматовскому официозу. В удушливом царстве советской философии именно в это время впервые появились толерантность и безоговорочное уважение к разумному доводу. Никогда, ни до, ни после этого удивительного времени, я так уверенно не произносил местоимение «мы». Никогда так не тяготел к работе в добровольной команде, исследовательской или, скажем, литературно-публицистической.
И за всем этим у меня, как и у многих других, стояла признательность и стойкое уважение к нескольким людям, которые еще совсем недавно были одеты в офицерские шинели.
* * *
В литературе последних лет, например в известной книге Владимира Кантора «.. .Есть европейская держава», формулируется следующий любопытный тезис: XX съезд партии по сути своей был съездом демобилизованных «лейтенантов ВОВ».
Речь, разумеется, идет не о том, что низшее офицерство времен Отечественной войны составляло большинство делегатов XX съезда. Речь о том, что многие «лейтенанты ВОВ» уже давно, уже с военных лет ожидали перемен, которые начал XX съезд, и немало сделали для приближения этих перемен.
Решения съезда были очень по-разному приняты бывшими фронтовиками. Но знаменательно, что те из них, которые убежденно одобряли осуждение культа личности Сталина и его последствий, как правило, тут же переходили к рассказам о давней подготовленности этого осуждения. Я — сегодня уже редкий свидетель их образа мысли — позволю себе кратко резюмировать содержание этих рассказов.
Великая Отечественная война (особенно 1941 г., обнаживший неготовность Советского Союза к нападению фашистской Германии) позволила увидеть многие изъяны и пороки сталинского социализма2. Участники боевых действий возвращались в мирную жизнь с сознанием необходимости коренных оздоровительных мер. На переднем плане оказывались три.
Во-первых, амнистия всех еще живых заключенных, осужденных по политическим статьям (в радикальном варианте — реабилитация, пусть даже посмертная, всех невинно осужденных).
Во-вторых, реорганизация колхозов, поиск иной формы сельхозкооперации (в радикальном варианте — замена колхозов совхозами при непременном
2 Об этом убедительно и лаконично говорит сегодня наш коллега, ветеран войны Д. И. Дубровский. Непозволительно замалчивать «тягчайшие поражения и неоправданные потери, — акцентирует он, — только подлинная правда о войне со всеми ее трагедиями и жертвами способна показать высокий патриотизм советского народа» (Дубровский Д. И. Великая Отечественная. Правда и мифы в размышлениях участника войны И Человек и война / Отв. ред. С. А. Никольский. М.: Голос, 2020. С. 16-67).
«Философы-шестидесятники». .


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
288 устранении рецидивов сельской крепостной зависимости, главным — но далеко не единственным — выражением которой было прикрепление поселян к колхозу и отсутствие у них паспорта).
В-третьих, отказ от воинствующего атеизма и от гонений на церковь; действительная свобода совести если не для всех, то хотя бы для беспартийных3.
Что касается конкретных предложений по обновлению политического управления, производства, организации потребления, то в демобилизующейся армии они выдвигались и обсуждались во множестве.
Сознание необходимости перемен, зародившееся уже в первые месяцы войны, достигло предельной остроты где-то к концу 1942 г. После Сталинградской битвы, когда действия Советской армии стали победоносными, оно приобрело характер перманентной фронтовой надежды. Всего прочнее надежда эта укоренилась в молодежи, призванной на фронт в 1943-1945 гг. Если говорить о командном составе, то это как раз и были люди, которые завершат свое воинское служение «лейтенантами ВОВ» (командиры 1941-1942 гг. демобилизовались скорее в чине капитанов и майоров).
Можно сказать, что «лейтенанты ВОВ» уже в середине сороковых годов убежденно и мужественно ждали «оттепели».
Что же происходило, когда они возвращались в мирную жизнь, в условия долгого трудового перенапряжения и послевоенной разрухи?
Как свидетельствовали мои собеседники, вчерашний тыл не был готов к признанию заветных надежд, родившихся на фронте. Что касается партии и ее агитационно-пропагандистской машины, то здесь исторически выстраданные чаяния «лейтенантов ВОВ» блокировались и подавлялись самым решительным образом. Надежды на «оттепель» окончательно заглохли в 1947-1949 гг., с началом «холодной войны».
Значило ли это, что «лейтенанты ВОВ» капитулировали перед обстоятельствами? Что ожидания конца войны и весь их образ мысли были сломлены? Нет, рассказы моих собеседников свидетельствовали о другом.
Надежды, родившиеся в блиндажах, землянках и госпиталях, не были преданы, их просто отодвинули в отдаленное будущее, превратив в своего рода «сверхзадачу». Задача же насущная («программа минимум») заключалась теперь в том, чтобы не поддаться оживлению и упрочению авторитарно-партократического порядка, которые принесла с собой «холодная война».
Ситуация, которую я описываю, острее всего переживалась в прессе и издательствах, в сфере культуры, образования и политпросвещения, в научно-исследовательских институтах. Именно здесь самым жестким образом заявило о себе
Существование этих оздоровительных проектов подтверждает лучшая художественная литература о войне. Назову великое произведение Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», повесть Михаила Шолохова «Они сражались за Родину» и роман Виктора Астафьева «Прокляты и убиты».


289
главное идеологическое сопровождение начинающейся «холодной войны» — форсирование партийного руководства культурой и наукой. Начиная с 1947 г. это была зона особого надзора, произвольных репрессий и сфабрикованных обвинений, что получило впоследствии название «ждановщины»4.
Для противостояния «ждановщине» требовались поистине воинские добродетели: отвага, стойкость, самоотверженность. Именно эти качества нужны были, чтобы не поддержать инвективу, за которой нет надежного доказательства; не подписать коллективного идеологического доноса; не употребить уже запущенный ярлык; промолчать, когда от тебя ждут незаслуженных одобрений, и не промолчать, когда звучит лжесвидетельство.
И как раз эту нравственную позицию хорошо выдерживали демобилизованные офицеры-фронтовики, вернувшиеся на службу в учреждения культуры, образования и науки.
Яркий тому пример — выступление директора Института цитологии АН, в недавнем прошлом майора десантных войск, героя войны И. А. Раппопорта на пресловутой сессии ВАСХНИЛ (июль 1948). Раппопорт был единственным, кто опротестовал решения сессии, более того — уличил ее участников в бездоказательном шельмовании генетики и пагубной дезориентации отечественной биологии. На немедленно учиненном партийном собрании института Раппопорт отказался от осуждения своих взглядов и повторил, что «считает хромосомную теорию наследственности правильной, укладывающейся во все принципы материалистической науки». Он сделал это, будучи возможным кандидатом на Нобелевскую премию за открытия в теории химического мутагенеза. Был исключен из партии и уволен из института. После смерти Сталина вернулся к работе; в 1990 г., незадолго до кончины, был удостоен звания Героя Социалистического Труда.
Другой пример — из истории нашего института. В 1947 г. на дискуссии, где обсуждалась книга Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии», слово взял сотрудник института, признанный специалист по истории русской философии 3. А. Каменский (1915-1999). На трибуну взошел уже немолодой «бывший лейтенант ВОВ», удостоенный медали «За боевые заслуги» и демобилизованный по ранению. Защитив книгу Александрова от ряда нападок (а они сыпались обильно и уже были нацелены на кадрово-политическую разборку), он поставил на обсуждение и осудил... само философское сообщество, ополчившееся на Александрова. Первым объектом его атаки стали «бюрократические и протекционистские пороки в организации научной работы»5.
«Философы-шестидесятники». .
«Ждановщина» датируется с августа 1946 г., с печально знаменитого постановления ЦК ВКП(6) о журналах «Звезда» и «Ленинград». 31 августа 1948 г. А. А. Жданов умер. Самые крутые репрессивно-идеологические меры были приняты, когда соответствующие партийные ведомства возглавлял Г. М. Маленков.
Дискуссия по книге Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии». Стенографический отчет И Вопросы философии. 1947. № 1. С. 376-377.


9. Ю. СОЛОВЬЕВ
290 Этот по-фронтовому отважный протестный текст привел в растерянность номенклатурную аудиторию. Он «не оставлял Каменскому никаких шансов на научную карьеру»6. Суровая расплата состоялась, однако, лишь год спустя. Я имею в виду кампанию по борьбе с «космополитизмом», развернутую в Институте философии сразу после сессии ВАСХНИЛ. Первым в ряду «космополитов» значился Б. М. Кедров, тогдашний главный редактор «Вопросов философии»; второе место прочно занял 3. А. Каменский.
Кедров полностью признал свои ошибки, усмотрев их причины в глубоко засевших в его сознании рецидивах буржуазного мировоззрения и в своем пристрастии к логизированию, Каменский никакими покаяниями не порадовал и был уволен из института.
В 1957-1968 гг. этот замечательный человек работал в редакции «Философской энциклопедии», а затем вернулся в дом на Волхонке.
В 1975-1999 гг. мы с ним обретались в одном секторе, и вот что, пожалуй, мне крепче всего запомнилось. Будучи человеком на редкость тактичным, порой просто снисходительным, Захар Абрамович делался твердым до непримиримости, когда дело доходило до выяснения ключевых вопросов профессии. В оценку его поведения просилось выразительное понятие философов-стоиков — каторбшца. А. Ф. Лосев переводил его как «неколебимая моральная прямота». Она может долго оставаться невидимой, но заявляет о себе тотчас, как речь заходит о первоначалах и о законе. Она сродни пониманию нелживости как высшей добродетели, что опять-таки отстаивали некоторые из стоиков, и высокой оценке рациональных доказательств. Полагаю, что в сегодняшнем дискурсе это будет «неколебимая принципиальность».
Думая о характере Захара Абрамовича (о характере его «поступания», как выразился бы М. М. Бахтин), я вспоминаю также знаменитую формулу Мартина Лютера, совершенно созвучную каторбюра: «На том стою и не могу иначе!»7
Однажды я спросил Каменского: а к какому главному приему он и подобные ему прибегали в полемике со ждановским философским официозом? Ответ Захара Абрамовича был очень интересен. Насколько помнится, он состоял в следующем: «инакомыслящие» конца сороковых — начала пятидесятых годов (Каменский употребил именно данное выражение) выступали под флагом борьбы с догматизмом. Позиция эта была в ту пору дозволенной и даже приветствовалась, хотя трактовалась совершенно по-разному. Философский официоз понимал под догматизмом неумение расслышать живой, новаторский, творческий характер актуальных
6 Батыгин С. С., Девятко И. Ф. Трудные послевоенные годы И Наш философский дом. К 80-летию Института философии РАН. М.: Прогресс-Традиция, 2009. С. 216.
7 Если быть точным, «здесь стою и не могу иначе» (Hier stehe ich und kann nicht anders). Формула эта прозвучала в 1521 г. — ровно 500 лет назад! — на рейхстаге в Вормсе. Ее предваряла следующая декларация: «Если я не буду опровергнут ссылками на Писание или очевидными доводами разума, то я остаюсь при тех свидетельствах Писания, которые привел, и совесть моя остается восхищенной в слово Божье».


291
партийных решений. Что касается инакомыслящих, то они понимали под догматизмом кабинетно-казенный характер самих этих решений (по крайней мере, некоторых) — их узость, односторонность, негибкость. Образцом творчества и новаторства признавалось учение классиков марксизма — тексты четырех корифеев, один из которых был жив. То, что прямо не вытекало из этих текстов, требовало доказательств и обоснований.
В 50-70-х гг. мне довелось познакомиться со многими бывшими офицерами-фронтовиками, вошедшими в наше философское сообщество еще при жизни Сталина. К числу «инакомыслящих» принадлежали конечно же далеко не все. Многие «лейтенанты ВОВ», вернувшиеся на студенческую скамью, утратили знания, полученные за школьной партой. Они попадали в отстающие и не решались на самостоятельное суждение. Были, наконец, просто те, кого согнул командный беспредел армии и кто считал самым правильным для себя «заучивать и повторять что скажут».
Вместе с тем упрямые полемисты все-таки не были редкостью среди демобилизованных офицеров. Назову Г. А. Гургенидзе и Д. И. Дубровского, В. С. Библера и А. В. Гулыгу, К. М. Кантора и П. В. Копнина, В. Ж. Келле и Е. Г. Плимака. Эти удивительные люди отличались по таланту, эрудиции и интересам, по выбору полюбившихся им идей, течений, школ, но уже с конца сороковых годов были едины по крайней мере в следующем:
— всех их отличала неколебимая принципиальность;
— все были критиками догматизма;
— все требовали строго рациональных доказательств для идей и решений, претендовавших на то, чтобы быть «марксистской истиной».
Особое место в этом перечне достойных, на мой взгляд, должно быть отведено Э. В. Ильенкову и А. А. Зиновьеву. Эталонные «вчерашние лейтенанты ВОВ» (фронтовики 1924 и 1922 г. рождения, первый — артиллерист, второй — летчик), они выделялись наложенной на них обоих печатью харизмы. Неколебимой принципиальности ни тому, ни другому было не занимать. Что касается критики догматизма и строго теоретической проверки идей и решений «на марксистское достоинство», то тут Эвальд и Александр предложили качественно новый подход.
В чем он состоял, я буду говорить в дальнейшем. Теперь же хочу обратиться к обсуждению аудитории, которая живее всего и с наилучшим пониманием откликнулась на антидогматическое новаторство Ильенкова и Зиновьева. Речь идет о младшей поросли будущих «философов-шестидесятников» — об аспирантах и студентах, обучавшихся на философском факультете МГУ в середине пятидесятых годов.
* * *
Мне известно только одно основательное исследование, обсуждающее это «субпоколение», — я имею в виду книгу Нелли Васильевны Мотрошиловой «Отечественная философия 50-80-х годов XX века и западная мысль». Прежде всего
«Философы-шестидесятники». .


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
292 ее первый раздел — «Отечественная философия 50-60-х годов» и раздел пятый, озаглавленный «Штрихи к историко-философским портретам отечественных философов».
Книга Мотрошиловой — первая в нашей литературе попытка осмыслить известный период отечественной философии как опыт возрастной группы, к которой она сама принадлежит. Нелли Васильевна хорошо понимает, что если поколение определяется как социологическое и культурологическое понятие, то для изучения философского поколения чрезвычайно важна социология знания. В настоящем очерке я, сверстник Нелли Васильевны, постараюсь идти этим же путем.
Прежде всего хочу привлечь внимание к следующему существенному обстоятельству. Школьники, пришедшие на философский факультет во второй половине 40-х — первой половине 50-х гг., — это, как правило, дети, у которых война отняла отцов и семейное благополучие.
Безотцовщина — тягостное и пагубное социальное явление. Рассказы о благородстве детей-героев не должны заслонять психических расстройств, деморализации и криминализации подростков, которые принесла с собой война. Вместе с тем война была временем удивительного подросткового противостояния разлагающему воздействию безотцовщины — противостояния, особенно заметного в интеллигентных семьях и семьях, не отринувших религии.
«Твой отец сражается за Родину. Твой долг — быть ответственным и добросовестным в отрадном мирном занятии, которое тебе досталось, — в учебе». Вот это требование в разных выражениях предъявлялось подросткам и юношам их матерями, родственниками, учителями. По своей строгости и категоричности оно, я бы сказал, напоминало предписания протестантской мирской аскезы. Хорошие оценки, начитанность и уверенность в своих знаниях возводились в священную обязанность, которую сын или дочь имеют перед воюющим отцом. Добавлю: перед погибшим совершенно так же, как перед живым.
Энергия военно-патриотического долга у школьника сороковых годов направлялась прежде всего на успешную успеваемость. Где-то к концу войны эта установка превратилась в своеобразный культ учебы. И именно в этот момент она получила символическое и документальное завершение. Я говорю о появлении золотых и серебряных медалей, обеспечивающих поступление в вуз без экзаменов.
В годы моего пребывания на философском факультете МГУ медалисты составляли более половины абитуриентов, которые добивались успеха. Что же это за феномен — медалист послевоенного времени?
Золотые и серебряные медали (для краткости буду в дальнейшем говорить просто «золотые медали») — компонент любопытной перелицовки школьной жизни, затеянный по прямой подсказке Сталина. В согласии с требованиями великодержавной идеологии (в то время еще только вызревавшей и «проверяемой на надежность») школа была во многом уподоблена дореволюционной российской гимназии. Было введено раздельное обучение, появилась школьная форма. Знаменательно, что в ней не было никакого намека на рабочую спецовку или


293
на красноармейскую одежду (вспомним для сравнения, как была одета учащаяся молодежь во время китайской культурной революции). Форма для советских девушек-школьниц подчинялась стандартам то ли дворянской, то ли мещанской благопристойности. Форма для юношей походила на удешевленный гимназический мундир. В обоих случаях старшеклассники выглядели как представители классово не обозначенного серого множества — как дети советских клерков.
Одним из школьных предметов стала логика. В ряде школ, по стране их было около десятка, опробовали обучение древним языкам. В школе, где я учился, это была латынь. Мы осваивали ее по пособию, предназначенному для медицинских вузов.
Но, пожалуй, самым важным из всего, что советская школа 40-50-х гг. переняла у российской гимназии, были всё-таки именно «золотые медали». И, как это ни удивительно на первый взгляд, присуждение «золотых медалей» деидеологизировало школьный аттестат.
Классовый подход к пополнению высшей школы, по сути дела, был отменен. Последние сталинские годы не знали никаких рабочих наборов, никаких льгот для детей рабочих и крестьян (последнее — я имею в виду отношение к деревне — нельзя вспоминать без горечи).
Комсомольская, то бишь идеологическая, активность старших школьников, разумеется, принималась во внимание, но решающее значение всё-таки придавалось успеваемости как таковой. Отбор золотых медалистов мало-помалу утверждал новый приоритет в борьбе за гарантированное высшее образование. Точным обозначением этого авторитета может быть термин «компетентность».
Поощряя компетентность, коллективы школьных преподавателей, педагогические советы, выдерживали порой даже натиск агрессивных идеологических кампаний. Давно замечено, например, что в 1949-1952 гг. кампания борьбы с «космополитизмом», стимулировавшая антисемитские настроения, не помешала присуждению золотых и серебряных медалей большому числу школьников-евреев.
Ярким свидетельством всего только что сказанного может служить школа, в которой мне довелось учиться, — Свердловская средняя школа №65. В 1949 г. (за три года до того, как я получил аттестат зрелости) в ней образовался удивительный выпускной класс: в нем было двадцать три ученика, и одиннадцать из них получили медали — четыре «золотых», семь «серебряных». Последующая судьба этих избранников убедительно подтвердила полную заслуженность полученных ими наград: один из них стал членом-корреспондентом Академии наук, шестеро — докторами наук по математике, физике, геологии и медицине. Трое из медалистов — всего лишь трое — были комсомольцами-активистами, еще три — целых три — были евреями.
Этот беспристрастный отбор призеров учебы, который вполне можно было бы назвать граждански-правовым, надо поставить в заслугу прежде всего тогдашнему поколению учителей. Поколению удивительному. Его большинство составляли люди, для которых было нравственно очевидным ленинское «Учиться, учиться
«Философы-шестидесятники». .


294 и учиться!», проникнутое просветительской уверенностью в общезначимости истинного знания, демократизмом и интернационализмом. Их объединяло ясное понимание того, что налицо острый дефицит квалифицированных кадров, что страО на, одолевающая послевоенную разруху, ни в чем так не нуждается, как в попредО меткой подготовке школьников, надежной специализации выпускников техни2 кумов и ФЗУ, квалификации и компетентности выпускников высших учебных заведений. Особенно уверенно этой установки придерживались учителя, вернувшиеся с фронта.
Война открыла для них великую силу науки и техники. Педагогические коллективы принимали и поддерживали данную установку. Прежде всего это относилось к учителям-предметникам, преподававшим математику, физику или химию («физики» доминировали над «лириками», — сказали бы в шестидесятых годах). Почтительное отношение к «физике», к «точным наукам» школьник встречал и дома. Оно было составной частью тогдашнего конформизма — обывательскинародного мышления — и приобрело высшую силу после 1948 г., когда Советский Союз создал свою атомную бомбу. Пользуясь словарем Мартина Хайдеггера, можно сказать, что страна пребывала тогда в состоянии «преклонения перед технонаукой».
Преклонение имело любопытный побочный эффект. Складывалось убеждение, что гуманитарные предметы должны преподаваться по формату инженерных и естественно-научных: предельно однозначно, методично и строго. Раньше всего это было отнесено к преподаванию языка, к филологической культуре.
В конце сороковых годов неписаной всеобщей нормой для средней школы стало удовлетворительное владение литературным языком. За выполнение этой нормы преподаватели языка и литературы боролись с методичностью «технарей» и с той народнической энергией, которая и в дореволюционной, и в советской России стояла за борьбой с неграмотностью.
Школьное обучение начиналось с чистописания и завершалось выпускным сочинением.
Сочинение было своего рода священнодействием: первым в ряду экзаменов, результат которого (а он делался известным уже через пару дней) определял всё последующее поведение экзаменуемого. Грамматическая и даже стилистическая ошибка стоила многого: лучше было забыть точную формулировку одного из законов Ньютона, чем допустить некорректность в употреблении деепричастного оборота.
Но написать хорошее сочинение по литературе нельзя без знания самой литературы. И учащиеся послевоенной средней школы (претенденты на «золотую медаль» прежде всего) хорошо это понимали.
В итоге выходило, что конформистское доминирование «физиков» вовсе не гасило насущного интереса к «лирике».
Старшеклассников 40-50-х гг. никак нельзя было назвать «филологическими технарями». Это были достаточно ответственные и увлеченные литературоведы.


295
Школьная программа по литературе занимала важное место в их борьбе за успех и отнюдь не была бедна.
Несмотря на многие идеологические купюры, она была почтительной в отношении классического наследия — отечественного и зарубежного. Программа предполагала знакомство с сочинениями Державина, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Гончарова, Некрасова, Островского, Толстого, Чехова. Далее следовали Горький, Маяковский, Серафимович, Фадеев, Федин, Шолохов.
Боюсь, что знакомство школьников с «золотым фондом» русской словесности в пятидесятые годы было куда более основательным, чем сегодня.
Любопытны рекомендательные списки для чтения, которые выдавались перед летними каникулами. Они включали в себя и «литературу народов СССР» (перед самой войной появилось великолепное издание поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» в переводе Ш. Нуцубидзе), и литературу зарубежную (Стендаль, Бальзак, Диккенс). Рекомендуемые тексты делились на обязательные и дополнительные (для отличника, претендента на медаль, обязательными являлись оба списка). В дополнительную литературу попадали и такие, например, сочинения, как «Преступление и наказание» Достоевского, «Исповедь» Толстого и вересаевские «Записки врача».
Основательное знакомство с Маяковским входило в тогдашнюю молодежную культуру и подчас было удивительным. Блока должен был знать тот, кто хотел блеснуть и понравиться, а Есенин распространялся подпольно, зачастую будучи переписанным от руки (рискну утверждать, что это был первый в Союзе «самиздат», пусть предельно малотиражный).
Существенно далее, что чтение книг в военные и послевоенные годы было признанным главным развлечением молодежи. Ни кинозал, ни эстрада не могли конкурировать с библиотекой, а главное — с любым и всяким местом, где можно было сесть, положив книгу на стол или на колени. И от чтения не отвлекал ни телевизор, ни мобильник. Книга была атрибутом досуга, главным реквизитом свободного времени.
Развлекательной литературы в точном смысле слова было немного, но зачитывалась она до дыр. Из рук в руки передавались Валентин Катаев и Аркадий Гайдар; становились в очередь за Этель Лилиан Войнич и Джеком Лондоном; подолгу ждали сатиру И. Ильфа и Е. Петрова.
Но наибольшим признанием пользовались рассказы о приключениях и путешествиях. Фантазии Жюля Верна, замечательная проза В. К. Арсеньева («Дерсу Узала»), биографии Пржевальского, вышедшие из-под пера А. Н. Зеленина (1900) и С. И. Хмельницкого (1950, серия ЖЗЛ), книга А. С. Яковлева «Жизнь и приключения Рональда Амундсена» увлекали многих и порой определяли выбор профессии.
Не могу не заметить, что интерес к путешествиям и приключениям компенсаторно фиксировал одну из главных тягостей военного и послевоенного времени — отсутствие свободы перемещения.
«Философы-шестидесятники» ..


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
296 В одних случаях это была просто прикрепленность к месту работы и проживания (колхозы и оборонные предприятия); в других — вынужденность самого срочного перемещения из одного места в другое. И конечно сама скудная, стесняющая, повторяющаяся и, наконец, рутинно-изнурительная повседневность эвакуации.
Молодые сердца рвались на простор, к рискованным и трудным, но свободно выбранным перемещениям. Это устремление подпитывалось суровой романтикой Заполярья, которую предъявили тридцатые годы (вспомним о ледоколе «Челюскин», о подвигах летчиков-спасателей, первых Героев Советского Союза; о перелетах «через Северный полюс в Америку»). Романтика Заполярья будет долго влиять на юношеский «круг чтения».
* * *
Не могу не задержаться на феномене, который давно уже привлек внимание литературоведов, но пока, насколько мне известно, не интересовал философов. Самой читаемой книгой подростков и юношей сороковых — пятидесятых годов был роман Вениамина Каверина «Два капитана» (1938-1946), произведение, удивительное по смыслоемкости и богатству политических и социокультурных ассоциаций.
Жизнь главного героя романа, летчика-полярника Сани Григорьева, выстроена как цепь приключений. При этом ключевыми — такими, к которым приходится снова и снова возвращаться, — оказываются приключения детства, отрочества и юности. Идентификация с Саней-подростком задана читателям всех возрастов и легче всего удается молодым.
Роман Каверина, далее, по-молодому проективен. Суть проекта (если угодно, телеология романа) четко определена и предъявлена. Она в исполнении девизанорматива: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!»
Перед нами перевод известной сентенции английского поэта Альфреда Теннисона, выгравированной на кресте, который был поставлен в память о погибшей экспедиции Роберта Скотта, направлявшейся к Южному полюсу.
В романе Каверина эпитафия полярникам-первопроходцам получает особую смысловую акцентировку. Во-первых, она становится девизом профессии как подвига. Во-вторых, делается девизом всякого ответственного исследования.
Саня Григорьев как летчик-полярник занят не только работой по обеспечению народно-хозяйственных (в годы войны — оборонных) нужд. Выполняя ее добросовестно и самоотверженно, он постоянно держит в поле зрения еще и свою особую, исследовательскую задачу. Он изучает географию Северного морского пути и драматичную историю его освоения. Именно такова профессия Григорьева в профиле приключения, которым захвачен юный читатель.
В этом профиле, в увлекательном сюжетном построении романа, девиз Теннисона — Каверина оказывался созвучным тому культу просвещения, знания и науки, который утвердился к концу 40-х гг. Ни сам герой романа, ни его молодой читатель не только не удивились, но, пожалуй, и восхитились бы, увидев слова


297
«Бороться и искать, найти и не сдаваться!» на здании научно-исследовательского центра, института, университета.
Но и это еще не всё. Как мы помним, в романе «Два капитана» речь идет о научном открытии, которое было ликвидировано вместе с добрым именем самих открывателей (капитана Татаринова и его команды). Последние оказались невинно осужденными, искусно подведенными под ложные, сфабрикованные обвинения, которые представил двоюродный брат капитана Татаринова, школьный директор Николай Антонович Татаринов («Татаринов-младший»). Ключевой задачей Сани Григорьева стало возрождение самой правды открытия. Именно в этом главное напряжение его полярного исследования, которое поначалу терпит жестокое поражение. Требование «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» получает предельную остроту и категоричность, замыкаясь на финальную максиму: «Мало бороться за истину и найти ее, надо еще не сдаться под натиском умело организованной лжи — не отступить и мужественно искать новых доказательств».
Послевоенного школьника, нацеленного на получение высшего образования (школьника, которого я пометил понятием «золотой медалист»), роман Каверина готовил к встрече с жесткими социальными испытаниями. И став студентом, школьник убеждался в справедливости каверинского предупреждения.
Конец сороковых — начало пятидесятых годов — время уродующего и растлевающего идеологического давления на науку. Его эталонным выражением стала «лысенковщина». После уже упомянутой мною сессии ВАСХНИЛ (июль 1948) шельмование и преследование генетиков, учиненное при прямом потакании партийного руководства страны, удушающе воздействовало на всю систему образования и научно-исследовательских институтов.
И вот удивительные совпадения.
(а) Прототипом Сани Григорьева был ученый-генетик Михаил Лобашёв8. По свидетельству В. А. Каверина (вспомним девиз Теннисона — Каверина), его отличало «упорство и удивительная определенность цели»9. Встреча с Лобашёвым в середине тридцатых годов стала запалом к работе над «Двумя капитанами»10.
(б) В 1948 году писатель приступил к написанию трилогии «Открытая тетрадь», герои которой, советские эпидемиологи, открывающие пенициллин, могут считаться прямыми преемниками Сани Григорьева. В трилогии сохранится и тема восстановления доброго имени исследователя.
Но только ли об исследователе (полярном первопроходце или ученом) думалось молодому читателю романа Каверина? Нет, образ человека, несправедливо обвиненного и погибшего в Заполярье, в конце сороковых — начале пятидесятых годов отсылал к куда более широкому понятию реабилитации. Он заставлял
[ФИЛОСОФЫ-ШЕСТИДЕСЯТНИКИ»..
См.: Александров В. Я. Трудные годы советской биологии. Записки современника. СПб.: Наука, 1993. С. 151-157.
Каверин В. Собр. соч. Т. 1. М.: Художественная литература, 1980. С. 293.
См.: Свирский В. Откуда вы, герои книг? (Очерки о прототипах). М.: Книга, 1972. С. 78.


298 думать о лагерях за полярным кругом, например о Воркуте, страшном географическом символе — месте, где размещался один из самых крупных ИТЛ11.
й Роман «Два капитана» вполне мог бы иметь подзаголовок «Реабилитация
О капитана Татаринова», и тогда сама Арктика из романтического края героев преО вратилась бы в край заключенных, которым грозит смерть. Подобные ассоциа2 ции могли возникнуть (и возникали) у сотен тысяч молодых читателей. Ведь если принимать во внимание большие семьи (то есть семьи, включающие в себя дедов и бабушек, отцов и матерей с их братьями и сестрами), то число молодежи, задетой сталинскими политическими репрессиями, в 40-50-х гг. было никак не меньшим.
Сражение Сани Григорьева с прохиндеями заканчивалось, как мы помним, полной его победой. Молодой читатель торжествовал вместе с героем книги, и именно в этом состоял главный ее эффект. Множество подростков и юношей укреплялось в своей надежде на реабилитацию и амнистию, которая к концу войны была повсеместной. Можно сказать, что роман Каверина делал их на какой-то момент людьми, которые уже в середине сороковых годов ожидали XX съезда и «оттепели». И конечно же, он (роман) сближал по образу мысли с демобилизованными «лейтенантами ВОВ». Вслушаемся: разве замечательный девиз «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» не выражал — и притом точнейшим образом — этоса этих родившихся на полях войны протестантов и стоиков?
* * *
Посмотрим теперь, с каким представлением о философии мы, выпускники советских школ, готовились к поступлению на философский факультет.
Важным фактором формирования склонности и интереса к философии была художественная литература: отечественная и зарубежная (Мераб Мамардашвили рассказывал, например, что в философию его привел Стендаль).
Знакомство с философским наследием, как правило, было случайным. «АнтиДюринг» Ф. Энгельса то и дело оказывался первой философской книгой, и она нравилась. Затем обычно следовала работа «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии», которая, слава богу, направляла прямо к философской классике. Русских переводов Фейербаха в те годы еще не было. Основное, с чем знакомились будущие студенты философского факультета, — это многотиражное издание Гегеля. Многие читали его основательно (я, например, к 10-му классу просмотрел все три тома гегелевской «Эстетики» и поступал на факультет с намерением именно эстетикой и заниматься).
Несомненно, уже в то время в поле зрения будущих студентов попадали тексты Маркса. Встречались случаи удивительные. Я знал двух людей, которые в школьные годы прочли все три тома «Капитала». Первый — это Г. П. Щедровицкий, второй — Г. С. Батищев.
Знаменитый Воркутлаг, учрежденный в год первой публикации романа Каверина (1938) и содержавший (в 1943 г.) 73000 заключенных.


299
Над ленинским «Материализмом и эмпириокритицизмом» корпели немногие, но всем была знакома четвертая глава «Краткого курса истории ВКП(б)» — глава, автором которой, по-видимому, всё-таки является Сталин (в 40-50-х гг. это считалось несомненным).
Философский текст, предложенный вождем, почитался и нравился — привлекал своей простотой и доходчивостью. Вместе с тем (и это важно подчеркнуть) он воспринимался как популярная аннотация какого-то скрытого от нас, масштабного, глубокого и непременно систематизированного учения, которым владеют только члены высшей марксистско-ленинской ложи. В ложу входят идейные вожди партии, руководители международного коммунистического движения и проверенные титулованные ученые.
Гадание над содержанием этой эзотерии (а приобщение к ней каждому из нас казалось его особой, даже исключительной миссией) сопровождалось взлетами совершенно доморощенных, но достаточно дерзких фантазий. Я, например (стесняясь и опасаясь, в секрете от всех), немало размышлял над вопросом: «А что будет после коммунизма?» Размышление было совершенно романтическим и включало в себя, помнится, некоторые проекты, заимствованные из толстовства. Поступив на философский факультет МГУ, я, к удивлению своему, встретил еще трех студентов, которых в их школьные годы преследовала эта же крамольная тема.
Как же встретил нас философский факультет?
* * *
Одобрительное, а порой и восторженное отношение к дискуссии 1954 г. в публикациях последнего времени повело к появлению своего рода мемориальных идиллий. Появились ностальгические тексты, у читателей которых может сложиться впечатление, будто тон в преподавании задавали в ту пору такие достойные лица, как Валентин Фердинандович Асмус, Павел Сергеевич Попов или Михаил Федотович Овсянников. Эти профессора и доценты несомненно заслуживают добрых воспоминаний. Последнее, однако, не должно заслонять того обстоятельства, что в 40-50-х гг. они были, что называется, явлением эксклюзивным. На факультете доминировали кафедральные уродцы, которые упорно и методично готовили из студентов марксистов-начетчиков, доносителей и людей, умеющих штамповать идеологические ярлыки.
В год моего поступления в МГУ (1952) на всех курсах было проведено по несколько семинаров, посвященных убогой сталинской брошюре «Экономические проблемы социализма СССР». В канун выборов в Верховный Совет СССР студентов поголовно мобилизовали на агитационную работу, главной задачей которой было разъяснение решений XIX съезда партии, рекордных по степени директивной казенщины. Мне известны случаи, когда студенты длительное время имитировали косноязычие, чтобы избежать пропагандистских перегрузок (и, не могу не добавить, действительно зарабатывали себе дефект речи).
«Философы-шестидесятники». .


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
300 Легенда о «врачах-убийцах», запущенная в январе 1953 г., разожгла подозрительность. С особым тщанием отслеживались возможные рецидивы космополитизма — их усматривали, например, в живом интересе к истории западноевропейской философии. Списки соответствующей литературы, рекомендуемой для ознакомления, были решительно сокращены. Уже в 1949 г. запретили кружоксеминар по изучению немецкой философии, которым руководил М. Ф. Овсянников. Бывшие участники семинара были поставлены под особое наблюдение. Руководители дипломных и курсовых работ доверительно советовали студентам не увлекаться цитатами из Маркса и Энгельса и непременно уравновешивать их ссылками на Ленина и Сталина. Интенсивное изучение иностранных языков стало выглядеть как подозрительное занятие.
Смерть Сталина (и даже XX съезд партии) не привела к коренному изменению обстановки.
Василий Сергеевич Молодцов, декан факультета в 1953-1967 гг., пребывал в неизбывном ужасе от решений XX съезда, переживал приступы ксенофобии и был убежден в том, что контакты философов, особенно молодых, с конкретными науками должны находиться под постоянным идеологическим досмотром. Где-то осенью 1954 г. подвыпивший Александр Зиновьев бросил в лицо факультетскому Ученому совету реплику, которая облетела страну: «На нашем факультете на голову студента уже с первого курса надевают презерватив, чтобы он, не дай-то бог, не заразился научным мышлением».
Обстановка на факультете оставалась тягостной. Никакого замысла обновления, никакого ожидания перемен у младшей поросли будущих философов-шестидесятников не было. Многие задумывались о смене профессии.
Остепененные преподаватели, пребывавшие в положенном им возрасте отцов, мало сказать, не пользовались авторитетом — они не вызывали доверия. Только принимая во внимание это внутрифакультетское отчудение от поколения отцову можно понять, каким событием стало явление таких учителей, как Ильенков и Зиновьев. Оба талантливы, оба молоды и открыты, за обоими неоспоримый авторитет, а именно — участие в войне и проверка войной. «Отцы-братья», да еще и харизматики! Столь благое сочетание могло быть только редкой случайностью, говоря по-другому — чудом. Случайностью, которая убедительно доказывает, что она запрошена, востребована; говоря по-другому — судьбой.
Ильенков и Зиновьев защитили новаторские по характеру диссертации. Обе были посвящены теме абстрактного и конкретного в «Капитале» Маркса, обе наводили на мысль о том, что Маркс велик, по сей день методологически значим, а вот продукция ленинско-сталинской школы — завоевание сомнительное.
За этим стоял принципиально новый подход к критике догматизма. Акцентируя научные и научно-методологические достоинства Маркса, Ильенков и Зиновьев, если следовать их логике до конца, позволяли считать догмой любые утверждения, предъявляемые от лица марксизма, но не выдерживающие проверки на научность. Но и это еще не всё. Зачинатели «философской оттепели» вынесли на такую


«Философы-шестидесятники» ..
проверку не какую-либо частную декларацию или формулу, а вопрос о предме- 301 те философии и при этом считали первоочередной задачей разработку теории познания.
До смерти Сталина не существовало понятия «марксистского наследия». Весь марксизм, начиная с «Коммунистического манифеста», трактовался как учение, которое не уходит в прошлое, а живет и корректируется мудростью своего сегодняшнего корифея. С идеями Маркса и Энгельса советские студенты знакомились в курсах сталинской истории ВКП(б). Таково было необходимое и существенное выражение догматизма.
Смерть Сталина не могла не поколебать этого положения дел. Всё учение классиков марксизма теперь лежало в прошлом. Живого классика больше не было. Марксизм попадал под правила обращения с научным и культурным наследием, и к философии марксизма это относилось прежде всего.
Инициаторы «московской философской оттепели» увидели и хорошо поняли данную ситуацию. Прежде всего это относилось к Э. В. Ильенкову. Марксистская теория познания, как он ее понимал, сразу получала компетентную, гуманитарно квалифицированную историко-философскую проработку.
В стремлении применить к марксизму историко-философскую культуру обращения с наследием Ильенков не был одинок. Именно в 1954-1955 гг. Т. И. Ойзерман прочел лекционный курс о политических и философских взглядах К. Маркса и Ф. Энгельса, предельно свободный от повсюду еще бытовавших истпартовских канонов и разработок.
В факультетском обсуждении предмета и миссии философии было два ключевых события. Первое — это дискуссия на Ученом совете в мае 1954 г., инициаторами которой стали Э. В. Ильенков и В. И. Коровиков (опять-таки демобилизовавшийся «лейтенант ВОВ»). Она замыкалась, ни много ни мало, на основной вопрос философии, как его определяет марксизм. Вторым событием стала защита кандидатской диссертации А. А. Зиновьева на кафедре логики (сентябрь 1954 г.). Развернувшаяся здесь острая полемика была стянута к вопросу о диалектике как методе восхождения от абстрактного к конкретному и вопросу о значимости этого метода для конкретных научных теорий12.
И «Тезисы» Ильенкова — Коровикова, и выступления Зиновьева вызвали еще небывалый интерес аспирантов и студентов. Он не угас и позже, когда дискуссия была осуждена, а ее инициаторов отстранили от преподавания, наклеив на них ярлык «гносеологов». Полемика ушла в студенческие группы, и в ней, как я уже упомянул, стало складываться долгосрочное неформальное сообщество. Вновь образующиеся кружки и собрания «ильенковцев», «зиновьевцев», «щедровитян» (по фамилии Г. Щедровицкого) при всех концептуальных разногласиях — как покажет время, совсем не шуточных — позиционировали себя в качестве стойких союзников в противостоянии факультетскому официозу. Вся
12 См.: Гусейнов А. А. Философия шестидесятников... С. 248.


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
302 молодежь чувствовала себя в обновляющемся проблемном поле, о чем Лев Науменко, живой участник событий, на мой взгляд, лучший из биографов Э. В. Ильенкова, на закате XX в. скажет так: «Одних он “перепахал”, других — “заразил”, третьих — “подстегнул”».
Как я уже сказал, время факультетской дискуссии о предмете философии стало для меня временем «второго рождения», «metanoia», «мыслеперемены». Осенью 1955 г. Б. И. Шрагин привел меня в дом к Ильенкову, отношения с которым вскоре стали дружескими. Я, студент-четверокурсник, угодил в эпицентр философского обновления.
Нелегко найти язык для выражения того, как мы переживали и осознавали тогдашние события.
В начале 80-х гг. я занялся историей немецкой религиозной реформации и немало внимания уделил жизни и учению молодого Мартина Лютера — католика-диссидента, пришедшего в богословие с сурового фронта монашеской аскезы и возглавившего в Виттенбергском университете группу теологов «самостоятельной мысли»13. К немалому моему удивлению, я увидел многоплановую перекличку между опытом этого первого поколения лютеран («мартиниан») и опытом, через который прошли «ильенковцы» и «зиновьевцы». Многие понятия, наработанные для XVI в., просто напрашивались на разъяснение профессиональных исканий преподавателей, аспирантов и студентов философского факультета МГУ в канун хрущевской «оттепели».
Дело, затеянное Ильенковым, Коровиковым и Зиновьевым, я склонен определять как попытку философской реформации марксизма. Над их начинанием смело можно было бы поставить ренессансно-реформаторский девиз «Ad fontes!» («Назад к истокам!»). Это безоговорочно справедливо в отношении Эвальда Ильенкова (1924-1976), ключевой фигуры тогдашнего идейного брожения. С решительностью и энергией, отличавшей экзегетиков-евангелистов XVI в., Ильенков обратился к первомарксизму. За пару лет до XX съезда партии, призвавшего к восстановлению ленинских норм жизни, он призвал вернуться к Марксовым нормам мышления. Самым точным словом для обозначения его позиции мог бы быть термин из протестантского экзегетического словаря — неоортодоксия. Разъясняя данное выражение, надо непременно вспомнить парадоксалистски-диалектическую формулу, отвечавшую образу мысли молодого Лютера: ортодоксия против догмы. Эта странная оппозиция подспудно присутствует во многих течениях марксистского ревизионизма, но, пожалуй, наиболее слышна именно в философских спорах, начавшихся в нашей стране после смерти Сталина.
И конечно же, едва ли не всякий «ильенковец» вскрикнул бы от радостного изумления, если бы ему в руки попала вдруг литература, рассказывающая о том, как появился и работал раннепротестантский принцип «sola scriptura» («только
См. подробнее: Соловьев Э. Ю. Молодой Лютер и его Виттенбергские тезисы. Часть первая // Вопросы философии. 2018. № 12. С. 102-110.


303
через Писание»). Подтверждение от Маркса и задействованной им философской классики (и только оно) имело для Эвальда Ильенкова значение священной санкции. Можно добавить, что в дискуссиях, которые случались в его доме, тексты Спинозы или Гегеля приобретали порой вид и характер Ветхого Завета, тексты Маркса — Завета Нового, а сочинения Ленина — вид и характер апостольских посланий. До этого же уровня почитания подымались порой Энгельс, Лукач и Деборин.
Маркс Ильенкова — мыслитель, стоящий выше любых авторитетов, — требовал, чтобы его читали самостоятельно. Человек редкой литературной одаренности, Ильенков — и письменно, и изустно — предъявлял высокие образцы такого чтения, увлеченного и увлекательного. Более того, ему удавалось, развивая мысль Маркса, говорить как сам Маркс (и это же можно было сказать относительно Ильенкова и Гегеля). Преподаватели, аспиранты и студенты, посещавшие замечательные семинары, которые вел Эвальд Васильевич, оказывались внутри дискурса, вызывающе отличного от ленинско-сталинской догматики, которую им приходилось штудировать. В свете речевого поведения и самой личности Ильенкова она (догматика, недостойная уже называться ортодоксией) смотрелась как марксизм, отчужденный от Маркса, и как принудительно заданная «превращенная форма» самой философии.
Это было настоящим экзистенциальным открытием, которое, однако, не могло обнадеживать и радовать. Официальная догматика, распознанная как анонимная, идеологически принудительная сила, обескураживала и порождала сомнение в эффективности любых рациональных доводов. Знаменательно, что лично для Ильенкова сама дискуссия, одним из инициаторов которой он оказался, стояла, по-видимому, под знаком этой социально предопределенной безуспешности.
В момент обсуждения «Тезисов о предмете философии» я еще не был близко знаком с Эвальдом Васильевичем. Однако мне известно (известно, как говорится, «из первых рук»), что его состояние в те дни было удрученным и что вел он себя стоически.
Я навсегда запомнил выражение лица Эвальда Ильенкова в момент, когда ораторы факультетского Ученого совета предъявляли ему свои обвинительные вердикты. Это был лик — лик мыслителя-мученика, осмеиваемого толпой «не ведающих, что творят».
В 1954 г. омолаживающая дискуссия о предмете философии не могла, пожалуй, вспыхнуть нигде, кроме философского факультета МГУ. Вместе с тем, ошибется тот, кто поставит эту дискуссию в зачет, в заслугу факультету. Факультет как учреждение просто проморгал ее, а затем учинил запоздалую пугливую расправу над ее инициаторами.
Еще меньше оснований вменять в заслугу факультету распространение идей, родившихся и высказанных в ходе дискуссии. Идеи транслировались в формате слухов, вопреки факультетским предохранительным мерам, — наскоро, полулегально, а в наиболее сохранном виде — вместе с выпускниками факультета,
«Философы-шестидесятники». .


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
304 по распределению прибывавшими в разные места. Какое-то кафедральное понимание и признание они получили лишь к концу пятидесятых годов — лишь после XX съезда партии, вызвавшего оживление научных и образовательных учреждений, политпросвещения и издательских редакций.
В стенах факультета проект философского обновления лишь чудесным образом родился. Теплицами же, где он выжил и начал осуществляться, стали, например, Институт психологии при Министерстве образования, философский факультет Ростовского университета, кафедра философии в Университете Алма-Аты.
Но главная делянка, сколько-то защищенная от догматических заморозков, находилась на Волхонке, 14, — в здании, где помещался Институт философии АН СССР и редакция его печатного органа, журнала «Вопросы философии».
* * *
Шестидесятые годы для меня — это прежде всего «Вопросы философии», а поколение шестидесятников — прежде всего их удивительный редакционный коллектив.
Два года, последовавших за XX съездом партии, оказались временем перехода журнала с шестиномерной на двенадцатиномерную систему. Воспользовавшись этой перестройкой, тогдашний ответственный секретарь редакции М. И. Сидоров (бывший офицер-фронтовик) сделал всё возможное, чтобы ввести в ее состав способных аспирантов и выпускников философского факультета МГУ. В 1955-1965 гг. за редакционными столами «Вопросов философии» оказались А. Л. Субботин, И. В. Блауберг, И. Т. Фролов, М. К. Мамардашвили, Н. И. Лапин, Н. Б. Биккенин, Б. М. Пышков, И. Б. Новик, В. М. Садовский, А. П. Огурцов — молодые люди, которые узнали и профессионально признали друг друга еще до прихода в журнал — в ходе факультетской дискуссии о предмете философии14.
Мне (я был принят на редакторскую работу осенью 1957 г., сразу по окончании университета) никогда позже не доводилось пребывать в коллективе со столь высоким индексом талантливости, увлеченности, смекалки и сплоченности.
Что же последовало за этим радикальным кадровым обновлением? Вызвало ли оно решительное изменение самой журнальной продукции, отозвавшееся затем в философских исследованиях и в преподавании диалектического и исторического материализма? Сделались ли «Вопросы философии» хоть сколько-нибудь подобными «Новому миру» А. Твардовского по силе влияния на советскую интеллигенцию?
14 Сегодня все они хорошо известны российскому философскому сообществу. Почти о каждом существует литература. В справке нуждаются, пожалуй, лишь Н. Б. Биккенин и Б. М. Пышков. Оба с середины 60-х гг. работали в аппарате ЦК; оба немало сделали для подготовки перестройки. Н. Б. Биккенин (1931-2007) был последним редактором журнала «Коммунист», и именно ему (вместе с О. Р. Лацисом) довелось оповестить страну и мир о самоликвидации КПСС.


«Философы-шестидесятники». .
Или подобными «Вопросам литературы» середины 60-х гг. по характеру их воз- 305 действия на литературоведение? Или — таким же приютом и символом «шестидесятничества» (в философии), каким журнал «Юность» стал для молодого поколения поэтов, прозаиков, эссеистов?
На все эти вопросы приходится, к сожалению, ответить отрицательно. Центральный журнал не сделался (и не мог сделаться) успешным авангардом философской оттепели, поскольку силы догматического противостояния на этой идеологической площадке были еще исключительно велики.
XX съезд партии застал на посту главного редактора «Вопросов» М. Д. Каммари — второразрядного представителя «сталинской философской гвардии», утвердившейся в расстрельные 30-е гг. Своим высоким положением Каммари был обязан паре брошюр, разъяснявших марксистско-ленинское понимание роли личности и масс в истории. Брошюры эти представляли собой панегирики, в которых, можно сказать, вся теория общественно-экономических формаций редуктивно замыкалась на личность великого Сталина. Доклад, зачитанный Хрущевым на XX съезде, просто растаптывал эти тексты Каммари вместе с их автором15. Если бы этого не случилось, М. И. Сидорову вообще едва ли удалось бы провести решительное омоложение редакции.
В 1960 г. в кресло главного редактора «Вопросов философии» надолго сел академик М. Б. Митин — бывший сталинский фаворит, активный проводник партийно-идеологических чисток середины 30-х гг. Перед нами он предстал как крепко ушибленный догматик, уже никогда — даже в брежневское время — не позволявший себе поверить в сладкую грезу о масштабном возврате к прошлому. В обращении с подчиненными был тактичен, в работе с редколлегией домогался консенсуса и реалистических компромиссов. Об авангардной роли Митина в осуществлении «философской оттепели» не могло быть и речи.
Нельзя не отметить еще и следующее: в редколлегии «Вопросов философии» (на их «верхнем этаже») до 1970 г. «философов-шестидесятников» просто не было16. Редколлегия (те, кто участвует в принятии решений) и редакция (те, кто делает журнал и живет им повседневно) были поколенчески разделены — противостояли друг другу «по возрасту и по складу ума».
Таковы были преднайденные условия, в которые попала вновь собранная редакционная команда.
Данное обстоятельство тщательно замалчивалось. Однако где-то в начале 1957 г. Эвальд Ильенков поместил в стенной газете Института философии (впоследствии легендарной) рисунок убогого человека, взошедшего на трибуну. На Каммари он походить не мог (Каммари был горбун). Но и ни за кого другого человека этого принять было невозможно, потому что рисунок сопровождался примерно таким стишком: «Знаток первичности — вторичности, / С трибуны этой я сейчас / Вам расскажу о роли личности. / Тьфу, извиняюсь, ... роли масс».
Исключение составлял лишь И. Т. Фролов, в 1959 г. вошедший в редколлегию, так сказать, автоматически — в качестве нового ответственного секретаря редакции.


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
306 Решающую роль в ориентации этого — в общем-то, совершенно кружкового по духу — объединения играли представления, сформированные в аспирантско-студенческой среде конца пятидесятых годов.
Все мы, если говорить коротко, исповедовали понятие философии как строгой науки, способной, с одной стороны, оспаривать теоретически сомнительные идеологические штампы, с другой (это немаловажно) — свободной от комплекса неполноценности в отношении физики, биологии или политической экономии.
Понятие философии как строгой науки в нашем толковании конечно же весьма отличалось от понятия, предъявленного Э. Гуссерлем или Ф. Брентано. Оно опиралось на противопоставление идеологии и науки, как оно было очерчено в «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса, а также на концепт «научности», наработанный просвещением. Сопряженное с нашим — еще юношеским — оккультным отношением к образованию и науке, это понимание философии позволяло искусно обыгрывать сам двойственный статус журнала, который был в ту пору и одним из партийных («правдистских») изданий, и одним из органов Академии наук. Авторитет партийного издания использовался для повышения ответственности за теоретическое достоинство публикаций; авторитет академического — для давления научного дискурса на партийно-идеологический язык.
Историки отечественной философии советского времени часто сетуют на то, что в 60-е гг. живые, новаторские, провокативные публикации появлялись в этом издании крайне редко. Но кто посчитал, сколько демагогических, вульгарных, обскурантистских публикаций, завизированных порой самыми высокими авторитетами, блокировала тогдашняя редакция? Кто измерил энергию редакционного противостояния в отношении настоящей «Вандеи догматиков», которая после XX съезда вызревала в советской кафедральной философии и философски профилированном политпросвете?
И разумеется, молодая редакция делала всё возможное, чтобы стимулировать «новые идеи», привлекая для этого аргументацию Просвещения и отыскивая всё новые подсказки в марксистском теоретическом наследии.
С признательностью и восхищением вспоминаю в этой связи почти тридцатилетнее подвижничество Г. С. Гургенидзе — офицера-фронтовика старшего поколения, воевавшего с 1941 по 1944 г.
Геннадий Сардионович был прозелитом Л. С. Выготского и ценил его философски ориентированную психологию выше всего, что было сделано в советское время в самой философии. Из проблемного горизонта Выготского Г. С. Гургенидзе сумел ясно увидеть философский потенциал послевоенной отечественной психологии: не только А. Н. Леонтьева и С. Л. Рубинштейна, которые были прямыми преемниками Выготского, но и П. Я. Гальперина, В. В. Давыдова, В. П. Зинченко, Я. Н. Пономарева, а также оригинальной физиологической концепции Н. А. Бернштейна. Соответствующий комплекс публикаций, взлелеянных и отвоеванных Г. С. Гургенидзе, по праву может быть причислен к «золотому фонду» «Вопросов философии»: они по сей день интересны и эвристически значимы. По сути


307
дела, это была полноценная теория сознания, вмонтированная в проблематику психического.
Без всякого стыда за прошлое читаются сегодня многие статьи шестидесятых годов, выходившие под рубрикой «философские вопросы естествознания». Журнал (здесь надо поименно вспомнить И. Т. Фролова, Ю. В. Сачкова, И. Б. Новика, Ю. Б. Молчанова) терпеливо боролся за философское признание теории относительности и квантовой механики, а в деле реабилитации генетики постоянно опережал соответствующие публичные дискуссии.
Удивительным научно-публицистическим событием стали статьи М. А. Маркова, демонстрировавшие, что такое «сумасшедшие идеи в физике» (словосочетание, которое в ту пору впервые было легализовано). Марков предвосхищал парадоксалистски-катастрофическую парадигматику сегодняшней науки. Это было естествознание, от которого веяло «свободой продуктивного воображения» (в смысле Канта) и исследовательской свободой.
Вообще надо заметить, что в шестидесятнической практике журнала выражение «союз философии и естествознания» совершенно изменило свой смысл. Во времена Ленина — Сталина оно подразумевало философско-идеологический контроль над наукой, в описываемый же период — неумолимо работало на подчинение самой философии растущему (общественному и государственному) престижу естественных наук. Публикации «Вопросов» наносили чувствительные удары по апломбу еще господствовавшего (кафедрального, ленинско-сталинского) диамата и внушали его представителям робость «лириков» в отношении «физиков».
Но что самое существенное, укрепление «союза философии и естествознания» припирало к признанию интернационального (более того — космополитического) характера научных достоверностей. Неудивительно, что и существование мирового философского сообщества впервые стало ощущаться в связи с проблемой «нашего отношения к философски влиятельным ученым-естественникам».
Летом 1961 г. состоялось памятное обсуждение статьи Норберта Винера «Ученый и общество». Это был первый со дня основания журнала немарксистский текст из-за рубежа. Вопрос о возможности его публикации исследовался редколлегией на протяжении двух дней. Ю. К. Мельвиль и М. К. Мамардашвили выстроили аргументы в пользу незамедлительного издания десятистраничного эссе, вышедшего из-под пера «отца кибернетики». Тему вертели так и этак и наконец снесли одним ударом: «А кто может поручиться, что статейка эта не заслана нам Пентагоном?!» (Б. С. Украинцев). Тут бы, пожалуй, всё и кончилось, если бы не талейрановская находчивость тридцатилетнего И. Т. Фролова. В моей дневниковой записи его выступление звучит так:
Мы были свидетелями острого спора. У противников статьи понятные мотивы и доводы. Но как пересказать их самому Норберту Винеру? Думаю, выход тут один. С честностью ученых, с принципиальностью коммунистов мы должны предоставить
«Философы-шестидесятники». .


308
Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
проф. Винеру полную стенограмму нынешнего обсуждения, без каких-либо изъятий. Надеюсь, он сам сумеет оценить весомость наших «за» и «против».
Деваться было некуда: в положенный срок статья увидела свет. Именно эта публикация положила начало расширяющимся контактам журнала с инославными зарубежными учеными и философами. В 1964 г. редколлегия приняла А. Дж. Айера, в конце шестидесятых в журнале побывали Ж. Пиаже и Ж.-П. Сартр.
Рассказывая обо всем этом, нельзя не уделить особого внимания И. Т. Фролову (1929-1999).
Хрущевская «оттепель» была временем оживления коммунистических ожиданий. В этом формате работало продуктивное воображение комсомольцев-энтузиастов, авторов научно-популярной литературы, журналистов, писателей и поэтов. Иван Фролов исповедовал сциентистскую утопию коммунизма. Культ знания и науки, владевший послевоенным молодым поколением, стал выверенным мотивом и смысловым ядром его представления о будущем общественном устройстве. Коммунизм мыслился как общество наукоемкого производства, научно заданных технологий и научно доказанной хозяйственной и социальной политики. В дружеском кругу Иван, разойдясь, позволял себе напрямую мечтать о времени, когда Академия наук станет верификатором власти (на тогдашнем языке — признанным консультантом и экспертом ЦК). Вместе с тем он с предельной трезвостью воздерживался от декларирования подобных проектов в значении ну, хотя бы партийной «программы максимум». Научно верифицируемый коммунизм оставался сокровенным идеалом молодого Фролова. «Сверхзадачей», осуществление которой допускает любую отсрочку, но которая тем не менее является действующим стимулом «уже здесь и теперь». На мой взгляд, именно автономная «сверхзадача» питала удивительную целеустремленность Ивана Фролова и помогла ему, никогда не опускаясь до приспособленчества, совершить на редкость успешную партийную и журналистски-организаторскую карьеру.
В 1965 г. Иван Тимофеевич покинул «Вопросы философии», научно-публицистическая инертность которых стесняла и блокировала его всё более масштабные сциентистские замыслы. Оправдывая этот уход, он не скупился на самоосуждения и осуждение коллег. Говорил, что наша работа — это давно уже пустая трата времени, а «Вопросы» давно не справляются даже с задачами элементарного философского просвещения.
Фролова трудно было оспорить, и всё-таки, на мой взгляд, он был не вполне прав.
Позволю себе выразиться так: обновленной редакции «Вопросов философии» не удалось обратить читателя «в свою веру». Философское сообщество — по преимуществу кафедральное — еще оставалось далеким от убеждений, которые мы исповедовали и умели отстаивать.
Но нельзя упускать из виду другое немаловажное обстоятельство: шестидесятые годы были временем формирования новой творческой элиты философов.


«Философы-шестидесятники». .
На научно-публицистическом небосклоне появились незнакомые «философские 309 звезды», образующие, как это ни удивительно, «единое созвездие». Это были очень разные, но равно нестесненные оригинальные авторы, которые быстро завоевывали признание и известность.
К формированию этой творческой элиты обновленная редакция «Вопросов философии» была прямо причастна.
Прежде всего хочу обратить внимание на то, что «философскими звездами» вскоре суждено было стать некоторым из сотрудников редакции.
«Вопросы философии» могут считаться местом рождения системно-комплексного анализа. Основы этой методологической дисциплины, чрезвычайно влиятельной в 70-80 гг., да и сегодня еще подновляемой, заложили И. В. Блауберг, В. Н. Садовский и Э. Г. Юдин17.
В лоне внутриредакционных дискуссий вызрели первые заготовки замечательной книги Н. И. Лапина «Молодой Маркс». Будучи опубликованной в 1968 г., она выдержала три издания, увлекла тысячи читателей и в 1983 г. была удостоена Государственной премии.
Наконец, «звездой первой величины», усмотренной на философском небосклоне в 70-80-х гг., стал М. К. Мамардашвили. В 1957-1961 гг. он, будучи сотрудником редакции «Вопросов философии», завершал работу над кандидатской диссертацией «Гегель о формах познания». Именно тогда Мераб впервые увидел и свою следующую (долгосрочную) ключевую тему: анализ сознания в работах Маркса. В «Вопросах философии» появилась первая, посвященная ей публикация18.
Но главное участие редакции «Вопросов философии» в формировании новой творческой элиты заключалось, разумеется, в ее работе с авторами.
Публикация новаторского текста была нелегким делом. Можно вспомнить немало случаев, когда автор и редактор превращались в долгосрочных соратников по одолению редколлегии. При этом их плодотворное общение не прерывалось и тогда, когда статья отклонялась. Встречи и переписка продолжались. Многие авторы признавались впоследствии, что работа с редакторами «Вопросов» стала для них «второй аспирантурой».
Подготовка журнальных публикаций помогла, к примеру, Нелли Мотрошиловой определиться в новой для нее социологии знания19; Олегу Дробницкому — в его критическом интересе к историцизму; Борису Ерасову и Мариетте Степанянц — в поисках цивилизационного подхода к проблематике «третьего мира».
Блауберг и Садовский входили в штат редакции, а Эрик Григорьевич Юдин был зачислен в нее на полставки после освобождения (он был арестован по политическим мотивам уже
в хрущевское время). О зачислении Юдина ходатайствовал акад. Б. М. Кедров, а согласие на него дал акад. М. Б. Митин.
Мамардашвили М. К. Анализ сознания в работах К. Маркса // Вопросы философии. 1968. №6. Я имею в виду ее работы начала 70-х гг., которые содержали социокультурный анализ философии и науки Нового времени и быстро стали известными.


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
310 В постоянном контакте с редакцией находились сотрудники тогдашнего сектора диалектического материализма, возглавляемого В. А. Лекторским.
* * *
В конце 50-х — начале 60-х гг. кадровое омоложение претерпел и Институт философии РАН. Сюда пришло более десятка аспирантов и выпускников философского факультета МГУ, разбуженных и сплоченных дискуссией о предмете философии. Они образовали ядро наиболее увлеченных и творческих исследовательских групп. К концу 60-х гг. многие из них стали лидерами философского обновления.
Юрий Левада оказался основоположником отечественной социологии религии. Книга Олега Дробницкого «Понятие морали» стала первой монографией, достойной называться теорией этики. Генрих Батищев и Юрий Давыдов прорубили марксистское окно в философскую антропологию. Наль Злобин и Вадим Межуев, творчески интерпретировавшие Марксовы понятия «духовного производства» и «свободного времени», проторили тропу к философской культурологии. Сотрудники сектора, возглавляемого Владиславом Лекторским, нанесли серьезные удары по догматической аранжировке «ленинской теории отражения». Материалистическая эпистемология была поставлена на базис теории деятельности.
В Институте философии нашли пристанище и Ильенков с Зиновьевым, удаленные с философского факультета МГУ. Свой авторитет у молодежи они сохранили и упрочили.
Это вовсе не означало, однако, что они пользовались авторитетом у руководства института. В 1954 г. его партийная организация и Ученый совет сурово осудили дискуссию о предмете философии, состоявшуюся на философском факультете МГУ В 1955 г. Э. Ильенков обратился за поддержкой к Пальмиро Тольятти (руководителю итальянской коммунистической партии) и к видному болгарскому философу Тодору Павлову. У руководства возникло опасение, что нежелательная дискуссия о предмете философии может приобрести международный характер. Ильенков оказался под угрозой партийной расправы и увольнения; Зиновьев был поставлен под подозрение (на всякий случай).
Ситуация изменилась лишь после XX съезда партии.
В 1960 г. одновременно увидели свет монография Э. Ильенкова «Диалектика абстрактного и конкретного в “Капитале” Маркса» и «Комплексная логика» А. Зиновьева.
Но вот что существенно: именно с этого времени лидеры философского обновления, начавшегося в 1954 г., расходятся во взглядах. Ильенков продолжает работу над разъяснением «диалектической логики»; Зиновьев отказывается от этой затеи как от соблазна молодости и посвящает себя современным логическим исследованиям, которые в советской философии пренебрежительно причислялись к логике «формальной».
Размежевание Зиновьева и Ильенкова, прослеживаемое в его развитии, весьма интересно для сегодняшних споров и ориентаций. Оно предвосхищает оппозицию,


«Философы-шестидесятники». .
довлеющую в современной «западной философии». Я имею в виду противостоя- 311 ние англо-американской (аналитической) и континентально-европейской философской традиции (последнюю, на мой взгляд, можно предварительно определить как герменевтико-гуманитарную).
Логик Зиновьев достаточно определенно (настолько, насколько это дозволяли идеологические ограничения советского времени) обозначил свою причастность к аналитической традиции. Эвальд Ильенков до конца жизни сохранял верность «логике “Капитала”», но при этом двигался в герменевтико-гуманитарном направлении: сперва продумывал понятие идеального, затем — эзотерические проблемы философской педагогики, а в последние годы жизни проявлял заметный интерес к возможностям построения систематически-целостной эстетики.
Я думаю, полемика Ильенкова и Зиновьева могла бы дать очень многое, если бы им удалось ввести ее в режим взаимодополнительности (комплементарности). К сожалению, этого не случилось. Общение вчерашних офицеровфронтовиков делалось всё более конфликтным и в конце концов обострилось до нетерпимости.
* * *
Я довел мой мемориальный очерк до 1967 г., до момента моего ухода из журнала. Переступать за эту черту не входит в мои задачи. «Шестидесятники в шестидесятых» — таково заранее определенное временное пространство предложенных вам исповедальных свидетельств.
К концу 1967 г. редакция журнала, обновленная М. В. Сидоровым, уже сильно поредела и вскоре должна была совсем расточиться.
Мы покидали «Вопросы», хорошо усвоив неписаный нравственно-интеллектуальный кодекс своего поколения.
В замечательном докладе, который А. А. Гусейнов сделал 12 мая 2019 г. на юбилейном собрании Института философии РАН, он определялся как «этос шестидесятников».
Большой интерес представляет рассуждение Гусейнова о трех главных выражениях этого этоса, а именно:
— понимание занятий философией как высокой общественной миссии и изначально просвещенческая интенция ключевых философских текстов;
— нацеленность на высокий профессионализм и как следствие — возросшая компетентность и уважение к аргументации, с чем после XX съезда уже нельзя было не считаться;
— освобождение от карьерных амбиций, превышающих возможность заниматься философией.
Впереди нас ждал переломный 1968 г. Чем стали философы-шестидесятники, преступив этот исторический рубеж, — об этом, я думаю, лучше меня могут


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
312 рассказать свидетели последующих поколений, согласившиеся участвовать в настоящем издании.
Я же позволю себе лишь очертить данную проблему в итоговом размышлении, выполненном в формате «свободного разговора об установках и понятиях».
* * *
Пожалуй, самое существенное во всем ранее сказанном состоит в следующем: послевоенное братство отцов и детей («лейтенантов ВОВ» и «школьников-медалистов») — таково отношение поколений, которое сделало возможным важнейшее событие философских шестидесятых годов — дискуссию о предмете философии, случившуюся еще в 1954 г. В чем заключался основной импульс, который эта дискуссия послала в советскую философию? На мой взгляд, его можно определить как признание высшего авторитета К. Маркса, как «марксопочитание».
XX съезд не мог не породить решительного противопоставления марксизмаленинизма и сталинизма, и оно достаточно активно отстаивалось всеми интеллигентами-шестидесятниками. Но наряду с этим противопоставлением — в тылу его — существовала и завоевывала умы поначалу неуверенная, но потом всё более осознанная собственно философская позиция, а именно — противопоставление теоретического наследия Маркса ленинско-сталинскому образу мысли. Она оттачивалась и укреплялась вплоть до 1968 г. (до ввода советских войск в Чехословакию и взлета диссидентского движения). Затем, как правило, следовал отказ от марксизма и оригинальная проработка возможностей, открывавшихся в иных философских и социологических концепциях.
Последним всполохом «марксопочитания» было, на мой взгляд, оживление интереса к понятию «азиатский способ производства», которое овладело советскими историками и философами в конце шестидесятых — начале семидесятых годов20. За этим последовало отважное, но уже запоздалое теоретическое усилие сектора исторического материализма Института философии АН СССР, возглавлявшегося ветераном Отечественной войны В. Ж. Келле. Речь шла о возрождении глубинного и полного смысла Марксовой теории общественно-экономических формаций21. Плодотворная работа была пресечена на ее высшем подъеме, в 1975 г.
В литературе последних лет в характеристиках «философов-шестидесятников» всё чаще употребляется понятие неомарксисты. Попытаюсь разъяснить, как я понимаю данный термин.
И марксист, и неомарксист относятся к наследию Маркса как к живому, творческому учению. Различие между ними состоит в следующем. Марксист спрашивает
Самой читаемой из работ, которые вышли из-под их пера, надо признать книгу М. А. Виткина (Виткин М. А. Восток в философско-исторической концепции К. Маркса и Ф. Энгельса. М.: Наука, 1973).
См.: Бородай Ю. М., Келле В. Ж., Плимак Е. Г. Наследие К. Маркса и проблемы теории общественно-экономических формаций. М.: Политиздат, 1974.


«Философы-шестидесятники». .
себя: как Маркс оценил бы события — общественные образования, обществен- 313 ные процессы, — которые мы наблюдаем сегодня? Неомарксист добавляет к этому другой вопрос: как Маркс изменил бы свои суждения и оценки, даже, возможно, всю свою теорию, если бы знал нашу современность и имел представление об обусловивших ее социальных процессах, в которых сам марксизм как доктрина работал и использовался? Неомарксист допускает, что Маркса, как и любого мыслителя прошлого, можно понять лучше, чем он сам себя понимал. И как раз поэтому неомарксист не связывает себя школьно-направленческой причастностью к Марксу, позволяя себе соединять концепцию Маркса с другими философиями и даже ставить ее на базис других философий.
Некоторые из советских философов-шестидесятников, правда уже в 70-е и далее — в 80-е гг. пошли именно этим путем. Не теряя уважения и преданности в отношении Маркса, признавая его величайшим и незаместимым мыслителем XIX в., они встраивали свободно истолкованные Марксовы идеи во вновь открытые проекты философствования.
* * *
В годы начинающегося застоя движение от творческого освоения марксизма к неомарксизму и далее — к немарксистским философским ориентациям проделывают многие философы-шестидесятники. Я претерпеваю его в контакте, в сотворчестве с Мерабом Мамардашвили и Владимиром Швыревым.
В 1970-1971 гг. в «Вопросах философии» появляется публикация, известная у нас в России под названием «статья трех авторов»22. Н. В. Мотрошилова называет ее «одним из ярких философских документов советского времени» и напоминает об «огромном успехе этой публикации в 70-е годы»23.
Зачинщиком и основным автором философского бестселлера был Мераб Мамардашвили. «Он мастер, мы — всего лишь подмастерья», — говорили мы со Швыревым.
Статья решительно противостояла философскому официозу. Противостояла не только своим дискурсом (свободным, местами — предумышленно сложным), но и тем, о чем мы, ее создатели, отказались говорить.
Первая часть статьи появилась в 1970 г., когда страна отмечала столетие со дня рождения Ленина и тогдашний министр культуры Е. В. Фурцева грозила наказанием за всякую идеологически ответственную публикацию, не упоминающую об исторических заслугах вождя. В «статье трех авторов» имя Ленина отсутствовало
Мамардашвили М. К., Соловьев Э. Ю.> Швырев В. С. Классическая и современная буржуазная философия (опыт эпистемологического сопоставления) И Вопросы философии. 1970. №12; 1971. №4.
Мотрошилова Н. В. Отечественная философия 50-80-х годов XX века и западная мысль. М.: Академический проект, 2012. С. 269.


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
314 и не было ни одной ссылки на ленинские сочинения. «По умолчанию» Маркс признавался единственным «классиком марксизма».
Три автора с самого начала согласились в том, что философски значимым, но никогда всерьез не продумывавшимся компонентом Марксова наследия является анализ «предметных кажимостей», объективных видимостей, порождаемых экономической жизнью. Во втором и третьем томе «Капитала» они подведены под понятие «превращенные формы» (die verwandelte Formen). В публикациях 1968- 1969 гг. Мамардашвили предложил трактовку этого понятия, которую можно без оговорок считать неомарксистской. Применительно к «превращенным формам», намекал и подсказывал он, речь должна идти не о сознании, которое надстроено над бытием, «вторично» по отношению к бытию (такова догма марксистской гносеологии), а о сознании, встроенном в бытие.
В «статье трех авторов» отношение к сознанию, встроенному в бытие, стало критерием для оценки философских учений Нового времени (для критики всей эволюции «буржуазной философии», — иначе в ту пору просто нельзя было выразиться). Учения эти были разделены на две «философских формации»: «классику» и «современность». Первая, ключом к пониманию которой является Декартово cogito, упрекалось за неспособность разглядеть проблематику, обозначенную понятием «превращенных форм»; вторая (философия жизни, герменевтика, психоанализ) — за неумение рационально освоить эту проблематику. Состояние «современной буржуазной философии» трактовалось в итоге как проблемноцивилизационный вызов, обращенный к недогматическому марксизму. — Как комплекс задач, ожидающих его решения.
Важно, далее, что само наше противопоставление «классического» и «современного» («постклассического») было созвучно оппозиции «модерна» и «постмодерна», которая в ту пору только начинала обсуждаться во Франции.
«Статья трех авторов» вызвала небывалый интерес у молодого поколения советских философов. Многие мемориальные тексты свидетельствуют о том, что знакомство с ней оказывалось причиной радикальной мировоззренческой «мыслеперемены».
А как чувствовали себя сами авторы?
Завершив работу над статьей, мы увидели, что расстаемся с марксизмом. Мераб приступил к проработке оригинальной версии экзистенциальной философии. Владимир и я устремились... «вперед, к Канту!».
* * *
Тему философского поколения, просвещенного войной, я задал себе уже давно. Она родилась вместе со стихотворением, которое я сочинил четверть века назад и впервые опубликовал в Екатеринбурге, городе моих школьных лет24.
В озорном альманахе с причудливым названием «Дискурс Пи». См. также: Наш философский дом. М.: Прогресс-Традиция, 2009. С. 456.


Шинель
Э. Ильенкову и А. Зиновьеву
На факультете пропадали Послевоенные мальчишки, И пропадали их медали И их снобистские замашки, Но в раздевалке, где висели Послевоенные пальтишки, Вдруг появились две шинели — Шинели Эвальда и Сашки. Они по опыту отцы нам, Они по возрасту — братишки. Они свободы образцы нам Перед лицом муштры и слежки. Иные шутки зазвенели, И начались иные книжки, И в семинарах под шинелью Созрели крепкие орешки. Мы были — в бурсе лицеисты, Самоуправные студенты, Земного бога атеисты И трудоголики в шарашке. Внутри марксистской цитадели До диссидентства диссиденты С тех пор, как вышли из шинели — Шинели Эвальда и Сашки.
Это стихотворение вполне могло бы публиковаться в качестве аннотации к мемориальному очерку, который я завершаю. С одной, правда, существенной оговоркой: оно запрашивает сверх того, что в этом очерке уже сделано.
Стихотворение, если разобраться, требует: более обстоятельного рассказа об испытаниях войны; разъяснения парадоксальной аллегории-дефиниции, которую я наложил на поколение «философов-шестидесятников»: «до диссидентства диссиденты»25; расшифровки понятия «атеисты земного бога», а это значит — рассказа о преодолении культа Сталина в 50-60-е гг.
315
«Философы-шестидесятники». .
25
Хочу предупредить: аллегория эта вовсе не предполагает зачисления «философов-шестидесятников» в категорию «советских диссидентов», как она трактуется в энциклопедиях и справочниках. Здесь я во многом согласен с А. А. Гусейновым (см. с. 243 наст. изд.). «Философы-шестидесятники» не принадлежат истории советского диссидентства. Вместе


Э. Ю. СОЛОВЬЕВ
316 Но именно этим я и хотел бы заняться в ближайшем будущем.
Надеюсь также хоть немного поговорить об иронии и юморе «философовшестидесятников», к формированию которых я, грешный, оказался причастен.
Ирония — это повседневный естественный климат неформальных оппозиционных сообществ. Объединения «ильенковцев» и «зиновьевцев» (Борис Грушин — с подачи Ильфа и Петрова — аттестовал их как «диастанкуров», «диалектических станковистов») просто немыслимы без иронии. И надо считать «знаком судьбы» (явлением знаменательным и симптоматичным), что вчерашние «лейтенанты ВОВ» — Эвальд и Сашка, люди совершенно разного умственного склада, были равно одарены одним и тем же талантом. Оба вдохновляли и настраивали на борьбу как первоклассные карикатуристы и острословы.
Литература
Александров В. Я. Трудные годы советской биологии. Записки современника. СПб.: Наука, 1993. С. 151-157.
Батыгин С. С., Девятко И. Ф. Трудные послевоенные годы И Наш философский дом. К 80-летию Института философии РАН. М.: Прогресс-Традиция, 2009. С. 211-232. Бородай Ю. М„ Келле В. Ж., Плимак Е. Г. Наследие К. Маркса и проблемы теории общественно-экономических формаций. М.: Политиздат, 1974.
Виткин М. А. Восток в философско-исторической концепции К. Маркса и Ф. Энгельса. М.: Наука, 1973.
Гусейнов А. А. Философия шестидесятников как общественное явление И Настоящее издание. С. 237-266.
Дискуссия по книге Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии». Стенографический отчет И Вопросы философии. 1947. № 1. С. 376-377.
Дубровский Д. И. Великая Отечественная. Правда и мифы в размышлениях участника войны И Человек и война / Отв. ред. С. А. Никольский. М.: Голос, 2020. С. 16-67.
Зиновьев А. А. Философские проблемы многозначной логики. М.: Наука, 1960.
Ильенков Э. В. Диалектика абстрактного и конкретного в «Капитале» Маркса. М.:
Наука, 1960.
Каверин В. Собр. соч. Т. 1. М.: Художественная литература, 1980.
Мамардашвили М. К. Анализ сознания в работах К. Маркса И Вопросы философии. 1968. №6.
Мамардашвили М. К., Соловьев Э. Ю., Швырев В. С. Классическая и современная буржуазная философия (опыт эпистемологического сопоставления) И Вопросы философии. 1970. №12; 1971. №4.
с тем это оригинальные и значимые фигуры его предыстории, для понимания которых важны, между прочим, не только расхожие политологические характеристики, но и толкования понятия диссидент в религиоведческой (экклезиологической) литературе.


Мотрошилова Н. В. Отечественная философия 50-80-х годов XX века и западная 317 мысль. М.: Академический проект, 2012.
Наш философский дом. М.: Прогресс-Традиция, 2009.
Свирский В. Откуда вы, герои книг? (Очерки о прототипах). М.: Книга, 1972.
Соловьев Э. Ю. Молодой Лютер и его Виттенбергские тезисы. Часть первая // Вопросы философии. 2018. № 12. С. 102-110.
«Философы-шестидесятники». .


Нелли Васильевна МОТРОШИЛОВА — доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник сектора истории западной философии Института философии РАН. Главный редактор журнала «Историко-философский ежегодник»
Благодарности
1) Выражаю благодарность всем коллегам, чьи материалы использованы в данной статье.
2) Члену-корреспонденту РАН Ю. В. Синеокой, которой принадлежит сама идея этой статьи (как, впрочем, и идеи исполнения других успешных проектов как нашего сектора, так и Института философии РАН в целом). Ю. В. Синеокая когда-то была моей аспиранткой; ее аспирантская работа — как и другие успешные проекты Института философии РАН, инициированные ею, — может служить хорошим доказательством главных идей моей концепции о взаимосвязи поколений, нашедших выражение в предлагаемой статье.
3) Антону Цыгурову, аспиранту ВШЭ, конкретно аспиранту П. В. Резвых, который не только взял на себя труд компьютеризации статьи, но и успешно дополнил ее моими материалами, опубликованными ранее в разных изданиях. Пользуюсь случаем поблагодарить А. Цыгурова за составление полного библиографического списка моих работ, а также за постоянную библиографическую помощь в других вопросах.
Что касается предлагаемой далее статьи, то я не только благодарна за ее высококлассное дополнение. Считаю, что помощь, оказанная мне А. Цыгуровым в вопросе о поколениях, сама является одним из лучших практических подтверждений главной идеи статьи — об огромной важности взаимодействия научных поколений как в истории российской философской науки, так и в современной деятельности философов России.


О моем поколении
Статья посвящена поколению шестидесятников. Автор, опираясь на личные воспоминания и свидетельства современников, представляет обобщенный портрет интеллектуалов той эпохи, размышляет о том, как они проявили себя в философской жизни и философском творчестве. Шестидесятники представлены как философски единое поколение, определяющееся сходством ориентаций, ценностей, установок, которые четко прослеживаются во всем, что они делали в своей профессии. Наряду с анализом интеллектуальной жизни философского факультета МГУ и центральных тем, разрабатываемых коллегами из Института философии, автор рассказывает о функционировании неортодоксальных философских сообществ 1960-х. Особое внимание уделено взаимодействию философов-шестидесятников и деятелей культуры той эпохи.
Ключевые слова: философское поколение, коммуникация, философские дискуссии, Институт философии РАН.
Вступление
Нашу очередную книгу — из той серии, которая представляется мне чередой весьма удачных по темам и выполнению работ, выпущенных и выпускаемых в последние годы в Институте философии РАН, — я ожидаю с особым интересом. Но должна сразу признаться, что сама испытываю немалые трудности —- скажем, в выполнении исходного условия, предъявляемого авторам. А именно: каждому из нас предложено писать о «своем» поколении. До сих пор это толкуется не только как зависимость от чисто возрастного фактора, что я нахожу глубоко верным. Да и в соответствующей литературе, где, так или иначе, затрагивалась поколенческая тематика, уже давно определились с тем, что деления по чисто возрастным группам недостаточно.
Так, применительно к течению исторического времени, философские поколения в нашей стране и их деятельность поставлены в зависимость от деления на более конкретные и дробные периоды, определяемые теми или иными решающими вехами в развитии России, ее науки и культуры. В составе уже новых, «неортодоксальных» поколений (впрочем, далеко не только внутри философии), например, специально выделяют «шестидесятников» и «семидесятников», в частности говоря о том, как именно они проявили себя в философской жизни и философском творчестве. Вспоминая сегодня о реальных размежеваниях, а также о единствах во время обучения в 50-х годах XX века на философском факультете МГУ (мое студенчество — 1951-1956 гг.), я хорошо помню и обыкновенно фиксирую объединение ряда студентов, в деятельности которых и мне довелось участвовать. Во-первых, это были группы, сформировавшиеся вокруг наших наиболее ярких, профессиональных преподавателей, которые — как Э. Ильенков, А. Зиновьев и др. — возвратились с войны. Они и по чисто возрастным критериям, и, главное, по жизненному опыту (как прошедшие войну) были старше нас. Их влияние (не на всех, но на наиболее активную и влюбленную в философию
319
О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ


Н.В. МОТРОШИЛОВА
320 часть нашего поколения) было огромным. В документах последующих лет это неплохо зафиксировано. Именно этих наших учителей я выделяю в особую категорию — по разным причинам и критериям, в том числе по тому, что их военный опыт несравним ни с каким другим, а также в силу их чисто профессиональных и личностных качеств (об этом, скажем, можно прочитать в целом ряде воспоминаний об Э. Ильенкове как об учителе, наставнике, удивительно разностороннем интеллигентном человеке, от которого мы узнавали не только о «подлинном» Гегеле, но и, например, об операх Вагнера, которые мы слушали записанными на пластинках в его доме1).
То же можно, но со ссылкой на другие детали, сказать о притягательном для молодежи А. Зиновьеве. Недаром же наш поэтически одаренный Э. Ю. Соловьев в одной из своих песен написал: «Все мы вышли из шинели, из шинели Эвальда и Сашки». Были и другие наши учителя — профессиональные профессора и преподаватели (например, для студентов моей специальности — с кафедры истории зарубежной философии). Это, скажем, также пришедшие с войны Т. И. Ойзерман и другие преподаватели этой кафедры. Об особом, для меня счастливом случае я уже писала: научным руководителем моей дипломной работы о II томе «Логических исследований» Гуссерля согласился стать настоящий университетский профессор В. Ф. Асмус (к слову, никому не позволено уже в наше время бросать тень на его честное и светлое имя). Словом, учителя останутся учителями — история уже рассудила, кто был ими в непреходящем, общем и специальном философском смысле. Вычесть из раннего студенческого времени моего поколения уже содержательное примыкание молодых тогда людей к группам, разделенным внутрифилософскими критериями принципиального характера, совершенно невозможно.
Сейчас акцентирую два главных фактора, позволяющих начертать сложную по генезису картину общения и размежевания поколений. Во-первых, представители разных групп студенчества примыкали, в качестве учеников, к разным преподавателям по своим не просто личным симпатиям и антипатиям, а по содержательным соображениям. Еще один фактор, важный для самоотнесения к какому-либо философскому поколению, связан с тем, сколь заметным является воздействие студенческой среды, ее самых ближних (однокурсники) и более отдаленных (студенты старших курсов) кругов. Например, так случилось, что в мои студенческие годы было особое влияние на нас, младшекурсников, необычайно сильного в философском отношении состава старшекурсников и аспирантов. Достаточно назвать имена тех, кто учился (в мою студенческую пору) на старших курсах и в аспирантуре. Мы слушали, подчас сбегая с официальных занятий, таких философов, как Мамардашвили, Щедровицкий и др. Вот почему система возрастной горизонтали,
Лекторский В. А. Глазами очевидца (вместо предисловия) И Ильенков Э., Коровиков В. Страсти по тезисам о предмете философии (1954-1955). М.: Канон+, 2016. С. 5-13; Эвальд Васильевич Ильенков в воспоминаниях / Под ред. Г. В. Лобастова. М.: РГГУ, 2004. С. 5-7.


321
разумеется, скажет что-то важное о кругах влияния, но эти горизонтали, поколения в биологическом смысле (в зависимости от возраста) не определяют связь поколений в содержательном, внутрифилософском смысле. Например, у вышеупомянутого М. Мамардашвили уже учились не только мы, младшие, но и те, кто был (биологически, по возрасту) старше его. Словом, я ратую за то, чтобы не отождествлять чисто биологические различия и связи между поколениями с различиями и связями философски единых поколений.
Философски единые поколения определяются в конечном счете не чисто возрастными факторами, а скорее сходством ориентаций, ценностей, установок, которые становятся важными не только для формирования их спаянности, но и четко прослеживаются во всем, что принадлежащие к ним люди делают как в своей профессии в целом, так и в ее специфических (старых и новых) подразделениях. И они, согласно этому исходному определению, могут объединяться еще и в различные возрастные группы, могут входить, скажем, в такие объединения, где они по возрасту сильно старше или, наоборот, существенно моложе своих философских наставников и авторитетов. Именно в этом смысле я решаюсь соотнести себя, свое формирование, свою солидарность, свою судьбу с теми ориентациями, которые равно примыкают и к философскому учению М. Мамардашвили, старшего на четыре года, и к определяющим принципам философствования А. А. Гусейнова («семидесятника»), который существенно моложе. Это отнесение не чисто возрастное, а содержательное. В каком смысле?
Прежде всего, надо принять во внимание то первостепенно значимое обстоятельство, что одно философское поколение от другого объективно отделяют фундаментальные исторические, поистине эпохальные изменения. Они, конечно, не могут свершаться каждые 5-10 лет, когда, по законам природы, происходят биологические, возрастные изменения. Именно так мы и воспринимаем появление «поколений» в наших дисциплинах. Нам всего важнее, в профессиональном смысле, не то, какой возраст нас объединяет или разделяет, а то, каковы наши главные профессиональные установки и ценности. Кстати, для этого лучше всего интересоваться тем главным, что в данном случае, в философии, сделал и делает человек, с которым ты эти ценности разделяешь.
И всё-таки в том, о чем я непосредственно веду речь, играет свою роль и такой фактор: в этом случае биологическая разница не должна быть слишком значительной. Так, я еще стану претендовать на принадлежность к одному философскому поколению с Лекторским, который чуть старше, или с А. А. Гусейновым, который моложе, но не, скажем, с Н. Автономовой, которая сильно моложе. Чем я по-настоящему горжусь, так это доверием и «старших», и «младших». Например, и Лекторский, и Гусейнов, и Автономова равно изъявляли желание, чтобы именно мои статьи не просто фигурировали в посвященных им коллективных трудах, но и были вступительными частями. Это, возможно, говорит о каком-то доверии к моему пониманию, что мне особенно важно. Но, разумеется, это не единственное, что требуется, особенно сегодня.
О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ


322
* * *
Н. В. МОТРОШИЛОВА
Вопрос о поколениях, разумеется, требует от каждого из нас (особенно от старших) внимания, деликатности и понимания по отношению к поколениям младших. В целом здесь многое определяется традициями учреждения, тем более если ты трудишься в нем всю сознательную жизнь.
Львиная доля моей благодарности в адрес Института философии РАН, куда я пришла аспиранткой и где я работаю до сих пор, принадлежит тем людям и установленным ими порядкам, благодаря которым сохранялись условия для развития, роста отдельных людей и целых коллективов. В особо трудные советские периоды мы как сообщество всё же умудрялись не дать в обиду философски ценное содержание и его творцов. Часто солидаризируясь с А. А. Гусейновым в его обобщениях, разделяю и его общую оценку деятельности коллектива Института философии РАН в последние годы. Так, он писал (в предисловии к моей книге «Работы разных лет»), что старшее поколение Института философии было «несущей конструкцией»2 отечественной философии. Со времени, когда А. А. Гусейнов написал эти слова, опять прошло немало лет. Думаю, в целом можно утверждать, что наше, в широком смысле слова, старшее философское поколение еще работающих философов выполняло свой долг и прошедшие, последние годы. Сформировались ли в последние годы те новые поколения, которые способны к творчеству в философии новых этапов, к объединению, консолидации сил, а в случае, если они ценят сделанное предшественниками, к продолжению лучших традиций Института философии РАН и, разумеется, к преодолению того, что они не приемлют в деятельности старших поколений, — вот вопрос, ответ на который также хотелось бы получить из этой книги.
Мое поколение: философы-шестидесятники
Исторические факты подтверждают, что уже в годы, относительно близкие ко времени окончания Второй мировой войны (чудовищной для всего мира, но особенно для России), как в российской науке в целом, так и в гуманитарных дисциплинах в частности — включая особо интересующую нас философию — произошел, запечатлевшись в разных формах и результатах, настоящий прорыв, приведший к формированию и развитию высокопрофессиональной, специализированной философии, отвечающей критериям философской научности, доказательности, теоретической состоятельности. При этом потенции этого раннего прорыва оказались настолько мощными, что они действовали и в «советские» 50-80-е годы, а также продолжали оказывать свое влияние в постсоветское время, вплоть до наших дней. Для многих российских специалистов (в том числе и сегодня продолжающих успешно трудиться в сфере исследовательской философии)
2
Гусейнов А. А. Н. В. Мотрошилова и философы-шестидесятники // Мотрошилова Н. В. Работы разных лет. М.: Феноменология-Герменевтика, 2005. С. 11.


О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
это был своеобразный опыт «включенного наблюдения», причем в самом нача- 323 ле процесса их развития. В последующей профессиональной деятельности они не раз обращались к осмыслению ранних этапов своего становления и развития в рамках послевоенной отечественной философии.
Вновь возвращаюсь к описанию А. А. Гусейновым поколения «шестидесятников». Считаю его яркой и правдивой сжатой характеристикой особенностей и значения деятельности лучших философов того поколения (наиболее известных, высокопрофессиональных, активно противостоящих официальным идейным образцам советского и постсоветского времени). В точных и трепетных словах он правдиво очерчивает общее социальное поведение и действия шестидесятников. Особенно важна эта обобщающая характеристика еще и потому, что сам Гусейнов начал успешно и самостоятельно работать в 70-х годах XX века, т.е. он принадлежит следующему философскому поколению — «семидесятников» — и, стало быть, может судить о близких предшественниках объективно:
Это были конкретные, известные по именам, в большинстве своем знавшие друг друга люди, которые исповедовали определенные ценности и были сплочены благодаря им... Шестидесятники не просто обозначили сдвиг от монументальности, самопожертвования, послушания к камерности, индивидуальной ответственности. Они были вдохновлены этим и вели себя как люди, которые знают великую тайну... Шестидесятники создали больше, чем особую атмосферу, они создали особое публичное пространство. По существу, это был «параллельный полис», если воспользоваться термином В. Гавела, но только по существу, ибо формально он не был отделен от официального, а находился внутри него. Шестидесятники, используя наличные формы, одновременно стремились преобразовать их; они были деятельны, активны, всюду, где могли и как могли, навязывали свои критерии... Шестидесятничество... было воплощено в индивидах, их личных отношениях, поступках, функционировало так, как если бы представляло собой этическое состояние3.
Приступая к более подробному описанию моего поколения, замечу, что невозможно перечислить здесь все имена, направления, тонкие специализации, в рамках которых шла исключительно интенсивная, новаторская, исследовательская философская работа людей, чьи имена теперь уже вписаны в историю российской мысли периода 60-80-х годов XX века, именно тех философов, которых впоследствии называли «шестидесятниками». И они действительно составили философское ответвление более широкого движения большого социально-исторического размаха и особого значения для будущего России, особенно для ее науки и культуры. Предварительно перечислю характеристики, которые считаю определяющими для этого поколения.
1. Люди, действительно внесшие вклад в развитие гуманитарных наук и культуры в России 60-80-х годов XX века, если не полностью спасались, то все же отчасти уберегались от повседневного надзора, выбирая для конкретной работы
3
Гусейнов А. А. Н. В. Мотрошилова и философы-шестидесятники. С. 5-7.


Н. В. МОТРОШИЛОВА
324 в основном идеологически нейтральные, специализированные области культуры и науки. Туда, как правило, редко когда проникал бдительный надзирающий взор тех, кто делал это по долгу службы или «по велению сердца». В каждой из таких областей (в философии то были логика, теория познания, история философии) к тому же существовали проблемные сферы, к тому же особенно трудные и тонко специализированные (в истории философии, например, связанные с необходимостью владеть иностранными языками, европейскими или восточными).
2. Из такого объективного разделения специализированного научного труда вытекало важное следствие, а именно складывание и взаимодействие особых научных сообществ, не совпадающих с официальными культурными и научными учреждениями. Отсюда — особое значение для культуры и науки того времени взаимодействия малых групп, малых сообществ, больше всего заинтересованных в развитии конкретных видов знания.
2а. Тот простой факт, что коммуникация в рамках таких групп и между ними относится к «микросоциальному» уровню, делает их складывание и существование той предпочтительной формой внутринаучной и внутрикультурной деятельности, которая стремится избежать контроля, «догляда» (например, идеологического характера). Вот почему межличностное общение где-то «дома» (или в спаянных малых научных сообществах) сделалось такой важной формой коммуникации в культуре, науке советского времени (сходные процессы наблюдаются и в любое другое — перегруженное подавлением, контролем — историческое время).
26. Еще один конкретный — уже институциональный — пример: даже среди официальных учреждений появляются такие, в которых (иногда парадоксально и причудливо) создаются более благоприятные условия для развития более свободных, неподконтрольных научных идей и исследований. В России 50-70-х годов XX века это было довольно характерное явление.
3. Оттепель 60-х годов привнесла изменения и в том отношении, что она в целом благоприятствовала колоссальной и очень широкой популярности в общественном сознании таких людей и таких произведений, которые (вопреки, а может и «благодаря» внешней несвободе) сумели сформировать себя как личности, больше всего настроенные на волну свободы и свободного творчества. Популярность таких личностей, их колоссальное влияние на общественное сознание (отчасти через официально «разрешенные» публикации — как в случае произведений А. Солженицына и других прежде запрещенных писателей, отчасти через «самиздат») были неизмеримыми, сегодня труднопредставимыми. Что касается неортодоксальной философии и философов, тогда тоже набиравших популярность (яркие примеры — М. К. Мамардашвили, П. П. Гайденко4, Э. Ю. Соловьев и др.),
4
Вспоминаю, как после окончания факультета я встретила в Ленинской библиотеке (кстати, лучшей библиотеке Москвы, где студенты могли и имели обыкновение работать) Пиаму Гайденко. Теперь она — своего рода классик, автор целого ряда не утративших, а подкрепивших свое значение блестящих работ по истории западной и русской философии.


325
то это было новое явление, особенно отрадное на фоне недавнего официального засилья кондовой философии, которое несколько ослабло.
4. Нельзя не упомянуть о таком поистине диковинном для советской России явлении, как ставшая возможной «миграция» подпавших под официальные подозрения умов и талантов того времени из одной институции (если в ней слежка и внутренняя идеологическая атмосфера становилась жесткой) в другие, где такие условия были более сносными. Приведу пример: в учреждении, носящем идеологизированное название — Институт международного рабочего движения, — собрались вытесненные с прежних мест работы талантливейшие философы, социологи, культурологи, искусствоведы (из философов — П. П. Гайденко, А. П. Огурцов, Э. Ю. Соловьев, социолог Ю. А. Замошкин, искусствовед В. Я. Вульф и другие уже известные специалисты). В этот институт на семинары и доклады стекалась, что называется, вся Москва. Вспоминаю: в ИМРД мне довелось слушать поистине гениальные, очень подробные лекции С. С. Аверинцева (о формах «управления» наукой и культурой в Древнем Риме). На многих малоизвестных площадках укрепились своего рода учебные центры — например, работала выдающаяся группа Ю. П. Щедровицкого. Начались — и мигрировали из одних мест в другие — популярнейшие тогда лекционные курсы М. К. Мамардашвили.
* * *
Такие лекции, семинары, отдельные встречи в исследуемое время начали приобретать популярность, и не только в Москве, Ленинграде, Минске и т. д., но во многих других городах, даже малых городках нашей огромной страны (скажем, в быстро снискавших известность наукоградах — Дубне, Обнинске и др.). Типичный факт: их «аудитории» (в обоих смыслах) никак не ограничивались местами работы лекторов и слушателей, кстати, тоже в разные периоды варьировавшиеся. Главная причина их популярности состояла, в частности, вот в чем: действительно выдающиеся «физики» (в то время это было своего рода общее обозначение для специалистов в точных и естественных науках, известных и ценимых и в России, и во всем мире) действительно интересовались продвинутыми «лириками» (широкое название для наиболее успешных, интересных и неортодоксальных деятелей культуры, искусства и ученых-гуманитариев). А тем самым
О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
Я узнала, что она, тогда пятикурсница, пишет дипломную работу о Хайдеггере. Я стала уговаривать ее заниматься философией Гуссерля; она утверждала, что первенство должно принадлежать изучению философии Хайдеггера (последующее время рассудило наш спор по-своему: она впоследствии углубленно занималась и философией Гуссерля, а я до сих пор, не забывая о Гуссерле, стала специализироваться и в философии Хайдеггера, включая поистине сенсационные во время их написания Хайдеггером тайные «Черные тетради»). Например, Пиама Павловна написала выдающегося качества, захватывающую книгу о трагедии жизни и творчества датского мыслителя Сёрена Кьеркегора, который, кстати, был хорошо известен и русским дореволюционным философам, а потом забыт. Так, кстати, восстанавливалась связь времен и традиций отечественной мысли...


Н. В. МОТРОШИЛОВА
326 «физики» как бы удостоверяли ценность контактов, взаимодействий с «лирика ми», а также — в случае официозных гонений — и взаимоподдержки. А подоб ных явлений было предостаточно. Это касалось именно самых ярких философ ских событий 60-80-х годов, каковыми становились публичные философские лекции, семинары, доклады5.
В этой связи нельзя не упомянуть интенсивно развивавшуюся в то время спе циальную и традиционную отрасль, философию науки — философию естествозна ния, математических и других наук. И она — что широко известно — в то время испытала особо интенсивные процессы развития, в частности, в академических институтах и на факультетах философии всей страны. Это, например, воплоти лось в работе целых групп, сообществ специалистов (с известными тогда и сегод ня, признанными выдающимися философами, лидерами мирового класса в своих областях). Среди первых и ясных подтверждений такого рода фактов — огромная литература, в частности отражающая историю нашего главного журнала «Вопро сы философии» и демонстрирующая — что важно — идейно-теоретическое вза имодействие выдающихся ученых советского времени и лучших философов ново го тогда поколения:
Для тех, кто судил о нашей философии только по учебникам, всего этого как бы и не существовало. Вместе с тем наши философы сумели в эти годы наладить не плохое профессиональное общение и взаимодействие с рядом представителей наук о человеке: психологами, историками науки, некоторыми лингвистами и др. В эти годы устанавливаются уважительные отношения с математиками и виднейшими естествоиспытателями. Самое интересное состоит в том, что в процессе взаимных дискуссий философов и представляемых ими школ обсуждается и разрабатыва ется ряд фундаментальных проблем теории познания и философии науки, в том числе таких, которые привлекут внимание наших западных коллег позднее. Роль «Вопросов философии» в развитии этого философского движения была поистине уникальной6.
Парадоксом и трудностью было то, что власти, «отвечавшие» за идеоло гию, достаточно рано и не без идеологического же чутья вполне осознали опасность, «крамольность» и содержания лекций, и настроений таких аудитории. Они
5 Один пример: в 70-х годах мне довелось быть консультантом (со стороны философии) философско-методологического семинара — и не где-нибудь, а в прославленном Институте им. Курчатова! Руководил им известный физик, теперь академик Ю. М. Каган. Меня приятно удивило пожелание, которое высказал один из участников семинара (как потом оказалось, крупный ученый). Он сказал: «Только не проводите параллель с физикой; пусть у вас будет восстановлен специальный философский перпендикуляр к ней!» При уточнении просьбы другими участниками семинара оказалось: физики просили меня и приглашенных мною философских коллег рассказывать о новейших направлениях западной философии (в чем, к счастью, и состояла моя и ряда моих коллег уже и тогдашняя специализация).
6 Лекторский В. А. «Вопросы философии» за 60 лет И Философия, наука, культура. «Вопросам философии» 60 лет. М.: Вече, 2008. С. 7.


327
постоянно воздвигали на их пути те или иные запреты, препятствия. И всё равно таких «неугодных» власти философских лекторов, педагогов становилось всё больше; их аудитории множились и становились всё более широкими7.
Облегчал дело объективный факт огромного значения: ведь в ту докомпьютерную эру уже существовали магнитофонные записи! На публичных лекциях, семинарах М. Мамардашвили (и других философов) делались десятки магнитофонных записей. А затем, расшифрованные, они широко распространялись по стране в виде своеобразного философского самиздата). И у этого специализированного самиздата было множество заинтересованных потребителей, причем не только философов! А теперь, уже в наше время, существуют целые пласты в таком виде собранного (а частью и грамотно обработанного) наследия М. Мамардашвили (например, уникальные разработки, связанные с философским осмыслением текстов Марселя Пруста). Они обработаны и частично изданы (при посредстве Фонда М. Мамардашвили, которым руководит его дочь А. М. Мамардашвили) прекрасным специалистом А. Парамоновым.
Затронув именно этот вопрос об обращении даже такого эрудированного философа, как Мамардашвили, к анализу тончайших, в высшей степени специализированных литературных текстов, объективности ради нельзя упустить из виду и такой громадной важности исторический факт, как существование и исполнение в советское время масштабных и именно государственных (потребовавших солидных средств) культурных издательских программ. Обратим внимание на те, которые были особенно важны для философов, имели именно философское содержание или за их исполнение отвечали тончайшие специалисты мирового класса. При этом (в зависимости от специализации) они существовали в разных культурных
О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
Сошлюсь — в подтверждение — на свои собственные слова, включенные в некролог, опубликованные в «Литературной газете» от 12.12.1990 на смерть Мераба Константиновича Мамардашвили (15 ноября 1990 года):
Помнится, для лекций Мераба (так его часто называли. — Н. М.) в Москве в 70-х годах трудно было подыскать помещение — самые вместительные аудитории всегда были переполнены. И вот что поразительно: говорил он о необычно сложных материях — прежде всего и чаще всего о сознании, о «законах его устроения», о великих философах, например о Канте или Декарте; и он не был в привычном смысле слова блестящим оратором, — но «вся Москва», да и не только она, старалась не упустить ни одного поворота неупрощенного Философствования. Тут были, конечно, философы (философская молодежь росла не только в тенетах идеологического, увы, таким и оставшегося факультетского преподавания, но, слава Богу, могла слушать Мамардашвили). А одновременно приходили психологи, историки, поэты, художники. Что же влекло их? То, что они прикасались к миру увлекавшей в свои глубины оригинальной, искренней, личностной, взыскательной мысли. Мераб не страшился выносить и прямые политические суждения, разумеется критические. Понятно, что тайные и явные идеологические соглядатаи встревожились. Лекции то и дело «прикрывали». Об их опубликовании не могло быть и речи — о том озаботился лично М. Зимянин, тогдашний секретарь ЦК по идеологии, на одном из заседаний устроивший «проработку»... (Мотрошилова Н. В. Мераб Мамардашвили: философские размышления и личностный опыт. М.: Канон+, 2007. С. 10-11).


Н. В. МОТРОШИЛОВА
328 центрах тогдашней России. Они отражали богатейшее разнообразие исторических форм цивилизационного, культурного, научного опыта. А эти источники (первоклассно переведенные, обработанные, систематизированные, прокомментированные) были, так сказать, «хлебом» для работы многих гуманитариев. Для их создания и издания нужны были в высшей степени грамотные авторы (редакторы, корректоры и т.д.). Так, историко-философские источники разных цивилизаций, стран, времен великолепно по качеству и фундаментально по охвату материала публиковали специалисты издательства «Мысль» (в их обязанности входила, в частности, и организация ритмичности всей совокупной, многосоставной работы). Спрашивается: куда все это делось сейчас — в стране, которая (в советское-то время!) была в авангарде публикации и исследования первоисточников мировой культуры?!
Обобщенный портрет участников движения шестидесятников
Кратко набросаем — применительно к философии — обобщенный портрет участников послевоенных молодежных групп, вступивших в ряды студентов, а потом — ученых, многое в данном случае срисовывая «с натуры», т.е. с особенностей развития, действия, ценностей этих поколений 50-60-х годов, не забывая о многих трудностях, противоречиях, но — несмотря на все — отстаивая мысль об их в целом успешном, содержательном развитии. Сначала — о социальных предпосылках положительного динамизма.
1. Важнейшим фактором было то, что (даже во время войны) сохранялся традиционно высокий уровень российского школьного образования. Поэтому с теми, кто окончил хорошие московские, ленинградские школы, успешно конкурировали — и при поступлении, скажем, в МГУ, и в процессах обучения — юноши и девушки, приехавшие из разных небольших городов и весей. И студенты — москвичи, ленинградцы и т.п. частенько должны были убеждаться даже в значительных преимуществах подготовки тех сверстников, которые приезжали из провинции. Сыграл дополнительную роль и такой фактор: в многонациональной стране потенциал новых талантов, затем обогащавших науку и культуру, был поистине огромным.
2. В социальном плане этим новым поколениям повезло в том отношении, что в нашей стране (особенно после смерти И. В. Сталина в 1953 году) исподволь, а потом все активнее разворачивались процессы десталинизации. Конечно же, они особенно ускорились и усугубились в годы, последовавшие за пусть и непоследовательной, противоречивой критикой на XX съезде КПСС культа личности Сталина. Если на факультете, в том числе среди учащихся, были сталинисты, то они предпочитали хранить эти настроения про себя. Те, кто работал в философии России в этот и последующие периоды, хорошо знают, насколько глубоко и основательно десталинизировались именно философские сферы научной работы. Причина проста и ясна: в своей работе — причем с самого начала


О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
ее — самые перспективные философы России уже решили (по крайней мере, для 329 себя) все подобные проблемы (преобладание студентов-философов, поддерживавших десталинизацию, могут подтвердить многие из них).
3. Нельзя не упомянуть о некоторых социальных предпосылках, которые в тот период были как бы само собой разумеющимися, но практически влекли за собой серьезные позитивные социальные результаты (особенно очевидны они в свете просчетов, которые с болью, если не отчаянием, можно наблюдать сегодня в сферах образования и культуры). Образование было бесплатным (как школьное, так и вузовское); в сущности, не ощущалось зависимости поступления абитуриентов в вузы от доходов родителей. Противоположное — в условиях, когда у многих отцы (и даже матери) погибли на войне — закрыло бы перед очень способной молодежью дорогу к высшему образованию. К счастью, этого не произошло. Существование этих и подобных социальных предпосылок в конечном счете способствовало мощному взлету в сферах науки, соответственно, техники, да и всей культуры в послевоенной России. Это вряд ли возможно подвергнуть сомнению.
Процессы, происходившие в России в сфере высшего образования (мы их рассматриваем на примере философии), совпали по времени и тенденциям с развертывавшейся во всем мире, включая Россию, научно-технической революцией. Сколько бы ни возникало в нашей стране идеологических препятствий на ее пути, все же действовали мощные, притом вполне объективные стимулы. Это был, например, социально-исторический запрос на компетентность, умение действовать не на линии требований вздорной «советской» сверхлояльности, а с учетом возросших требований к уму, знаниям, организационным талантам людей. Напомним еще раз, сколь оживилась в 50-60-х годах неформальная, неофициальная коммуникативная деятельность. Конечно, будучи сотрудниками философских учреждений, представители неортодоксального сообщества участвовали и в официальных конференциях, симпозиумах, подчас придавая им более свежее звучание. Но насколько более оживленными и содержательными были траектории коммуникации неофициальных сообществ, что было вполне понятным следствием зарождающейся плюральное™, разнообразия возникающих новых центров и формирующихся школ.
Как будто бы привычные слова «семинар», «конференция», «доклад», «дискуссия» наполнились новым и очень важным, поистине знаковым смыслом. По всей стране стали действовать как бы стихийно возникшие, никем сверху не навязанные, но регулярно работавшие творческие семинары. Сами их участники становились инициаторами конференций, дискуссий, потом регулярно проводившихся в Москве, Ленинграде, Минске, Киеве, Новосибирске, Томске, Екатеринбурге, Ростове-на-Дону, Риге, Тбилиси и других городах нашей страны8. Не забудем, что
Вспоминаю такой эпизод из тех времен. Группа философов из Москвы, в частности из Института философии, была приглашена на конференцию в Тбилиси. Я входила в ее состав — с докладом о теории ценностей. Помнится, академик М. Б. Митин сразу ринулся


Н. В. МОТРОШИЛОВА
330 на них охотно и быстро съезжались, слетались относительно молодые или очень молодые (приходило следующее новое поколение!) люди, легкие на подъем, динамичные, нередко честолюбивые, с немалыми научными амбициями и фундаментальными замыслами, для которых именно научные, исследовательские контакты становились важнейшими способами приращения информации, сообщения, проверки собственных гипотез. Это были дискуссии — именно содержательные споры, а не идеологические проработки, с которыми еще в совсем недавнее время ассоциировались слова «философская дискуссия»...
Здесь уместно вклинить мысль о значении многонационального фактора в бывшем СССР. Скажем, мы, москвичи, стремились понять и, в конце концов, хорошо понимали, у кого из философов СССР, в каком из краев нашей необъятной страны можно собрать и освоить те или иные знания. С точки зрения культуры посещение столиц и городов союзных республик открывало нам возможность освоить лучшие образцы национальной культуры других народов нашей страны (вспоминаю, как в Грузии нас, москвичей, знакомили с творчеством лучших художников, как в Латвии мы имели возможность увидеть и приобрести великолепные пейзажи Риги). И в философии, и в других областях науки и культуры многонациональный фактор оказывал глубокое позитивное влияние. Расскажу об одном случае из своего опыта. Так получилось, например, что во время обучения в аспирантуре ИФ довелось слушать — среди других — лекции К. С. Бакрадзе, замечательного философа, знатока истории философии. Его судьба была трудна и необычна, но по-своему драгоценна: он слушал в Германии лекции Риккерта и Гуссерля. Ему было о чем рассказать нам, аспирантам. Словом, начиная с 60-х годов для моего поколения философов особое значение имела эта потенциальная объективно весьма важная широта межнационального культурного опыта.
Отдельные явления в философии 60-х годов
К нашему времени уже накопились ценнейшие исследования относительно некоторых удивительных феноменов истории российского духа, русской культуры 60-х годов XX века. Примером нам здесь послужат знаменитые теории диалога. Литература на эти (и пограничные) темы обширна, высококачественна и достаточно сложна. К лучшим отечественным работам на эти темы
в бой и заявил, что учение о ценностях — концепция только и именно буржуазной философии, а потому в марксистско-ленинской философии ее надо отвергнуть изначально. Поскольку подходы моего доклада были прямо противоположными, это митинское «вступление» как бы отвергало их целиком и полностью. И тут слово взял директор Института философии Грузии, известный ученый Нико Чавчавадзе. Он целиком поддержал мой подход и добавил, что в Грузии идеологические обвинения давно уже считаются ненаучными и потому недопустимыми. Отпор догматику, таким образом, был дан четко, публично и дружно. И ни Митин, ни другие его единомышленники не решились больше выступить в массовой аудитории пришедших на философскую дискуссию.


О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
оправданно относят книгу Н. С. Автономовой «Открытая структура: Якобсон — 331
Бахтин — Лотман — Гаспаров»9. Эта книга, в частности, интересна тем, что она богато документирует раннюю историю соответствующих по содержанию и влиянию классических феноменов российской культуры — в тесной связи с общемировыми тенденциями. В частности, Н. Автономова начертала удивительно яркую (хоть и очень трудную) историю развития российской мысли с начала 1920-х по 1930-е годы (скажем, на примере анализа славяноведения) и связанной с поистине славным именем Р. О. Якобсона (с которым Н. Автономовой впоследствии довелось познакомиться лично).
Удивительно и в данном случае то, что «из-под глыб» репрессий, идеологических и всех иных утеснений в России опять-таки пробились идеи и концепции, опередившие свое время. Мало кто, подобно Автономовой, обладает как конкретными, так и теоретическими знаниями (и щедро делится ими) о концепциях М. Бахтина и его школы на разных этапах их творчества. В частности, Н. Автономова сама является автором тонких философско-лингвистических исследований, которые она создавала и примыкая к некоторым идеям Бахтина, Лотмана и т. д., и критикуя их. Ей принадлежат, в частности, лучшие не только в России, но и во Франции 1970-1980-х годов (где она — в Университете Париж — Сорбонна — вела семинар о концепциях М. Бахтина) разработки, посвященные влиянию М. Бахтина на французскую философию.
Заметим, что увлеченность авторов «советского» периода концепциями Бахтина и его школы была особой. Как «классическую» российскую теорию диалога, так и бахтиноведение интересующего нас периода 70-90-х годов XX века развивали, в основном, авторы, которые делали это в содержательной творческой коммуникации с немногочисленными сообществами, скорее «кружками», объединявшимися вокруг наиболее одаренных, крупных коллег и друзей (мы называем их неформальными, неофициальными сообществами). Другой яркий пример — гуманитарии, образовавшие небольшое, но уже известное в советское время сообщество. Они сплотилось вокруг яркого мыслителя В. С. Библера. Это были философы советского времени, которые сформировались в те же годы. Некоторые из них (С. Неретина, В. Ахутин, Т. Длугач) до сих пор успешно работают в философии.
Среди самых ранних по времени были малые неформальные группы исследователей, логиков и философов, которые возникли на философском факультете МГУ еще в первой половине 50-х годов. Это, например, Московский логический кружок, в котором главную роль играли А. Зиновьев, Б. Грушин, Г. Щедровицкий, М. Мамардашвили и в который потом влились, еще студентами, В. Швырев, Н. Алексеев, В. Садовский, И. Ладенко и др. В дальнейшем (по самым разным причинам) неформальные исследовательские группы распадались — и возникали
Автономова Н. С. Открытая структура: Якобсон — Бахтин — Лотман — Гаспаров. М.: РОССПЭН, 2009. С. 17.


Н. В. МОТРОШИЛОВА
332 новые; менялись места их дислокации, причем ими становились различные, иногда
самые неожиданные для философских, логических сообществ учреждения (например, в случае одного из самых значительных и, в перспективе, самых прочных объединений — ММК, т.е. Московского методологического кружка под руководством Г. Щедровицкого, это были Издательство АПН РСФСР или НИИ дошкольного воспитания АПН РСФСР и т.д.).
Исследователей неортодоксального философского сообщества, мысль которых брала разгон в 50-х и которые заявили о себе особенно в 60-70-х годах (это и было поколение «шестидесятников» в философии), можно перечислять и характеризовать на многих страницах. Так, школа гносеологии, диалектики, истории философии сложилась вокруг Э. Ильенкова, и она включала таких признанных сегодня философов, в дальнейшем основателей собственных школ, как В. Лекторский, Г. Батищев, Ф. Михайлов, М. Туровский, А. Арсеньев и др. Немалое число университетских учеников Ильенкова, формально не примыкая (по разным, иногда существенным причинам) к его школе, тем не менее испытало, подобно мне самой, сильное влияние этого незаурядного философского ума.
В философии естествознания наряду с исследователями старшего поколения Б. Кедровым, И. Кузнецовым, М. Омельяновским выдвинулись молодые тогда И. Фролов, Р. Карпинская, специализировавшиеся в области философии биологии. Об историках философии молодых поколений уже говорилось в связи с «Философской энциклопедией». Существовали ли специальные историко-философские кружки и группы, мне неизвестно. Скорее, сообщества учеников, студентов и аспирантов группировались вокруг профессоров старшего поколения — кстати, в то время совсем не старых людей — В. Асмуса, М. Овсянникова, Т. Ойзермана, В. Соколова, Ю. Мельвиля и др.
К числу наиболее ранних неформальных групп принадлежала та, которая сложилась вокруг очень яркого, талантливого этика О. Дробницкого (увы, слишком рано, в тридцатишестилетнем возрасте погибшего вместе с другим молодым этиком, Д. Средним, в авиационной катастрофе). И отечественная школа этики, у которой немало теоретических заслуг, — это бывшие ученики, соратники О. Дробницкого (и Т. Кузьминой). В 70-е годы еще более молодым этикам довелось укреплять, а отчасти и заново строить отечественную школу этического исследования.
Взаимодействие философов-шестидесятников и деятелей культуры
Хочу присоединить сюда рассказ о еще одной ценной составляющей развития моего поколения. В контексте тогдашнего (60-70-х годов) расцвета мировой культуры и внутри нее происходило движение вперед многонациональной культуры нашей страны, включающее в себя много ярких страниц... У меня до недавнего времени хранились программы разного рода концертов, особенно музыкальных. В нашей студенческой молодости, а потом и в молодости постстуденческой, о чем вспоминают многие коллеги и друзья, было, например, привычным делом


333
пробиваться на галерку московской консерватории10. В пору студенческого и аспирантского бытия московская консерватория была местом, где на концертах встречалось много знакомых лиц. То было время, когда интерес к музыкальной культуре нашей страны возрос во всем мире — а как было ему не возрасти, если можно было на одном концерте слушать Ойстраха, Ростроповича и Рихтера! Афиша этого концерта хранилась у меня долгое время.
Сказанное позволяет нам перейти к вопросу о том, обрела ли отечественная философия — начиная с 60-х годов и включая 70-80-е годы XX века — свою аудиторию и поддержку деятелей культуры в стране и за рубежом? Мы уверены, что обрела. Их встречи и взаимодействия — столь же яркие, сколь и необычные. Расскажем об одной из них.
Для меня эта трепетная тема связана с хорошо известным в истории отечественной культуры именем П. Д. Волковой, педагога ВГИК. Она читала там блистательные курсы лекций по истории искусства. Ее программа, ее лекции по телеканалу «Культура» были и остаются образцовыми. Я познакомилась с нею еще в бытность моего преподавания философии во ВГИКе, а в последние пару десятилетий ее жизни мы возобновили наше общение и творческое сотрудничество. Сошлюсь в этом случае на ее статьи, в которых рассказано о гуманитарных событиях 70-90-х годов XX века, как будто частного смысла. Но на деле — о блестящем, сегодня, увы, почти исчезнувшем опыте — например, о встрече корифеев культуры и науки на особой площадке Высших курсов для сценаристов и режиссеров. В конце 80-х — начале 90-х годов XX века там чудесным образом (но вполне объяснимо при учете уже сказанного — и благодаря, в частности, энтузиазму, чутью и отваге самой Паолы Волковой) собирались, слушали друг друга, полемизировали друг с другом — в присутствии многочисленной публики — выдающиеся личности тогдашней науки и культуры, неравнодушные к социально-историческим судьбам мировой цивилизации.
Членами группы, о которой идет речь, были: в 1986-м — блистательный, мирового класса режиссер-новатор Андрей Тарковский; в 1990 году — М. Мамардашвили, Н. Эйдельман; в 1992 году присоединился Л. Н. Гумилев (сын прекрасных русских поэтов А. Ахматовой и Н. Гумилева) — ученый-энциклопедист, пытавшийся оригинально синтезировать знания разных гуманитарных наук (он написал удивительную книгу «Этногенез и биосфера Земли»).
Место лекций и выступлений М. Мамардашвили — в присутствии и при участии этой неортодоксальной когорты выдающихся умов и талантов тогдашней России — совершенно особое. Это место именно философа мирового класса. Философия его была сложнейшая, принципиально неупрощаемая, глубоко
О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
Между прочим, я и сама, хотя и с трудом, закончила заочно музыкальную школу. Лишенная инструмента и возможности практиковаться игре на фортепьяно, я со временем утратила свои навыки.


Н. В. МОТРОШИЛОВА
334 специальная. И высокий талант философствования Мамардашвили был высоко оценен (хотя, в силу его сложности, не всеми и не во всех ракурсах и деталях). Паола Волкова пишет: «На лекции Мераба ходили все студенты и “вся Москва”. Пропустишь — не вернешь, не услышишь никогда и в книге не прочтешь. Лекции эти были общением уникальным. С Мерабом входил иной мир, им созданный, а потому неповторимый». Можно привести примеры фантастического, для сегодняшних любителей стереотипов непредставимого мира общения Мамардашвили с уже известными тогда философами Запада (с Л. Альтюссером, Ж.-П. Сартром), а дома, в России — с прекрасными философами и психологами, с такими яркими, выдающимися кинорежиссерами, как О. Иоселиани, А. Сокуров, с талантливым авангардным скульптором Э. Неизвестным. Мераба наперебой приглашали выступать с докладами, лекциями, хотя хорошо знали, сколь они сложны, порою очень специальны. Но сознание того, что их читает образованнейший, оригинальнейший мыслитель, всегда собирало аудитории преданных слушателей. Примеры деятельного единства философов с теми, кто творил в богатейшем, по всеобщему мировому признанию, искусстве России советского времени столь многочисленны, что не умещаются в рамки небольшой статьи. Остановлюсь отдельно на деятелях литературы.
Литература и поэзия в культурном контексте 60-х годов
Для характеристики центральных гуманистических позиций представителей новой литературы в их зависимости от общекультурного, в том числе философского, контекста кратко остановимся на том, какое глубокое впечатление на современников производила «деревенская проза», например повести выдающегося писателя и смелого, честного гражданина России В. Распутина. А они печатались с начала 70-х годов, хотя задуманы были раньше. Произведения Распутина приобрели сразу настоящую популярность — и, прочувствованные, осмысленные, сделались объектом невиданно массового (что удивительно не только для советского времени, но и для нашей эпохи) внимания, интереса, обсуждения.
Хорошо помню (не дату, конечно, а глубину впечатлений), как в первый раз прочла повесть В. Распутина «Прощание с Матёрой» — щемящий, трогательный рассказ о жизни и страданиях в послевоенный период простой деревенской женщины, чья деревня и чей бедный, но «свой», обжитой сельский дом с крошечной усадьбой должен был (вместе с домами таких же соседей) стать жертвой вряд ли чем-то оправданного затопления (согласно разрушительным планам равнодушного «советского» начальства). По силе письма, глубине характеров повесть «Прощание с Матёрой» (как и другие произведения В. Распутина, как и важная общественная роль этого выдающегося, впоследствии авторитетного, широко известного в стране и в мире, глубоко честного, замечательного писателя) сопоставима с влиянием феноменов дореволюционной российской литературной классики.
Нельзя не упомянуть — кроме В. Распутина — Ю. Нагибина, В. Астафьева, Д. Гранина, также повести, скажем, Ч. Айтматова, Ф. Искандера, писавших


335
не на родных языках, а на превосходном русском. Особняком в этом списке должны стоять имена выдающихся поэтов, писателей России этого же времени Б. Пастернака и А. Солженицына, завоевавших поистине мировую славу. Люди старших поколений не могут не помнить, сколь глубоким было, например, воздействие повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Разрешение напечатать повесть в журнале «Новый мир» с трудом пробил главный редактор, талантливый российский поэт А. Твардовский. Но еще в 90-х годах не разрешенные и в период оттепели к публикации произведения А. Солженицына, как и других авторов, для власти «неблагонадежных», стали доступны тоже очень широкому кругу читателей благодаря «самиздату».
Где читатели хранили все такие — для власти «неблагонадежные» — произведения? В своих скромнейших, тесных домах! Применение предложенного нами приема «воображаемого» постисторического «путешествия», мысленного возврата в «контекст» (здесь — реальной коммуникации новых авторов и их публики) позволяет вспомнить о (знакомых старшим поколениям) релевантных нашим темам приметах реальных процессов тогдашней жизни, в частности свидетельствующих об особой популярности как художественной, так и специальной литературы.
В разных городах страны, а не только в Москве или Ленинграде, вполне реально было встретиться с авторами новой литературы. При этом надо упомянуть о простом как будто факте огромного социокультурного значения: начиная с 50-60-х годов (сначала на основе журнальных публикаций) возникла целая «библиотека» не слишком громоздких — журнальных, а потом и книжных — изданий работ новых писателей и поэтов. Приобретение лучших из них стало страстным желанием (сегодня непредставимым) широкой массы читателей. Не все работы были шедеврами, но год за годом собирались — часто во вполне «средних» по достатку и размеру домах — книги вполне достойного, а то и высокого или высочайшего качества.
* * *
Вскоре — именно вследствие оттепели 60-х годов — произошел настоящий прорыв в том смысле, что в печать целыми квантами проникли не просто хорошие, правдивые работы, а сочинения выдающихся российских писателей — раньше еще опальных, оплеванных официозами.
Тогда и поистине гениальные сочинения российских авторов — Б. Пастернака и А. Солженицына — были опубликованы также и на Родине — на языке, на котором они были написаны! Вспоминается ошеломляющее впечатление от чтения небольшой повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича», опубликованной в «Новом мире» (в немалой мере благодаря смелости и настойчивости А. Твардовского). Речь в повести идет об одном лишь дне в ГУЛАГе простого человека Ивана Денисовича. Повесть была одновременно как бы бесхитростной, бытовой и в то же время потрясающей по своему гуманистическому смыслу. Она глубоко впечатляла жизненной правдой и высочайшими литературными
О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ


Н.В. МОТРОШИЛОВА
336 качествами, заставлявшими вспомнить о великих образцах русской литературы. Работы А. Солженицына, Б. Пастернака возвращались на родину — что, скорее всего, было центральным событием тех лет. Широкая публика жаждала попасть на встречи новых литераторов и посвященные книгам Пастернака, Солженицына. Наиболее яркие, известные писатели и поэты новой волны выступали не в камерных залах, не для отдельных знатоков, а для невиданно многочисленной публики. Выстраивались большие очереди желающих попасть на такие встречи. Очереди же эти состояли из представителей разных поколений, профессий и т.д. Для подробной характеристики новой литературы России здесь нет места. Но «новый мир» был уже поистине необозримым — и это в значительной степени связано с темами, которые уже тогда и особенно позже стали предметом исследования философов, заинтересовавшихся изучением сознания индивидов и их групп в эти эпохи крутых социальных перемен. Фактом огромного значения для тех лет вообще стала упомянутая особая публичность восприятия событий духа. И в воображаемом путешествии по литературной России (уже начиная с 60-70-х годов XX века) вполне можно посетить какое-нибудь обсуждение — с участием новых литераторов России, о которых одни читатели умудрялись узнать и неведомо как известить других знакомых и незнакомых людей.
Вообще изумляет, скажем, своей исторической беспрецедентностью — феномен невероятной популярности новой российской поэзии того времени. Для характеристики новых событий культуры рассматриваемого времени следует принять во внимание тогдашний чисто российский феномен популярности новых поэтов, а в их числе и «поющих поэтов». Несмотря на все сопротивление «бдительных» надзирающих инстанций (в их числе — чиновников, «руководивших» культурой), в России этот феномен рано получил особое развитие. Высокопрофессиональные поэты критической направленности обрели невиданную популярность. Это были (назовем только основные фигуры) Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина, Р. Рождественский и др. Особый феномен тогдашней России — это «поющие» неортодоксальные поэты (В. Высоцкий, Б. Окуджава, Ю. Визбор и др.).
Популярность их была такой, что из окон многих домов звучали их песни, записанные на (тогдашние) магнитофоны. Поразительно, что такого рода «поэтический и поющий самиздат» был необычайно массовым; он выражал, кроме прочего, протест против официозной бодряческой «советской культуры», к тому же идеологически руководимой людьми, очень поздно понявшими необратимость происходивших в обществе процессов такого рода. Они потому не были сугубо маргинальными, что подспорьем служила «малая техника», доступная многим (главным образом благодаря магнитофонным записям). А когда такие записи получили невиданно широкое распространение, понятным было стремление публики «вживую» услышать новых поэтов, в том числе «поющих»...
Наплыв слушателей на публичные мероприятия этого рода был настолько необычным, что организаторам пришлось отводить для поэтических вечеров, скажем, в Москве (но не только в ней) самые просторные публичные залы (например,


О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
это были большие залы в очень хорошем, специальном Политехническом музее 337 в центре Москвы). Скоро и большие залы перестали вмещать всех желающих «вживую» услышать новых популярных поэтов — для чтения их стихов. И поэтов-бардов стали слушать... на стадионах! Одному из них, Андрею Вознесенскому, принадлежат особые строки. В конце классической формулы «Когда затребует поэта к священной жертве Апполон» Вознесенский слегка менял текст... Вместо имени «Апполон» он писал слово... стадион! Получалось: «Когда затребует поэта к священной жертве стадион». Тогда так и было: любимых поэтов с чтением их стихов — или с их певческим исполнением под гитару — действительно ждали и восторженно встречали самые большие стадионы).
Ортодоксальные, именно «советские» литературные деятели по долгу службы или по «призванию» доносчиков не преминули отлучить этих новых поэтов от литературы. И их тоже кто-то «слушал»... Но массовой публики они не собирали — да и не надеялись на это. Постепенно известность новых литераторов сделалась не внутрироссийским, а отчасти международным делом.
Во время своих пребываний в Германии (с 70-х годов XX века) я имела возможность не раз убедиться в том, что лучшие из новых поющих поэтов — особенно Б. Окуджава и В. Высоцкий — приобрели немалую популярность также и в странах Европы, причем не только среди бывших россиян. Например, у моих добрых, многолетних друзей из Марбурга, славистов Вилли Люкеля и Барбары Кархофф, обыкновенно останавливался, посещая Германию, Булат Окуджава. Барбара прекрасно переводила тексты песен Б. Окуджавы и для печати, и во время его вечеров, и когда он приезжал в Германию, публика была тоже массовой. Хорошо известны факты из жизни В. Высоцкого, тоже связанные с его европейскими творческими встречами. А это значит, что популярность поэтов советского времени не была только российской. Песенная культура разных стран на их родных языках (или переведенная в других странах) к середине XX века вообще становилась интернациональным явлением, что продолжается и в новом, XXI столетии.
О некоторых эпизодах взаимодействия российских философов 60-70-х годов и зарубежных коллег
В своей монографии «Отечественная философия 50-80-х годов и западная мысль» я пыталась обратить особое внимание на достаточно ранний эпизод международного сотрудничества, а именно на Международную конференцию о Марксе, состоявшуюся в Париже в мае 1968 года — в честь стопятидесятилетия со дня рождения К. Маркса11.
Наряду с ее участниками, известными тогда философами из стран Запада (Т. Адорно, Р. Арон, Ф. Фераротти, Э. Фромм, Ж. Ипполит, Р. Гароди. Ю. Хабермас, *
Мотрошилова Н. В. Отечественная философия 50-80-х годов и западная мысль. М.: Академический проект, 2012. С. 56-62.


Н. В. МОТРОШИЛОВА
338 Э. Хоббсбаум, Г. Маркузе) в конференции приняли участие лучшие философы из стран, которые тогда не возражали против того, чтобы их именовали социалистическими (3. Бауман, А. Шафф, И. Зелены, Д. Маркович). Была и делегация философов из нашей страны. Она не могда не быть неофициальной. Собственно из специалистов-марксоведов там присутствовал и, как всегда, профессионально выступал Т. И. Ойзерман. Что касается других наших ученых, то в конгрессе участвовали люди с недогматической, научно-исследовательской репутацией в разных областях социального и философского знания (А. Румянцев, Ю. Замошкин, В. Шинкарук, А. Виноградов и др.).
Благодаря моему мужу Ю. Замошкину (в числе других боровшемуся в нашей стране за особые права социологии как самостоятельной неортодоксальной дисцилины), я до сих пор располагаю историческими редкими интересными материалами, отражавшими дискуссию этой конференции. Она свидетельствует: и во всем мире, и в нашей стране осуществлялось активное переосмысление мыслей К. Маркса, влияние которого на тогдашнее идейное развитие отмечалось во всем мире. И неслучайно, что именно эти линии углубленных исследований философии Маркса наметили возможность плодотворных дискуссий с мыслителями Запада.
Но, пожалуй, наиболее интересной и животрепещущей была общая дискуссия. Понятно, что философам и социологам из СССР «следовало» быть «за Маркса», доказывать значимость его теории, в частности, в философии. Но конференция доказала: самые «горячие» вопросы о Марксе и марксизме ставили западные философы, притом наиболее известные. Так, известный тогда автор Раймон Арон поставил вопрос наиболее остро: «устарел ли К. Маркс?» Как свидетельствует опыт, в той или иной форме он будет «всплывать» и в XXI веке.
Совершенно особым философским событием рассматриваемого периода 70-х годов был Международный Гегелевский конгресс, проведение которого в Москве инициировали именно немецкие и другие европейские философы, объединенные в высокопрестижное тогда (впрочем, и сегодня) Международное гегелевское объединение (Hegel-Vereinigung). Для нас, философов России, это событие было столь же необычным, возможно, и неожиданным, сколь и высокозначимым по своему долговременному и многомерному влиянию.
Но обо всем по порядку. Начну, однако... с конца, т.е. с сегодняшних дней.
С учеными разных стран, особенно немецкими, имена которых я буду вспоминать по ходу моего рассказа, у меня лично (за долгие времена, которые прошли с 1974 года, а подчас и с более ранних лет), к счастью, сложились теплые коллегиальные, а порой и дружеские отношения, не прервавшиеся и сегодня.
Недавно, будучи именно в Мюнхене на симпозиуме, я позвонила Дитеру Хенриху, корифею немецких философов из старшего поколения, которого я глубоко чту и за его выдающуюся работу, и за неизменную и уникальную помощь в осуществлении наших — впоследствии — широких, объемных и всё же выполненных совместных проектов российских и немецких философов, объединившихся


339
вокруг новых линий исследований немецкой философской, в частности историко-философской, классики.
К 1974 году, т.е. к упомянутому конгрессу, я уже частично познакомилась — через произведения и лично — с некоторыми видными коллегами из Германии и других стран, занимавшимися философией Гегеля, поскольку сама уже немало поработала в области гегелеведения. И тогда я уже вполне понимала, сколь много интересного и содержательного внесли в эту область историки философии, объединившиеся в Hegel-Vereinigung. Имя Дитера Хенриха, его научный авторитет были в мире, не говоря уже о Германии, самым, пожалуй, главным. Группа философов, которая вместе с ним прибыла на Московский конгресс, состояла из интереснейших, частично уже хорошо известных авторов, историков философии разных стран. Из ФРГ приехали — кроме Д. Хенриха — М. Петри, Г. Люббе, Г. Фульда, М. Теннисен, Г. Засс, А. Пеперзак и др.; из Франции прибыл известный философ-марксист Луи Альтюссер. Я не стану перечислять по фамилиям участников конгресса философов-исследователей из нашей страны12. Но смею уверить, что ими были известные и тогда авторы — историки философии из СССР, которые — с разных точек зрения и в свете различных философских специализаций — уже внесли (и позже еще внесут) позитивный вклад в анализ философии Гегеля. Их имена — особенно А. Гулыги, Т. Ойзермана — были тогда и остаются сегодня хорошо известными и в мировом гегелеведении.
Одним словом, сам факт проведения в Москве и содержательность Гегелевского конгресса 1974 года были результатом большой и конкретной работы как, разумеется, западных (главным образом, немецких), так и российских специалистов по истории гегелеведения (также канто-шеллинго-фихтеведения), которая к 70-м годам частично была проделана! Это была основа для дальнейшего — как считаю, полезного и содержательного — сотрудничества зарубежных специалистов-исследователей немецкой классической философии, прежде всего немецких, и тех, кто в России, следуя давним российским традициям в исследовании «немецкого духа», старался максимально глубоко вникать в то новое, что на этом научном философском плацдарме появилось и, надо ожидать, появится в мировой исследовательской литературе в связи с выдающимися традициями и немецкой, и российской историко-философской классики. Это были годы настоящего прорыва в нашей совместной работе над немецкой классикой.
В заключение и доказательство этой идеи кратко упомяну о совместных научных мероприятиях, которые стали прямым следствием упомянутого конгресса — и, в частности, нашего сотрудничества с Hegel-Vereinigung и другими дружественными нам сообществами немецкой классической философии.
1980 год, Москва, Международный симпозиум на тему «“Наука логики” Гегеля: проблемы диалектики». К сожалению, книга «Философия Гегеля: проблемы
О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
12
См.: Мотрошилова Н. В. Отечественная философия 50-80-х годов и западная мысль. С. 85.


Н. В. МОТРОШИЛОВА
340 диалектики» (на русском языке) вышла у нас только в 1987 году13, тогда как материалы того же симпозиума на немецком языке издательство Клетт-Котта опубликовало в 1986 году14. Имена авторов западной стороны говорят сами за себя: Д. Хенрих, К. Дюзинг, Ж.-П. Лабарьер, М. Вольф, Ч. Тейлор, П. Гайер, В. Эсслер, Л. Пунтель, X. Киммерле, Р. Виль, Г. Ф. Фульда. Участвовали также философы из тех стран, которые тогда именовались социалистическими (Г. Лей, П. Рубен, Э. Альберехт из ГДР, И. Зелены из Чехословакии).
Опуская рассказ о некоторых более конкретных симпозиумах и публикациях, кратко упомяну об одном событии, о котором ранее мне уже приходилось писать специально. Оно свидетельствует о многом — и прежде всего о трудностях, которые пришлось преодолевать обеим сторонам тогдашней нашей коммуникации. И подчас, из далекой сегодняшней перспективы, вспоминая проблемы и трудности тех лет, что-то удавшееся, состоявшееся кажется почти невероятным.
Таким событием стало опубликование мной как ответственным редактором (Herausgeber) в реномированном немецком издательстве «Зуркамп» специальной книги «Очерки по истории западной философии. 11 работ более молодых советских авторов» («Studien zur Geschichte der westlichen Philosophie. Elf Arbeiten jüngerer sowjetischen Autoren»)15.
Когда мне (после публикации и в России, и на Западе ряда наших общих книг — притом самых ранних, о которых ранее упоминалось) предложили издать вышеупомянутую книгу, то, с одной стороны, для меня и солидарных со мною коллег это, вполне понятно, была большая честь и радость. Нужно было преодолеть многие преграды и трудности отнюдь не научного и содержательного, а скорее политико-идеологического свойства. Причем это надо было сделать не только нам, но и нашим немецким коллегам.
Что касается наших трудностей, то они начались сразу — на уровне заявки. По тогдашним правилам полагалось получить одобрение философского отделения АН СССР. А международную деятельность в нашем отделении тогда курировал академик М. Т. Иовчук, один из главных и добровольно ревностных идеологических догматиков. От него зависело — утвердить или «зарубить» нашу заявку. И вот тогда мудрейший Т. И. Ойзерман дал мне, как выяснилось, мудрый же совет: сказать, что немцы хотят опубликовать работы молодых российских авторов, историков философии («Иначе, — сказал он, — Иовчук сам к вам примажется»). Я так и сделала. Книгу мы задумали и отправили в издательство довольно рано — в 1976 году.
Я придавала большое значение тому, чтобы перевод был сделан искусным переводчиком — по той причине, что философы, авторы этой книги, входили, как
13 См.: Философия Гегеля: проблемы диалектики / Под ред. Т. И. Ойзермана, Н. В. Мотрошиловой. М.: Наука, 1987.
14 См.: Hegels Wissenschaft der Logik. Formation und Konstruktion / Hrsg, von D. Henrich. Stuttgart: Klett-Cotta, 1986.
15 Cm.: Studien zur Geschichte der westlichen Philosophie: Elf Arbeiten Jüngerer sowjetischer Autoren / Hrsg, von N. V. MotroSilova. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1986.


О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
правило, в число лучших стилистов нашей истории философии. Мастер по пере- 341 воду нашелся, вернее, нашлась (им стала Зигрун Билефельд, которой мы до сих пор благодарны за филигранный перевод, как правило, высококлассных в литературном отношении статей авторов из России). Но она ли работала долго или другие «формальности» обнаружились — только издание в «Зуркамп» затянулось на 10 лет. Книга вышла только в 1986 году! Пресса о ней была более чем благоприятная. Единственное, чего не могли понять читатели, — почему мы, авторы, названы «jüngere», т.е. более молодыми... Да, за прошедшие годы мы успели стать не «jüngere».
Я как издатель видела свою цель в том, чтобы было рассказано о действительно ярких, творческих фигурах, которые составляли (когда-то действительно) более молодую поросль. Но ведь они же в конечном счете и на будущее время — вплоть до сегодняшнего дня — обладают непреходящим авторитетом и в нашем отечественном, и в мировом историко-философском сообществе. Перечислю авторов зуркамповской книги: С. Аверинцев, П. Гайденко, А. Лебедев. Э. Соловьев, М. Козлова, В. Лекторский, Г. Майоров, А. Доброхотов, А. Володин, Н. Автономова.
Поделюсь еще одним воспоминанием по философии. По приглашению академика И. Фролова — соратника и помощника Горбачева — в Москву с лекциями приехал Ю. Хабермас. И мне (поскольку я ранее познакомилась с ним на философском конгрессе в Брайтоне) поручили встретить его в аэропорту. Хабермас по дороге попросил познакомить его с Э. Соловьевым, чью статью в зуркамповской книге он счел превосходной. (Потом он пригласил Э. Соловьева с лекцией в свой семинар в Университете Франкфурта-на-Майне. До сих пор храню адресованное мне письмо Хабермаса, который сообщает об успехе выступления Э. Соловьева на этом семинаре...)
В моей конкретной работе с немецкими коллегами в последние годы произошел вынужденный перерыв (из-за возраста и из-за нелегкого перелома двух ног). Но не было перерыва в работе. К счастью, удалось продолжить исследования, при этом — по разным линиям моей работы, которая, как и раньше, сконцентрирована вокруг истории немецкой философии. В частности и в особенности, это сказалось, увы, на конкретном общении с коллегами... Тем радостнее было знакомство с молодой группой мюнхенских коллег. Особенно потому, во-первых, что они в сегодняшние дни продолжают общение с философами России, занимаясь также и русской философией. Во-вторых, меня особо впечатлила самостоятельная публикационная активность молодых исследователей вокруг исследования исторических этапов и проблем, ключевых и для философской истории, и для современных проблем философии. (Например, современный вид и объем исследований вокруг ключевого и для истории понятия «Geist» интересуют меня живейшим образом.) Конечно, в моем более чем солидном возрасте вряд ли можно что-то загадывать вперед... Кант как-то остроумно называл свой возраст «hochgetagten» (как это выразительно — ведь действительно протекает, уходит в прошлое много, много дней...), будучи по понятиям наших времен довольно «молодым»...


342
Н. В. МОТРОШИЛОВА
Об Институте философии академии наук
Для того чтобы было понятно, почему стало возможным и успешным проведение рассматриваемого конгресса в Москве и именно в 1974 году, надо рассказать о той совершенно особой ситуации в истории Института философии АН СССР, которая в то время сложилась.
В Институт философии я в 1959 году поступила в аспирантуру. Ранее, во время учебы на философском факультете МГУ (1951-1956), уже посчастливилось выбрать философский, конкретнее — историко-философский путь специализации. Несмотря на достаточно противоречивую организационную структуру тогдашнего Института философии, и тут удалось отстоять свою тему диссертации, связанную с анализом феноменологии Гуссерля и социологии познания (догматики считали ее идеологически подозрительной). К тому времени в ИФ уже взаимодействовали представители нескольких поколений, среди которых жили, боролись, страдали и те люди, которые хотели стать философами-профессионалами и — несмотря на трудность, борьбу, утраты — действительно стали ими!
Но вот что самое поразительное (хотя это вполне «российское» явление): в 60-70-е годы как бы неожиданным образом и в Институте философии начала свое неуклонное становление, а потом и оживленное творческое развитие богатейшая по размаху и глубокому содержанию исследовательская, научная, оригинальная философия в ее разнообразных специализациях! Одним из объективносубъективных условий (хорошо известным и полностью использованным теми, кто тогда работал и в Института философии, и на философских факультетах лучших университетов) стало естественное для России сплочение и активное коллективное сопротивление идеологической догматике со стороны профессионально ориентированных философов разных поколений. Не имея возможности вникать здесь в детали, свидетельствую: в общем и целом результатом этого стали именно высококачественные творческие исследовательские результаты в уже расчлененной, специализированной философии, что тогда и впоследствии доказывалось как раз активной публикацией результатов соответствующих исследований.
Важно, что в Институте философии, например, такое опубликование оказалось возможным! Более того, оно имело объективно-процедурное закрепление: как сотрудники АН СССР, мы не просто имели право, но нам вменялось в обязанность публиковать результаты наших исследований в Издательстве Академии наук (и оно, со своей стороны, следило за выполнением планов институтами Академии наук). Выполняли свою работу (высокопрофессиональную, эффективную) также другие издательства, которые практически делали удивительные (причем государством финансируемые) специальные проекты широкого общекультурного и научного значения. Для истории духа, культуры, самой философии издания классики имели колоссальное значение. Понятное дело, реально издания философской классики выполняли, да только и могли выполнять, профессионалы высокого класса. Скажем, по отношению к философии это были


О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
публикуемые издательством «Мысль» сочинения Бэкона, Декарта, Спинозы, Канта, 343
Гегеля и многих других классиков философии. Кстати, многие из них планомерно и строго осуществлялись — особенно издания философской классики — благодаря практической работе историков философии Института философии в содружестве с прекрасным, тоже профессиональным историко-философским отделом издательства «Мысль». (Такие структуры, увы, оказались недальновидно — если не преступно — разрушены в постсоветские годы.)
Важнейшим следствием оказалось то, что благодаря кратко охарактеризованной работе Института философии АН СССР было как бы предуготовлено, если не обеспечено появление творческих поколений философов еще в СССР, потом выросших и занявших свое место в отечественной и мировой философии уже в 80-х и 90-х годах XX века. Словом, была создана научная база для успешной профессиональной работы сегодняшних поколений философов.
Несколько историй из жизни Института философии
Многое в жизни Института философии было абсолютно типично для гуманитарных институтов советского времени. Я написала об этом периоде книгу16, чтобы ответить на главный вопрос: почему и как получилось, что тогда были написаны и к тому же увидели свет лучшие работы так называемой философии советского периода? почему и как получилось, что было очень много людей, которые работали уже не по тогдашним официозным правилам? Я написала, что для этого периода, примерно с 60-х годов, была характерна антиномия. И то была живая антиномия, которая все пронизывала. Одной стороной этой антиномии было «советское», «марксистское» — и все тут существовало всерьез. Многочисленные документы, люди, группы, постановления... Хуже всего было с теми рамками, в которые надо было попадать, если ты защищаешь диссертацию. Обязательно нужно было сослаться на какое-нибудь решение съезда или пленума ЦК КПСС. И все это долго продержалось... Один пример: защищает диссертацию молодой человек, психолог, и он должен был где-то вначале сослаться на решение последнего съезда КПСС. Как бы предполагается, что там обязательно что-то близкое говорилось к проблемам психологии. Один из присутствующих у него на защите, очень въедливый человек, попросил слова и сказал: «Вот Вы ссылаетесь на такие-то решения, а там речь идет про крупный рогатый скот...» Тогда это не вызвало ничего кроме смеха собравшихся. Но годами раньше — кто знает, что бы могло случиться. Ибо это все и было на таком уровне: написал — отделался. Другая же сторона антиномии состояла в том, что уже можно было, и с немалым успехом, последовательно, заниматься своим делом. И притом — были уже внутри институтов — крепкие, хорошие сообщества.
16
Мотрошилова Н. В. Отечественная философия 50-80-х годов и западная мысль.


Н. В. МОТРОШИЛОВА
344 Но я утверждаю, что была и вторая сторона антиномии. Применительно только к истории философии я выписала в уже упоминавшейся книге «Отечественная философия 50-80-х годов XX в. и западная мысль» в разных местах не менее ста пятидесяти фамилий лучших историков философии. И это были прекрасные профессионалы, да и до сих пор их труды читают, изучают. Точно так же было и в социологии, гносеологии, логике. В общем, под конец было так — и это было везде: одни строчили доносы, а другие работали в философии. Надо было и в этих условиях научиться добротно работать, писать. И это получалось! А главное — существовали творческие сообщества! Одно время мы выступали на телевидении. Там была программа «Философские беседы». А потом мы познакомились с человеком, который вел другую программу. И он мне говорит: «Вы в Институте философии работаете?» Я говорю, да. «А Вы знаете там такую Тамару Длугач?» Я говорю, знаю, и очень близко. Он говорит: «Она — талантливейший рассказчик!» И это мне сказал человек, который работает на телевидении! И действительно, Тамара Длугач может и сегодня говорить об истории французской или немецкой философии так, как будто она сама была где-то там. Она дивно читала лекции, ее «Антиномии в развитии философии советского периода» обожали ребята, которым она читала историко-философский курс. Потому что она ничего не говорила кроме того, что сама поняла, осмыслила. А это во многом благодаря тому, что с молодости она работала в уже упоминавшейся группе В. С. Библера. Эти люди жили тем, что общались друг с другом.
* * *
Так получилось, что в рамках философского мира России того времени правили партийные деятели (а были и похуже люди, которые могли на кого угодно написать доносы) — несмотря на них, институт сложился как одно из лучших не только в нашей стране, но и в мире философских учреждений. А ведь в нем — от первого дня, когда я туда пришла, до последнего дня советской власти — была борьба. У нас было по сути дела два института в одном институте. Однако, оглядываясь на свою жизнь, я не испытываю скорбных чувств. Жить было интересно, работать было возможно. И, самое главное, удалось не сделать что-то важное против своей воли. А что я делала по своей воле, я делала с хорошим настроением. И люди, которые считают, что раз была советская эпоха, значит, все надо перемазать черной краской, — вот кто мои враги. И между прочим, тогда не было особой проблемой, являешься ты «советским» философом или нет. Вопрос решался сам собой: или ты в философии и умеешь в ней работать, а если нет — делаешь что-то другое.
Литература вопроса
Тексты многочисленных авторов, в чьих работах отражен мощный качественный рывок вперед философии России советской эпохи, доступны — и не только в России, но и в других странах. Очень важно, что к сегодняшнему дню вышла


О МОЕМ ПОКОЛЕНИИ
и будет продолжена объемная (более 20 томов) серия «Философия России второй 345 половины XX века» (а это как раз философия советского периода).
В ней опубликованы тома, посвященные выдающимся философам России советского времени. Это: А. Ф. Лосев, М. М. Бахтин, В. Ф. Асмус, С. Л. Рубинштейн, Б. М. Кедров, Э. В. Ильенков, А. А. Зиновьев, М. К. Мамардашвили, И. Т. Фролов, П. В. Копнин, В. С. Библер, Г. П. Щедровицкий, М. А. Лифшиц, Г. С. Батищев, М. К. Петров, В. А. Смирнов, Э. Г. Юдин, М. Ю. Лотман, Л. Н. Митрохин; а том «Российская философия продолжается: из XX века в век XXI» был посвящен В. С. Стёпину, Т. И. Ойзерману, А. А. Гусейнову, В. А. Лекторскому17.
В серии представлены работы весьма достойной части философов России советского времени и исследования о них. При этом в данной серии содержится лишь часть тех имен и произведений, которые вполне достойны значиться внутри этой целостности.
В своей книге 2012 года «Отечественная философия 50-80-х годов XX века и западная мысль», выбрав ряд областей философского знания (история философии, философия науки, социология познания и т. д.), я привела — только применительно к этим областям — пространные перечни идей и работ настоящих профессиональных философов-ученых, внесших объективно зафиксированный и, в сущности, без особых споров высоко оцененный вклад в развитие философии, причем разных философских специализаций. И, в сущности, все они (условно) включают примерно по сотне отобранных временем имен известных и честных ученых-исследователей (причем лишь в некоторых близких мне специализациях).
В Институте философии РАН (в котором, как сказано, я работаю всю жизнь, начиная с аспирантуры) осуществлялась ранее и осуществляется сегодня вполне отвечающая существующим интернациональным критериям скрупулезная исследовательская работа. В частности, специалисты, начавшие трудиться также и в интересовавшее нас время, продолжают свои высокопрофессиональные философские исследования. И они неизменно с интересом и вниманием воспринимаются профессиональным сообществом — вплоть до наших дней.
Наилучшие доказательства читатели данного сборника, полагаю, получат сами, ибо его авторы — те самые, о которых шла речь как о представителях разных поколений российского исследовательского философского сообщества России, известные в нашей стране и за ее рубежами, которые как раз и служили мне прототипами в моих обобщенных портретах, соотнесенных с хорошо знакомыми оригиналами.
Литература
Автономова Н. С. Открытая структура: Якобсон — Бахтин — Лотман — Гаспаров.
М..РОССПЭН, 2009.
См.: Российская философия продолжается: из XX века в век XXI / Под ред. Б. И. Пружинина. М.: РОССПЭН, 2010.


Н. В. МОТРОШИЛОВА
346 Гусейнов А. А. Н. В. Мотрошилова и философы-шестидесятники И Мотрошилова Н. В. Работы разных лет. М.: Феноменология-Герменевтика, 2005.
Лекторский В. А. «Вопросы философии» за 60 лет И Философия, наука, культура. «Вопросам философии» 60 лет. М.: Вече, 2008. С. 5-10.
Лекторский В. А. Глазами очевидца (вместо предисловия) // Ильенков Э., Коровиков В. Страсти по тезисам о предмете философии (1954-1955). М.: Канон+, 2016.
Мотрошилова Н. В. Работы разных лет. М.: Феноменология-Герменевтика, 2005.
Мотрошилова Н. В. Мераб Мамардашвили: философские размышления и личностный опыт. М.: Канон+, 2007.
Мотрошилова Н. В. Отечественная философия 50-80-х годов и западная мысль. М.: Академический проект, 2012.
Российская философия продолжается: из XX века в век XXI / Под ред. Б. И. Пружинина. М.: РОССПЭН, 2010.
Философия Гегеля: проблемы диалектики / Под ред. Т. И. Ойзермана, Н. В. Мотрошиловой. М.: Наука, 1987.
Эвальд Васильевич Ильенков в воспоминаниях / Под ред. Г. В. Лобастова. М.: РГГУ, 2004. С. 5-7.
Hegels Wissenschaft der Logik. Formation und Konstruktion / Hrsg, von D. Henrich. Stuttgart: Klett-Cotta, 1986.
Studien zur Geschichte der westlichen Philosophie: Elf Arbeiten Jüngerer sowjetischer Autoren / Hrsg, von N. V. MotroSilova. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1986.


Мариэтта Тиграновна СТЕПАНЯНЦ — доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник сектора восточных философий Института философии РАН
Открытое миру поколение
Хотя о поколении шестидесятников написано много и глубоко осмысленно, реалистичное «полотно» феномена еще не закончено: не все фигуры прописаны безупречно, не всегда оправдано выдвижение на передний план одних за счет других, оказавшихся в тени, а потому «затемненных» до неразличимости. В статье говориться о роли тех, кто опосредованно оказал влияние на развитие философского востоковедения в СССР. Для востоковедов, пополнивших коллектив Института философии к началу 60-х гг., старшие по возрасту шестидесятники стали эталоном нравственной высоты, демонстрировавшим честность, решимость противостоять и преодолевать ложь во всех ее проявлениях. Следуя их примеру, они вступили на путь открытости миру, аргументированно демонстрируя уникальность и разнообразие духовного мира Востока в целом, и его философских традиций в частности.
Ключевые слова: философия, востоковедение, шестидесятники, европоцентризм, догматизм, идеология, открытость миру.
О поколении шестидесятников написано много, подробно и глубоко осмысленно, всегда не безразлично, а, напротив, часто со страстностью и даже пафосом. В результате удалось представить реалистичное «полотно» феномена. И всё же картина не закончена: не все фигуры прописаны безупречно, не всегда оправдано выдвижение на передний план одних за счет других, оказавшихся в тени, а потому «затемненных» до неразличимости. Так было всегда, так будет и впредь: воспроизведение прошлого (особенно на исторически близком расстоянии) несет


М. Т. СТЕПАНЯН Ц
348 на себе печать субъективности. В этом никого нельзя винить: «каждый слышит то, что слышит»; каждый видит, то, что видит; каждый понимает и оценивает то, что ему понятно и ценно.
Попробую взять на себя смелость написать о тех, кто отсутствует даже на самом дальнем плане упомянутого выше полотна. Делаю это из чувства долга, как одна из немногих (нас двое — В. Г. Буров и я), кто может рассказать о «появлении» сектора восточных философий в доме 14 на Волхонке и о той роли, которую опосредованно сыграли старшие шестидесятники в развитии философского востоковедения.
Роль «шестидесятников» в становлении философского востоковедного направления в СССР
В 1958 г. Институт философии начал набор кадров из числа выпускников Восточного факультета МГИМО. Сотрудниками Института философии стали синолог Эдуард Яковлевич Баталов и кореист Анатолий Михайлович Ушков, а в 1959 г. — индолог — автор настоящей статьи. Тогда же востоковедная группа пополнилась выпускниками Института востоковедения: арабистом Артуром Владимировичем Сагадеевым и китаистом Вадимом Георгиевичем Буровым, после окончания им аспирантуры Института философии.
Новичков направили в сектор научной информации, возглавляемый Еленой Дмитриевной Модржинской (1910-1982). В секторе информации молодые востоковеды столкнулись противоборствующими идеологическим и политическим полюсами в Институте философии. Эпигоном самого многочисленного в те годы лагеря консерватизма был наша начальница Е. Д. Модржинская. Тогда я не знала и не догадывалась о ее прошлом. Приступив к написанию данного очерка, я почерпнула из интернета информацию, которая позволила прояснить, кем была это женщина.
Еще в годы студенчества на международном отделение факультета советского права 1-го МГУ (1930), а затем в Академии внешней торговли (1936) Модржинская совмещала учебу с работой в системе НКВТ СССР, а с 1937 г. — в центральном аппарате ГУ ГБ НКВД СССР. С 1940 г. она служила в 1-м управлении НКВД — НКГБ СССР (внешняя разведка). С декабря 1940 по июнь 1941 г. была резидентом в Варшаве (под кличкой Марья). С 1943 по 1946 г. — начальником аналитического подразделения 3-го отдела Управления политической разведки НКВД.
Из воспоминаний Н. В. Мотрошиловой следует, что подполковник КГБ Е. Д. Модржинская пришла в институт в 1953 г. после работы начальником референтуры Берия в связи с расстрелом своего начальника1. В Институте философии она работала до конца жизни (1982) в должности заведующего сектором научной информации, а позже — сектором критики антикоммунизма.
Мотрошилова Н. В. Уникальное сообщество философов И Наш философский дом. М.: Прогресс-Традиция, 2009. С. 427.


Открытое миру поколение
Как пишет в своих воспоминаниях Н. С. Юлина, Модржинская ставила перед 349 сотрудниками руководимого ею сектора задачу «изучать новейшие приемы защиты старого мира», практикующиеся буржуазными философами и социологами, давать им «идеологический отпор». Смысл работы сотрудников она видела в по-военному оперативном выполнении спускаемых сверху «заданий партии»2.
Сектор научной информации формировался преимущественно за счет молодых кадров. Сидели мы в большой комнате рядом с залом заседаний ученых советов на 5-м этаже. Нас было, кажется, не менее тридцати человек. А потому было тесно, сидели локоть к локтю за маленькими столами, наподобие парт, расположенными в три ряда по вертикали аудитории. Я получила место в первом среднем ряду, справа — Олег Дробницкий, сзади — Нина Юлина, Тамара Кузьмина. Во второй половине 1959 г. мы занимались переводом докладов IV Всемирного социологического конгресса в Италии (Милан и Стреза) на тему «Социология и общество».
Волхонка, 14, для нас, выпускников МГИМО, стала вторым университетом. Ускоренному усвоению философских курсов благоприятствовал сложившийся в институте режим работы, не предусматривавший для «неостепененных» присутственные дни и устанавливавший семидневную рабочую неделю (т.е. с одним выходным) и семичасовым рабочим днем. Только в 1967 г. ввели неделю с двумя выходными днями. Режим строго соблюдался, приход на работу и уход с нее фиксировались на проходной.
Следует добавить, что реально мы находились в стенах института не семь, а восемь часов. Один час занимал обед в столовой (на первом этаже), которая не могла вместить всех желающих, а потому требовалось время для выстраивания в длинной очереди вдоль коридора, начинавшегося от раздевалки. О чаепитиях речь вообще не шла. Но зато были перекуры на лестничной площадке и еще хотя и кратковременные, но желанные и высоко ценимые встречи в библиотеке, хозяйкой которой была всеми любимая Верочка Орлова. В случае особой необходимости, скажем при сильной головной боли, можно было отсидеться в книгохранилище (на том же 5-м этаже), где библиотекари поили нас чаем с сушками.
Может показаться странным, что наше поколение не бунтовало против столь жесткого режима работы. Более того, он нас даже кое в чем устраивал. Многие жили в коммуналках, в семейной тесноте, а зачастую в съемных комнатах или углах. Зарплаты были скромные, так что посещать кафе, а тем более рестораны можно было лишь по особым случаям — в связи с празднованием защит диссертаций.
Словом, в нашем «университете» занятия были внеаудиторные, неупорядоченные, с произвольным составом учащихся и наставников. В таком режиме, как ни парадоксально, было большое преимущество: свобода общаться с кем хочешь; говорить о том, что тебя волнует и интересует; уважать и любить по собственному выбору ума, души и совести.
Юлина Н. С. Окидывая взглядом прошлое И Наш философский дом. К 80-летию Института философии. М.: Прогресс-Традиция, 2009. С. 441.


М. Т. СТЕПАНЯНЦ
350 Стояние в очередях в обеденное время позволяло расширять круг общения. Там мы могли познакомиться со сверстниками из других секторов, область профессиональных интересов которых была иной, чем наша, но с которыми мы были родственны по духу. Для меня особенно дорогой стала дружба с историками философии Нелли Мотрошиловой и Ирочкой Балакиной (защитившей кандидатскую диссертацию по философии Н. Бердяева и вскоре трагически ушедшей из жизни); с психологами Ксаной Славской и Андреем Брушлинским; с философами науки Игорем Акчуриным и Вадимом Казютинским; эпистемологом Владиславом Лекторским и логиком Вадимом Садовским.
Общение со старшими шестидесятниками лично для меня было ограниченным по причине смущения и неловкости перед мэтрами. Возрастной и интеллектуальный разрыв несколько сужался в агитпоходах. То были замечательные выезды философов и экономистов (мы тогда работали в одном здании) в удаленные деревни Московской области.
Участники похода выполняли различные функции. Одни выступали с лекциями в сельском клубе, другие выпускали стенную газету, третьи — участвовали в самодеятельном концерте. Лекторами чаще всего были старшие из нас; при подготовке газет главную роль играли мастера карикатуры Саша Зиновьев и Эвальд Васильевич Ильенков; в концертах принимал участие «молодняк». Я пела в небольшом женском хоре (точно помню, что из нашего института там была Вера Орлова) и танцевала индийский танец. Только в молодости можно было решиться на такой шаг. Завернувшись в настоящее сари, я исполняла изобретенный, после просмотра популярных индийских фильмов, танец под аккомпанемент двух-трех экономистов, сидевших в углу сцены, в традиционной для индийских музыкантов позе, распевающих под звон детских бубенцов и бой барабанчика мелодию из тех же индийских фильмов. Деревенские женщины в смущении от обнаженной талии и босых ног (я же соблюдала индийские традиции) прикрывали лица платочками, а мужчины от всего происходящего входили в раж, хлопая и даже топая. Успех номера побудил участвовавших в походе девушек-экономистов присоединиться ко мне и исполнять индийский танец втроем на сцене актового зала на 3-м этаже Волхонки, 14, где проходили праздничные мероприятия. На них были розово-малиновые сари из купленной в аптеке марли, окрашенной в марганцовке.
Помимо агитпоходов, были еще и лыжные походы, в более узком составе, преимущественно из числа сотрудников сектора научной информации. Их основными участниками были Олег Дробницкий, Тамара Кузьмина, Нина Юлина, Вадим Садовский, Аза Зыкова, Мара Степанянц. В течение последующих лет к нам присоединились Ира Вдовина (с мужем и дочкой, которую они возили за собой на санках), Коля Лапин. Иногда в походах участвовали Сильва Кедрова, Юра Давыдов (синолог).
Сборы проходили при входе на Ярославский вокзал, откуда отправлялась электричка до находившейся на 32-м километре станции «Правда». У всех нас были деревянные лыжи, примитивная обувка, подобранные для холода и движения


Открытое миру поколение
брюки или шаровары, теплые свитера или куртки. Прибыв на станцию «Правда», 351 мы покупали в пристанционном магазинчике хлеб, консервы, колбасу и печенье к чаю. Становились на лыжи и шли около трех часов до заветной избушки на окраине деревни, где жила одноногая тетя Нюша. Она радостно нас встречала: на столе уже стоял самовар и стаканы. Ребята лезли в погреб, где хранилась картошка. Ее запекали или отваривали. Всё было готово к застолью после трудного, особенно для меня, неизменно тащившейся позади всех остальных, похода.
Не берусь с уверенностью сказать, что для нас было самым главным пройти по лыжне сквозь замечательно густой лес или провести за самоваром не менее трех часов в горячих спорах и задушевных разговорах. Для меня второе было самым важным. Говорили о философии, политике, классической и современной литературе и т.д. и т.п. Особенно памятны споры вокруг «Братьев Карамазовых», «Бесов», «Мастера и Маргариты».
Выпив кто сколько мог стаканов крепкого чая (Садовский выпивал до 14!), мы отправлялись в обратный путь уже при свете восходящей луны. В Москву однажды прибыли с последней электричкой. Но то был особый случай, о котором я уже писала в воспоминаниях о Нине Юлиной.
Из сказанного выше можно представить творческую, жизнерадостную, дружескую атмосферу, царившую в среде институтской молодежи. И еще в ней витал естественный для юности дух влюбленности! Все это позволяло отгородиться от чуждого, фальшивого и безнравственного.
Европоцентризм в мировом философском дискурсе
Напомню, что Восток упоминался в первом советском издании по истории философии более чем в урезанном виде. В нем вообще отсутствуют упоминания о Китае и Индии. Только в третьей главе раздела «Книга II. Философия феодального общества» говорится об арабском мире. Примечательно, что при этом отмечается (позднее преданный забвению) факт того, что «в УШ-1Х вв., в то время как культурное развитие Западной Европы находилось на крайне низком уровне, на Востоке расцветала мощная и своеобразная арабская культура, которая... своеобразно синтезировала и развивала культуру древнего Востока и античного мира (в особенности периода эллинизма)»3. В шестидесятые годы трехтомник, который многие называли «Серой лошадью» (по цвету обложек), считался каноническим, о чем свидетельствуют библиографические данные первого издания первых двух томов4. Планировалась семитомная история философии, однако после выхода третьего тома, посвященного «философии периода победы и утверждения
История философии. Т. 1 / Под ред. Г. Ф. Александрова и др. М.: Политиздат при ЦК ВКП(б), 1941. С. 432-433.
История философии. Т. 1, 2 / Под ред. Г. Ф. Александрова и др. М.: Политиздат при ЦК ВКП(б); ОГИЗ - ГОСПОЛИТИЗДАТ, 1941.


М. Т. СТЕПАНЯНЦ
352 капитализма (первая половина XIX века)», издание было приостановлено. Причиной тому было письмо Белецкого 3. Я. к Сталину с разоблачением «идеалистических ошибок» 3-го тома и последовавшее за этим соответствующее постановление ЦК КПСС от 1 мая 1944 г. Но даже если бы в свет вышли остальные четыре тома, в них не предусматривалось говорить о восточных философских традициях5.
Подобное отношение к философской мысли означало, что в вузовском преподавании и в академической исследовательской деятельности ее изучение не считалось необходимым. Оправдания тому, безусловно, нет, но объяснить можно.
Доминировавшая в мире до середины XX в. колониальная система определяла отношение метрополий к колониальным и зависимым народам. Их считали «варварами», исходя из высокомерной убежденности в том, что только Запад — цивилизация. Соответственным было отношение к культуре и, в частности, к философии за пределами западного мира.
Широко тиражируемой повсюду оценкой «восточной философии» стал «приговор», данный Гегелем в знаменитых «Лекциях по истории философии». В них, в частности, говорилось, что так называемая восточная философия «представляет собой нечто предварительное» по отношению к «истинной философии»6. Развернувшееся по всей Азии национально-освободительное движение предвещало неизбежный развал колониальной системы. Он действительно состоялся вскоре после окончания Второй мировой войны. На арену международной политики одна за другой стали выходить ранее колониальные и зависимые страны. Метрополии, а следуя их примеру и западный мир в целом, вынуждены были пересмотреть свои отношения с ними не только в области политики экономики, но и культуры.
Первоначально «пересмотр» не имел радикального характера: европоцентризм не был отброшен. И все же определенные шаги были сделаны. Инициативу проявили США. Обделенные колониальными владениями, американцы реалистично оценивали обстановку и понимали, что отодвинуть на задний план европейских союзников отчасти поможет переформатирование отношений с Востоком посредством налаживания с ним культурного диалога. Гавайи представляли стратегически наиболее перспективное место для институционального оформления философской компаративистики. Географически острова находятся в центре Тихого океана, фактически между Западом и Востоком; большинство их жителей азиаты, главным образом из числа японцев и китайцев; Гавайский университет в Гонолулу — ведущий среди американских университетов центр востоковедения. В 1939 г. при финансовой поддержке Госдепа США и крупнейших фондов Форда и Рокфеллера была организована первая Конференция философов Востока
Том IV должен был быть посвящен философии марксизма; том V — истории философии народов СССР; том VI — современной буржуазной философии и том VII — развитию философии марксизма Лениным и Сталиным.
Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии: в 2 кн. Кн. 1. СПб.: Наука, 1993. С. 160.


Открытое миру поколение
и Запада, положившая начало регулярному проведению компаративистских кон- 353 ференций с участием видных философов из разных регионов мира. Вслед за двумя конференциями в 1951 г. состоялось учреждение первого международного квартального журнала «Философия Восток-Запад» (Гонолулу), который приобрел и продолжает сохранять статус самого авторитетного периодического издания по сравнительной философии.
Поначалу философы-компаративисты не преследовали цель наладить диалог на равных. И всё же само вступление в диалог означало признание причастности других, прежде всего азиатских, философов к мировому историко-философскому процессу. Позже от стереотипного дихотомного подхода, при котором философия на Востоке рассматривалась как прямая противоположность «истинной» — западной философии, наметился постепенный переход к взаимно уважительным отношениям и признанию перспективности выхода на межкультурный метод философствования.
Следует признать, что при всех особенностях исторического развития, культурной специфики и ментальности российская философия в отношении к духовному наследию Востока следовала в русле Запада. Сказывалось значительно более позднее, чем в Европе, появление в нашей стране философского образования. Только в 1724 г., следуя совету Г. Лейбница, Петр I издал указ о начале преподавания философии в Академическом университете Петербургской Академии. С 1755 г. философию стали преподавать в Московском университете. Среди преподавателей преобладали иностранные профессора, преимущественно немецкие. Самыми распространенными были учебники по философии вольфианцев Ф. X. Баумейстера и И. Г. Винклера.
После смерти Николая I и отмены крепостного права наступил период реформ, сопровождаемый культурным подъемом, включая область философии. Расцвет русской философии наблюдался в годы, предшествовавшие Октябрьской революции. Хотя власти продолжали проявлять осторожность и предписывали обучать истории философских систем критически, давая им оценку с точки зрения идеологии и религии, профессура представляла историю философии в ее многообразии (П. Трубецкой, П. Вознесенский и др.). Тем не менее восточным философиям по-прежнему места не находилось.
Европоцентризм в контексте идеологии пролетарского интернационализма
До пятидесятых годов XX столетия отечественная философия оставалась преимущественно европоцентристской. Действовала не только инерция дореволюционного прозападного восприятия мирового философского наследия. Этому благоприятствовала принятая советским государством идеология, философским основанием которой был марксизм, упрощенный и трансформированный дополнением ленинизма.


М. Т. СТЕПАНЯНЦ
354 Парадоксальное сочетание европоцентризма с политическим интернационализмом не смущало советских идеологов своей логической несовместимостью. Только прагматичный расчет побудил их приступить к подготовке истории всемирной философии. Политическое руководство СССР не меньше, чем властные элиты западных союзников, осознало необходимость участия в геополитическом переделе мира. От объединения пролетариев всех стран надо было переходить к более реалистичной и перспективной политике — к налаживанию диалога и сотрудничества с молодыми суверенными государствами.
Полагаю, что именно такой была мотивация подготовки нового издания истории философии, анонсированной как история «всех времен и народов». Однако для реализации столь масштабного проекта одного желания было недостаточно: в Институте философии — в главном академическом философском центре страны — отсутствовали необходимые научные кадры.
Первый востоковед с философским образованием появился в Институте философии в 1948 г. Им был Ян Хиншун (1904-1989) — китаец по происхождению, окончивший в 1933 г. Коммунистический университет преподавателей общественных наук в Москве и защитивший в 1948 г. кандидатскую диссертацию на тему «Философское учение Дао-Дэ-цзина». Через три года после поступления в штат Института философии он получил должность старшего научного сотрудника.
Вслед за Яном сотрудником института стал Николай Герасимович Сенин (1918-2001) — выпускник философского факультета МГУ (1943). Проработав четыре года в Посольстве СССР в Китае (1943-1947), а затем в МИД СССР (1947- 1951), он был принят на работу в Институт философии (1951) в должности научного сотрудника, а через два года защитил диссертацию на тему «Общественнополитические и философские взгляды Сунь Ятсена».
Тогда же, в 1951 г., был принят на работу в Институт философии иранист Сергей Николаевич Григорян (1920-1974), выпускник Московского института востоковедения. В 1948 г. он поступил в аспирантуру, где под руководством известного историка-исламоведа Е. А. Беляева подготовил кандидатскую диссертацию о бехаизме в Иране, защищенную им в 1951 г. В том же году С. Н. Григорян становится сотрудником Института философии АН СССР.
В 1956 г. ряды востоковедов пополнились индологом и японистом. Первым был Николай Петрович Аникеев (1925-2007). После военной службы он учился и в 1953 г. окончил Московский институт востоковедения. В 1956-1982 гг. — научный сотрудник Института философии АН СССР, где в 1957 г. защитил диссертацию по теме «Материализм и атеизм системы санкхъя раннего средневековья».
Что касается специалиста по японской философии, то им был Яков Борисович Радуль-Затуловский (1903-1987). Человек с необычной, хотя для советских времен типичной биографией. Происходил из рабочей семьи. В 1918 г. вступил в Красную армию, давал уроки грамоты в Киевском полку связи. В 1921-1925 гг. работал в политшколе ЧК (ОГПУ), в 1924 г. поступил на факультет права Киевского


Открытое миру поколение
института народного хозяйства. На втором курсе заинтересовался китайской 355 и японской философией, начал самостоятельное изучение китайского языка. Получив в 1928 г. высшее образование, работал профессором (?) философии в киевских сельскохозяйственном и кооперативном институтах. С 1930 г. учился в аспирантуре Московского института востоковедения. В 1936 г. защитил диссертацию «Учение Конфуция в современной японской философии».
В 1930-х гг. Радуль-Затуловский участвовал в кампании, направленной против издания книг международной серии «Bibliotheca Buddhica», т.е., фактически, против выдающегося российского ученого — академика Щербатского Федора Ипполитовича (1866-1942), труды которого, включая двухтомник «Буддийская логика» (Leningrad, 1930-1932), были признаны во всем мире классическими. Критик, в частности, заявлял, что «продолжение издания серии “Библиотека Буддика”.. дело политически вредное. Обслуживать буддистов теологическими текстами <...> не к лицу Академии наук СССР», и делал вывод: «издание“Библиотека Буддика” прекратить»7. В ходе кампании были подвергнуты гонениям известные ученики Федора Ипполитовича, многие были арестованы и погибли в лагерях.
В те же годы на Всесоюзном конкурсе работ молодых ученых Радуль-Затуловский получил первую премию за статью «Образцы фашистской модификации конфуцианства». В 1942 г., находясь в эвакуации в Ташкенте, он защитил диссертацию «История материалистических идей в Японии в XVII-XIX вв.» на степень доктора исторических наук. С 1946 г. возобновил работу на Восточном факультете, получив через год звание профессора. Выход в свет его труда «Конфуцианство и его распространение в Японии» вызвал разгромную критику Г. Ф. Александрова на страницах журнала «Вопросы философии» (1948). Согласно резолюции АН СССР от 6 апреля 1949 г. «О борьбе с буржуазным космополитизмом в востоковедной науке», работа Я. Б. Радуль-Затуловского была названа «примером раболепия перед иностранщиной». За «методологическую порочность» он был уволен из ИВ АН СССР в 1950 г. В штат Ленинградского сектора Института философии АН СССР Радуль-Затуловского приняли в 1956 г.
В таком необычном составе (Ян Хиншун, Н. Г. Сенин, С. Н. Григорян, Н. П. Аникеев, Я. Б. Радуль-Затуловский) в 1956 г. была создана Группа по истории философии стран Востока в секторе истории философии Института философии АН СССР. Ее возглавил Ян Хиншун. То был первый шаг к организации сектора восточных философий.
Организационно молодые кадры востоковедов были выведены из сектора научной информации в 1960 г. Согласно приказу по институту от 06.08.69, ранее упоминаемая восточная группа была преобразована в сектор философии и социологии стран Востока. В него вошли: Аникеев Н. П., Баталов Э. Я., Буров В. Г., Григорян С. Г. (зав. сектора), Козловский Ю. Б., Коробков А. Ф., Радуль-Затуловский Я. Б.,
Цит. по: Андреев А. И. Буддологические исследования академика Ф. И. Щербатского и Тибет И Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2008. Т. 9. № 1. С. 168.


М. Т. СТЕПАНЯНЦ
356 Сагадеев А. В., Сенин Н. Г., Степанянц М. Т.» Ушков А. М.» Ян Хиншун. В обязанности сотрудников сектора вменялась «критика буржуазных концепций о развитии духовной культуры народов Востока; изучение теоретических основ национально-освободительного движения; разоблачение идеологии колониализма; обобщение теории и практики строительства социализма в народно-демократических странах Востока». Формулировка задач соответствовала концепции «Истории философии» в шести томах8, ради подготовки которой был учрежден сектор восточных философий.
Хотя первое заседание сектора состоялось 12 июля 1960 г., своего помещения у нас не было, а потому те, кто входил ранее в сектор научной информации, сохраняли в нем свои рабочие места. Нам, безусловно, повезло, поскольку оградило на время от прямого удушающего давления, которое грозило в новом секторе, и давало возможность спокойно закончить написание диссертаций. Поступив на работу в Институт философии в 1958-1959 гг., мы, востоковеды, вскоре стали аспирантами заочной аспирантуры и практически одновременно с выпускниками философского факультета МГУ вышли на защиты в 1963-1964 гг.
1961 г. был для меня рубежным с точки зрения внутреннего взросления. В этот год я сдала кандидатский минимум, проявив максимум усидчивости в самообразовании. Правда, пришлось еще преодолеть неожиданно возникшую преграду. Ожидая своей очереди на сдачу первого экзамена, я узнаю, что к нему не допущена. Заведующая аспирантурой Маршак (И. О. не помню), которую аспиранты звали «Маршачкой», что выражало их отношение к этой административной защитнице «идеологической зрелости» молодежи, буквально преградила мне вход в экзаменационную аудиторию, заявив, что я еще «не созрела» стать кандидатом наук. Мне пришлось тут же обратиться за помощью к ученому секретарю Геннадию Васильевичу Осипову, который знал меня не только потому, что мы были почти ровесники, но и по причине нашей общей aima mater — МГИМО. Он заступился, и Маршак вынуждена была подчиниться. Ниже я поясню, как возникла подобная неприятная ситуация. А пока с чувством огромной благодарности признаюсь, что большую роль в подготовке к экзаменам сыграл Вадим Садовский, помогавший в освоении истории философии. Он же вводил меня в круг шестидесятников из числа своих близких друзей. Так я познакомилась с Юрой Щедровицким, Васей Давыдовым (психологом), Володей Швыревым.
Тема диссертационного исследования утверждалась с учетом моего базового образования индолога с углубленным изучением языка урду и мусульманства на полуострове Индостан (т.е. в Индии и Пакистане). При формулировке темы принимались во внимание те должностные обязанности, которые возлагались на меня в связи с подготовкой VI тома «Истории философии». Учитывалась и общая направленность исследований по зарубежной философии, вменяющая обязательную критику с позиций марксизма-ленинизма. Словом, тема звучала
8 История философии: в 6т. М.: Изд-во АН СССР, 1957-1966.


Открытое миру поколение
следующим образом: «Критика официальной концепции “исламского среднего 357 пути” развития в Пакистане».
Научным руководителем мне назначили члена-корреспондента Михаила Трифоновича Иовчука. Я, кажется, навсегда сохранила в памяти постоянно появлявшуюся в институтской стенной газете карикатуру на Иовчука, блестяще исполненную Эвальдом Васильевичем Ильенковым. Видимо, решение руководства Института философии назначить его моим научным руководителем определялось тем, что зав. сектором С. Н. Григорян не был к тому времени доктором наук. С научным руководителем и с темой диссертации на заключительном этапе защиты в 1963 г. возникли трудности, но об этом речь пойдет позже.
1961 г. был знаменателен для меня также тем, что я дважды выезжала в зарубежные командировки, что было для таких молодых, как я, безусловно, событием исключительным. В январе в составе институтской делегации (Е. В. Шорохова и В. С. Семёнов) я приняла участие в работе VIII Пакистанского философского конгресса в Карачи. Для меня это был подарок судьбы: впервые иметь возможность использовать свои знания языка урду, познакомиться с тем, что в реальности представляет Пакистан и его философы. Как легко можно догадаться, в делегации моя роль официально сводилась к роли переводчика. Но я осмелилась подготовить доклад об изучении философии Востока на языке урду, который тогда был у меня в отличной форме, значительно лучшей, чем английский. Для пакистанцев выступление иностранца на их родном языке был неожиданным и особенно радостным. В результате меня окружили необыкновенным вниманием не только ординарные пакистанские коллеги, но даже президент Пакистанского философского конгресса, ученый с мировым именем профессор Мухаммед Шариф. Он единственный философ из среды мусульман, работа которого включена в авторитетную антологию «Современной индийской философии»9, составленную Сарвепалли Радхакришнаном и опубликованную под совместной редакцией с британским философом Джоном Генри Мьюирхедом, прославившимся созданием многотомной «Философской библиотеки» в 1890 г. (позднее названной его именем). М. М. Шариф первый, кто ввел в научный оборот концепт «мусульманская философия». Самым прославленным его трудом стала двухтомная «История мусульманской философии»10.
Пакистанские философы одарили меня множеством книг, поместившихся в два больших фанерных ящика, которые в Москву были позже отправлены только благодаря советнику посланника нашего посольства. Без полученных в дар книг, подборок журналов, оттисков статей я никогда не смогла бы написать диссертации, поскольку в наших библиотеках ничего подобного найти было невозможно.
Следующим памятным событием 1961 г. можно считать августовскую месячную командировку в США для участия в международном семинаре в городке
9 Contemporary Indian Philosophy / Ed. by S. Radhakrishnan, J. H. Muirhead. London: George Allen & Unwin LTD, 1936.
10 A History of Muslim Philosophy / Ed. by M. M. Sharif. Vol. I-IL Wiesbaden, 1963-1966.


М.Т. СТЕПАНЯНЦ
358 Поукипзи (Poughkeepsie) штата Нью-Йорк11. Приглашение поступило в Советский комитет молодежных организаций (КМО) от Американского совета квакеров, известных как последовательные пацифисты и активные борцы за мир. Сам семинар длился две недели, а затем его участников (около 40) разделили на группы из двух-трех человек и направили в различные штаты. Я входила в группу с Джоном Рокфеллером (позже сенатором США) и нигерийским студентом из Кембриджа (фамилию не помню). Нас направили в южный штат Северная Каролина. От Института философии в советскую делегацию входили Лев Митрохин, Геннадий Слесарев12 и я. Будущий академик РАН Л. Н. Митрохин (1930-2005) стал сотрудником Института философии на год раньше меня, в 1958 г., в должности младшего научного сотрудника сектора научного атеизма. С 1961 по 1963 г. он работал в ЦК ВЛКСМ. Полагаю, что в состав делегации меня могли включить по его рекомендации, поскольку мы дружили, вместе участвовали в колхозных агитпоходах и т.п. По договоренности с квакерами американская и советская делегации должны были состоять из 14 человек (включая двух девушек). В ЦК ВЛКСМ мне было сказано, что я буду представлять одновременно советскую научную интеллигенцию, женщин и нацменьшинства — армян. Другой делегаткой была социолог из Литвы. Поездка была чрезвычайно интересной, содержательной и поучительной. Не обошлось, однако, без двух неприятностей. Первая — кража моей записной книжки соседкой по комнате в общежитии колледжа. Ее звали Джанет Бернштейн (США). Пока я принимала утренний душ, она успела выкрасть записную книжку, спрятанную под матрац из осторожности (о которой нас наставляли в Москве). В ужасе от случившегося, я немедленно призналась в своей «безответственности» руководителям делегации. Состоялось закрытое совещание (участники мне не известны), на котором решался вопрос о немедленной отправке меня в Москву. Благодаря другу Лёве, меня, в конце концов, строго предупредили, но домой не отправили, а главное, видимо, не сделали доноса.
Однако уже по возвращении из командировки я вновь «провинилась», выступая с сообщением о состоявшемся семинаре перед сотрудниками сектора научной информации. Председательствовавшая Е. Д. Модржинская оценила выступление как свидетельство моей «идейной незрелости». Оно проявилось, по ее мнению, в некритической оценке пацифизма и непонимании реакционной роли религии, в частности протестантского квакерства. Ястребиная острота зрения позволила Модржинской точно определить мои «порочные изъяны». В последующие годы их узрели и публично осудили уже другие «ястребы».
В приведенном выше эпизоде официальных выговоров не было, но полагаю, что бдительная Маршачка пыталась стать на пути моего продвижения к защите
American Friends Service Committee International Seminar. Poughkeepsie, N. Y, U. S. A. August 1961.
Слесарев Геннадий Александрович (род. 1931), выпускник МГИМО, социолог. Специалист по демографии и социальной структуре общества.


359
диссертации по совету, а может быть, и указанию Е. Д. Модржинской, которую, по воспоминаниям Л. Н. Митрохина, в первую очередь интересовала идеологическая стойкость философских кадров13.
В июле 1961 г. я вышла замуж за Сашу Сыродеева, с которым была знакома еще по учебе в МГИМО. Он был старше меня на восемь лет, поступил в институт после семи с половиной лет службы в военно-морском флоте, принимая участие в боевых действиях и командуя тральщиком морских мин в водах Балтики. Саша окончил то же, что и я, индийское отделение Восточного факультета, но на год раньше, и сразу был направлен на дипломатическую службу в Посольство СССР в Дели. Подавляющее большинство гостей (а их было ок. 100) на нашей свадьбе составляли друзья из Института философии. Свидетелем со стороны невесты на брачной церемонии была Вера Орлова. Свадьба прошла весело, но были и слезы, как это положено на свадьбах. С конца декабря 1961 по май 1963 г. Институт философии откомандировал меня в распоряжение Министерства высшего образования для преподавания русского языка в Делийском университете.
Плеяда «остепененных» шестидесятников
Полтора года в Индии были максимально использованы для сбора материалов по диссертации и для подготовки первых публикаций. За время моего отсутствия сектор (с 1960 по 1979 г. он назывался сектором философии и социологии стран Востока) обрел помещение — маленькую комнату, которую он делил с сектором русской философии. Рабочих мест для научных сотрудников в комнате не было. Режим труда оставался прежним, поэтому работать надо было в читальном зале. К счастью, я смогла найти укромное место в спецхране. По решению каких-то лиц, не то в аспирантуре, не то «старших товарищей» в секторе, предстоящая защита диссертации заранее была объявлена «закрытой», а потому я имела право пользоваться заказываемыми спецхраном книгами и журналами, читая их в том же закрытом помещении. Такое уединение меня вполне удовлетворяло. Приближались сроки окончания аспирантуры и защиты, а времени оставалось немного.
Защита состоялась в 1963 г. Хотя итог ее был успешным, пришлось здорово переволноваться. Виной тому было неординарное поведения М. Т. Иовчука. Войдя в зал заседаний Ученого совета, он сразу громогласно заявил, что защита отменяется! Вместо меня заговорила опытный и уважаемый ученый секретарь совета. Она осмелилась выяснить причину заявленного председателем Ученого совета. Тот гневно ответил, что возмущен закрытым характером защиты и тем, что ему не соизволили прислать автореферат. Секретарь заверила, что собственноручно направляла ему автореферат, и привела доказательства (сейчас не помню какие). Воинственно настроенный председатель в конечном итоге согласился провести защиту.
Открытое миру поколение
13
Митрохин Л. Н. Мои философские собеседники. СПб.: РХГА, 2005. С. 428.


М. Т. СТЕПАНЯНЦ
360 Не знаю, слышал ли М. Т. Иовчук, что говорили соискатель и оппоненты? Всё заседание он безотрывно листал диссертацию и что-то в ней подчеркивал. В заключение взял слово.... И о чудо! Из его уст полилась хвалебная речь. Голосование прошло успешно, с одним «против». Не сомневаюсь, что это был голос Е. Д. Модржинской.
Причина происшедшего заключалась в том, что назначенный в 1961 г. научным руководителем уважаемый член-корреспондент был подвергнут критике за взятие на себя руководства слишком большого числа аспирантов, да еще по темам, в которых он некомпетентен. Вскоре он был вынужден принести кого-то «в жертву». Я была одной из самых подходящих фигур, поскольку казалась ему наиболее бесперспективной, т.к. вышла замуж и уехала за границу. Решение стало мне известно только по возвращении в Москву. С наивностью неопытного в подобных делах человека, я решила, что буду защищаться без научного руководителя. Закончив диссертацию и сообщив коллегам, что намерена ее представить на обсуждение, узнала от них, что защита без научного руководства недопустима. Пришлось спешно обращаться к С. Н. Григоряну. Я благодарна ему за то, что он согласился поддержать меня.
Любопытно, что Михаил Трифонович в последующие годы неоднократно публично заявлял, что он был моим научным руководителем, на что я каждый раз напоминала ему о его «предательстве». Если говорить серьезно, научными руководителями для меня были друзья-коллеги, в первую очередь из редакции журнала «Вопросы философии». К моим первым философским текстам относятся статьи в «Вопросах философии». Редактором № 1 во всех отношениях стал для меня Эрих Юрьевич Соловьев. Хотя по возрасту он был лишь на год старше, я считала его философским мэтром. Он не ограничивался стилистической правкой, уточнением того или иного авторского выражения. Эрих вольно или невольно становился соавтором. Так было при подготовке к печати двух статей, особенно второй из них14. Написанные на основании многочисленных источников и литературы, статьи отличала информативная ценность, Но они носили преимущественно описательный характер, не хватало аналитического подхода, позволяющего анализировать, оценивать. Эрих щедро делился своими блестящими в этом отношении способностями. Более того, он даже предложил внести в текст небольшие вставки, сформулированные им самим. В результате получились статьи, привлекшие внимание за рубежом. Обе статьи были переведены в Великобритании на английский язык и опубликованы в авторитетном журнале «Central Asian Revie»15.
14 Степанянц М. Т. Об одной реакционной концепции религиозного социализма И Вопросы философии. 1964. №9. С. 78-88; «Исламская этика» и ее социальный смысл И Вопросы философии. 1966. №2. С. 100-109.
15 Stepanyants М. Т. Islamic Socialism: The Pakistan Way 11 Central Asian Review. London, 1965. Vol. XIII. No. 1. P. 55-61; The Islamic Ethics and Its Social Purport 11 Central Asian Review. 1966. Vol. XIV. No. 4. P. 294-305.


Открытое миру поколение
Известно, что менторство (англ, mentoring) означает наставничество, взаимо- 361 действие опытного человека, эксперта, достигшего значительных вершин в своей деятельности, с менее опытным, начинающим человеком. Эрих невольно выполнял именно роль ментора. Дружба с ним, всегда сочетавшаяся с его способностью наставлять, направлять других в реализации их авторских замыслов, остается для меня и по сей день особенно значимой. Годы моего преподавания в МГИМО (1969-1973) совпали с появлением на московских экранах «Земляничной поляны» И. Бергмана и ростом интереса к экзистенциализму. Прочитав полученную в подарок от Эриха его книгу об экзистенциализме16, я решила просветить своих студентов и пригласила его прочитать им лекцию об экзистенциализме. Хотя среди студентов были вполне достойные ребята (Сергей Лавров — нынешний министр иностранных дел РФ; академик Анатолий Торкунов — ректор МГИМО и др.), замечательная лекция Э. Соловьева, кажется, оказалась им не под силу. Зато для меня она была одной из лучших, которые посчастливилось услышать в жизни.
Расширив поле исследовательских занятий за счет выхода за пределы Индостана и занявшись подготовкой монографии о философии и общественной мысли мира ислама в XIX-XX вв., я предприняла попытку обосновать и описать влияние христианской Реформации на реформаторское движение в исламе, их сходство и различия. Подсказала и вдохновила меня на разработку указанной темы (она в будущем стала темой моей докторской диссертации), несомненно, ставшая бестселлером книга Эриха о Лютере17.
Подводя итоги первых лет работы в институте, могу с уверенностью сказать, что мне посчастливилось оказаться в философском сообществе в замечательное время. Судьба подарила возможность встречи с поистине необыкновенными людьми — высокообразованными, талантливыми, увлеченными, свободомыслящими. Хотя я тепло вспоминаю о годах учебы в МГИМО, все же должна признаться, что образование в высоком смысле слова я обрела в Институте философии.
Вторая половина 60-х гг.
Моя жизнь и работа в Институте философии делится на три основных этапа, границами которых стали: защита кандидатской диссертации (1963), докторская защита (1974), заведывание сектором восточных философий (1980-2012). Промежуточными между ними являются три загранкомандировки, связанные с дипломатической службой мужа. Первая проходила в Индии с 1963 по 1966 г.
В период командировок я всегда работала «на два фронта», совмещая дипломатическую работу с академическими занятиями, неизменно стоявшими для меня на первом месте. За границей я собирала материалы и писала тексты книг, а также
Соловьев Э. Ю. Экзистенциализм и научное познание. М.: Высшая школа, 1966.
Соловьев Э. Ю. Непобежденный еретик (Мартин Лютер и его время). М.: Молодая гвардия, 1984.


М. Т. СТЕПАНЯНЦ
362 статей. Официально исполняя обязанности сначала зам. директора Советского дома науки и культуры, а затем культурного атташе посольства, я заканчивала подготовку первой своей монографии. Она была опубликована в 1967 г.18 Богатые впечатления от пребывания в Индии, а также советы сначала бывшего посла Индии в Москве (последнего из дипломатов, принятого Сталиным), президента Советско-Индийского общества дружбы Кришны Менона, а затем директора редакции «Восточная литература» издательства «Наука» Олега Константиновича Дрейера подвинули меня написать очерки о переменах в духовной жизни индийцев19. Примечательно, что при подготовке своеобразной книги — травелога по Индии, я взяла для себя за образец выполненную в этом жанре работу Льва Митрохина «Американские миражи»20. Эта книга была написана Львом под впечатлением поездки в США, о которой я рассказала выше. В ней речь шла, главным образом, об американской молодежи 60-х.
Мои первые книги были переведены и изданы: первая — в Пакистане, вторая — в Литве21. Правда, публикация первой сопровождалась осложнениями, о которых я упоминаю только потому, что они имели прямое отношение к атмосфере, царившей в СССР в 60-70-е гг. Узнав о том, что редакция «Восточная литература» по заказу, поступившему из пакистанского издательства, готовит английский перевод моей небольшой книги, зав. сектором Пакистана академического Института востоковедения Юрий Владимирович Ганковский написал директору издательства «заявление». В нем говорилось о недопустимости публикации работы, которая вызовет негативную реакцию в Пакистане, вплоть до антисоветских демонстраций. Об этом доносе меня информировал Дрейер. Ни минуты не сомневаюсь в недоброжелательном характере заявления Банковского, особенно обидного для меня, поскольку мы были знакомы и он при встречах неизменно проявлял, пусть и слащавую, любезность. Я попросила устроить «очную ставку». Она состоялась в кабинете директора издательства в присутствии его самого, Ю. В. Банковского, редактора Л. С. Фридман и «обвиняемого». Банковский объяснил свой шаг заботой о научной репутации «молодого, идеологически незрелого ученого» и желанием оградить его от осложнений. Упомянутый ранее случай с дословно сходным обвинением в мой адрес со стороны Модржинской позволил мне на этот раз не смолчать, а резко отпарировать: «Убедительно прошу не беспокоиться за мою репутацию. Беру всю ответственность на себя».
Спустя годы я узнала некоторые подробности биографии Ю. В. Банковского (1921-2001). После окончания в 1942 г. исторического факультета МБУ он преподавал
Степанянц М. Т. Философия и социология в Пакистане. Очерки. М.: Наука: Гл. ред. восточной литературы, 1967.
Степанянц М. Т. Лотос на ладонях. Заметки о духовной жизни индийцев. М.: Наука: Гл. ред. восточной литературы, 1971.
Митрохин Л. Н. Американские миражи. М.: Молодая гвардия, 1962.
Stepanyants М. Т. Pakistan: Philosophy and Sociology. Lahore: Peoples Publishing House, 1972;
Lotoso Zviedas ant Delno (in Litvinian). Vilnius: Leidykla «Mintis», 1973.


363
в Военном институте иностранных языков (ВИИЯ). В 1947 г. был арестован и осужден ОСО при МГБ СССР на 8 лет ИТЛ (ст. 58-10, ч. 1 УК РСФСР)22. Ганковский Ю. В. был освобожден условно-досрочно в 1954 и реабилитирован в 1956 г.23 С этого же года до конца жизни он работал в Институте востоковедения АН СССР.
Как могло случиться, что человек, пострадавший от доноса, мог сам прибегнуть к подобному подлому действу? Поведение доносителей по служебному долгу в соответствующих органах безопасности поддается пониманию. В период студенческой стажировки в Индии (1959) на меня был написан донос. Из-за него мне отказали в приеме на работу в ряде организаций международной ориентации. При всем презрении к доносчику, я всё же могла понять причину его поведения — он выслуживался перед соответствующим ведомством. Но как ранее репрессированный Юрий Владимирович доносил только потому, что ему хотелось быть первым и хотя бы на некоторое время единственным советским ученым, работа которого была удостоена чести быть изданной в Пакистане?! Как ради мелкого тщеславия образованный интеллигент может пойти на такую подлость? Так поступали в сталинские времена ради карьеры, «обретения» квартиры или даже жены того, на кого доносили.
В заключение этой печальной истории могу сказать, что публикация книги не вызвала каких-либо протестов и тем более демонстраций, а, напротив, получила неожиданно восторженные оценки в ведущей газете «Пакистан тайме»24.
Из наиболее значимых событий упомянутого пребывания в Индии были три ежегодные сессии Индийского философского конгресса. Они проходили в декабре 1966-1968 гг. соответственно в Джодпуре, Патне и Бенаресе (Варанаси). В работе индийских философских конгрессов принимали участие несколько сотен индийских философов, преимущественно профессора и преподаватели университетов всех штатов страны. Иностранцев было не более 5-10 человек. Мои доклады были опубликованы в специальных томах с материалами сессий. Но главным было не это, а то, что установленные связи позволили наладить устойчивое развитие сотрудничества нашего института с Индийским советом по философским исследованиям, Индийским философским конгрессом, а позже — учредить кафедру им. Махатмы Ганди по изучению индийской философии.
Открытое миру поколение
22 Указанная статья гласит: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст. 58-2,58-9 настоящего Кодекса), а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания влекут за собой лишение свободы не менее шести месяцев».
23 Люди и судьбы. Библиографический словарь востоковедов — жертв политического террора в советский период (1917-1991) / Изд. подгот. Я. В. Васильков, М. Ю. Сорокина. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2003.
24 Zeno. As Others See Us // The Pakistan Times. 13.10.1972; A staff reporter. Soviet Academician on Iqbal’s Philosophy 11 Pakistan Times. 21.12.1972; Qadir C. F. Contemporary Pakistan Philosophy // The Pakistan Times. 24.12.1972.


364
М. Т. СТЕПАНЯНЦ
«Шестидесятники» в противостоянии идеологическому догматизму
Возвращение в Москву в 1969 г. было радостным событием. Я всегда в загранкомандировках тосковала по дому, по родителям, по друзьям и, конечно, по несравненной атмосфере институтского сообщества. За три года отсутствия в Институте философии многое изменилось. Сказались трагические события Пражской весны, реакция на них в философской среде, ответные репрессивные административные действия, бурные партийные собрания и т. д. Так, совмещавший работу в Институте философии с заведыванием кафедрой логики философского факультета МГУ Саша Зиновьев был снят с должности (1968) за отказ увольнять преподавателей (Виктора Финна и Юрия Гастева), выступивших с протестом против ввода советских войск в Чехословакию. Было и много других примеров репрессивного характера.
Произошла смена директора института: на место Ф. В. Константинова в 1968 г. пришел П. В. Копнин. Приход высококлассного специалиста по методологии научного познания и истории логики, каким являлся Петр Васильевич, предвещал благоприятные перемены в жизни Института философии. Одним это внушало оптимизм, других, цепляющихся за устаревшие догмы, жесткие идеологические установки, тревожило. В 1970 г. П. В. Копнин был избран в члены-корреспонденты АН СССР. Противостояние еще более усилилось в связи с перспективой избрания его в академики. Говорят, что уход из жизни Петра Васильевича в значительной мере был связан со сложившейся напряженной обстановкой. В июне 1971 г. он скончался.
Изменения произошли и в секторе, с которого начиналась моя жизнь в институте. Защитив кандидатские диссертации, сотрудники сектора почувствовали в себе силы освободиться от методов и стиля руководства Е. Д. Модржинской. Главными «бунтовщиками» были мои ближайшие друзья (О. Г. Дробницкий Т. А. Кузьмина, Л. Н. Митрохин, Н. С. Юлина). Модржинская была освобождена от заведования, а протестовавшие стали сотрудниками сектора критики современной буржуазной философии стран Запада. Заведующим сектором назначили Льва Николаевича Митрохина. Так сектор критики современной буржуазной философии обрел новую жизнь, со временем он стал сектором современной западной философии.
Лев Митрохин проявил себя как последовательный боец: именно он способствовал смещению Е. Д. Модржинской с должности заведующей сектором критики антикоммунизма, проводившей в институте кампанию по борьбе с космополитизмом и отходом от «принципов партийности»; он же добился вынесения выговора по обвинению в плагиате академику М. Б. Митину, что повлекло смещение последнего с должности главного редактора журнала «Вопросы философии» и назначение на эту должность И. Т. Фролова, что существенно изменило атмосферу в советской академической философии.
В моем же секторе формально особых перемен за три года не произошло. Правда, институт покинули Эдик Баталов и Толя Ушков, а также те, кто появился


365
среди нас, а затем исчез по не совсем понятным причинам (Ю. Давыдов — китаист, В. Шишкин — индолог). Сожаление вызывал переход в другой институт талантливого Э. Баталова. Полагаю, что его побудило к уходу давление со стороны «старших товарищей», составлявших большинство группы дальневосточников (Китай, Япония). Позитивным стало пополнение сектора за счет приема на работу новых, преимущественно молодых, специалистов. К их числу относились Борис Ерасов и Николай Илларионов (оба — африканисты).
Главным же «приобретением» явилась Евгения Антоновна Фролова. Главным, поскольку она сыграла большую роль в тех будущих положительных переменах, которые произошли в философском востоковедении. Она окончила философский факультет МГУ в 1951 г. и там же защитила кандидатскую диссертацию (1954), в Институте философии начала работать с 1960 г., после преподавания в Институте марксизма-ленинизма и редакторской работы в издательстве «Иностранная литература». Первоначально Е. А. Фролова была референтом академика Митина, затем сотрудником в отделе истории философии. В нашем секторе она начала работать с 1962 г.
Пополнение наших рядов человеком с отличным философским образованием оказалось для сектора судьбоносным. Еще в период редакторской деятельности в издательстве «Иностранная литература» она заинтересовалась арабской философией и даже начала в частном порядке изучать арабский язык. Евгения Антоновна сосредоточилась на изучении фалсафа, т.е. школы арабского перипатетизма. Первой ее монографией была «Проблема веры и знания в арабской философии» (1983). Все, что она писала, отличалось строгой логичностью (напомним тему ее кандидатской диссертации — «О связи языка и мышления», 1954) и великолепным стилем изложения. Но не менее важной была ее гражданская позиция. Женя принадлежит к плеяде ярких шестидесятников. Годы ее студенчества и учебы в аспирантуре полностью совпадают с теми, что у Александра Зиновьева. Она была одним из самых активных членов редколлегии знаменитой институтской стенной газеты. Войдя в коллектив сектора восточной философии, более чем кто-либо другой, внесла в него критический и мятежный дух шестидесятых. Логичным стала ее позиция в идеологическом противостоянии, принявшем в секторе острые формы в семидесятые годы и завершившемся радикальным его преобразованием в последние два десятилетия XX в.
Дружба с Женей Фроловой и Неллей Мотрошиловой приобрела новые смыслы в связи с их браками, соответственно с Эрихом Соловьевым и Юрием Александровичем Замошкиным. Я неслучайно упоминаю последнего с отчеством. Я не могла сразу перейти с ним на «ты» и звать по имени без отчества. Объясняется это просто — он был моим преподавателем истории философии во время учебы в МГИМО. В нашем «семейном кругу» были также практически незнакомые мне ранее Борис и Наташа Грушины. Мы часто собирались вместе в связи с празднованием дней рождений и прочих достойных с нашей точки зрения событий. Такие «празднества» проходили на квартирах Нелли и Юры, Жени и Эриха,
Открытое миру поколение


М.Т. СТЕПАНЯНЦ
Збб у меня с Сашей. Мне особенно памятно одно и моих рождений, на котором присутствовал Мераб, восседавший в качестве тамады во главе нашего семейного дубового стола, раскладывающегося на 24 персоны.
Но самыми незабываемыми были новогодние застолья. Все, включая взрослых детей: дочь Замошкина — Саня, сын Нелли — Андрей, самая младшая из всех — «инфанта» Грушиных Оля, — собирались чаще всего на даче Замошкиных, что допускало присоединение к нам ближайших дачных соседей (Ф. Бурлацкого и др.).
Дачный дом был построен по проекту модного тогда архитектора, необычному, по крайней мере, для скромных сотрудников академических институтов. Его интерьер отличался большим вкусом, благодаря рукотворному вкладу хозяев. Кухня, включая полки, стол, стулья и т. д., была сделана руками прекрасного резчика по дереву Юры Замошкина, а гардины и салфетки расшиты гладью Нелей Мотрошиловой. Всё это создавало особенно теплую атмосферу действительно семейного уюта. Застолье было обильным и исключительно домашнего приготовления, веселое и одновременно содержательное по разговорам и спорам. Но, пожалуй, центральное место в этом празднестве занимали ставшие для нас традиционными семейные шарады, разыгрываемые с большим остроумием и затейливостью. Победителей, а вслед за ними всех участников награждали памятными подарками, изготовленными руками Жени и Нелли, сопровождаемыми при этом соответствующими стихами Эриха. Особенно запомнились домашние тапочки для женщин и сшитые из шерстяного трикотажа мужские ночные колпаки.
Вторая половина шестидесятых годов была для нас периодом серьезного погружения в научно-исследовательскую работу. Шла усиленная подготовка к выходу на защиту докторских диссертаций. Из числа близких мне людей самыми первыми докторами наук стали: Юрий Александрович Замошкин («Кризис индивидуализма и личность: Социологический анализ некоторых тенденций в общественной психологии США», 1963); Борис Андреевич Грушин («Проблемы методологии исследования общественного мнения», 1967).
В первой половине 70-х на защиту вышли Олег Григорьевич Дробницкий («Вопросы специфики, природы, логики и структуры нравственности: критика буржуазных концепций морали», 1970); Нелли Васильевна Мотрошилова («Познание и общество. Из истории философии ХУП-ХУШ вв.», 1970); Мераб Константинович Мамардашвили («Формы и содержание мышления», 1970); Ксения Александровна Абульханова-Славская («О субъекте психической деятельности», 1973); Вадим Николаевич Садовский («Основание общей теории систем», 1974); М. Степанянц («“Мусульманские” концепции в философской и общественной мысли зарубежного Востока Х1Х-ХХ в.», 1974).
В очередности докторских защит нет смысла искать строгой закономерности. Во всяком случае, я была искренне смущена, оказавшись впереди тех, кого считала для себя авторитетами: Лекторский Владислав Александрович («Субъект, объект, познание, 1978); Нина Степановна Юлина («Проблема метафизики в американской


367
философии XX века», 1979); Эрих Юрьевич Соловьев («Эпоха ранних буржуазных революций и практическая философия Канта», 1991).
Защиты диссертаций в институте, особенно те, что вызывали споры, в которых активно выступали противники, были большими событиями. Из таковых мне особенно запомнилась защита Олега Дробницкого, на которой зал Ученого совета не вмещал всех желающих и многие стояли вдоль стен по периметру аудитории. Обсуждение диссертации было жарким, можно даже сказать, жестким. На меня произвело огромное впечатление, сколь аргументированно парировал критику (вернее, «критиканство») сам соискатель, и еще — выступление Марии Исааковны Петросян (1911-1971). Позже я узнала, что она родилась в Нагорном Карабахе, получила высшее юридическое образование в Баку, училась в аспирантуре МИФЛИ, где в 1937 г. защитила кандидатскую диссертацию по философии Л. Фейербаха. В 50-60-х гг. заведовала кафедрой философии Московского института управления. В последние годы жизни работала старшим научным сотрудником в нашем институте. В 1965 г. за монографию «Гуманизм» ей была присуждена степень доктора философских наук. Еще позже мне сказали, что ее муж — известный всем нам профессор Хачик Нишанович Момджан. Выступление Марии Исааковны поразило смелостью, сочетавшейся с темпераментностью, придававшей ее речи еще большую убедительность. Я не знала тогда, что Мария Исааковна была смертельно больна; она умерла от рака менее чем через год — в ноябре 1971 г.
Радуясь успеху Олега, празднуя его победу над всеми хулителями и противниками, никто из нас не мог представить, что вскоре с ним придется прощаться. Третьего марта 1973 г., возвращаясь с Исполкома Международной федерации философских обществ, посвященного подготовке к очередному Всемирному философскому конгрессу в Болгарии, Олег и его сверстник Дмитрий Средний погибли в авиакатастрофе при подлете к Москве. Их гибель потрясла всех нас — друзей и коллег. Горе было глубоким, никто не мог сдержать слез и отчаяния по поводу бессмысленной жестокости судьбы. В те годы в Москве не было такого изобилия и разнообразия живых цветов, каким мы радуемся сегодня. Не могу объяснить почему, но мне хотелось положить к ногам друга большой букет белых гвоздик (именно белых). Достать их мне не удавалось в связи с ажиотажем вокруг празднования Дня 8-го марта. Пришлось обратиться к своей ближайшей студенческой подруге, влиятельное служебное положение которой позволило положить на могилу заветные белые гвоздики.
Несправедливость свершилась, вырвав из жизни двух молодых людей в полном расцвете сил. А жизнь, тем не менее, продолжалась. Практически через год состоялась защита докторской диссертации. Путь продвижения к заключительному действу оказался довольно тернистым. Расскажу об этом, поскольку личная моя история типична для времени, о котором идет речь.
К началу 1971 г. я представила сектору на обсуждение рукопись четвертой своей монографии «Ислам в философской и общественной мысли зарубежного Востока Х1Х-ХХ вв.». Прочитав ее, зав. сектором С. Н. Григорян сказал мне, что,
Открытое миру поколение


М. Т. СТЕПАНЯНЦ
368 по его мнению, рукопись не только должна быть опубликована, но она, практически, представляет собой готовую докторскую диссертацию. На обсуждении рукопись была рекомендована к печати, и многие коллеги поддержали мнение Сергея Николаевича. Так я решилась оформить текст в формате диссертационного исследования. В течение полутора лет я работала над ним и осенью 1972 г. представила рукопись на обсуждение в качестве докторской диссертации.
Коллеги дали положительную оценку исследования, подчеркивая его фундаментальный характер и оригинальность подхода к наиболее острым современным проблемам мусульманского мира. Прямо противоположную позицию занял Николай Герасимович Сенин. Напомню, он был доктором наук, специалистом по современной китайской философии, человеком, который претендовал на безусловную «чистоту» своих марксистско-ленинских взглядов, а потому и право на решительную борьбу с отступлениями на позиции «ревизионизма». Именно таким образом он поступал при всех обсуждениях на секторе.
Н. Г. Сенин говорил более часа. Он признал, что работа представляет собой «фундаментальный труд, содержит свежий материал, свободен от компиляций»25. Но далее было категорично заявлено: «Работа не диссертабельна». Во-первых, исследование проведено по «неактуальной теме» и роль ислама в современной идеологической борьбе преувеличена. (И это говорилось за шесть лет до Иранской революции и смены шахской власти аятоллой Хомейни!). Во-вторых, соискатель нигде не упоминает, а следовательно, не принимает во внимание, наиболее важную оценку, данную Карлом Марксом: «религия — это опиум для (?) народа». В-третьих, вместо того чтобы «говорить о доктрине (!?) ислама так, как она есть», соискатель рассуждает о различных направлениях, в частности о мусульманском реформаторстве и «исламском социализме», которые возникли тогда, когда «командные силы собирают силы, чтобы решить, как приспособить религию к тому, чтобы сохранить ее власть над населением». И т.д. и т.п. В заключение Н. Г. Сенин заявил: «Автор проделал значительную работу. Он обработал большое количество руды, из нее выплавлен металл, а вслед за этим — болванка образа. Остается теперь сделать еще диссертацию».
Критика Н. Г. Сенина вызвала отрицательную реакцию со стороны всех сотрудников, кроме всегда выступающей вместе с ним против «ревизионизма» переводчицы с японского языка, из пограничных войск, Л. Шахназаровой. Она промолчала.
То, что в мою поддержку аргументированно и горячо выступили Е. А. Фролова и Б. С. Ерасов (к сожалению, в 1970 г. институт был вынужден покинуть А. В. Сагадеев из-за личных семейных проблем), не было для меня неожиданным, т.к. я знала их взгляды, читала все их работы. Но вот выступление С. Н. Григоряна меня удивило. Он обычно говорил тихим голосом, без открытого выражения
Здесь и далее взятые в кавычки слова Н. Г. Сенина приводятся по тексту сохранившейся стенограммы.


Открытое миру поколение
эмоций, можно сказать, примирительно. И вдруг прямая, решительная конфрон- 369 тация с мнением всегда претендовавшего на универсальную авторитетность своего мнения Н. Г. Сенина.
Мы, специалисты, — начал выступление С. Н. Григорян (тем самым подчеркивая, что он, в отличие от китаиста Сенина, является признанным исламоведом), — заявляем, что работа Степанянц по-настоящему уникальна. Это самостоятельное и оригинальное исследование... Я внутренне убежден, что после публикации работа будет переведена на иностранные языки, поскольку она представляет собой «новое слово» в мировом исламоведении.
Подавляющим большинством голосов работа была рекомендована к защите.
Состоявшаяся в начале февраля 1974 г., защита прошла успешно. Этим я во многом обязана моральной поддержке со стороны коллег и друзей. Особо хотелось бы отметить Юрия Александровича Замошкина, его напутствия по организации «обороны» от критиков, проявлявших бдительность в отношении сохранения идеологической чистоты наших рядов. Весомую поддержку я получила от востоковедов, начиная с директора Института востоковедения академика Б. Гафурова, приславшего на диссертацию отзыв, который, как выяснилось позже, был по его поручению подготовлен ведущими специалистами по мусульманской идеологии и политике. Неожиданным и радостным оказался приход на защиту таких «тяжеловесов» в индологии, как академик (в то время членкор Академии наук) Григорий Максимович Бонгарад-Левин и главный редактор журнала «Восток» Леонид Борисович Алаев. Эта коллегиальная поддержка была исключительно важна, учитывая, что 10 января, практически накануне защиты, после скоротечного рака скончался Сергей Николаевич Григорян.
Уход из жизни в возрасте 54 лет основателя и заведующего привел к резкому ухудшению положения дел в секторе. Через две недели после защиты я должна была присоединиться к мужу, направленному на дипломатическую работу в Канаду. Естественно, что в последовавших секторских событиях я не принимала участие.
Радикальное реформирование востоковедного подразделения Института философии
За шесть лет моего отсутствия (1974-1980) руководство сектором сменялось трижды. В 1975-1976 гг. обязанности и. о. зав. сектором исполняла Е. А. Фролова. В апреле 1976 г. был объявлен конкурс на замещение вакантной должности заведующего сектором. Им стал Николай Петрович Аникеев. Однако в коллективе обстановка осталась напряженной. 24 апреля 1977 г. в дирекцию института поступило заявление за подписью 8 сотрудников, в котором говорилось, что отношения в коллективе настолько осложнились, что многие «серьезно подумывают о возможности дальнейшего пребывания в институте». С конца 1979 до сентября 1980 г. и. о. зав. сектором был Давид Джохадзе, защитивший за два года до этого


М. Т. СТЕПАНЯНЦ
370 докторскую диссертацию «Диалектика Аристотеля (диалектика историко-философского процесса)».
Весной 1980 г. я вернулась на работу в институт. Со мной сразу стали говорить о взятии на себя обязанностей зав. сектором. Я несколько месяцев отказывалась, полагая, что психологически не смогу справиться с создавшейся в коллективе обстановкой. (Подтверждением тому служит моя переписка с Е. А. Фроловой.) На общем собрании Института философии директор Б. С. Украинцев охарактеризовал наш сектор как «банку с борющимися пауками». Более всего меня смущал (пугал) натиск со стороны Н. Г. Сенина. В моем присутствии между ним и Е. А. Фроловой шла такая перепалка, что в ход был пущен горшок с цветами. Когда во время одной из подобных ситуаций я попыталась выразить отрицательное отношение к поведению Сенина, он стал стучать кулаком по столу и кричать, что за границей я «забыла, что такое Советская власть».
Директор несколько раз беседовал со мной, уговаривая стать заведующим. Я отказывалась, ссылаясь, в частности, на неспособность справиться с «агрессивностью» старшего поколения в секторе. Б. С. Украинцев дал мне совет написать донос на Сенина, любого содержания, пусть даже и выдуманного. Передать свое потрясение и отвращение по поводу такого совета не считаю возможным.
В конце концов стало ясно, что ни я, ни большинство моих коллег не сможем продолжить работу без принятия радикальных мер. Было принято решение о реорганизации и проведении конкурса на замещение всех имеющихся должностей. Так возник сектор актуальных проблем современной философии стран Азии и Африки (вынужденное странное название!), спустя несколько лет переименованный в сектор философии зарубежного Востока.
Опираясь на оставшихся в секторе сотрудников, можно сказать героически отстоявших реформирование подразделения, я, как новый заведующий, приступ пила, прежде всего, к заполнению вакантных единиц набором новых сотрудников. В 80-е гг. наши ряды пополнились высококвалифицированными специалистами из числа выпускников философского факультета МГУ, которые благодаря Юрию Константиновичу Мельвилю, возглавлявшему кафедру истории философии (1968-1985), уже в годы учебы изучали восточные языки и специализировались по истории философии Китая, Индии, арабского мира, Японии. Именно эти студенты составили до сих пор функционирующий «золотой фонд» отечественного философского востоковедения: В. К. Шохин, В. Г. Лысенко, Н. А. Канаева, Л. Б. Карелова, а также постоянно сотрудничающие с ИФ РАН, хотя и работающие в Институте востоковедения РАН (А. И. Кобзев, В. П. Андросов, Н. В. Исаева), Н. С. Кирабаев (РУДН). Большой удачей для нас был приход выпускников Института стран Азии и Африки при МГУ, соединявших отличное знание восточных языков с философским образованием в нашей аспирантуре (В. В. Зайцев, А. А. Кара-Мурза, А. В. Никитин, А. В. Смирнов). Пополнение произошло за счет филологов и историков, проявлявших серьезный интерес к философии: Н. В. Ефремова, О. В. Мезенцева, В. С. Семенцов, Г. А. Ткаченко, Г. Б. Шаймухамбетова и др.


Открытое миру поколение
Сотрудников обновленного и расширенного сектора объединяла решимость 371 освободиться от идеологического груза в исследованиях по восточным философиям. Разделы по Востоку в «Истории философии», так же как и подавляющее большинство философских востоковедных работ того времени, были написаны с намерением отвергнуть европоцентристское отношение к восточной философии. Об этой установке прямо говорилось в пре-дисловиях, вводных разделах практически всех трудов. Однако, как это ни па-радоксально, критикуя буржуазный европоцентризм, авторы, по существу, прояв-ляли собственный, поскольку пытались рассмотреть и оценить восточную философию исключительно в рамках вульгарного марксизма. Отсюда упорное стремление развести философию и религию, материализм и идеализм как полярные, несовместимые идейные течения и, как следствие этого, игнорирование, непонимание своеобразия развития философской мысли в Индии, Китае и т.д.
Предписанная сверху задача активной, непримиримой борьбы с идейными против-никами определила направленность большинства коллективных трудов 60-70-х годов. Так, малочисленные силы философов-востоковедов были сосредоточены на изучении идеологий национально-освободительных движений, революционно-демократических сил, «некапиталистического» пути развития.
За сравнительно короткий срок (с 1980 по 2000 г.) деятельность сектора восточных философий изменилась настолько, что нас в институте стали «замечать». Это проявилось сначала в робких и почти анекдотичных формах. Не помню точно, в 1987 или 1988 г., мне позвонила Пиама Павловна Гайденко. Она объяснила, что звонит по поручению академика Ивана Тимофеевича Фролова, который просил меня поручить сотрудникам сектора подготовить текст объемом до 5 машинописных страниц о восточной философии для готовящегося под его редакцией вузовского учебника «Введение в философию»26. (П. П. Гайденко отвечала в учебнике за раздел по истории философии.) Честно говоря, я подумала, что ослышалась Переспросила и получила в ответ подтверждение: именно пять страниц. Такова на тот момент была оценка уважаемыми коллегами значимости философского наследия трех восточных цивилизаций: 5 машинописных страниц в книге объемом около 1000 печатных страниц!
При всем своем уважении к И. Т. Фролову и П. П. Гайденко я вынуждена была сказать «нет» в ответ на столь удивительное предложение. Я объяснила, что не могу себе позволить просить сотрудников представить философское наследие трех цивилизаций в таком объеме. Самое большое, что я могу обещать («скрипя зубами» от унижения), это сама (не унижая других) написать текст объемом не менее 1 п. л. Переговорив с Иваном Тимофеевичем, Пиама Павловна согласилась с моим предложением. Так появился отечественный учебник с небольшим
26
Введение в философию. Учебник для высших учебных заведений: в 2 ч. / Под ред. И. Т. Фролова. М.: Политиздат, 1989.


М. Т. СТЕПАНЯНЦ
372 разделом по Востоку. Кстати, учебник неоднократно переиздавался и был переведен на ряд иностранных языков.
Сегодня я вспоминаю случившееся с пониманием. И. Т. Фролов, на самом деле, был первым из «высокопоставленных» философов, кто обратил внимание на работы философов-востоковедов и активно поддерживал нас, публикуя в журнале «Вопросы философии» в бытность свою его ученым секретарем, а затем главным редактором (1968-1977).
Значительно полнее восточные философии были представлены в учебном пособии для студентов высших учебных заведений под редакцией Н. В. Мотрошиловой27. Нелли Васильевна, как мне думается, единственная из институтских коллег вне нашего сектора уже в то время читала опубликованные нами книги, как индивидуальные, так и коллективные монографии, и проявляла уважение к нашей деятельности.
Радикальное повышение статуса сектора в деятельности института произошло благодаря новым руководителям Института философии — В. С. Стёпину и А. А. Гусейнову. Вячеславом Семёновичем Стёпиным было инициировано введение новой ориентации в университетском преподавании. Он предложил мне прочитать ряд лекций заведующим кафедрами философии, которые были направлены к нам на курсы повышения квалификации. Опыт оказался удачным и с энтузиазмом воспринятым слушателями. Это было взято на заметку «отцами-основателями» — академиками, возглавлявшими ряд гуманитарных академических институтов (в первую очередь, А. О. Чубарьяном, В. С. Стёпиным, А. А. Гусейновым) при учреждении в 1992 г. Государственного академического университета гуманитарных наук.
Через шесть лет (в 2008 г.) по инициативе Салама Керимовича Гусейнова, неизменно поддерживавшего нас во всех начинаниях и даже «подталкивающего» к ним, на базе указанной кафедры по Соглашению между ЮНЕСКО и Институтом философии РАН была создана первая, и до сих пор единственная в Российской Федерации, кафедра ЮНЕСКО по философии — «Философия в диалоге культур» (ФДК).
При всей значимости образовательно-преподавательской работы, главным для нас, как сотрудников академического института, является исследовательская деятельность. Я неслучайно озаглавила представленный здесь текст «Открытое миру поколение». Это ставшее крылатым определение шестидесятников мне показалось наиболее подходящим для уточнения того, что стало для нас, философов-востоковедов, «камертоном» в нашей научной работе. Шестидесятники настроили нас на «открытость миру», задав то общее настроение, общий «тон», ставший эталоном нравственной высоты. Серьезно занявшись переводами источников с вэнъян (классического письменного языка, использовавшегося в Китае
История философии: Запад — Россия — Восток: в 3-х кн. Учеб. пос. для студентов высших учебных заведений / Под ред. Н. В. Мотрошиловой. М.: Греко-латинский кабинет, 1995-1998.


373
до XX в.), санскрита, пали, арабского, фарси, японского, корейского, вьетнамского, мы открывали сначала для самих себя, а затем для других, кто этого желал, мир Востока в его уникальности, богатстве и разнообразии. Перейдя далее к комментированию переводов, мы открывали заложенные в них и непонятные западной культуре смыслы, позволившие приступить к фундированным историко-философским исследованиям28.
Следующим шагом в развитии философского востоковедения стала подготовка энциклопедических изданий. Речь, прежде всего, идет о «Новой философской энциклопедии»29. Она была названа «новой», поскольку ей предшествовала первая отечественная философская энциклопедия в 5 томах под редакцией Ф. В. Константинова (1960-1970).
Новой России требовалась новая философская энциклопедия, свободная от искажений, примитивных и ошибочных оценок, выполненная на высоком профессиональном уровне с опорой на имеющийся в научном сообществе потенциал, реализации которого ранее препятствовали преграды политического, идеологического, бюрократического порядка.
Руководство института во главе со В. С. Стёпиным и А. А. Гусейновым инициировало подготовку новой энциклопедии. Эта инициатива вызвала поддержку, я бы сказала даже, энтузиазм многих коллег, что позволило за относительно короткий срок выпустить подлинно новое издание.
Наверно, нелишне будет сказать, что при подготовке словника энциклопедии и его утверждении не обошлось без курьеза: один из уважаемых членов редакционного совета из числа историков философии выразил недоумение по поводу слишком большой численности статей по восточным философиям, практически приравненной к численности таковых по античной философии. К счастью, это возражение было отклонено главными редакторами, напомнившими, что речь идет о представленности в энциклопедии трех цивилизаций, а именно китайской, индийской, арабо-мусульманской, что не только допустимо, но необходимо, если мы желаем отмежеваться от западноцентризма в истории философии.
Мудрость и справедливость такого решения подтвердилась хотя бы в том, что широкое освещение восточных философий в энциклопедии было признано при ее итоговой оценке в качестве одного из наиболее значимых ее отличий от энциклопедии 1960-1970 гг., наряду со статьями по философии науки и русской средневековой философии. Далее последовала подготовка энциклопедий по индийской философии и философии буддизма. Изданные нами энциклопедии были оценены, прежде всего в самой Индии, как уникальные издания.
Открытое миру поколение
В 1993 г. была учреждена академическая серия «История восточной философии» (Отв. ред. М. Т. Степанянц) для издания фундаментальных исследований. На сегодняшний день в серию вошло 18 книг по различным направлениям индийской, китайской, японской, арабской, персидской философии.
Новая философская энциклопедия: в 4 т. М.: Мысль, 2001.


М. Т. СТЕПАНЯНЦ
374 Накопленный исследовательский багаж отечественного философского востоковедения позволил активно подключиться к компаративному вектору мировой академической науки. В 1990 г. в Москве состоялись две конференции. Первая на тему «Культура и модернизм: проблемы феминизма», вторая — «Концепция человека в традиционных культурах». Помимо отечественных ученых в них приняли участие руководители гавайских конференций американцы Элиот Дейтч и Роджер Эймс, компаративисты из Индии, Великобритании, Мексики, Франции. По материалам конференций были подготовлены коллективные труды «Феминизм: Восток — Запад — Россия»30, а также «Бог — человек — общество в традиционных культурах Востока»31.
Перечисленные конференции продемонстрировали зарубежным компаративистам высокий потенциал отечественного философского востоковедения. О признании такового свидетельствует, в частности, тот факт, что зав. сектором восточных философий был приглашен выступить в роли директора последующих гавайских конференций (1995 и 2000) и в качестве председателя международного консультативного совета (2006 и 2011).
Развитие отечественной компаративистики было оформлено учреждением Институтом философии в 2002 г. специальной академической серии «Сравнительная философия». Примечательно, что при оформлении обложки серийного издания был позаимствован логотип журнала «Philosophy East and West» и тем самым была подчеркнута связь с традициями международной компаративистики. Это не значит, что в российском востоковедении не было собственных заделов. Они существовали, и их справедливо можно оценивать как всемирно значимые. Это убедительно было подтверждено В. К. Шохиным в его исследовании, посвященном восточно-западным философским штудиям Ф. И. Щербатского (1866-1942)32.
С 2002 г. сектор стал проводить Московские международные конференции по сравнительной философии: «Моральная философия в контексте многообразия культур» (2002), «Знание и вера в диалоге культур» (2006), «Философия и наука» (2012). Материалы всех конференций были опубликованы не только на русском, но и на английском языке Советом по исследованиям ценностей и философии в Вашингтоне.
Сравнительная философия прошла три основных этапа эволюции: от доказательства «истинности» только западной философии к усилиям по созданию «синтетической философии» и, наконец, к признанию автономности и значимости незападных философий. Так появилась межкультурная философия, которая стала продолжением философского компаративизма на качественно новом
Феминизм: Восток — Запад — Россия / Отв. ред. М. Т. Степанянц. М.: Восточная литература, 1993.
Бог — человек — общество в традиционных культурах Востока / Отв. ред. М. Т. Степанянц.
М.: Восточная литература, 1993.
Шохин В. К. Ф. И. Щербатской и его компаративистская философия. М.: ИФ РАН, 1998.


Открытое миру поколение
уровне — в контексте новых вызовов: не столько европоцентризма, сколько гло- 375 бализма. Это рефлексия, не ограниченная рамками национальных или цивилизационных границ.
О том, что удалось сделать за прошедшие годы, лучше всего могут рассказать те, кто пришел вслед за шестидесятниками. В рядах сектора восточных философий вырос целый ряд руководящих сотрудников Института философии, возглавивших новые исследовательские направления. К их числу относятся: А. А. Кара-Мурза (зав. сектором философии российской истории), А. В. Смирнов (зав. сектором философии восточного мира), В. К. Шохин (зав. сектором философии религии). Защитивший в секторе восточных философий кандидатскую и докторскую диссертации, Андрей Вадимович Смирнов — директор Института философии РАН. С 2012 г. — сектором руководит Виктория Георгиевна Лысенко. В настоящее время наши ряды значительно «омолодились». Услышать «голоса» представителей разных поколений, в особенности тех, кого называют миллениалами (а они составляют у нас большинство), важно для исправления допущенных ошибок, для нахождения альтернативных методологических подходов, для открытия новых горизонтов развития философского востоковедения.
Литература
Андреев А. И. Буддологические исследования академика Ф. И. Щербатского и Тибет // Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2008. Т. 9. № 1.
Бог — человек — общество в традиционных культурах Востока / Отв. ред. М. Т. Степанянц. М.: Восточная литература, 1993.
Введение в философию. Учебник для высших учебных заведений: в 2 ч. / Под ред.
И. Т. Фролова. М.: Политиздат, 1989.
Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии: в 2 кн. К. 1. СПб.: Наука, 1993. «Исламская этика» и ее социальный смысл // Вопросы философии. 1966. №2. С. 100-109. История философии. Т. 1,2 / Под ред. Г. Ф. Александрова и др. М.: Политиздат при ЦК
ВКП(б): ОГИЗ - ГОСПОЛИТИЗДАТ, 1941.
История философии: в 6 т. М.: Издательство АН СССР, 1957-1966.
История философии: Запад — Россия — Восток: в 3 кн. Учеб. пос. для студентов высших учебных заведений / Под ред. Н. В. Мотрошиловой. М.: Греко-латинский кабинет, 1995-1998.
Люди и судьбы. Библиографический словарь востоковедов — жертв политического террора в советский период (1917-1991) / Изд. подгот. Я. В. Васильков, М. Ю. Сорокина. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2003.
Митрохин Л. Н. Американские миражи. М.: Молодая гвардия, 1962. Митрохин Л. Н. Мои философские собеседники. СПб.: РХГА, 2005. Мотрошилова Н. В. Уникальное сообщество философов // Наш философский дом.
М.: Прогресс-Традиция, 2009.
Новая философская энциклопедия: в 4т. М.: Мысль, 2001.


М.Т. СТЕПАНЯНЦ
376 Степанянц М. Т. 06 одной реакционной концепции религиозного социализма И Вопросы философии. 1964. №9. С. 78—88;
Степанянц М. Т. Философия и социология в Пакистане. Очерки. М.: Наука, Гл. ред. восточной литературы, 1967.
Степанянц М. Т Лотос на ладонях. Заметки о духовной жизни индийцев. М.: Наука, Гл. ред. восточной литературы, 1971.
Соловьев Э. Ю. Экзистенциализм и научное познание. М.: Высшая школа, 1966.
Соловьев Э. Ю. Непобежденный еретик (Мартин Лютер и его время). М.: Молодая гвардия, 1984.
Феминизм: Восток — Запад — Россия / Отв. ред. М. Т. Степанянц. М.: Восточная литература, 1993.
Шохин В. К. Ф. И. Щербатской и его компаративистская философия. М.: ИФ РАН, 1998. Юлина Н. С. Окидывая взглядом прошлое И Наш философский дом. К 80-летию Института философии. М.: Прогресс-Традиция, 2009.
A History of Muslim Philosophy / Ed. by M. M. Sharif. Vol. I—II. Wiesbaden, 1963-1966.
Contemporary Indian Philosophy I Ed. by S. Radhakrishnan, J. H. Muirhead. London: George Allen & Unwin LTD, 1936.
Stepanyants M. T. Islamic Socialism: The Pakistan Way 11 Central Asian Review. London, 1965. Vol. XIII. No. 1. P. 55-61.
The Islamic Ethics and Its Social Purport 11 Central Asian Review. 1966. Vol. XIV. No. 4. P. 294-305.
Stepanyants M. T. Pakistan: Philosophy and Sociology. Lahore: Peoples Publishing House, 1972. Lotoso Zviedas ant Delno (in Litvinian). Vilnius: Leidykla «Mintis», 1973.
Zeno. As Others See Us 11 The Pakistan Times. 13.10.1972.
A staff reporter. Soviet Academician on Iqbals Philosophy // Pakistan Times. 21.12.1972.
Qadir C. F. Contemporary Pakistan Philosophy // The Pakistan Times. 24.12.1972.


Светлана Сергеевна НЕРЕТИНА — доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник сектора философских проблем социальных и гуманитарных наук Института философии РАН
Инакомыслящие
При анализе смены поколений чаще всего применяются родовые термины типа «разрыв поколений» или «конфликт», хотя на деле общественно значимые перемены связаны с изменениями всего строя мышления. Отчуждение от прежней цивилизации или культуры происходит от иного понимания реальности как замещения и разрушения актуального виртуальным, которое становится одним из вирусов и которое не ждет помощи от прошлого. По мнению Бодрийяра, в реальном мире нет коммуникации, «вещи становятся слишком реальными», человек оказывается в «чрезмерной близости к вещам», несущим вирусную инфекцию. Вирус — сама информация и деструктор информации. Философские учения, созданные в предшествующей цивилизации, но проанализированные в ситуации новой виртуальности, могут быть представлены как знаки издавна распространявшегося в обществе недовольства ситуацией, характерного для людей, не видящих своего противника и не получавших достойного ответа в рамках критической мысли.
Ключевые слова: поколение, вирус, традиция, методология, диссидент, диалог культур, гибридность, свобода, необходимость, риск, другое начало, вероятностный путь знания.
Работа памяти, или Что называть поколением
Людям нашего поколения или поколения, рядом и одновременно с которым мы жили, ставят мемориальные доски. В 2016 г. в Симферополе на доме, где


С. С. НЕРЕТИНА
378 родился и вырос М. Я. Гефтер, была установлена мемориальная доска и проведена первая международная конференция «Гефтеровские чтения», приуроченная к 75-летней годовщине со дня расстрела крымчаков и евреев, среди которых были его мать и бабушка.
В прошлом году едва не открыли в Бежецке памятную доску В. В. Бибихину, долгое время работавшему в Институте философии РАН, и провели там первые чтения его имени.
Это значит: пришла пора осмысления того, что собой представляет мое поколение.
Человека вспоминающего подстерегает множество опасностей. Почти забытый ныне писатель Ю. Н. Трифонов перечислил их: «...опасность излития елея, опасность соблазна сведения счетов, опасность преувеличения собственной персоны и, наконец, опасность вранья... Однако, несмотря на опасности, надо вспоминать — тут скрыта единственная возможность соревнования со временем. Человек обречен, время торжествует»1. Последнее выражение красиво, но точно ли? Человек ведь не только биологическое существо. «Воспоминания о муках немоты» обращены не к этому существу. Немота — одна из главных философских забот. Не случайно Трифонов во время обсуждения его рассказа «Урюк» хотел перевестись в университет на философский, как не случайно и то, что проблема поколений встала именно сейчас, во время пандемии, во время вируса, когда sub specie mortis потребовалось вникнуть в то, что иным философам стало очевидным давно.
Да и что считать поколением? Не отведенные же ему примерно 20 лет социологами? И не люди же, живущие «в одну историческую эпоху», ибо что считать одной исторической эпохой? Мы по опыту знаем, что в одном и том же доме могут соседствовать разные века.
«Поколение» — это живущие поколения
Попробуем поставить вопрос о поколении иначе: это проблема всей человеческой жизни, охватывающей тех, с кем человек жил, общался, работал, взаимодействовал в течение сознательной жизни и особенно в кризисные годы, четко откладывающиеся в память события, при этом с оглядкой на ровесников, имея в виду их биологическую жизнь. Мои родители, моя семья или семьи, мои друзья, старшие и младшие, разных уровней авторитеты — «внахлест», а не «встык», по выражению Ю. А. Левады, — вместе мы составляли некое броуново движение и — оказывались разными. Это относится к послереволюционному XX столетию и уже пятой части XXI с социальным — сперва классовым — делением на рабочих, крестьян и служащих, куда входила и интеллигенция, потом — после уничтожения классов — социально пестро перемешанное, хотя на государственном
Трифонов Ю. Воспоминания о муках немоты. Фединский семинар сороковых годов И Дружба народов. 1979. № 10. С. 185.


379
уровне все еще отдавалось предпочтение выходцам из пролетарских слоев, а сейчас в основном люди делятся на богатых и бедных, успешных и неуспешных, старых и молодых, националистов и космополитов, разнопартийных и принципиально беспартийных граждан, бомжей и девушек с пониженной социальной ответственностью и т. д. Невольно вспоминаются средневековые классификации на просто монахов и странствующих монахов, студентов и странствующих студентов, крестьян послушных и крестьян мятежных — свидетельство пересмотра и упорядочения общественных структур.
К такому широкому выявлению спектра отношений применяются, как правило, родовые термины типа «разрыв поколений» или «конфликт», хотя на деле, как считает Ю. А. Левада, «общественно значимые перемены связаны преимущественно с трансформациями социальных институтов», например с изменением статуса Академии наук. Но само существование родовых терминов, без которых невозможно обойтись, свидетельствует по крайней мере о двух вещах: о том, что
...одним из факторов перемен оказывается деятельность относительно небольших групп молодых людей, ориентирующихся на нетрадиционные (часто внешние) образцы и способных влиять на элитарные слои и атмосферу общественной жизни... это, по существу ценностный раскол, воплощенный в противостоянии небольшой, но значимой группы доминирующей традиции, системе, строю2,
а другим фактором является необходимость применения родовых терминов именно потому, что противостояние хотя внешне и происходит между «детьми» и «отцами» (еще нет других терминов), но внутренне связано с требованиями институциональной переделки. Употребление старого понятийного аппарата при разворачивании новых программ существования свидетельствует не о «мнимых конструкциях», а сам кризис — внутрипоколенческий и институциональный.
Я не согласна с мнением, будто поколение, вошедшее в «силу» в 1960- 1970-е годы, к которому я, разумеется, отношусь и которое проложило путь к радикальным изменениям в обществе, не нашло в нем своего места3. Думаю, что и путь проложило, и место нашло, имея целью не только желание вернуть страну в «утраченное цивилизационное русло», как считал Ю. А. Левада и многие до сих пор, но и сменить образ мысли и способ действия. Это относится не только к противостоянию вертикально организованным системам, в которых были, а сейчас подчеркиваются сакрализованные нормы жизни, опора на традиции (Левада полагал, что они разрушены безвозвратно), но и к активному повороту (пока маломощному) к системам горизонтальным, предполагающим управление свободно варьирующимися проектами социальной деятельности, тем более что этому содействует и головной мозг с мгновенными переключениями скоростей между
Инакомыслящие
Левада Ю. А. Заметки о «проблеме поколений» // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. (Анализ результатов опросов). 2002. № 2. Б/с.
См.: Там же.


С. С. НЕРЕТИНА
380 обеими половинами его префронтальной коры, которые в состоянии сосредоточения работают в тандеме.
И Дубин, и Ортега-и-Гассет, и другие (К. Мангейм, М. К. Петров, С. Н. Зенкин) писали о поколении во второй половине XX в. или в самом начале XXI. Казалось бы, многие характеристики должны были сохраниться. Но именно начало XXI в. дало резкий слом характеристик. За внешне уштамповавшимися выражениями выглядывает совсем иной стиль мышления — с другими целями, моралью, отношением к действительности.
Мыслью об изменении, о точках слома не удивить, это как бы знают все, как и то, что на исходе дней остается неудовлетворение. Можно вслед за Бердяевым это назвать «ощущением неудачи жизни»4 не только из-за личных неурядиц, а из-за глобального — при совершенно новом качестве жизни, связанного с одеждой, пищей, технологиями, образованием, — ощущения возврата к некоей нулевой точке. Это же неслучайно: в политике нам постоянно напоминают о 1937 г., в истории — о невозможности изменения прошлого, т. е. о возвращении к мифу, к сходству и подобию, в медицине — о возвращении к осознанию мутирования вируса, при котором тело может жить без res cogitans, в философии, литературе и искусстве — о возвращении в нулевое время, чтобы всё начать сначала.
Дж. Агамбен, оценивая нынешний кризис, предположил, что «некоторым образом... чума уже была здесь; что, очевидно, условия жизни людей уже стали такими, что достаточно было внезапного знака, чтобы стало очевидно, каковы они, — нестерпимые». Это он считает «единственным позитивным фактом, который можно извлечь из нынешней ситуации... люди начинают задаваться вопросом, в правильном ли мире они живут». Вера в возможность «голого биологического существования», общим топосом которого становится лагерь, стала религией, востребованной не церковью, а наукой, способной «порождать предрассудки и страх»5.
Но такое положение дел можно фиксировать как предельное, когда метафорическое слипается с чистым («голым») значением. Есть, однако, и метафорическое выражение «вирус счастья», например, вовсе не подразумевающий несчастья. Этот перенос означает программное самовоспроизведение и самоизменение, создающее и новый код.
Термин «социальное кодирование» у нас в ходу с 1960-х гг., когда военное и послевоенное поколения только еще входили в жизнь. Политики могут использовать «вирусный» смертоносный код, чтобы снова вернуться к образу врага, о котором подзабыли (Агамбен именно об этом!), философы же, даже не называя его так, пользуются им как метафорой некоего носителя информации и как некоего реагента ментальных событий, иногда называемых «другим», «другим началом»,
Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики. Париж, 1947. С. 34.
Агамбен Дж. Мысли о чуме // иИЬ: https://www.quodlibet.it/giorgio-agamben-riflessioni-sullaре$1е (дата обращения: 11.06.2020).


Инакомыслящие
будто начало, если оно начинается, подразумевает рядом с собой что-то другое. 381 Такая реакция может стать перформативной, а может выразить статус самого мышления, его скорость и вариабельность. Лагерь может обернуться свободой.
Пока же термин «поколение», сохраняя метафорический характер, одновременно вновь приобрел и четко возрастной параметр: с началом эпидемии ковида 65+ жестко без испрашивания на это согласия было заперто в домах, да и остальные, иногда бесконтрольно, ограничены в передвижениях. Меры защиты воспринимались как меры ущемления прав человека. Единственное, что остается в неприкосновенности, это политика, ссохшаяся до одного деления: демократы и прочие (почти по А. Платонову).
Способы и типы властвования остались со времен Аристотеля, им две с половиной тысячи лет. Не говорит ли это о глубокой консервативности человечества со всеми поколениями, вместе взятыми, а то, что принимается за революции, — на деле тяжкое, насильственное спрямление то и дело искривляющегося движения, делающее историю столь существенным фактором общечеловеческого развития?
Таким образом, говорить о поколении не трудно, а почти невозможно, ибо в каждом возрасте, равно и в индивиде, как в матрешке, собран мир, собрано всё (чисто концептуалистское утверждение). И оно — одномоментно, что тоже давно подмечено (Гёте: «“Прошло” и “не было” равны между собой»). Это дает мне право говорить даже о себе как поколении, если я сумею его обнаружить в себе. И суметь надо обнаружить не только собственное рождение, но и другого не как моего единомышленника, а как моего не-друга. Это парадокс, с которым я не могу ужиться. Гефтер сказал: «Фашизм — это антропологизм изначального убийства»6. Но я не приемлю мысли о «проблеме показанности убийств для человека»7. А мысль приемлет? И она — моя? Тогда что же такое «я», если не мысль, Содро? Могу ведь я эту мысль уничтожить? В том-то и дело: мысль — это, наверное, единственное, что уничтожить, не прибегая к лоботомии, нельзя. Ее можно запретить проговаривать.
1950-1990-е гг. — это откровенная сшибка двух (минимум) групп внутри одного поколения. Когда сейчас говорят: лишь пенсионеры за Сталина-Ленина, за всё самое анахроничное, это значит: новые тридцатилетние с нами пытаются распрощаться, даже не узнав нас.
Узлы жизни: «мы узнаны и развязаны для бытия»
XX съезд главной и единственной — коммунистической — партии Советского Союза, на котором Хрущев произнес свой секретный доклад, состоялся в феврале 1956 г., а в октябре начались венгерские события. Это был основной страшный
Павловский Г. 0.1993. Элементы советского опыта. Разговоры с Михаилом Гефтером. М.: Европа, 2014. С. 323.
Там же. С. 336.


С. С НЕРЕТИНА
382 узел нашей жизни, ибо надо было понять, как, освобождаясь от силы культа личности, можно было вводить культ правильного образа жизни оружием?
В класс пришла девочка, вернувшаяся с папой-военным из Венгрии. Мы (несколько человек) обступили ее: что там? как там? Она только улыбалась. Не сказала ничего, кроме каких-то банальностей. Семьи стали увеличиваться и распадаться: возвращались из лагерей отцы, которые до того считались — у кого как — пропавшими без вести, погибшими, разведенными, умершими... Многие из вернувшихся не могли вписаться в существующую жизнь своих близких. Начались реабилитации. Мы однажды обступили нашего учителя истории, впоследствии знаменитого по Москве Леонида Исидоровича Мильграма, просили разъяснить нам смысл XX съезда: ничего, кроме затасканного, прочитанного в газетах и уже появлявшегося в рассказах вернувшихся людей, он нам не сказал — лишь про по-прежнему руководящую роль партии, которая признала свои ошибки.
Спрашивали его мнение о книге В. Д. Дудинцева «Не хлебом единым» о разгроме генетики — тоже какое-то мычание. Семья Дудинцевых переехала в соседний дом, его дочка Люба училась с моей сестрой в одном классе (потом даже какое-то время жила в нашей с мамой комнате), и мы предпочли ходить к ним домой в надежде кое-что выяснить. Но о том, что было, все как-то глухо молчали или всё стушевывали по разным причинам. Одни в силу партийной дисциплины, другие не хотели нас травмировать, третьи хотели, чтобы мы не знали о прошлых ужасах. Мы, школьники, должны были докапываться до всего сами.
Прежде всего — до причин возникновения культа личности (так назывался период репрессий: репрессий классовых врагов, репрессий крестьянства, рабочих, интеллигенции, смешения всех слоев общества), до причин разоблачения этого культа, спровоцировавшего оттепель, до анализа результатов его воздействия. Потому стали отыскивать людей, ставших его жертвами. Время изысканий составило более 30 (!) лет: впервые краткий (!) список уничтоженных философов был приведен в статье Огурцова «Подавление философии»8, где фигурировал Я. Э. Стэн, который учил Сталина философии и чью статью «Философия», написанную для Большой советской энциклопедии, присвоил акад. Митин.
В. С. Библер, когда много лет спустя мы всерьез встали перед выбором проблем исследований (кого интересовала античность, кого средневековье, Новое время) и ради осмысления понятия диалога культур после многолетнего диктата одной идеологии, сказал: феноменально всех интересовало разное, но в глубине всегда был интерес к современности как стяжке по-разному возникавших проблем и возможности их перерешения. То же говорил и М. Я. Гефтер, и именно потому они на какое-то время (всего лишь на год!) объединились в секторе методологии истории.
Огурцов А. П. Подавление философии // Общественные науки. 1989. № 3. С. 161-183. Эта статья была переопубликована в кн.: Суровая драма народа: Ученые и публицисты о природе сталинизма / Сост. Ю. П. Сенокосов. М.: Политиздат, 1989.


Инакомыслящие
Об оттепели написано много. В недавно вышедшей книге С. Чупринина «Отте- 383 пель. События. Март 1953 — август 1968 года» два эпиграфа. Первый: десятикратно повторенные строчки «А мы просо сеяли,сеяли... А мы просо вытопчем, вытопчем...», второй — стихотворение об оттепели Н. Заболоцкого, опубликованное в «Новом мире» в 1953 г. (обычно начало оттепели отсчитывали от одноименной повести И. Г. Эренбурга 1954 г.). Это гораздо точнее — «оттепель после метели»: отметелили стольких, что дальше уже было некуда, обэриут Заболоцкий, писавший о Трагедии разума, прошел через ГУЛАГ, а после возвращения снимал жилье в Переделкине у П. В. Ильенкова, отца философа Э. В. Ильенкова — так затягивались литературные и философские узлы.
Книга Чупринина — документы, т. е. то, что имеет дату возникновения события (сева ли, вытаптывания) с его эмоциями и мыслями, возникавшими по ходу его восприятия. Если говорить об эмоциях, то в рассказе о смерти Сталина, конечно, главным их выражением были рыдания большинства, смех и шутки меньшинства при всеобщем затишье и всеобщая дрожь. Чупринин с упоминания этой дрожи едва ли не начинает книгу. И с выдержек из дневника историка С. С. Дмитриева, судьбу которого едва не искалечил Гефтер, сыгравший большую роль в мой судьбе.
Перечень писателей, поэтов, художников, философов, откликнувшихся на смерть Сталина, позволяет представить, сколько из них, кто именно и как совершал затем личный подвиг вытягивания себя из жуткого, репрессивного, идеологически оправленного морока. Кто-то остался ему верен, кто-то не выдержал и покончил с собой, кто-то сделал усилие. В статье П. Д. Тищенко «Биография В. С. Библера как опыт радикального выбора себя» показаны пять жизненных перипетий Владимира Соломоновича, когда он каждый раз отвечал на «вызовы конкретной исторической ситуации, преломленной через свою личную в нее включенность». Так, например, он «принял войну как исполнение долга», когда раскололся мир и человек увидел себя в просвете жесткого различия на своих и врагов. Это видение распадка мысли, в самом основании которого происходит переопределение логики, стало в дальнейшем основанием для его философии диалога культур. И если в этой первой «апории само-сознания» Библер предстает как частное лицо, вызволяющее себя «из варварской стихии войны», то дальше идет «призвание себя как философа, как автора, сбежавшего с передовых позиций борьбы с вражеской агентурой» (Библер работал в смерше) и занявшегося борьбой «с буржуазной идеологией, ревизионизмом», написавшего в 1948 г. статью «Поход господ шумахерцов против демократии и социализма» и кандидатскую диссертацию на ту же тему9.
В это же время Гефтер применяет ту же тактику в «Литературке» (см. ниже), обличая своих братьев-историков в буржуазном эпигонстве. (Накал от таких оборотов речи снизился лишь к концу 1960-х, дальше они стали многими
См.: Vox. Философский журнал. 2018. № 24. URL: http://vox-journal.org; а также: Ахутин А. В., Берлянд И. Л. Дело Библера // Vox. Философский журнал. 2020. № 29.


С. С. НЕРЕТИНА
384 восприниматься иронически.) Это были их годы «детской болезни левизны»: борьба с космополитизмом отрезвила обоих. Библер, вынужденный искать работу за пределами Москвы, в Сталинабаде, радикально изменил свой образ мысли, который к этому времени стал выглядеть примерно так: «Я философ еврей, то есть космополит, безродный гражданин мира, в речи которого этот мир обретает себя впервые»10. И для Гефтера кампания против космополитов перерешила многое: в дальнейшем именно он стал президентом научно-просветительского центра «Холокост» и написал книгу «Эхо Холокоста и русский еврейский вопрос», организовывал в 1994 г. первый международный симпозиум, посвященный холокосту, в котором я ему помогала (мы с И. А. Альтманом даже издали книгу по материалам этого симпозиума «Уроки Холокоста и современная Россия» — к сожалению, уже после смерти Гефтера, — в которой участвовали Марек Эдельман, организатор восстания в Варшавском гетто, Адам Михник, один из деятелей польской «Солидарности», сподвижник Леха Валенсы, главный редактор газеты «Выборчей», у меня до сих пор хранится его визитная карточка). Второй симпозиум мы организовывали уже без Гефтера. Он проходил в РГГУ при участии А. Б. Рогинского.
«Мое» поколение входило в жизнь с оттепельным настроем.
В 1958 г., когда я поступала в МГУ, и не на философский (на первой отборочной комиссии мне посоветовали туда не поступать, как за год до того и В. В. Бибихину), а на исторический факультет, отбор был жестким. Проходной балл для бывших десятиклассников был 16, т. е. все четверки, что редкость для МГУ. Мы мало того что попали в так называемый хрущевский набор (20 % десятиклассников и 80% производственников и отслуживших военную службу), но наш курс набирался через полгода после «дела историков», или «дела Краснопевцева», которым мы потихоньку начали интересоваться. Л. Н. Краснопевцев и Л. А. Рендель в 1956 г. организовали кружок «Союз патриотов», стараясь не только адекватно прочитать классиков марксизма (историки вынужденно стали заниматься философией), но выступали за право создания рабочих советов на предприятиях, за отмену 58-й статьи Конституции, распространяли листовки. В кружок входили секретарь партбюро кафедры Н. Г. Обушенков, М. С. Гольдман, В. М. Козовой, В. Б. Меньшиков, М. И. Семененко, М. А. Чешков, будущий академик-историк Николай Николаевич Покровский, ученик М. Н. Тихомирова. Все получили реальные лагерные сроки. Статьи Ренделя и Пешкова мы с А. П. Огурцовым опубликовали впоследствии в книге «Наука и тоталитарная власть» (М., 1993), в «Подвластной науке?» — «Дело молодых историков (1957-1958 г.)», а с женой Пешкова Энгельсиной Сергеевной, буряткой, дочерью второго секретаря Бурят-Монгольского обкома ВКП(б), мы работали в Архиве МИДа, куда я была «сослана» после разгона сектора методологии истории. Она была той девочкой, которая во время какого-то приема в Кремле вручила вождю цветы, за что ее отдарили золотыми швейцарскими часами со вставленной пластинкой с надписью «Геле Маркизовой
ю
Уох. Философский журнал. 2018. № 24.


385
от Вождя народов», а потом расстреляли отца. Насколько я помню, часы Геля собиралась продать, когда им с Маратом трудно жилось, а пластинку вынула.
Узнав об «университетском деле», за которое люди получили реальные лагерные сроки, узнали и о философе Эрике Григорьевиче Юдине (1930-1976), который в дальнейшем стал одним из трех основателей (с В. Н. Садовским и И. В. Блаубергом) научной школы системных исследований: он был исключен из КПСС и арестован за то, что на партсобрании поставил вопрос о праве на информацию — речь шла об упомянутых венгерских событиях 1956 г.
Среди поступивших на истфак была Наталья (Наталья Ивановна) Куренкова (девичья фамилия, которую она потом сменила на Басовскую), отъявленная комсомолка, на третьем курсе вступившая в партию и проводившая четкую большевистскую политику.
На комсомольском собрании в 1959 или в 1960 г. обсуждали личное дело Вадима Ароновича, который был десятью годами старше нас, семейным человеком, успевшим побывать на стройке то ли Братска, то ли Комсомольска-на-Амуре, записывал свои впечатления в записную книжку, и эта книжка пропала (выпала? выкрадена?) у него из-под неширокого столика амфитеатра Большой исторической аудитории, оказавшись на широком столе комсомольского президиума. Главным действующим лицом на собрании была Куренкова. Ароновича клеймили за то, как он написал о методах работы на строительстве, о рабочих зэковских кадрах и за что-то еще якобы неправильное и недостойное советского человека.
Но вот что рассказывает Краснопевцев об атмосфере на истфаке десятилетней давности: студенты
...выключались из традиционной атмосферы громкой комсомольской идейности, мягко убирали из своего актива протокольных товарищей в «сталинках» и создавали у себя спокойную нравственную человеческую обстановку. В самые тяжелые времена никого не выдавали на расправу, защищали и отстаивали даже тех, кто осмеливался поддержать «профессора-космополита» или неосторожно оставлял в общежитии свой дневник с «клеветническими» записями11.
Всего через год или два после «дела Краснопевцева» стал очевиден откат назад. Впрочем, может быть, это его группа выскочила далеко вперед, а у нас был не откат, а всё еще, инерционно, старый сталинский стиль поведения.
Незадолго до смерти Наталья Ивановна, кажется, по ТУ, выражала сожаление о том, что так вот вела это (или подобное) собрание, но сожаление касалось не столько факта судилища над товарищем, сколько ее собственных ночных кошмаров. Насколько я знаю, перед Ароновичем она не извинилась, как не извинилась и перед нами. *
Инакомыслящие
Дело молодых историков (1957-1958 г.) И Подвластная наука. Наука и советская власть? М.: Голос, 2010. С. 381-382.


С. С. НЕРЕТИНА
386 Это уже другой случай раскола: не просто внутрипоколенческого, а внутри отколотой половины. И он был реальным началом политического, морального, культурного раскола внутри уже той части поколения, которая не просто признала гнусность сталинского режима и стала «честно» исполнять то же, но необходимость изменения и выхода из двуличной позиции, в которой мы оказались.
О чем это говорит? О правоте Пелевина: старый вечный мир не исчезает, он сворачивается в «микроскопическое пятнышко на ветровом стекле ума». Такая вечность
...могла существовать только на государственных дотациях — или,что то же самое, как нечто запрещенное государством. Больше того, существовать она могла только в качестве полуосознанного воспоминания какой-нибудь Маньки из обувного. А ей, точно так же, как ему самому, эту сомнительную вечность просто вставляли в голову в одном контейнере с природоведением и неорганической химией. Вечность была произвольной — если бы, скажем, не Сталин убил Троцкого, а наоборот, ее населяли бы совсем другие лица12.
Так, Гелю Маркизову на растиражированных фотоснимках переименовали в Мамлакат Нахангову.
Не исключено, впрочем, что вечность действительно будут населять и «другие лица». В одном из докладов о Бибихине был представлен его проект истории философии, которую творили «совсем другие лица». Да и француз К. Романо написал книгу «Быть самим собою: другая история философии». Но пока ее творят «эти лица», можно о них напомнить, чтобы о них знала не одна Манька из обувного.
«Мое» поколение я бы назвала инакомыслящим, диссидентско-перестроечным, не потому, что все стали диссидентами, а потому, что именно в нем зародилось это движение, главным в котором было стремление к свободе, свободомыслию, что было фактическим призывом философии, когда стали интересоваться этимологией термина «свобода». В то время известность приобрел словарь: Chartraine P. Dictionnaire étimologique de la lange grecque. Histoire des mots. (T. I—IL Paris: Klincksieck, 1968-1970). История греческих слов здесь увидена как бы изнутри, показывались переходы (переводы) терминов из одного региона их употребления в другой, от микенского периода до современного греческого языка. Так, корень слова èXevOepia-свобода, от которого происходит и славянское «люди», означал первоначально не отсутствие ограничения для выбираемого пути, а развитие, будучи метафорой (автор словаря ссылается на исследования Э. Бенвениста) вегетативного роста людей, родившихся и развивавшихся вместе. Свобода была принадлежностью людей, этого конкретного народа (не пришельцев и не рабов), его «своим собственным», что важно для осмысления чувства свободы поколением, сейчас именуемым шестидесятниками13. То, что воспитание свободой востребо-
12 Пелевин В. Génération «П». М., 1999. С. 15.
13 См. об этом также: Romano С. Être soi-même: Une autre histoire de la philosophie. Paris: Gallimard, 2019.


387
вало философию, свидетельствует тот факт, что философией стали заниматься нефилософы. Татьяна Борисовна Любимова по базовому образованию архитектор, Лина Борисовна Туманова — экономист, Павел Дмитриевич Тищенко — медик, как медиками в основном были участники семинара Туровского, Борис Григорьевич Юдин окончил МВТУ им. Н. Э. Баумана, наконец, Владимир Вениаминович Бибихин — филолог. Гефтер, который формировал сектор, был озабочен не статусом сотрудников, сколько их способностью делать дело. Он хотел взять А. В. Ахутина, но слишком выразительно на него посмотрел директор института Е. М. Жуков, узнав, что Ахутин — химик.
Вот что важно заметить: эти люди не варились в марксистско-ленинском котле философского факультета, но и они в полной мере испытали на себе когнитивные оскорбления, сыпавшиеся из идеологической кухни, сохранившей старые историко-философские программы, которые, к счастью, стали перевешиваться программами, предложенными писателями и художниками нового концептуального стиля. Это было началом и нового отношения к философу и философии, поскольку философия переставала пониматься как набор догм. Слова, произнесение слов, выражение их становились другими, формируя новое сознание. Представление о философской силе, по своей природе призванной определять принципы бытия и мышления, показывать силу рассуждения, логику, нравственный поступок, только еще пробуждалось. Идеологические шоры марксизма-ленинизма были на глазах самых лучших философов, не говоря о большинстве преподавателей философии.
Наши занятия по философии на факультете вел вечно пьяный человек. На лекции студенты однажды поставили ему на кафедру стакан водки вместо стакана воды. Он спокойно выпил и посоветовал в следующий раз оставлять на блюдце огурец. На семинарах, однако, я не помню, чтобы кто-нибудь, кроме нас с Вадимом Ароновичем, задавал вопросы (особенно по теме эволюции), за которые он нас ненавидел. На меня семинары производили давящее впечатление потому, что слова «диалектика», «материализм», «марксистско-ленинский метод», «истмат» произносились и по делу, но чаще без дела, давящее настолько, что в 1961 г. я сделала попытку уйти с факультета, разрешив тем самым и множество личных проблем. Я написала в деканат письмо с просьбой об отчислении и как-то вслепую пошла пешком с Моховой в конец Ленинского проспекта, думая, что же теперь буду делать. Решила почему-то ехать в Новосибирск в академгородок; хотя кто меня ждал в Новосибирске? Меня тронула за плечо преподавательница латыни Людмила Михайловна Попова: «Что с Вами?» Видно, хорош был у меня вид. Я ей рассказала. «Так, — сказала она, — идите домой и ждите моего звонка». На следующий день меня вызвал декан И. А. Федосов, вернул мне мое заявление и прямо спросил, чем я хочу заниматься. «Латинской палеографией», — ответила я. И меня откомандировали в Ленинград, где моим университетом стал Отдел рукописей Государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Эти эпизоды я привела не только для того, чтобы конкретизировать способы деления больших групп на оппонирующие подгруппы, но и для демонстрации
Инакомыслящие


С. С. НЕРЕТИНА
388 возможности выпадения из массы индивида, ищущего вместе с тем сообщества, связи внутри которого, если оно случится, образуют лишь знаки разрыва с общей массой. На деле в найденном сообществе все особенные. «Собранием разных» назвал их Гефтер. Это, с одной стороны, рождало высокомерие, которое тогда таковым не казалось, с другой — выделяло слой сепаратистов, которые только так и могли жить — отдельно.
Проблема соотношения массы и индивида, выяснение той самой роли личности в истории относятся к чисто философским проблемам, которую пытались разрешить или сообразовать многие философы, например X. Ортега-и-Гассет. К попыткам ее понимания подходили с разных сторон: она и до сих пор является одной из важнейших, достаточно просматривать фейсбук и другие сети. В России внимание к этой проблеме возникло прежде всего потому, что марксизм ставил особый акцент на участие масс в революции, а мы входили в жизнь именно в то время, когда при изменившихся обстоятельствах подвергались особенному смотру понятия революции, формации, диалектического и исторического материализма и связанных с ними терминов.
Необходимо было знать, умеем ли мы и по каким признакам, составляя оппозицию масса/отдельный индивид, отличить такого человека от «массового»? Но и в наше время их можно вычислить разве только по участию в «комиссиях по нравственности», клеймящих людей без анализа их взглядов или не способных к такому анализу, хотя на словах причисляющих себя к способным. Годится ли вообще такая оппозиция (масса/ индивид) для характеристики человека, ибо известно, как он может мимикрировать? Уже в 1972 г. Ж. Бодрийяр написал книгу «Пароли», где представил массу, ставшую «объектом социологического исследования», не только как «феномен фрактальности, феномен виртуальности», но и как «феномен вирусности»14. Именно в силу ее изменчивости, нестабильности. Это, конечно, совершенно новая позиция, востребующая микроанализа тайных, невидимых глазу движений. К массе в таком случае уже нельзя относиться просто как к чему-то обыденно стойкому. Бодрийяр показывает, однако, изначальную двойственность любой вещи: эта же проблема цельности и в то же время вирусности актуальна и в отношении индивида, который, как объект исследования, тоже оказывается хотя и «полностью фрактальным,то есть не разделенным... но рассеянным, размноженным до бесконечности. По сути дела, в культурном отношении он уже клонирован, и ему нет смысла клонировать себя генетически... клоны в плане склада мышления и культуры у него, во всяком случае, уже есть — сегодня это не вызывает сомнений»15.
Как возрастное деление может свидетельствовать только о биологической природе, что использует власть в нынешней ситуации, так и человек в разные
14 Бодрийяр Ж. Пароли. От фрагмента к фрагменту / Пер. с франц. Н. Суслова. Екатеринбург: У-фактория, 2006 // иЯЬ: https://www.litmir.me/ (дата обращения: 24.07.2020).
15 Там же.


389
моменты своей жизни может быть (как отдельно мыслящее существо) или не быть (принадлежа к массе), или быть в собрании разных.
К 1958-1963 гг. образовалось несколько групп людей, поставивших под сомнение марксистско-ленинские догмы, в том числе догмы о массе, имя которой носила власть: диктатура пролетариата, собирательное имя которого было «Сталин». И если власть этой массы — толпы отправляла в лагеря, то и отправляла она туда индивидов, собирательное имя которых было «толпа», «гурьба». Грядущая (обещанная) полная победа социализма и создание «гурта» мировой социалистической системы, о которой писали не худшие и в ту пору философы, вызвала у многих «тоску по философии». В то время на философском факультете были великолепные профессионалы, например В. Ф. Асмус, друживший с Пастернаком, написавший предисловие к «Логико-философскому трактату» Л. Витгенштейна, знаток И. Канта, один из тех, кто возрождал в СССР такой предмет, как логика, вел семинар по логике, участниками которого были В. А. Смирнов, Е. Д. Смирнова, Г. П. Щедровицкий, были П. С. Попов, литературовед и историк философии, О. В. Трахтенберг, написавший книгу «Очерки по истории средневековой философии», А. Р. Лурия — психолог, ученик Л. С. Выготского, С. Л. Рубинштейн — психолог, учившийся во Фрайбургском и Марбургском университетах. Учениками А. Ф. Лосева, который в это время заведовал языковой кафедрой в МГПИ, стали С. С. Аверинцев, В. В. Бибихин, А. В. Михайлов и др. В ИФЛИ, своеобразной гуманитарной академии, учились А. А. Зиновьев, известный не только «Зияющими» и прочими высотами, но и определением материи как «объективной реальности, данной нам в ощущениях богом», А. В. Гулыга, И. С. Нарский. Этими именами можно гордиться в любое время. Они первыми и начали заниматься пересмотром истории философии и застоявшейся терминологией.
Еще чуть ли не до смерти Сталина возник Московский логический кружок (Зиновьев, Б. А. Грушин, М. К. Мамардашвили, О. И. Генисаретский, Г. П. Щедровицкий), затем Московский методологический кружок Щедровицкого, куда входили Г. А. Алексеев, Б. А. Грушин, В. М. Розин, Э. Б. Зильберман, М. А. Розов, В. С. Швырев. В отличие от наших групп это были философы. Но и философы и нефилософы того времени испытывали на себе и оттепельные возможности и ортодоксальные метели. Ибо тон, к сожалению, задавали другие люди.
Зиновьев называл «косноязычного маразматика Бугаева», который с первых занятий внушал студентам превосходство нашей философии над всей предшествующей; или некто 3. Я. Белецкий, который через окно указывал на Кремль как на «объективную истину». Известно, что Белецкий написал донос Сталину об ошибках в освещении истории немецкой философии конца XVIII — начала XIX в., направленной против «возвеличивания Гегеля». Ошибки были обнаружены в получившей Сталинскую премию книге «История философии», два тома которой вышли в 1941 г. под редакцией Г. Ф. Александрова, Б. Э. Быховского, М. Б. Митина и П. Ф. Юдина. Премии после доноса Белецкого они лишились. Быховского выгнали из института, Б. С. Чернышев умер от инфаркта, В. Ф. Асмус подвергся
Инакомыслящие


С. С. НЕРЕТИНА
390 проработке, а Александров (вот что значит личностная ловкость) в 1946 г. написал новый учебник по истории западноевропейской философии, который на основании доноса того же Белецкого вновь подвергся проработке, на этот раз с участием А. А. Жданова, что означало: «философия стала непосредственным продуктом работы идеологического аппарата государства»16. Зато в 1947 г. был учрежден журнал «Вопросы философии».
Исследователь этого периода истории философии Е. А. Добренко писал: «Законы диалектики становятся в руках художника-вождя законами триллера. В сталинизме нет иных правил, кроме партийности (читай: диалектики), которая сама —лишь принцип произвола и, соответственно, ключевой принцип террора»17.
Вплоть до 1960-х гг. перемывали кости механистам и диалектикам, о которых забыло нынешнее молодое философское поколение так же, как те забыли (или вовсе не знали) высланных или уничтоженных философов. В 1965 г. было обсуждение шестого тома «Истории философии» под ред. М. А. Дынника, М. Т. Иовчука, Б. М. Кедрова, М. Б. Митина, Т. И. Ойзермана, А. Ф. Окулова в «Вопросах философии», где впервые раздаются призывы критиковать не только Сталина, механистов и диалектиков, но и самих себя (А. П. Огурцов, Л. И. Греков, Ц. Г. Арзаканьян). Арзаканьян поставил вопрос и о том, стояла ли советская философия на пути непрерывного прогресса, как утверждали авторы тома, хотя М. А. Дынник, с которым уже к этому времени порвал Петров, по-прежнему настаивал на том, что «философия в определенном смысле действительно служит целям научного обоснования политики»18. И такое представление существовало и существует, поскольку нет философов, которые им бы не были заинтригованы: поощряющих или проклинающих его. Даже едва высовывающих из-под партийных уставов голову философов объявляли ревизионистами или изгоняли из партии, причем за деяния, формально не связанные с философией (Зиновьев, Петров, Огурцов, Г. П. Щедровицкий, Б. И. Шрагин). Главный авторитет в области исторического материализма В. Ж. Келле, едва начавший говорить об общественных формациях, не слишком проясненных Марксом — Энгельсом, и о необходимости отделения идеологии от познания социальной реальности, в конце концов вынужден был уйти из Института философии, хотя в не меньшей степени причиной развала сектора исторического материализма была эмиграция в Израиль его сотрудника М. А. Виткина. Философия и партийная политика все еще перепутывались. Э. В. Ильенков еще в 1953 г. был обвинен в гегельянстве. А в 1954 г. он и В. И. Коровиков в своих «Тезисах» доказывали (надо было доказывать то, что теперь знает каждый студент!), что философия — это теория мышления. Их поддержали
См.: Карпенко А. С. Тоска по философии И Философ и наука. Александр Павлович Огурцов. М.: Голос, 2016. С. 117-119.
Добренко Е. Метасталинизм: диалектика партийности и партийность диалектики// Вестник Томского гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2014. № 4 (28). С. 295. Обсуждение VI тома «Истории философии» // Вопросы философии. 1966. № 3. С. 180.


391
аспиранты, поднявшие бунт против, по выражению В. Н. Садовского, «изнасилования истории русской философии» партийно-философской элитой в конце 40-х — начале 50-х гг. «Об этом сегодня даже страшно вспоминать»19. Во главе бунтарей были Зиновьев и Ильенков, отстаивавший диалектическую логику Маркса, но его изыскания в диалектике были названы извращением марксистской философии. Хотя интересно и другое: Ильенков был противником любой логики, в том числе формальной, кроме диалектической. Его возражения против культуро- и наукологики Петрова известны, что вызвало естественный протест и Петрова, и Арсеньева, не только давшего разрешение на публикацию его замечаний к книге Петрова, но и единственного, кто выступил на семинаре у Библера, посвященного памяти Ильенкова, с его критикой. Я напоминаю об этом для демонстрации того, какими жесткими были разногласия не только между «своими» и «чужими», но и между «своими».
То, что мы знаем имена доносчиков от философии, мы обязаны хорошей памяти Зиновьева и тех, кто в этом с ним был солидарен, но мы не знаем имен множества преподавателей философских факультетов в основном в силу их собственной серости и косности преподавания. Я так и не смогла в точности вспомнить фамилию нашего преподавателя философии. Огурцов, всегда иронически отзывавшийся об учебе на философском факультете, рассказывал о преподавательнице, которой он на экзамене отвечал на вопрос о досократиках: она требовала «Ыще! Ыще», так как ей казалось, что рассказ был кратким. Имена исчезли, превратившись в ничто. Ничто ясное и точное не мешало мышлению. Мешало само ничто. Это ничто заново поставило проблему себя, Бибихин правильно перевел Августина, размышлявшего о речи и приглашавшего двигаться дальше, только «если ничто нам помешает» (обычный перевод: «если ничто нам не помешает»).
К тому же главные цензоры были в редакциях журналов, в руках ответственных редакторов. Если античной философии что-то сходило с рук, то средневековой философии не везло не меньше, чем общей теории познания. Мой ленинградский научный руководитель, которую, занимаясь «Исторической библией» XIII в., я долго выспрашивала, что такое христианский символизм и тропология, долго смотрела на меня и промолвила: «Вам это не надо: описывайте миниатюры». Средневековая философия долго жила в тени античной, используя ее терминологию и считаясь ее протагонистом. Вера верой, а философия философией — так считалось, и мы приписывали средневековью двойственную истину, дожившую до нашего времени, в то время как у нее были другие, чем в античности, задачи и связи между словами и вещами. То, что средневековые мыслители были, как и мы, восхищены, заинтригованы, захвачены античной философией (да и как иначе — они были ею образованы), не означает, как и у нас, что они были у нее под пятой. Иное положение (даже местоположение) Божественной истины (внутри человека,
Инакомыслящие
Садовский В. Н. Философия в Москве в 50-е и 60-е годы И Вопросы философии. 1993. № 7. С. 159.


С. С. НЕРЕТИНА
392 что делало его неведомым, как и Бога), иное понимание веры — как понимания, как правоты сказываемого, не мифа. Я помню собственное ошеломление, когда читала «Историческую библию» Гийара де Мулена и понимала, что смысл творения был именно в возможности каждого заново открыть мир.
Вопрос-то нешуточный! Хрущев, который произнес секретную речь о развенчании культа личности, одномоментно развенчивал церковь, во главе которой — единый и троичный Бог Творец, Persona. Эквивокация налицо: Он и создатель всякой твари, которая обладает свободой, т. е. может не подчиняться создателю, и источник культа этой личности.
Возникшая в конце 1980-х дискуссия о личности споткнулась именно на этом. Кто-то не признавал личности в средние века, т. е. умалял значение Богом сотворенного человека, считая его индивидом, и, базируясь на определении, данном Боэцием: «персона — индивидуальная субстанция разумной природы», отождествлял персону и индивида, что логически недопустимо. А хитрый Боэций под субстанцией понимал и собственно субстанцию, связанную с вещью, и субсистенцию, т. е. божественную, уникальную, ни с чем не связанную субстанцию, что вместе и составляло богочеловечность. И писал он об этом в работе о двойственной природе Христа. Я занимала жестко персоналистичную позицию, Гуревич колебался между персональностью и анонимной индивидностью. А первый участник спора, заводила его, определил личность через ее выдающиеся качества. Спор был не вполне научным, во многом вкусовым. Рассказываю о нем лишь затем, чтобы показать нешуточные проблемы в философии, возникшие еще в шестидесятые годы и только озвученные в восьмидесятые. С ними в одночасье не разберешься. Я их и ставить в секторе истории средних веков не могла, меня бы послали описывать миниатюры. Однажды поставила было вопрос, почему в «Исторической библии» все заголовки начинались не словами «О творении первого... пятого дня» или хотя бы «как Бог творил мир», а словами «Как св. Троица творила мир», т. е. происходило замещение понятий, но меня и не поняли, сказав, что это догмат. А догмат вызывал споры. Несториане, монофизиты, богомилы, катары долго, по крайней мере до XIV в., противились тринитарной концепции. «Историческая же библия» возникла в XIII, как перевод «Схоластической истории» Петра Коместора XII в., где таких заголовков вообще не было.
В Институте истории, где я училась в аспирантуре и осталась работать после нее, я присматривалась, с кем бы поговорить, и сначала не очень обрадовалась, когда Гефтер пригласил меня в сектор методологии, поскольку для меня методология олицетворялась — марксизмом-ленинизмом. К моему удивлению, именно в его секторе и возникли проблемы личности — время потребовало выяснения вопроса. Потом эти вопросы перешли — уже во время перестройки — в сектор Гуревича. А тогда Гефтер пригласил выступить Аверинцева, Библера, Петрова, и это все меняло.
Философия для меня началась именно тогда. Я пишу о том, как она складывалась вокруг нас, вокруг тех, кто в этом месте и в это время ее реально делал, не называя себя философами.


393
После публикации в 1973 г. книги Аверинцева «Плутарх и античная биография» писать как раньше было нельзя. Планка гуманитарности была поднята очень высоко. Когда же на семинарах выступали Владимир Соломонович Библер и Михаил Константинович Петров, становилось ясно, что мы имеем дело не с задворками мысли, а с тяжестью прямо во время выступлений продумываемой мысли. На глазах формировался предмет мысли как видимая, ощущаемая вещь, не оставляя на пути никакой половинчатости и сора.
Трансляция трансмутации
М. К. Петров — основатель науковедения в России, блестяще развивавший и теоретическую культурологию — одновременно с Библером, Щедровицким, семиотиками, структуралистами. До Петрова науковедением занимались спорадически. Он же ее сформировал как дисциплину. Обращение к идеям также культуры назрело, до этого культуру рассматривали как надстройку, что порождало впечатление, что без нее можно обойтись. Главное — производство и потребление. При игнорировании же фактора культурного наследия обездушенная и обезличенная вещь проецировалась на самого человека, который казался таким же продуктом, как вещь. Петров, всерьез воспринявший резолюции XX съезда КПСС, стал преподавать в Ейском военном училище летчиков после ухода из аспирантуры Института философии АН СССР. Разойдясь во взглядах на «проблемы причинности в классической античной философии» (так называлась его кандидатская диссертация) со своим руководителем Дынником, написал повесть «Экзамен не состоялся», где высказал свое мнение «о реализации научно разработанных планов перестройки общества» и роли научной критики в этом процессе. Ирония судьбы состояла в том, что многие философы (не только Петров) сочетали философию с писательским трудом (Зиновьев, например, со своим жанром «социологического романа», Гулыга, А. С. Карпенко), но случилось так, что повесть возникла прежде, чем Петров написал философские труды. Повесть он отправил в ЦК КПСС, именно оттуда ее запросили в училище, когда Петров выступил с критикой начальства, и отправили на рецензию литературоведу и философу. Литературовед отмычался, а философ отштамповал: «Троцкист». И закрыл в долгий ящик философские труды талантливейшего человека, оставившего после себя 12000 страниц текстов, из которых лишь несколько было опубликовано при жизни в конце семидесятых. Заметим живучесть традиций: к 1960-м, казалось бы, вражеский штамп «троцкист» должен был стереться в пыль.
«Для тебя и для меня письменный стол — рабочее место. Для него — образ жизни» — так говорится об одном из героев нескольких рассказов В. Н. Семина («Эй», «На реке»), его друга, писателя, от которого тоже кособочило редакционных цензоров. Философия как образ жизни касается всех, о ком я здесь пишу.
Петров «работал» странно, его иногда брали на работу с условием, чтобы он не приходил на работу. Но у него была куча учеников, огромное число уже
Инакомыслящие


С. С. НЕРЕТИНА
394 преподавателей, аспирантов, студентов, просто заинтересованных, среди которых
был, например, П. П. Мостовой. Он на дому вел своеобразные семинары. При этом был полноценным участником философской жизни, и когда в конце шестидесятых журнал «Вопросы философии» открыл дискуссию о методах изучения истории философии, он принял в ней участие как человек авторитетный среди философов. Дискуссия возникла потому, что эта история, как, впрочем, любая другая, преподавалась в русле однонаправленного процесса в духе прогрессивной смены формаций. Во втором номере журнала была опубликована статья Петрова «Предмет и цели изучения истории философии», в которой он подверг критике гегелевскую теорию разворачивания Абсолютного духа, который должен был привести к абсолютному знаменателю все возможные альтернативы. Он раскритиковал позицию, согласно которой к разным культурам применяли заданные параметры характеристик типа «материализм — идеализм», «прогрессивное — реакционное», полагая, что характеристики культуры должны выводиться из нее самой. При этом он опирался на философию Маркса. «Кое-кому кажется, что отсюда все как есть видно и марксистская история философии может освободить себя от черной работы кропотливых конкретно-исторических исследований»20. Но он, не желавший делать из нее всеобщую отмычку, подвергся в результате в 1970 г. именно за это разносу в журнале «Коммунист». Автора обвиняли в «отступлении, отходе от одного из коренных принципов марксистской философии» и в том, что он «фактически отошел от партийного требования вести последовательную идеологическую борьбу против любых извращений истории общественной мысли». Повторю: бороться приходилось не с профессионалами от философии и даже не с профессионалами от идеологии, а вообще не с профессионалами, ибо его били за то, чему противился он сам.
Своеобразие же его авторской позиции состояло в том, что проблему сосуществования разных и несводимых друг к другу способов мышления, прежде всего западного и восточного, он осветил через механизмы культуры и механизмы передачи и преобразования накопленного знания, т. е. через механизмы трансляции (перевода) и трасмутации с помощью социального кодирования. Здесь важен термин «механизм», заставлявший взаимоиспользовать и созерцательные, и конкретнопрактические способности мышления. Он выявил три способа такого кодирования: лично-именной, характерный для первобытных (охотничьих) обществ, профессионально-именной, свойственный восточным обществам, и универсально-понятийный, европейский. Его интересовали способы совмещения стабильного «трансляционного» мира традиции с трансформационной человеческой деятельностью мира западного, осуществлявшие координацию деятельности, передачу информации от поколения к поколению через специально подобранную технику введения нового и уникального знания, изменения тезауруса через «творчество репродукции».
Петров М. К. Язык, знак, культура / Отв. ред. С. С. Неретина. М.: Наука: Гл. ред. восточной литературы, 1991. С. 6.


395
Спокойный от природы, прошедший войну разведчик, он нашел способ высказывать свою позицию в близких дружественных сферах: в Ростовском университете, среди московских коллег (Ильенков, Арсеньев, Ф. Т. Михайлов), у Гефтера и Библера.
Аутсайдер по природе
В это время те же проблемы альтернативности общественного развития, разноценный подход к культурам, невозможность рассматривать культуры как ступени при переходе от низшего к высшему, многовариантность исторического развития поднимались в секторе методологии истории, руководимом Гефтером.
О секторе Гефтера, имевшего к инакомыслию прямое отношение, я писала дважды: в 1990 г. в журнале «Вопросы философии» и в 2006 г. своей книге «Точки на зрении» под названием «История с методологией, или Конец истории». Здесь мы познакомились и подружились с Линой Борисовной Тумановой, Библером, Арсеньевым. Из философов в нем непосредственно работал и И. К. Пантин, который вместе Е. Г. Плимаком, Л. А. Филипповым и Ю. Ф. Карякиным доказательно обвинил в плагиате и доносах таких бывших столпов философского факультета МГУ, как И. Я. Щипанов и М. Т. Иовчук. Критически настроенных людей хватало. Можно добавить для полного списка доктора философии Б. Ф. Поршнева. Сектор фактически был философской институцией внутри в основном отмахивавшейся от нее аморфной, провластной или нейтральной массы.
Гефтер и Лина Туманова, ставшая диссидентом после разгона сектора, представляли две ярко выраженные противоположные тенденции. Гефтер не сопротивлялся возможностям стать аутсайдером, он им был от рождения, но был им в профессиональном плане. Мне он говорил, что не любит стоять во главе какого-либо движения, но советником — может. Так в конце жизни и случилось. Но профессионально — сталкивал горы. О себе сказал так:
За мной обнаружился страшный грех отрицания исторического материализма, «истмата». Я утверждал публично и вел сектор на основе принципа, что теории истории вне исследования истории нет и не может быть. Что «общие законы», для которых история, творимая и влекущая людей, является лишь иллюстрацией, — это отмена исторической науки. И я твердил, что нельзя остаться на почве знания и понимания, не рассмотрев открытыми глазами все, что пережил коммунизм после Октября и во времена Сталина. Сталин неслучаен для коммунизма, утверждал я. Так я стал инакомыслящим. Но инакомыслящий заведовал сектором методологии Института истории АН СССР! Быть инакомыслящим в фаворе — очень странная роль. Я был членом редакции первого тома «Истории КПСС»... Руководя коллективом историков, я отказался от задания написать историю Октябрьской революции — на том основании, что при нынешнем уровне знаний в рамках марксизма ее написать нельзя. Начинался коллективный поединок Института истории АН СССР с отделом науки ЦК КПСС — противостояние внутри системы, равного которому в СССР 60-х годов не было. Целый академический коллектив открыто противостоял Кремлю и всевластной тогда Старой площади. Кончилось тем, что
Инакомыслящие


С. С. НЕРЕТИНА
396 нас примерно наказали: Институт истории разбили надвое, и он с тех пор нелепо разбит на «всеобщую историю» и «российскую»21.
К этому надо, правда, добавить «дело Некрича», написавшего по официальным материалам книгу «1941.22 июня», где объясняет причины изначальных провалов СССР в начавшейся войне с Германией. Некрича «верхи» захотели исключить из партии, однако институт как «целый академический коллектив» противился, предрешив собственное уничтожение.
Но профессиональное диссидентство не обрекало на тюрьму, а политическиантисоветское фактически иного и не предполагало. Лина сознавала это и решительно включилась в диссидентское движение, обращаясь со своими заявлениями прямо к мировой общественности. Гефтер долго сопротивлялся связям с зарубежьем (это потом его окружало множество иностранных коллег: помимо того что он был инакомыслящим, он был известным историком). Да и к идее культуры Гефтер относился без пафоса. Она, на его взгляд, не всеобща по определению, в книге «Третьего тысячелетия не будет» он об этом говорит прямо. Лина же, ближайший сподвижник Библера, считала культуру центральным философским понятием XX в.
Внутри сектора, между «своими» (Гефтер всех «собирал» лично), было сильное внутреннее напряжение, на которое он сознательно шел, например, с однокурсником Библером. После разгона сектора связей между ними не было (библеровский семинар в секторе был автономным, Гефтер приходил очень редко, выделил среди участников Ахутина, однако между ними не сложилось тесного контакта). Но было мужественное стояние за сохранение людей. И даже провалившаяся попытка этого стояния кажется не менее эффективной, чем его работа: после крушения советской власти Гефтер стал членом консультационно-аналитического совета при Президенте России, хлопнул дверью этого совета после расстрела парламента (эти шаги были не только демонстративны, хотя это было в характере Гефтера, но и испытывали степень возможного перевода государственной вертикали в горизонталь народоправства, сторонником чего он был).
Гефтер был человеком, который на себе испробовал, вполне искренне, все жизненные возможности, предоставляемые советской властью: был активным комсомольцем, даже комсомольским секретарем, партийным человеком, который трудно переосмысливал себя. В книгу «Точки на зрении» я добавила, на мой взгляд, важный эпизод с обвинением им (при соучастии коллег-историков) акад. М. Н. Тихомирова и С. С. Дмитриева в буржуазном эпигонстве, что для того времени обеспечивало последним, по выражению Дмитриева, «варфоломеевскую ночь». Хуже всего было то, что обвинители выступили под псевдонимами. В «Литературной газете» 20 октября 1948 г. была опубликована рецензия «Грубые ошибки в “Хрестоматии по истории СССР”», подписанная «Р. Самойлов», а статья (в той же «Литературке» от 19 февраля 1949 г., озаглавленная «По стопам буржуазных историков»)
21
Гефтер М. Я. Третьего тысячелетия не будет. Русская история игры с человечеством И URL: https://bookz.ru/authors/mihail-gefter/tret_ego_895. html (дата обращения: 31.07.2020).


Инакомыслящие
вышла под фамилией «А. Громов». Рецензия и статья принадлежали на деле Геф- 397 теру и А. Я. Грунту, которые упрекали, прежде всего, Дмитриева в объективизме, забвении принципа партийности в науке, отступлении от марксистской идеологии и либерально-буржуазных взглядах.
Я поступила на факультет в 1958 г. и видела там Дмитриева, одного из немногих в профессорской шапочке, так что, слава богу, его миновали репрессии, но не страх. Понятно, зачем было Гефтеру и Грунту брать русские псевдонимы: иначе о публикациях и думать было нечего. «Р. Самойлов» — псевдоним, образованный из имени и фамилии жены — Рахили Самойловны Горелик. То, что написано все это было в начале космополитической кампании, придает этому событию особый колорит. Дмитриев в дневнике пишет об этом. Из прямой дневниковой речи вырастает нестерпимый ужас — не рассказ об ужасах, а сам ужас — от разворачивающегося «космополитизма-1-», от готовящихся, а затем состоявшихся проработок. Дмитриев после звонка нашего же преподавателя Петра Андреевича Зайончковского, сообщившего ему о статье в «Литературке», судорожно, еще не прочитав статьи, начал гадать, кто автор («А. Грунт? Гефтер? Аврех?»)22.
Кампания была гораздо более хитроумной, чем нам известно, и носила имя не только «космополитизма», но и «объективизма», поскольку критиковались якобы все — и евреи русскими и русские евреями, правда взявшими русские псевдонимы. Это была зловещая идеологическая шутка, поскольку в ней сохранялась видимость справедливости. Эффект от русских псевдонимов, которыми был наполнен XX в., усилил борьбу с «космополитами» и сделал их презренными для массы. «Космополит безродный» — так их назвал К. А. Симонов.
М. Я. Библер и многие другие были заложниками оголтелой веры в идеологию. Они все прошли войну. Библер работал в Смерше: был приказ, отказа не приемлющий. А что такое Смерш, знают все. Работа была всякой, не только переводческой, хотя попал он туда именно как переводчик. Труд выбраться оттуда после войны можно назвать титаническим23. И можно представить себе, сколь тяжек и одинок был их путь к той высоте, на какой оба в результате оказались, обретя возможность своею жизнью стать примером другим.
Вышедшая в 1970 г. в свет статья «Под видом научного поиска», беспардонно шельмующая подготовленный Гефтером сборник «Историческая наука и современность» и прежде всего шельмующая авторов с «пятым пунктом», горьким эхом отозвалась в душе Михаила Яковлевича. Становится более понятной его последующая опека некоторых его всенародно (по телевизору) покаявшихся молодых друзей, чего ему не прощали «свои» же (считалось, что они, молодые люди, должны были продумать меру своих возможностей, вступая на диссидентский путь), поскольку своего грехопадения он не забывал: когда — после его смерти — были опубликованы
22 См.: Неретина С. С. Точки на зрении. СПб.: РХГА, 2005. С. 18 и далее. Грунт, кстати, попал в «космополиты» по неведению, он был латышом.
23 См. об этом: Vox. Философский журнал. 2020. № 29.


С. С. НЕРЕТИНА
398 дневники Дмитриева и Глеб Алексеев, бывший сотрудник сектора, принес номер журнала Рахили Самойловне, она, едва взглянув, тут же спросила: «Дмитриев?»
Его долгое молчание после разгона сектора можно объяснить и горечью этого переосмысления, и чувством страшной старой вины. К тому же — он всерьез заболевал от таких встрясок.
Сектор методологии истории формировался во время оттепели, когда все бурлило и шумело: множество политических «дел», открывавшихся в то время, было спровоцировано этим внезапно обрушившимся шумом. С 1956 г. прошло чуть менее десятка лет, но руководящая роль партии оставалась еще много лет, до 1991 г., хотя многое изменилось внутри самой партии. Разброд был очевиден. Появлялись на заседаниях или собраниях прошедшие ГУЛАГ бывшие депутаты XVII съезда партии, например А. В. Снегов. Появлялись «пропащие» люди: панфиловцы, о были и небылицах панфиловской дивизии была публикация в «Новом мире», поэтому вновь появившийся миф — это свидетельство новой общественной перестройки. По секрету мне Гефтер рассказал, что к академику Минцу приходил некий старик, отрекомендовавшийся Чапаевым, который рассказал ему историю своего спасения и что его может опознать некто (были названы имена), кто знает некоторые детали их совместной жизни. Но потом этот человек пропал.
С открытием сектора методологии стало ясно, что «общая методология», под которой в то время понимался марксизм-ленинизм, именно тогда и прекратила свое существование. Для многих ученых она осталась всего лишь завесой, под прикрытием которой развивались культурология, социология, системный анализ. Усилиями же и не мечтавших о марксизме ученых (Ю. М. Лотмана, С. С. Аверинцева, М. Л. Гаспарова, Вяч. Вс. Иванова, Г. С. Померанца) произошло одно из великих возрождений гуманитарного знания, и эти ученые выступали на секторских семинарах.
Сектор был одним из опытов (как и секторы Левады, В. Ж. Келле, группа Щедровицкого, Туровского) консолидации интеллигенции нового типа, не скрепленной идеями социального характера, а базирующейся на этико-правовых основаниях как культурная сила. В микросоциуме сектора ставились в центр исторического внимания проблемы культа личности, волюнтаризма, тоталитаризма, а основной темой было исследование альтернативности (разновариантности) исторического процесса. Прекрасная книга, изданная в 2019 г., «Философия во множественном числе» — потомок того времени.
За 5 лет его существования было проведено множество дискуссий (они были основным видом работы), внутри сектора были организованы научные группы (источниковедения под руководством С. О. Шмидта, социальной психологии под руководством Б. Ф. Поршнева, структурного анализа и типологии истории под руководством М. А. Барга, медиевиста, не пришедшегося, как Гуревич и я, ко двору сектора истории средневековья). Для современного читателя это — нормальная работа нормального коллектива научно-исследовательского института. Но в этом и дело: это была работа, впервые возникавшая как


399
«нормальная» — не идеологическая и не догматическая. Вне опыта работы таких групп, московской и тартуской структуралистских школ, веселых, приветливых, чрезвычайно вдумчивых, собиравшихся на оз. Кярику, где мне посчастливилось быть и подивиться той обстановке доброжелательности, которая конечно же была заслугой Ю. М. Лотмана, не произошло бы той огромной культурной и человекообразующей работы, помогавшей сопротивляться в том числе и нынешним абсурдным ненаучным поползновениям, уничтожающим творчество и поныне вызывающим презрение.
Гефтер при фабрикации его «дела» принял на себя не только груз обвинений, но и грязи. Его имя склоняли на всех собраниях и заседаниях — от института до ЦК КПСС. Создавались бесчисленные комиссии, ворошившие и старые издания, и готовившийся сборник «Ленин и проблемы истории классов и классовой борьбы», за выпуск которого отвечала я и который не увидел света. Я даже не уверена, что макет вернули Геферу. Однако впечатление от блестящего им собранного коллектива было таково, что обсуждали и осуждали его не пренебрежительно, а почти подобострастно, что казалось омерзительнее любых обвинений, презреннее открытой вражды — на рубеже 1960-1970-х формировался слой людей, равно готовых поддерживать как либералов, так и консерваторов. В это время вырабатывался жизненный аморализм. Оттого Михаил Яковлевич предпочел уйти из института, продолжая интенсивно работать, чему свидетельством уже множество его книг: «Из тех и этих лет», «Там, где сознанию узко и больно», «Третьего тысячелетия не будет», записанные на магнитную пленку разговоры (фактически — семинары) с его «молодыми друзьями», расшифрованные Г. О. Павловским. Но именно из этих книг ясно, что именно из обдумываемого М. Я. воспринималось в штыки: не только критика истмата.
Очевидный грубый разгром только оперявшихся литературных, исторических, философских, социологических направлений (я не говорю о возникших религиозных, требующих особого анализа) породил феномен «кухни», когда все общезначимое проговаривалось там (это в шестидесятые годы), а потом на местных сквериках и бульварах — из боязни прослушки. Но что было на этих «кухнях»?
Если Петров теоретически пытался собрать воедино утраченную цивилизацию со всеми ее двойничествами (Восток/Запад,совмещенными кодами),с попытками и нашу жизнь ввести в это русло, то Гефтер прорывал другое русло. Сама история представлялась не как естественно-исторический процесс (что уже было нонсенсом! Ее и сейчас многие так воспринимают), а как Выбор и как движение Выбора, подошедшего к концу: в XX в. история превратилась в панисторию. Гефтерово представление об истории фиксировало ее болезнь. Задолго до заявлений о желании возродить 1000-летнюю Россию он утверждал их тщетность, поскольку русская история не является непрерывной, она — цепочка цезур.
Ни один квалифицированный историк не скажет, что маленькие славянские княжества простым «ходом исторического развития» могли за столетие вырасти
Инакомыслящие


С. С. НЕРЕТИНА
400 в державу, простершуюся до Тихого океана. Эту возможность открыло Москве сокрушительное событие нашествия монголов. Последний центральноазиатский кочевой выброс — не простая пауза в сплошном процессе, а цивилизационная катастрофа домонгольской Руси. Обвал русскости, а там уже — возобновление русской истории заново из руин, в ипостаси российской... Если у политика-лидера нет сознания этой опасной прерывности русской истории, он сам опасен для России. Без сознания страны в ней нельзя правильно действовать, историческая интуиция должна подсказывать государственные шаги...24
Он считает, что Россию создавали беглые крепостные, заполнявшие просторы, оставленные татаро-монголами, оседавшими на этих просторах, где жили люди других этносов или те, что называли себя вольными казаками. Они бежали от власти, а та их «догоняла, вбирала в себя — и они становились субстратом власти. Оттого из их среды мог выйти человек, объявивший себя императором Петром III. Всё его окружение знало, что он Емелька Пугачев, их это устраивало. Они уже вошли в контекст русской власти-самозванки». Нагоняя беглецов, царь «нахлобучивал» на них «государев двор с холопьями... Это опрокидывание холопства на Евразию — гениальная политическая импровизация... Парадигма Грозного — это холопский оттиск, который он оставил России»25.
Ясно, что это — размышления по поводу размышлений о российской истории, чем ей быть («историк — человек лишний»26) и можно ли отсрочить новый обвал. В качестве причины конца истории он называет «гибридные» основания: смешение абсолютного зла с абсолютным добром, у Достоевского даже термин нашел: «злодеи развития».
Всё это я услышала потом. Но вначале, когда сомневалась в возможностях методологии, он сказал, размышляя о человеке: личность — не надстроенная форма над индивидом. Христианство менее индивидуализировано, чем прежние формы жизни. «Личность — это выбор, форма преодоления тесного круга своих с выходом к чужим». Думаю, что в споре о личности целились в Гефтера.
О перипетиях сопротивления разным формам и методам давления я писала не только в «Вопросах философии» и «Точках на зрении», но и в книге «Время истории»27 и статье «Онтология памяти», посвященной 100-летию Гефтера28. Назову только основные: это, прежде всего, давление со стороны СМИ (статья А. Корнилова, Н. Прокопенко, А. Широкова «Под видом научного поиска» привела в действие все механизмы давления), это научно-организационные формы, грозившие сотрудникам и авторам книг если не увольнением, то нежелательными переводами в другие отделы, и конечно же — слухи о «подрывной» работе группы историков
24 См. об этом: Vox. Философский журнал. 2020. № 29.
25 Там же.
26 См. об этом: Неретина С. С. Онтология памяти. К 100-летию М. Я. Гефтера И Vox. Философский журнал. 2018. № 24. URL: http://vox-journal.org
27 Неретина С. С., Гусева А. А., Мурзин Н. Н. Время истории: парадоксы понимания. М.: ИФРАН, 2018.
28 Неретина С. С. Онтология памяти.


401
«из окружения Гефтера», задумавшей якобы организовать бойкот Международного исторического конгресса. Люди тратили силы на обсуждение выдумок!
Поход в перестроечную власть ученых и можно объяснить тем, что их интеллектуальная горечь не удовлетворялась признанием близких, друзей, коллег, было желание переступить за рамки локальных групп. Впрочем, было и тщеславие.
Когда я монтировала хронику сектора методологии, реально сконцентрировавшую в пределах одной структуры историю советского общества 1960-1970-х гг., историю моего мира и моего поколения, я обратила внимание на прием, явно отражающий приемы следственных практик: втягивание людей, не желавших ни защищать (были историки, рассматривавшие его деятельность всего лишь как желание очистить марксизм, а заодно и ленинизм), ни глумиться над Гефтером. Зачем, например, было С. Л. Утченко, античнику, поручать и выносить приговор «Ленину и проблемам истории классов и классовой борьбы», которых он чурался? Он волей-неволей давал, скажем так, некую нейтральную оценку, которую легко можно было засчитать в минус Михаилу Яковлевичу. Михаил Яковлевич, опытный в такого рода нюансах, попросил меня вести протокол обсуждения. Утченко заметил и уныло сказал: «Ну, зачем писать?» Тоталитарность — это не только повсеместный взгляд государства, она обязывала и собственные глаза присматривать за чужими. В этом мы не были другими. Только герой способен выколоть себе глаза. Растление делало свое дело. Совок, в том числе и как термин, формировался на наших глазах и нами.
История наша была проиграна. Оппонирующие позиции бывших друзей прерывались не всегда научными окриками. А поскольку делали это авторитетные люди, многие попадались на удочки такого авторитета без проверки доказательств. На ТУ шли передачи, где ученые — друзья по разного рода демократическим союзам — обвиняли друг друга во вранье. Разумеется, можно назвать это неудачами, но лучше назвать вирусной болезнью века, гнездившейся до времени в порах уходящего мировоззрения. Взгляды и внутренне эмоциональные разногласия были такой взрывной силы, что Гефтер, не желая усиливать позицию одного из коллег, которому прежде помог, не взял, например, в сектор Гуревича, а потом и вовсе написал отрицательную рецензию на проспект его книги «Человек в истории»29. Все эти мелкие разборки (битвы приоритетов) ранили людей, делая их едва ли не врагами, хотя они делали одно дело. Могло ли оно быть успешным? Самое близкое незаметно, оно как бы не тематизируется...
Разными путями возвращается старое. Оно переключает внимание, и значит — переключает время. Диссидентское движение переключило время. Оно обеспечило кадрами перестройку — с ее пестротой, с разными партиями, с идеями, как нам обустроить Россию, с выборами, выступлениями Сахарова, с выявленным злопыхательством злопыхателей. А те, кто говорил, что он может всё поставить
Инакомыслящие
29
См.: Гуревич А. Я. История историка. М., 2004. С. 108.


402 на ноги, вскоре терял кредит доверия. Их слушали, даже восхищались. Но Галича помнили: «Он врет. Он не знает, как надо».
С. С. НЕРЕТИНА
Переходность: пародии и танки
Написанное выше происходило в 1968-1970 гг. Это было время-переросток, оно уже сменило то легкое весеннее настроение, когда началась линька советского, едва ли внешне не начавшееся с легкомысленных песенок. Но на всё беспечное, шалопутное и повсеместно исполняемое писались пародии, воспринимавшиеся со смешком, как и сами песенки. Но они сменили навязшую в зубах, например, «кудрявую», которую спрашивали, что же это она «не рада веселому пенью гудка? Не спи, вставай, кудрявая! / В цехах звеня, / Страна встает со славою / На встречу дня... / Бригада нас встретит работой...» Звонкая оптимистичная музыка Д. Д. Шостаковича долго сопровождала наши утренние подъемы. Но песенные цеховые гудки, с которыми мы реально знакомились еще в школе, на уроках труда, когда нас водили на завод им. Орджоникидзе, где приставляли к какому-то станочку делать дырки на никому не нужной стальной пластине, что иногда воспринималось как оскорбление и всегда как бессмысленная трата времени, надоели хуже горькой редьки. Чуть позже мой иронически настроенный сын будет меня преследовать вопросами: «Ты любишь свой завод? Нет, почему ты не любишь свой завод?»
Были и «пародии наоборот», например гениальные пародии Зиновия Паперного, за что он был исключен из КПСС: «Чего же он кочет?», и Сергея Смирнова — «Чего же ты хохочешь?» с героиней Порцией Уиски, на роман «Чего же ты хочешь?» писателя-сталиниста В. А. Кочетова, который пытался высмеять Е. А. Евтушенко, Витторио Страда и пр.
А на статью Аркадия Первенцева «Куриный бог» в «Советской культуре», где он писал об испорченной молодежи, сделавшей центром своих безобразий Коктебель, тут же (в 1963 г.) появилась пародия Владлена Бахнова.
Какая чудная земля!
Кругом заливы Коктебля Колхозы... совхозы... природа, Но портят эту красоту Сюда наехавшие тунеядцы. .. моральные уроды.
Девчонки вид ужасно гол, Куда смотрели Комсомол И школа... и школа... и школа? Купальник тоненький на ей, А под купальником, ей-ей, Всё голо... всё голо... всё голо.


403
Сегодня парни водку пьют, А завтра планы продают Родного... советского завода. Сегодня ходят в бороде, А завтра где? В эн-ка-вэ-де! Свобода... свобода... свобода!
Коктебель действительно был центром свободолюбия, сбора интеллигенции и студентов. Чтение стихов было обычным делом. Будто и приезжали туда, чтобы почитать стихи. Именно в Коктебель мы приехали, когда советские танки топтали землю Чехословакии. Это событие потрясло всех, не было ни литератора, ни философа, ни любого мало-мальски мыслящего человека, на него бы не отозвавшегося. Это — конец и оттепели. Начало всех и всяческих разгонов. Переход в застой — время, косное политэкономически, ибо интеллектуальная (художественная, писательская, набиравшая силу философская — заработали семинары!) била мощным ключом. Философия была немыслима без этого включения в общегуманитареое просветление, как и последнее было уже немыслимо без философии.
В то время многие — независимо от профессии и возраста — внимательно следили за происходящим в Европе, симпатизируя Пражской весне так же, как впоследствии польской «Солидарности». Знали, что лидеры СССР не допустят развала Варшавского пакта, и только гадали, где что произойдет. Летом 1968 г. мы ехали в автобусе по Молдавии. По дороге пылили солдаты.
— Запасники, — сказал муж.
— Откуда ты знаешь?
— У них гимнастерки на животе сборятся. Новобранец так бы не смог: собрал бы складки сзади.
Когда приехали в Измаил, увидели, что по Дунаю шастали военные катера. «Румыния», подумали мы. Когда 21 августа прибыли в Коктебель, оказалось — Прага. С этого момента пошла другая, настороженная жизнь.
Тогда, в Коктебеле, Евтушенко, узнав о событии и взвыв, побежал к телефону на почту выражать кому-то высокопоставленному свой протест. А потом написал стихотворение, датированное 23 августа 1968 г. и напечатанное спустя 21 год, в 1989-м, в альманахе «Апрель».
Танки идут по Праге в закатной крови рассвета. Танки идут по правде, которая не газета.
Танки идут по соблазнам
жить не во власти штампов.
Танки идут по солдатам,
сидящим внутри этих танков.
Инакомыслящие


404
С. С. НЕРЕТИНА
Прежде, чем я подохну,
как — мне не важно — прозван, я обращаюсь к потомку только с единственной просьбой.
Пусть надо мной — без рыданий просто напишут, по правде: «Русский писатель. Раздавлен русскими танками в Праге».
Двойственное поколенческое существование вновь раскололось, что еще раньше было усугублено гражданской казнью Пастернака за Нобелевскую премию, реально за публикацию за границей романа «Доктор Живаго», судом над Иосифом Бродским, Абрамом Терцем (А. Д. Синявским) и Николаем Аржаком (Ю. М. Даниэлем).
Диалогика Библера
Я хочу подчеркнуть единственное число этой, как говорил Библер, двойчатки. Речь не столько о «возвратно-негативной», по Дубину, связи между «старшими» и «младшими», а о единой нити мышления. Она или есть или ее нет, независимо от старших/младших. Конечно, есть и возвратно-негативный процесс, дихотомический челнок ходит туда и сюда, но в целом создает одну нитку, разделить которую можно, но трудно. Все время надо делать какие-то едва заметные микропереходы. Разрывы внутри поколения проходили через множество капилляров, которые делали чужими людей, даже одинаково настроенными политически. Что уж говорить о разнице между обывательским и активно-личностным отношением к происходящему. Обывательское отношение базировалось на признании стадности, ее девиз «быть как все», редкие дети не слышали его от родителей. И дети, слушавшие родителей, дававших им такой совет, поколенчески мало от них отличались. Здесь шла четкая трансляция знания, поведения, оценок, отношения от отца к сыну, где отец и сын по сути тождество; здесь действительно нет времени. Появление текстов Петрова было созвучно такому существованию. Книга была написана к концу шестидесятых, в 1976 г. я сдала ее на перевод в издательстве «Прогресс», он не вышла только в связи со сменой руководства и издательства и непосредственно нашей редакции, о чем ниже. Логически традиционно-профессиональное кодирование вообще исключает поколенческую составляющую, здесь реально воспитываются два в одном, род как одно, хотя темпоралъно это и может быть представлено как смена поколений.
Но реально уже наступили изменения. Проблема поколения, которая у Дубина еще в начале 2000-х гг. оказалась связанной с проблемой лидерства, на деле осталась в XX в. Хотя сама идея лидерства, как и при всяком конце, утрируется,


Инакомыслящие
даже у партий председателей или секретарей заменяют Лидеры. Передача дости- 405 жений через трансляцию знаний очевидно важна для любой профессии. Кроме философии. Здесь признание связано не с достижениями. Здесь важны совершенно другие составляющие: удивление, ум, понимание, диалог, умение его вести. Трансляция знаний, безусловно, происходит, но это — пролегомены к пониманию, которое не транслируется. Глубоко интимные процессы понимания связаны с внутренним изменением всего человека. Здесь требуется не лидерство, а умение управлять с одной платформы разными проектами в условиях риска и неопределенности с большой степенью свободы в выборе решений. В создании такой платформы могли бы найти реальное применение идеи диалогики В. С. Библера, который в нашем вневедомственно сложившемся философском семинаре был всё еще лидером, несомненным авторитетом и дирижером, но особого типа. Диалог Библера — «то самое», что лежит в подкорке понимания, где рождается вещь, вместе с собой несущая проблему. Он
...в полном своем логическом понимании и развитии существует именно как предмет того, что мы условно назвали диалогикой или логикой начала (выделено мной. — С. Н.) мышления. Следовательно, диалогика — это явление, собственно говоря, присущее именно XX — кануну XXI века, специфическое для подхода, или мучения к подходу, в конце этого века. Следовательно, диалогики в таком ее виде логическом, как мы пытаемся развить, раньше не было, не существовало30.
Цель семинара, который он вел несколько десятков лет, для его участников состояла в том, чтобы попытаться каждому в своей предметной области постичь логику мышления разных эпох (античной, средневековой, нововременной), показать его возможности, трудности и момент возникновения необходимости одного для другого.
Но «говорить в полной мере о диалогике по отношению к Античности или по отношению, скажем, к Средневековью, к Новому времени» нельзя,
...хотя в свете диалогики раскрываются диалогические (от слова диалогика) возможности всех предшествующих эпох. Поэтому включенные в наше мышление, в нашу логику, в нашу жизнь даже, логические понятия, диалектические контроверзы прошлых веков приобретают и сами характер, актуализируют свою сущность в качестве моментов диалогики (выделено мной. — С. Н.), моментов спора логик, сопряжения логик между собой типа трансдукции и начала логики31.
Идея диалога, разумеется, была и до Библера, достаточно сослаться на М. Бубера, Ф. Розенцвейга, О. Розенштока-Хюсси, М. М. Бахтина. Но Бахтину дан ответ в книге «Михаил Михайлович Бахтин, или Поэтика культуры». Чего не было у диалогистов до Библера и в чем его главное отличие? Никто прежде не рассматривал
Библер В. С. Диалог и диалогика И иИЬ: https://www. culturedialogue.org (дата обращения: 06.08.2020).
Там же.
31


С. С. НЕРЕТИНА
406 мышление как диалог и логику как философскую логику культуры, укорененную внутри меня, которая задает проекции как в прошлое, так и в будущее.
Библер как бы отвечал на вопрос Гефтера: «есть ли будущее у прошлого?», давая утвердительный ответ на него, ибо то настоящее, из которого шел вопрос в прошлое, и было этим будущим для прошлого, а настоящее, из которого шел вопрос в будущее, ежеминутно уходя, было прошлым для того, что еще не настало или вот-вот настанет в процессе обсуждения. Здесь, в этой точке настоящего, понятой как пограничье, и возникает культура как то, что собственной территории не имеет (в этом Библер был солидарен с М. М. Бахтиным). В этом предположении Библер был решительно не согласен с Гефтером, ибо такое точечное представление о культуре делало ее всеобщим, логикой начала, где еще ничего нет, где надо изобрести самое логику. Такая возможностная логика не может быть ничем иным как логикой парадокса, началом множества логик. Такую логику Библер называл диалогикой.
Библер постоянно подчеркивал, что, вообще говоря, логика одна, но, работая, она всегда доводит себя до того, что можно назвать бахтинским словом, — выголашивания. В это «почти ничто», в логический распадок понятий, когда само это — ставшее, работавшее — понятие становится проблемой, стремится попасть логический скальпель, обнаруживающий творческую силу, видящий там, в сфере не понятия, а понимания, то множество логических структур, каким обладало множество их носителей, прежних культур: античный, средневековый, нововременной разумы обнаруживают себя и свидетельствуют те возможности и способы, какими они участвуют или готовы со-участвовать в новой со-временности. Потому одним из важнейших понятий, благодаря которому осуществляется диалог логик, является понятие трансдукции (перевода), которая осуществляется в момент замирания доведенного до предела понятия (на мой вгляд, это происходит во времени 0), когда только и возможно не понимание (могущее оставить субъекта равнодушным), а взаимопонимание, полностью преобразующее субъект понимания.
Так понятый диалог понимается не феноменально (как спор между людьми), а как реализация внутренней беседы разума с самим собой о смысле бытия. Разум обнаруживает способность самокритики, из познающего преобразуется в понимающий при опоре на личностное общение, со-участие разных языков и объединение в группы по интересам.
Как видим, сектор Гефтера работал с противоборствующими тенденциями, вырабатывающимися внутри темы культуры, которая исследовалась по-разному и семиотиками, и структуралистами, и др. Но принципы работы у всех были разные. Группа Библера совершенно не контактировала с кружком Г. П. Щедровицкого: хотя Щедровицкий занимался и методологией, и теорией мышления, Библер уходил от деятельностного подхода и учебно-деловых игр. Щедровицкому, который «всю жизнь считал себя идеалистом», не была близка библеровская логика, которую он считал релятивистской. Именно это он сказал мне в 1982 г. на конференции в Пярну. Очевидно, что структурализм так же не выводим из логики


Инакомыслящие
Библера, как и проект Школы «Диалог культур» не совместим с проектом извест- 407 ной в то время школы В. В. Давыдова. Семинар опирался — жестко и требовательно — на чтение и знание философских текстов, на философскую, не формальную, логику.
Щедровицкий, Э. В. Ильенков, А. А. Зиновьев были людьми, сломавшими, по выражению В. С. Стёпина, хребет философской догматике, но в число этих людей можно записать и Библера, и его семинар, который был мал (кто-то сказал — малоизвестен, это не одно и то же), но продолжался более 30 лет — вплоть до смерти Владимира Соломоновича. Лотмана он считал «одним из самых насущных Собеседников», вне общения с которым мышление было бы ущербным, потому что при несовпадении «конструктивных воззрений» такими Собеседниками ставятся те же вопросы. Московско-тартускую школу он считал «первым научным направлением,научной школой,в строгом смысле этого слова. С четким формализмом терминологии, со своим собственным, постоянно обновляемым языком и формой мышления, с ясным очерчиванием тех вопросов и тех ответов, смысл которых составляет... смысл понятия Школ а»32. Ильенкова почитал, и после смерти Эвальда Васильевича мы провели семинар его памяти. Но от образа мысли Ильенкова к этому времени был далек. С Петровым были конструктивные связи. Библер очень высоко оценил его книгу «Язык, знак, культура», считая значимыми и «теоретическую и историческую аналогию между анализом речи анализом наукометрических процедур: динамикой цитирования, связи научных публикаций, заполняемых лакунами, текстовых сцеплений» и особенно за введение более высокой, чем предложение единицы, называемой Петровым серией предложений33.
Эта «серия предложений» оказалась и мне очень близка: я в это время работала над идеей концепта, предполагающего речевое взаимодействие субъектов речи, т. е. выражавшейся как раз в серии предложений и персонально различенной. Речевые проблемы сблизили нас: мы стали друзьями, а я в какой-то мере его, Петрова, биографом.
В некоторых моих определениях, связанных с характеристикой нашего поколения, звучал термин «перевод». Что это значит концептуально?
Недавно вышла книга «Нора Галъ. Мама Маленького принца. Неизвестный архив Норы Галь». Эта книга документов, воспоминаний, отзывов на переводы (прежде всего Сент-Экзюпери), заявки на издания книг, биография, благодарности важна и нужна для определения принадлежности «собранию разных» и для микроистории34. В книге — разные разности, бережно сохраненные материаль-
32 Библер В. С. Ю. М. Лотман и будущее филологии И URL: www.ruthenia.ru (дата обращения: 31.07.2020).
33 Библер В. С. О книге М. К. Петрова «Язык, знак, культура» И Михаил Константинович Петров / Под ред. С. С. Неретиной. Сер.: Философы России второй половины XX века. М.: РОССПЭН, 2010. С. 239.
34 Нора Галь. Мама Маленького принца. Неизвестный архив Норы Галь. М.: ACT, 2019.


С. С. НЕРЕТИНА
408 ные остатки человеческой жизни, пропитанные ее духом. Помимо того что Нора Галь много и отлично переводила множество книг, без которых трудно представить XX в., она выполняла еще одну миссию — хранить память своих коллег-переводчиков, а для этого прежде всего надо было напоминать читателям (и издателям!), что «Хемингуэй не писал по-русски, у многих книг, которыми восхищается в России не одно поколение, есть и второй, по-своему не менее надежный автор»35.
Однажды Эдда, дочь Норы Галь, с института дружившая с моим мужем, пригласила нас с маленьким сыном на день рождения своего сына Мити, когда тому исполнилось два или три года. Туда же пришел и друг семьи — с бородкой, небольшого роста, — нежно общавшийся с мальчиком. Разговор зашел о детской литературе, и я высказалась в том духе, что вот-де мы читаем «Приключения Буратино» и «Волшебника Изумрудного города», подписанные именами А. Н. Толстого и А. М. Волкова, которые адаптировали истинных авторов — К. Коллоди и Л. Ф. Баума, имен которых на обложках нет. И этот человек сделал мне строгий выговор, прочитав на детском празднике почти лекцию о семантических трансформациях в переводе.
Трансформации, разумеется, были, поскольку их не может не быть в переводе, но акцент был сделан именно на том самом авторе-переводчике, «надежном авторе», действительно вводившем читателя в более широкий мир, чем его собственная обитель. Стыд от этого выговора сохранился и по сей день, хотя и тогда, и тем более сейчас мне есть что ответить и по поводу двух авторов, и относительно смысловых переиначиваний — я всю жизнь этим занимаюсь.
Но привлекло мое внимание в книге иное: в 1992 г. на вечере памяти Норы Галь ее внук Дмитрий Кузьмин, в то время еще студент, в речи о необходимости бережно относиться к культуре и человеческой личности, потому что «и той и другой недостает» нынешним лицемерам, представляющим «смутное время, время дутых величин», назвал «страшным заявлением» выражение Евтушенко «Поэт в России больше, чем поэт!». «Страшным заявлением — и потому, что больна та страна... где поэту недостаточно быть просто поэтом, и потому, что “больше, чем” оборачивается в сущности “уже не”... Бабушка Нора не была больше, чем переводчиком.. . Она была Переводчиком — и только...»
«Была Переводчиком». Уйдя в полемику о реваншизме графоманов, Дмитрий не заметил, что на деле определил эпоху, в которой и до 1991 г. (Нора Галь умерла на грани эпох: в год краха советской власти), и вплоть до настоящего времени переводчик был не только одним из родов литературной деятельности: все роды гуманитарной деятельности были переводческими. Новые поколения переводят мысли Платона, Августина, Декарта, Канта в собственную мысль, укореняя их там и питаясь ими. Суть перевода в признании изначальное™, оно — основа любого языка.
Перевод есть проигрывание заново, переоформление данной формы по правилам общечеловеческого языка, он в принципе столь же самостоятелен, как оригинал... Оригинал является оригиналом чисто внешне, во временном смысле.
35
Нора Галь. Мама Маленького принца. С. 46.


Инакомыслящие
По существу, т. е. в своем отношении к внутренним возможностям человеческой 409
речи, он не более оригинален, чем перевод... Переводчик прикасается к общечеловеческому языку, когда пишет на своем36.
Бибихин написал это в 1973 г.
Мы говорили, что у нас хорошая переводческая школа, знали переводчиков. Перевод был повсюду, была радиотрансляция, т. е. радиопередача, радиоперевод, учились английскому, чтобы понять песни Биттлз, исследовались различия в трансляции в разных культурах, ибо трансляция обеспечивала общение, ставшее особенно востребованным после многолетнего отрыва от мировой культуры. Борьба с «культом Сталина», синонимом тоталитарной системы, означала борьбу за общение — не только внутриличностное, источником которого является «живущее поколение людей», но и с природой, которая при одинаковых требованиях, предъявляемых живому, позволяет адаптироваться к ней людям с разными социальными установками, наборами знаний и механизмами их передачи или переустановления. О трансляции-переводе как о научении профессиональному делу говорил Петров, о трансдукции-переводе-преображении мысли — Библер. Если продумать это, то очевидно, что культура — не развлечение, а трудное дело постижения мира, требующее заботы и внимания. Поэтому поэт не больше, чем поэт, это божественная порода: куда уж больше.
Роль микроистории в определении качества жизни
Работа в «Прогрессе», в Институте технической эстетики, где почему-то оказывались философы (О. Е. Генисарецкий, Т. Б. Любимова, В. П. Зинченко) и куда меня привел после развала редакции Карпинского Э. Г. Юдин и где почему-то встречались люди из разных разваленных институций, домашние семинары с Библером, походы на лекции Мамардашвили и Библера в МГУ и Институт педагогической психологии — это уже мир застоя, или развитого социализма. Застой фактически оформился принятием новой Конституции СССР в 1977 г., в которой была закреплена однопартийная система, а народ скопом стал называться советским, т. е. не этническим, а идеологическим именем. Я помню, как в журнале «Природа», не желая переносить политинформацию, посвященную Конституции, на другой день из-за неявки докладчика, я вызвалась рассказать о ней, забыв при перечислении ее «достоинств» упомянуть пункт про новую общность. Наш художник, П. Г. Абелин, тут же напомнил об этом, считая, что это статья направлена против антисемитизма. Вопреки его желаниям, однако, антисемитизм никуда не делся, но из Конституции все же убрали пятый пункт и давали возможность евреям и неевреям уезжать в Израиль («Мишке там сказали “нет”, ну, а мне — пожалуйста», В. С. Высоцкий). Гражданская активность в это время возросла: помимо
Бибихин В. В. К определению сущности перевода И Бибихин В. В. Слово и событие. М.: Эдиториал УРСС, 2001. С. 226-227.


С. С. НЕРЕТИНА
410 литераторов в борьбу за изменение советского строя включились ученые (естественники и гуманитарии — Сахаров, В. Ф. Турчин), нацпредставители, бывшие переселенцы. Этому способствовала и развязанная СССР война в Афганистане, от которой мы правдами и неправдами спасали наших подросших сыновей.
Но интеллектуальных бунтов стало больше, они шли параллельно философским бунтам, за которыми следом шли какие-то странные послабления. Бульдозерами и водометами растерзали было нонконформистскую выставку художников (мы были в Беляеве вместе с десятилетним сыном), восстановленную этими художниками тотчас — в квартирах почитателей и соратников: у меня дома три картины из дома на Рождественском бульваре, а через год мы выстаивали очередь в павильон «Пчеловодство» на ВДНХ, где она была официально открыта.
О застое был прекрасный цикл песен Галича о передовом рабочем цеха по изготовлению колючей проволоки Климе Петровиче Коломийцеве. Я их все помню, но особенно «О том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира». Галич — драматург, песни драматургически выстроены. Клим Петрович рассказывает о митинге в защиту мира, куда его привез «порученец», передав заранее заготовленную речь выступления:
Приезжаем, прохожу я на сцену, И сажусь со всей культурностью сбоку.
Вот моргает мне, гляжу, председатель: Мол, скажи свое рабочее слово!
Выхожу я,
И не дробно, как дятел, А неспешно говорю и сурово:
«Израильская, — говорю, — военщина Известна всему свету!
Как мать, — говорю, — и как женщина Требую их к ответу!
Который год я вдовая, Всё счастье — мимо, Но я стоять готовая За дело мира!
Как мать вам заявляю и как женщина!..»
Тут отвисла у меня, прямо, челюсть, Ведь бывают же такие промашки! — Это сучий сын, пижон-порученец Перепутал в суматохе бумажки!
И не знаю — продолжать или кончить, В зале, вроде, ни смешочков, ни вою...


Инакомыслящие
Первый тоже, вижу, рожи не корчит, 411
А кивает мне своей головою!
Ну, и дал я тут галопом — по фразам, (Слава Богу, завсегда одно и то же!) А как кончил —
Все захлопали разом, Первый тоже — лично — сдвинул ладоши.
Меня, когда я это вспоминаю, и сейчас давит смех.
Когда еще романы и повести многих из тех писателей, которые были в то время знамениты, трудно или даже невозможно было найти в книжных вариантах (компьютера еще в помине не было — до девяностых еще двадцать лет) — я выдирала из журналов мне нужное и, казалось, нетленное и переплетала как отдельные книги. Среди стихов — вдруг — старые вирши Пастернака, публикацию которых готовили его сын Е. Б. Пастернак и Г. Г. Суперфин, который в 1974 г. станет работать в «Новом мире» и будет арестован то ли за «Хронику текущих событий», то ли за помощь А. И. Солженицину в «Красном колесе», то ли за сборник материалов о «деле Гинзбурга». В стихах страница вздрагивает от пастернаковского внушения «опомниться, надеть башлык и выйти / к другим, к потомкам, как из забытья». Стихи, написанные в 1928 г., вновь ожили в конце шестидесятых, пригодившись не только «Маньке из обувного»: поэт осознал себя живущим «в мире в первый раз, на вас и вашу прелесть глядя». Снова Пастернак, и снова разрыв: конец застоя, отличившийся — помимо прочего — от оттепели обещанием Ю. В. Андропова искоренить (пересажать) всех диссидентов.
Сейчас любопытно смотреть на свои книжные полки, где рядом лежат фотокопии, ксерокопии, какими-то путями прибывшие зарубежные издания и, наконец, типографски изданные книги одного и того же недозволенного, а потом дозволенного в СССР автора; лежат рядом журналы в одинаковых обложках: прежде реакционные «Огонек» и «Октябрь» с перестроечными «Огоньком» и «Октябрем». Такой набор уже мало кого интересует. Ибо: «никакой сущности у него [мира] теперь не было. Во всем царила страшноватая неопределенность». И хотя написано это о поколении, родившемся от шестидесятников XX в., но ведь и шестидесятники в нем участвовали, играя решающую роль, раз до сих пор говорят о пенсионерах, якобы мешающих жить по-новому, говорят как о целом поколении, в то время как оно фатально разделено.
«Нетерпение» Трифонова (о проклятом сейчас А. Желябове) начинается: «К концу семидесятых годов современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна».
Моя память, как видим, переполнена вещами, которые принадлежат ведению микроистории и в которой люди говорят на разных языках. Сепир утверждал, однако, что вроде бы «факты свидетельствуют о том, что “реальный мир”


С. С. НЕРЕТИНА
412 в значительной мере бессознательно строится на языковых нормах данного общества». Но «не существует двух языков настолько тождественных, чтобы их можно было считать выразителями одной и той же социальной действительности. Миры, в которых живут различные общества, — отдельные миры, а не один мир, использующий разные ярлыки»37. В таком случае любая целостная территория мира должна быть заставлена берлинскими стенами. Однако то, что сказал Сепир, предполагает: выяснять дело надо с помощью именно микронов мысли, шаг за шагом выясняя, то ли имел в виду собеседник, произнося свою речь, фразу, слово.
Сейчас сеть так расставила ориентиры, что возрасты и речи перемешались. Мой внук меня, отца и мать называет по имени. В приоритете — общность интересов, обмен знаниями, авторитет ума, не элит (слова Т. Б. Любимовой: «элиты много, а авторитет один»), и информации. Мгновенно можно оказаться вне пределов досягаемости, просто потеряв мобильник.
Отношение к реальности, соответственно, к поколениям начал менять кинематограф. Визуализация способствовала тому, что ощутимо приблизились прошлое и будущее, их представление перестало быть проблемой: они вот сейчас, на экране сначала белого квадрата, потом компьютера, мобильника, другого гаджета. Историю Александра Невского знают по фильму С. М. Эйзенштейна. Мы не только слышали о нашем предке, но вот сейчас получили возможность видеть его таким же молодым или старым, как сам. Мой внук создал своеобразную классификацию: «Вы, — сказал он, — черно-белые» — «Как это?» — удивилась я. «А ты посмотри старые фотографии, они черно-белые» — «А XIX век, когда фотографий не было?» — «О, они цветные — были картины...»
Это черно-белое, конечно, обнажает различие между «нашей» ушедшей и «нашей» нынешней эпохой, но кадры захвата Зимнего, похождений Фанфана-Тюльпана, походов викингов или беспримерного сражения Леонида с персами в Фермопилах рядоположены. Зритель оказывается в ближайшем соседстве не с костями и скелетами, а с живыми людьми, имея дело с одновременной реальностью. В этом смысле весьма показательны экзамены: студенты бегло рассказывают о содержании тех или иных учений, но на вопрос, когда это случилось, часто затрудняются ответить. Показательно, что сейчас в рубрику «методы работы», о которых необходимо рассказать, все записывают сравнительно-исторический метод, даже не пытаясь его использовать. Воспоминания, вроде тех микроисторических событий, что я пыталась описать выше, сейчас идут в ряду этого же аудио-визуального ряда. Реальности перекрестились. Нарративы о происшедшем тем и интересны, что они обнаруживают этот перекресток и пограничье, где нарратив, обозначая некое событие, «понимает», что описание — не это событие, даже не его срез, а другое его, столь же реальное существование. Оба события
Сепир Э. Положения лингвистики как науки И История языкознания XIX и XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. 2. М., 1960. С. 77.


Инакомыслящие
возможны как оба события при наличии свободы суждения, меняющего пред- 413 ставление о времени. Факт, т. е. нечто уже свершившееся, когда о нем говорится, становится со-временным, где вчера и сегодня начинают слипаться. Если «отделительный» падеж от существительного «вечер» означает «накануне сегодняшнего дня», т. е. прошедшее, то выражение «сегодня вечером» ближе к будущему времени. «Ни один момент времени никогда не мог бы перестать быть, и ни один момент никогда не мог бы стать другим моментом»38. Это ответ на вопрос, зачем нам надо изучать прошлый опыт — он в нас, хотя скрыт в памяти.
Динамика застоя, или «Пеньковая душа эпохи»
Трудно перечислить те необыкновенно динамичные черты эпохи при политическом застое, не сравнимые с затхлыми нынешними скрепами и жухлыми словами (вроде «сниккерснись») молодых и зрелых современников. Только такая динамика и позволяла идти сквозь «пеньковую душу» идейных бюрократов, которые, впрочем, иногда оказывались оборотнями, и не в худшем смысле слова.
В Институте всеобщей истории в секторе по подготовке «Всемирной истории» работал М. С. Восленский. Нас с Е. М. Михиной после разгона сектора методологии истории направили на работу туда. После разговора с ним вышли с твердым убеждением — дела с этим человеком не иметь: в золотых очках, разговаривает вкрадчиво, осторожно. А через некоторое время оказалось, что он, будучи в командировке в ФРГ, стал невозвращенцем. Работал комментатором на радиостанции «Свобода» и написал книгу «Номенклатура».
Многие научились «жить по правде», обходя идеологические препоны: шли в рабочие, как писатель и инженер Ю. А. Карабчиевский, в дворники, как его сын Аркадий (Аркан Карив), преподавать языки. Но социальная и профессиональная жизнь большей части интеллигенции, не способной к таким радикальным переменам, зависела от идеологической острастки. «Есть в США Пентагон, и мы присутствуем сейчас на докладе одного из его представителей». Так говорил А. Н. Чистозвонов, «не к ночи будь помянутое» имя, заведующий сектором истории средних веков в Институте всеобщей истории на семинаре, где слушали выступление А. Я. Гуревича, одного из лучших историков страны. Однако способность, хотя и в другом направлении, идти за кем-то, примыкать к чьей-то позиции без рефлексии этой позиции сохранилась и в нынешних поколениях, родившихся от поколения шестидесятых. Это всё та же идеологически отравленная часть его, с которым, правда, уже произошли внутренние перемены. И не является ли бездумное следование авторитету особенностью любого человека, живущего в зоне универсально-понятийного кодирования, т. е. внутренне зависимого от общего (массы), даже если сам он считает себя отличным от нее?
38 Me Taggart J. М. Е. The Nature of Existence. V. II. Cambridge: Cambridge University Press. 1927.
P. 52-54,62,121-122.


С. С НЕРЕТИНА
414 Те, кого сейчас называют шестидесятниками и кто на деле равной составной
частью входит в одно большое поколение, были интеллектуально жадные, читали и участвовали во всем, что можно и чего нельзя. Складывались «свои группы»: щедровитяне (те, кто ходил в кружок к Щедровицкому); сектор Ю. В. Левады в ИКСИ; семинары Н. И. Родного, М. Д. Рожанского, Библера, Туровского; был семинар четырех: В. А. Лекторского, А. П. Огурцова, В. С. Швырева и Э. Г. Юдина, которые осмысливали роль философии как феномена культуры. Вокруг Гефтера после его ухода из Института всеобщей истории сложилась группа молодых историков (Арсений Рогинский, Глеб Павловский, Владимир Максименко, Михаил Рожанский...). С его благословения был создан журнал «Поиски», делавшийся втайне от всех, кроме КГБ. А. П. Огурцов, друг Гефтера, страстный книгочей, как-то спросил его: «Делать-то делаете, но где почитать?»
Я ходила в семинар к Библеру и, дружа с ним, была одновременно очень дружна с Гефтером, что вызывало некое недовольство обоих, ибо они были друзьявраги. Гефтер был одним из создателей клуба интеллигенции «Московская трибуна». Он, редко лично на нем присутствовавший, просил меня комментировать происходящее на нем, особенно выступления Библера и еще одного создателя «Московской трибуны», но я оказалась для этого негодной, и он эти «полномочия» передал другому. Люди старшего поколения были или полностью открыты друг другу, или не во всем доверяли друг к другу (иногда, скажу шепотом, используя нечто вроде шантажа), их долго воспитывали в этом недоверии, и оно вольно или невольно пропитывало их.
Целью диссидентских обращений к Западу было разрушение стены замалчивания происходящего в СССР. Но при этом возникала такая групповая сомкнутость (зерцало тоталитаризма), которая негласно препятствовала самостоятельному поступку. Было и опасение не согласиться с уже сложившимся мнением о ком-то, кто ходил, например, под вывеской «демократ» или «либерал». К одному из них я уже во время перестройки обратилась за помощью опубликовать в журнале, где он был заместителем главного редактора и с которым сложились теплые отношения, повесть М. К. Петрова «Экзамен не состоялся». Он отверг ее, сославшись на ее якобы плохую стилистику. Я обиделась за Мишу и попросила вернуть рукопись, но рукопись, оказывается, «пошла по рукам» сотрудников редакции, ее вернули много позже: так действовал «суконный язык» повести. Помог Анатолий Иванович Стреляный, работавший тогда в «Новом мире»: он почти мгновенно ее прочитал, предложил в родной журнал, получил отказ, но при возможности опубликовать в журнале «Дон» безотлагательно написал к ней прекрасное предисловие. О достоинствах этой повести, равно как и о философском творчестве Петрова, теперь, после изданий его работ, можно судить беспристрастно, но тогда страх, что «вдруг что-нибудь случится», не позволил авторитетному писателю взять на себя риск публикации. Определял ли он лицо поколения? Безусловно, но той его части, к которой принадлежать бы не хотелось, ибо налицо — ложный либерализм.


Неложное
415
Было ощущение блефа. Многие думали одно, говорили другое. Объявляли коммунизм через 20 лет, хотя не было и его первой стадии. Определяли в психушки здоровых людей, в тюрьмы — правозащитников. В 1970-1980-х гг. в СССР были самые умные дворники. Философа М. К. Петрова взяли на работу в Ростовена-Дону с условием не ходить на работу. Дети, отцы которых были евреями, брали материнские фамилии. В редакции научного коммунизма, а значит — и атеизма, мы умудрились издать расширенный вариант «Науки и нравственности» (М.: Политиздат, 1971), в которой заглавную роль играла статья Арсеньева о христианской морали. Ответственный редактор русского издания кричал на меня: «Я в ЦК пойду». Но книга вышла по-английски в нашей версии. Все книги Гуревича были опубликованы, потому что на требование цензоров положить их вот сейчас на стол редакторы отвечали, что забыли рукописи дома.
Что высветило диссидентское движение? Термин «движение» стал привычным, хотя именно он нуждается в определении. Сейчас интересно наблюдать, как пишут иногда о себе люди, волею судьбы покинувшие родину. «Я диссидентом не был, — чаще всего сообщают они, — но мне (ему, ей) не давали возможности печататься, снимать фильмы, исследовать это, говорить то», т. е. уезжали от невозможности свободно жить. Даже Гефтер, вдохновитель «Поисков» и «Памяти», за которые посадили его друзей, называл себя аутсайдером, не диссидентом. Реально диссидентами можно считать тех, кто активно и сознательно действовал против советской власти, воззваниями, книгами, действиями побуждая узнать то, что знать запрещалось. У Лины Борисовны Тумановой, например, при обыске забрали том Ницше, который теперь печатается тогда, когда пожелает издатель.
До сих пор говорить о Лине больно. Для нее философия и жизнь были нераздельны. В 1970 г. она защитила в МГУ кандидатскую диссертацию «Понятие свободы и необходимости в философии Гегеля», участвовала в затеянном Библером «Споре логических начал» XVII в., где выступала от имени Лейбница39. Она умерла дома, после недолгого пребывания в Лефортовской тюрьме, куда попала за диссидентскую деятельность. После смерти были опубликованы ее перевод книги А. Н. Уайтхеда «Приключения идей» и сборник работ «Свобода и разум. Избранные философские работы»40.
«Есть много причин, заставляющих поэпизодно вспоминать не столь уж давнее философское одиночество людей, выталкиваемых из жизни». Я написала это в 2008 г., но и сейчас повторю то, что и тогда: «События последнего года
39 См.: Спор логических начал / Отв. ред. С. С. Неретина. М.: ИФ АН СССР, 1989.
40 См. мои материалы к ее биографии в книге «Философские одиночества» (М.: ИФ РАН, 2008) и предисловие к книге Уайтхеда «Приключение идей» (М.: ИФ РАН, 2009), предисловие Библера к книге «Свобода и разум», наши с В. Л. Рабиновичем слова памяти и рецензию многолетнего друга Лины Борисовны Т. Б. Длугач в «Вопросах философии» (2011. № 5) на «Свободу и разум».
Инакомыслящие


С. С. НЕРЕТИНА
416 показывают, что не столь уж состарилась память о тоталитарной эпохе, что пиар способен восстановить позиции всеобщей хоровой здравицы, фанатичного желания единодержавия, единодушия и единокандидатствования»41 с фальшивыми переопределениями, хотя и с совершенно изменившимся социальнополитическим климатом. «Мы потеряли великого человека», — сказал Библер на похоронах Лины Тумановой. Она действительно отвечала наивысшим чаяниям своего поколения. КГБ прислал соглядатаев и к крематорию, и на поминки. Этот соглядатай, которого мы сумели опознать именно как соглядатая, читал на них стихи Ахматовой.
Бибихин, с которым мы работали в секторе методологии и этики науки, куда его пригласил Огурцов, счастливый этим сотрудничеством, был первым, кто попытался понять то новое, неявное на фоне старых требований свобод; он писал, что «определение понятий права, имущества, вины выносит систему права из рабочего режима в область интеллектуального выяснения, делает право не естественным образом жизни, а инструментом для особых нужд»42.
Поражение философии?
С Александром Павловичем Огурцовым, тогда просто Саней, мы познакомились у Гефтера в момент, когда делались попытки как-то защитить сектор. Он к тому времени был очень известен: подписант, выступавший против осуждения группы Гинзбурга, в свою очередь выступившего против осуждения Синявского — Даниэля. Но, что гораздо важнее, у Сани был философский авторитет. И этот авторитет был создан его необыковенной, кипучей деятельностью. Жесточайший критик академика без высшего образования Митина, он, будучи в 1962 г. младшим научным сотрудником Института философии АН СССР, писал «по заданию дирекции» для него доклад. Одновременно продолжал тему своей дипломной работы, посвященной проблеме отчуждения в философии Гегеля, затем отчуждения у Маркса, не гнушаясь обращаться и к «элементам диалектики» Ленина.
Я уже писала, что «ленинские» взгляды многих оттепельных реформаторов были до конца шестидесятых руководящими взглядами. В одной-единственной статье, посвященной Ленину, написанной в соавторстве для сборника «Ленин об элементах диалектики», Огурцов решил, что у Ленина «сравнительно редко встречаются высказывания, где дается философский анализ» диалектики, такого, к примеру, ее элемента, как переход количества в качество. Зная настырность Огурцова (я читала эту работу уже после его смерти, читала скептически), у меня и сомнений не возникло, что он какое-то высказывание нашел, выискивая постранично из двадцати одного тома Полного собрания его сочинений то, что имело действительное отношение к диалектике, но забыв в поисках о вожде мирового
41 Неретина С. С. Философские одиночества. М.: ИФ РАН, 2008. С. 94.
42 Бибихин В. В. Введение в философию права. М., 2005. С. 254.


Инакомыслящие
пролетариата. Вот где ирония! Не в ленинских воспроизведенных в статье цита- 417 тах (куда от них деться), а в поисковой увлеченности.
В дальнейшем он к этим темам не возвращался, ибо возникло стойкое отвращение к казарменно-репрессивной идеологии и интерес к философской антропологии Маркса. Был интерес к переводу Маркса в это русло, поскольку в первую очередь Огурцова всегда интересовал предмет исследования. Это сейчас те, кто еще помнит, что Ленин писал «Философские тетради», но не участвовал непосредственно в философской жизни в то перекраивающее мозги время, могут иронизировать над работой по изучению Ленина. Мы, например, всегда подтрунивали над Гефтером. Но в эпоху оттепели, когда со всех сторон звучало, что мы возвращаемся к чистому революционному началу, где комиссары в пыльных шлемах и комсомольские богини, искушение заниматься Лениным у тех, кто не только был «против», но и интересовался, «почему» был против, было не менее велико, чем выйти на площадь. Тем более что уже вовсю раздавалось требование понять и осмыслить саму реальность без навязанной ей идеологии, или: осмыслить методы присвоения социальной реальностью этой идеологии. Гефтер к тому же считал, что к политику не должна «лежать душа». Но можно представить и степень отвращения к ленинским экспериментам, которые сама же страна дозволила, чтобы неприязненно и иронически относиться к анализу ленинских идей.
Философское сообщество того времени проходило искус Марксом. Библер долго считал себя марксистом. Зиновьев, Щедровицкий писали о Марксе, Мамардашвили читал курс лекций в Коммунистической аудитории МГУ которые начал с вопроса о том, почему трудолюбивый Маркс не закончил «Капитал».
На Огурцова громадное воздействие оказало прочтение Маркса, ранних работ Д. Лукача и «Бытия и времени» М. Хайдеггера особенно в связи с теорией отчуждения. Его интересовало противопоставление Марксом мира свободы миру необходимости, созвучное Канту. Эта двоица вообще интересовала его больше всего. Он активно включался в дискуссии о Марксовой теории абстрактного и конкретного труда, о сопоставлении теорий Маркса, А. Бергсона и Л. Альтюссера, как точек зарождения основных линий философии второй половины XX в. Речь шла не о сравнительно-историческом методе, а о трансдуктивном переключении позиций, чем вызвано внимание Огурцова к диалогике Библера (однажды он был модератором на обсуждении его книг). Но я, близко зная Огурцова много лет, не отважилась бы назвать его марксистом, несмотря на «кирпичи» «Марксистской концепции истории естествознания», которые он создал вместе с Б. М. Кедровым в 1978 и 1985 гг., и благодаря статье «Марксизм» в Новой философской энциклопедии: его интересовал метод перевода философии, даже жестко политизированной, на такой уровень понимания, который позволил бы ему оказаться при ее начале, что позволило бы обнаружить степень и возможности становления этой философии идеологией. Марксизм интересовал как завоеватель мира. Но вообще он с радостью влезал в любую проблему с любым коллективом


С. С. НЕРЕТИНА
418 авторов: с Н. Ф. Овчинниковым, Е. А. Мамчур, Р. С. Карпинской, если видел в них возможность включения мысли, а поскольку не был честолюбивым, то делал это с любовью к искомому предмету и философским пристрастием.
Я бы назвала его заводилой мыслительных процессов, умеющим «раскрутить» само начало. Его вела энергия мысли и высочайшее знание дела, позволявшие критически оценивать позиции — он находил сходства там и с теми мыслителями, интересы которых лежали, казалось бы, в стороне от предлагаемого запроса.
Огурцова отличала к тому же строгая рациональность, он считал несомненной правоту Гегеля, что иррациональным нечто объявляется потому, что не найден путь рационального объяснения. Он был сторонником не какого-то философского направления, а направленного, выясняющего по пути стремящейся к мудрости мысли все возможности ума. Даже сейчас, спустя шесть лет после его смерти, приходится иногда слышать: как жаль, нет Александра Павловича — не хватает его остроты и зоркой въедливости. Он распространял в нашей внутрифилософской жизни своего рода когнитивный вирус. Умение начать сначала, умение задать вопрос и понять, правильно ли он задан, изменить ракурс рассмотрения или увидеть новое в голове собеседника — это и есть любовь к мудрости.
Мы с ним вместе сделали пять книг: «Время культуры», «Пути к универсалиям», «Реабилитация вещи», «Концепты политической культуры», «Онтология процесса» — и несколько статей в различных сборниках и энциклопедиях: нас свела идея концепта (он называл себя концептуалистом) — «схватывания» вещи в момент ее появления, ее речевого проговаривания, в момент ее живой схватки с обстоятельствами, в момент проявления персонального начала, основанного на равноправных со-общающихся отношениях мыслящих. Это каждый раз свой опыт универсального, постоянно готовый измениться, т. е. предполагающий свой конец. Эта же концептуальность связывала и его, и меня с Гефтером.
Шестидесятые и семидесятые годы были отмечены дружбой с Ильенковым, которого он в определенном смысле считал своим учителем, с Петровым, Шрагиным, Э. Г. Юдиным, В. А. Лекторским, В. С. Швыревым, это дружество — он легко дружил! — прерывала только смерть. С последними тремя была написана статья «Философия» в пятитомную «Философскую энциклопедию». К ней надо добавить еще три проблемные статьи, из которых потом сложилась его кандидатская диссертация, — «Отчуждение», «Рефлексия», «Практика».
В нашей философии сложилось впечатление, что к философии Хайдеггера всерьез отнеслись только после переводов 1993 г. Но о Хайдеггере (Гайдеггере) писал Н. А. Бердяев, писала в 1963 г. П. П. Гайденко, был перевод Теодора Шварца «От Шопенгауэра к Хайдеггеру» в 1964 г. В этом же году Огурцов делал доклад об экзистенциалистской философии языка Хайдеггера. Тюбингенское издание «Sein und Zeit» было у него дома. Его, Огурцова, хитрый просверк глазами сродни хайдеггеровским молниям.
Сейчас перечисленные работы о Хайдеггере не читаются, а тогда они как нельзя лучше обнаруживали оттепельные философские стратегии — отчуждения,


Инакомыслящие
сущности человека, фетишистского сознания, бюрократии. Статья «Отчужде- 419 ние» в «Философской энциклопедии» — одна из серьезных претензий Огурцова на философское звание и на понимание им философии как «определенного, предельного типа отношений человека и мира». Никакой идеологии, никакого партийного отношения к ней. Философия — это сама свобода мысли и слова, тематизирующая «предельные смыслы отношения человека к миру, обществу, культуре, к самому себе и к другому»43. Не освобождение от чего-то, а именно способность говорить как хочешь, можешь, как дано самой природой человека, в силу чего он человек. Желая понять разные точки зрения на предмет, он занимал антирелятивистскую, непримиримую позицию по отношению к возможным «смешениям». Статья «Поражение философии» — реакция на подобные смешения.
Библер в 1999 г. писал, что философия — не религия. «Философия исходит из того, что человеческий разум не обязан кому-то своим бытием, он самобытен так же, как художественное творчество, так же, как нравственность»44. Огурцов десятью годами ранее пишет статью «Подавление философии», а через 14 лет после Библеровой обращает внимание на то же, но уже как на поражение философии. Статью так и называет, перечисляя признаки поражения: инфицирование философии богословием, поворотом научной мысли к религиозным интерпретациям своих открытий, исчезновение ряда категорий и универсалий прежней философии и банализация категорий и методов. Если Библер пишет о правах философии, то Огурцову уже не до прав, поскольку речь идет хотя и о мирном, но как в недалеком будущем исчезновении философии. Ясно, что это — тревожный знак.
Это проблемный узел, стягивающий прошлое и настоящее, заставляющий вспомнить перипетии прошлого. Ибо с другим размахом, но там и тут формировался канон (там партократический, здесь теократический), который нарушать нельзя. Они решили в свое время с Э. Г. Юдиным поднять философскую планку после того, как главными философами стали М. И. Калинин, С. М. Киров, В. В. Куйбышев и др., имевшие отношение к партократии, но не к философии. «Боюсь, что эту планку не удержать».
Первый период философской работы Огурцова можно назвать критическим, поскольку шел пересмотр заданных (каких? — марксистских? ленинско-сталинских? бериевских, наконец, позиций, считавших марксизм-ленинизм не философией, а вечным учением), второй — философско-научным, третий — философско-концептуалистским с выдвижением принципа вероятностного пути знания. Все три этапа — осмысление философских кризисов. Первый символизировала статья «Отчуждение», где, помимо анализа термина «отчуждение» у Маркса и Хайдеггера, который употреблял этот термин как «способ бытия в условиях общественности, в мире повседневных забот».
43 Интервью с профессором Огурцовым // Личность. Культура. Общество. 2005. T. VII. Вып. 3 (27). С. 325.
44 Библер В. С. Философия и религия И Библер В. С. Замыслы. М.: РГГУ, 2002. С. 956.


С. С. НЕРЕТИНА
420 Анализ понятия отчуждения Хайдеггером — пункт схода Огурцова с Бибихиным, заставивший обоих обратить внимание друг на друга. В статье Огурцов иначе переводил некоторые термины, чем Бибихин: если у Бибихина Man — это люди, то у Огурцова — другие, всякий другой Бибихина у Огурцова каждый. Не то важно, кто здесь прав, кто — нет, важен факт встречи. Огурцов жадно читал рефераты о современной философии Бибихина, не соглашаясь с ним по поводу определения философии как дела. «Делают табуретки. А занятия философией напоминает скорее работу ткача, о чем писали и Платон, и Гегель»45. Но когда расформировывали сектор в Институте философии, в котором работал Бибихин, когда отказались брать его в свой некоторые маститые сотрудники под предлогом, что не знают, чем он занимается, Огурцов, удивившись, пригласил его к нам, в сектор методологии и этики науки, эхо гефтерова сектора. Где Бибихин и работал до 2004-го печального года.
Нет надобности быть инакомыслящим
Бибихин сейчас весьма известен в европейском мире. Там не только есть исследователи его творчества: на немецкий язык переведена его книга «Другое начало». Проводятся симпозиумы и конференции его памяти. И я даже не могу выразить к этому отношения: он так молча рассуждал, был в своей мысли столь интимен, что кажется иногда нелепым громко говорить о нем.
Сосредоточенность его ума поражала и заставляла даже думать не о том, о чем он говорил, а о том, как это приходит ему в голову. Я ни от одного из философов такого не слышала. Сначала записывала в блокнот впечатления от слушания, потом стали разговаривать. Тяжелые ладони во время лекции или семинара поворачивались справа налево, и думалось, что хорошо бы не попасть под такую ладонь.
Его 80-летие отмечали в Институте философии РАН, в нашем журнале «Vox», в других местах, и мне захотелось представить его мысль через описание таких приемов его речи, как догадничество, возврат, интимность, схватывание / захват, эффект задержки.
Иногда встречающееся утверждение, будто «академическая профессура... чаще всего не решается всерьез заниматься своими ровесниками или теми, кого она могла застать при жизни»46, не совсем, вернее, совсем не верно. Во-первых, текст начала, а тексты Бибихина таковы, не может быть академическим. В начале ничего нет. Оно зыбится предчувствием, потому и академического ответа быть не можем: в начало надо впасть. Когда сетуют, что книги Бибихина были «распространены.. . значит: кем-то куплены, возможно, прочитаны — и... при этом — совершенное молчание», то это молчание от отсутствия того градуса размышления,
Огурцов А. П. Этос философии науки И Философия и культура. 2014. № 7 (79). С. 993.
Богатов М. А. «Почему Бибихин — не Хайдеггер?» О контрапунктах и синкопах русской философской полифонии // Гефтер. иЯЬ: http://Gefter.ru (дата обращения: 02.08.2020).


421
которым обладал Владимир Вениаминович! Не вполне справедливо связывание такого молчания «с определенным настроем», как и с ущербностью читателей. Читатель, тем более философствующий, не боязлив, достаточно посмотреть на темы выступавших на Международной конференции в Санкт-Петербурге в 2013 г., чтобы обнаружить, что нет ни стеснения в выборе частных тем, ни страха перед неполнотой объяснения.
Всё, о чем я писала выше: о соотношении массы и индивида, о личности и индивиде, об отношении к государству и с государством, — это интересовало и его, но как бы наискось (критическое отношение к устойчивым представлениям роднило их с Огурцовым). Он ссылается на Гераклита, который ставит проблему соотношения массы и индивида в связи с действием логоса, который «правит всем и каждым»47. «Толпа, стало быть, собственного разумения не имеет». Само по себе это выражение странно: толпа — такая же вещь, как книга на моем столе или очки, не имеющие разумения? Но она движется, несется, выражает мнение... Мы же говорим: мнение толпы. Но вот оказывается, что, собственного разумения не имея, «толпа “живет” так, словно разумение принадлежит каждому человеку отдельно». Значит, не просто вещь, подобная очкам. «Значит, не нужно проделывать никакого особого пути к всеобщему. Оно и так с нами. Уйти от него мы не можем». Получается, что у толпы всё-таки есть мнение: она живет как один.
Какая-то изначально универсалистская установка, заставляющая пересматривать всю философию, прежде всего — средневековую, основанную на универсалистских принципах, чтобы понять: в средние века читали не только Аристотеля, на которого ссылались Августин, Боэций, Абеляр, но читали всех — например, Гераклита, пусть и через Аристотеля или иные источники информации. И это гораздо мощнее всех нынешних суждений о толпе. «Всем присуще мышление», если присуще каждому.
Я иду за текстом Бибихина, за какой-то одной его фразой, разразившейся затем многими. И заблуждение толпы оказывается не в стандартизации и обыд(л)енности, а именно в том, что человек сам себя способен, не желая того, сделать толпообразным, массовидным. «Заблуждение толпы не в том, что она в каждом ее составляющем развивает отдельное мышление — такое развить у себя отдельный человек не имеет средств, — а в мнимом огораживании, в воображении каждого, будто логос прежде всего, в своем источнике принадлежит ему». Так в чем истина толпы? Ведь если есть заблуждение, то есть и истина? Или в другом месте: «Как раз обособление делает нас пылинкой толпы». Что же тогда личность (лицо — любил говорить Владимир Вениаминович), индивид? «Чтобы не походить на толпу, не быть в общей массе, надо следовать всеобщему разуму и смыслу, не пытаясь отгородиться в отдельную самость». Это ведет не столько к индивидуальному, сколько к персональному, через себя, к своей свободе-собственности.
Инакомыслящие
Бибихин В. А. Язык философии. М.: Наука, 1993. иЯЬ: https://www.litmir.me/ (дата обращения: 06.08.2020).


С. С. НЕРЕТИНА
422 «Не будь толпой, не обособляйся». «Следовать общему, сделать так, чтобы на тебе именно потому и благодаря тому, что ты не огородился в частное, толпа прервалась, перестала быть толпой». «Прервалась толпа» — какое прекрасное выражение! Но какая мысль здесь толкается? Как, не огородившись, не обособившись, перестать быть толпой? В этом — Бибихин: поставить вопрос так, чтобы ты не взирал на него с восхищением, не воспринял сказанное за истину, ибо «философское надо парадоксально, а мир открыт в свободу», но, ошеломленный, пошел искать ее заново, задумавшись, т. е. молча. Потому — догадничество. Потому — возврат. И ссылка на авторитет: на Аверинцева, говорившего, что «русские не то что сообразительны, но догадливы»48.
Вот что, на мой взгляд, означает молчание читающих его, а не боязнь или профессиональная зависть академического сообщества.
Очевидно, что мое название статьи «Инакомыслящие» Бибихина тоже озадачило бы. И Гераклита, который «хлещет толпу», озадачило бы. «Нет надобности быть инакомыслящим. АХХофроушч инакомыслящий значит в греческом также беспамятный, потерявший ум, помешанный». Но так и есть — вот только относительно чего? Ум-то при начале всегда мешается, его как бы нет. А потому вопрос не о внутренней драме логоса, а о драме внутричеловеческой, каждого человека, который может быть и толпой, и самим по себе. Это и есть новый вопрос поколения (два в одном). Явление Бибихина, предчувствовавшего другое начало, как бы заканчивает эпоху, начатую Аверинцевым. Неслучайно Аверинцев был первым, кому он подарил «Язык философии», драгоценную (и для него самого) книгу.
Цену себе он знал. Он как-то сказал мне: я становлюсь модным, как себя вести? Я отмахнулась: а как себя вести?
Мысль Бибихина, напряженно работающая с событием настоящего, погружена в мир как в дом, напоминая о Мире Миров Гефтера. Но всё оказалось непохоже. Был запущен вирус непохожести. Я однажды сказала, что никогда не хотела, чтобы сын был на меня похож, он в ответ: он и так на вас не похож. — Разве вы его знаете? — Нет, но у каждого свои задачи. В отличие от эсхатологии Гефтера, возникло восхитительное бибихинское, как говорил С. С. Хоружий, «чувство бытия — это чувство: Бытие — вот! Вот оно!»49. К тому же неожиданно твердо зазвучали слова Бибихина, что одна и та же истина возникает не однажды, а бесконечное число раз. Это значит, что «стихия безумного экстаза, пейзаж апокалиптики окружают философскую мысль; она оглядывается на него с робким смущением, с неподдельным уважением, но держится своей трезвости». Это значит, что
48 Бибихин В. А. Язык философии. С. 69.
49 Хоружий С. С. Бибихин, Хайдеггер, Палама в проблеме энергии // URL: https:// omiliya.org/ article/bibihin-haydegger-palama-v-probleme-energii-sergey-horuzhiy (дата обращения: 03.08.2020).


423
«снова и снова, издревле и ныне, и вечно ищут, и вечно встают в тупик, спрашивая, что есть сущее, т. е. что есть бытие»50.
При понимании и желании охватить мир всего возникает своеобразный эффект задержки, который есть свидетельство переходности себя в себя, в себя другого, часто принимаемый за силу простого повтора, традиции, за которую, как за соломинку, хватается уходящее «культурное» поколение, естественно не признающее «элементарной логики» ухода. Бибихин же желал понять именно логику возвращения. Этому посвящено немало страниц в книге «Лес». Когда он писал о птицах, которые летят, угадывая, где именно у солнца выпрямляются лучи, когда они попадают в нужный «перепад температуры», то это угадывание-изобретение совершается на молекулярном уровне, к которому птицы «приписаны, как крепостные крестьяне к своим селам»51. Этот переход от птиц к земле и крестьянам в высказывании обнаруживает гораздо большую всеобщую жизненную связь, чем если бы мы дотошно — диайретически (у Платона есть объяснение, возникшее из недоумения, о связи человека с птицей) — научно прослеживали эту связь. Хотя при этом невольно напрашивается вывод, что прежнее российское состояние прямо следовало природе — впадение в нее есть то, что Бибихин назвал попаданием. Его акцент, конечно, на сам прием, который работает безотказно. Правильное нахождение приема воздействует на понимание чего-то, что больше содержания, сущности, хотя все это он знал безукоризненно: поражаешься количеству и качеству его знания. Но само нахождение приема, своеобразное изобретение — это и есть практика восстановления (важный для него термин), возврат, позволяющий уцелеть, способствующий выживанию.
О догадничестве говорили многие: Библер, Петров, но Бибихин раскрывал процедуру догадничества, ибо без догадки нельзя искать. Догадничество — свойство философствования, возникающее там, где все кончается и не на что опереться: надо догадаться, как начать. Догадничество — толкач философствования. На этого толкача нужно работать. Этот взгляд соответственно рождает ответственность за плод подготовки. Я помню диалог, возникший между Бибихиным и Огурцовым.
Огурцов: Владимир Вениаминович, Ваш комментарий к такому-то фрагменту «Логико-философского трактата» Витгенштейна позволяет думать...
Бибихин: Александр Павлович, если Вы считаете, что написанное о трактате — комментарий, я обижусь. Это сам Витгенштейн.
Тогда я: Владимир Вениаминович, если то, что Вы говорите, это слова Витгенштейна, почему Вы подписываете книгу «Бибихин».
Он подумал: Сказал Витгенштейн, но ответственность я беру на себя.
Это значит, что он продумал Витгенштейна до Витгенштейна и — впал в его мысль.
Инакомыслящие
50 Бибихин В. В. Слово и событие. С. 8-9.
51 Бибихин В. В. Лес (hyle). (Проблема материи, история понятия, живая материя в античной и современной биологии). СПб.: Наука, 2011. С. 355.


424
С. С. НЕРЕТИНА
Держать мысль! И не соглашаться
Смена государственного статуса, пожалуй, одно из самых сильных впечатлений. Мы не думали, что советская власть и КПСС рухнут при нашей жизни. Участие в митингах, обсуждение социально-политических проблем, радость от выхода на свободу одних политзаключенных и протесты против удержания других — все это воспринималось как начало новой политически регулярной жизни, начало очередного нового мира, тем более что для философов термин «начало» — завораживающий термин. Сейчас мы, очевидно, присутствуем при крушении того нового мира 1960-х и при постоянном реформировании этого нового мира начала XXI в. Имя новому «новому миру» — гибридность (старое имя «принципат» не хуже в смысле обозначения политической сущности, но не содержит намека ни на наступающие на нас петрогосударство, ни на коммерческое государство, ни, конечно, на институты сетевых структур). Но этому миру, которому присущи цифровизация и высокотехнологичное производство, стал не менее присущ рост социальной напряженности, возникший как следствие социального неравенства, разного доступа к образованию, обезличенности: люди в масках, сериалы с одинаковыми сюжетами, неиграющими актерами, бесконечные безумные суды и странные войны, каждая из которых милитаризует сознание и делает убийство нормой, поставившей под вопрос саму необходимость философии как действительно дающее обоснование бытию и мышлению и как свободомыслие. Философ старается вмешаться в социальный процесс (размышлением или личным участием в политических акциях), не будучи (как мне кажется и как было бы хорошо, если бы я ошиблась) готов к изменившимся обстоятельствам. Мы, как в начале оттепели, стоим перед дилеммой: так жить нельзя, а потому надо принимать меры, чтобы вернуться в цивилизованное русло, но цивилизация попрана, или (см. Гефтер) ее у нас и не было, или составлять уставы «новых Атлантид». Возникающий сейчас новый межпоколенческий разрыв — одно из выражений обескураженности, ибо гибридность государства состоит даже не в сочетании автократии с незавершенной демократией, а в таком — новом — качестве государства-нефтедобытчика, которое в силу того, что добыча нефти не требует большой трудоемкости, становится независимым от народа, независимым от налогов52, а потому способно пресекать всяческую активность, в основном направленную на восстановление гуманистических принципов. Если учесть, что в основе этого государства, имеющего дело с массой населения, лежит патерналистская модель социальной политики, в которой тоталитаризм не изжит, то его последствием будет рост социальной пассивности граждан, которые будут уповать на государство в решении социальных проблем, т. е. снова обращаться к прошлому.
См.: Эткинд А. Русская болезнь. Политические последствия сырьевой зависимости И Огонек: еженедельный журнал. 2019. № 43. С. 8.


Инакомыслящие
М. К. Петров, много писавший о традиции и поколениях, объяснял обраще- 425 ния к прошлому тем, например, что в кризисных ситуациях, в том числе при появлении новых проблем, возникает необходимость найти прецеденты или концепции, «позволяющие “понять” проблему... Обращение к прошлому, к истории всегда имеет для науки смысл... поиска опор для прыжка к пониманию и решению»53.
Но если в «той» жизни за опытом прыгали, то в цифровую эпоху вопрос стоит иначе: в какой мере вообще нужен прошлый опыт, ибо скорости сейчас таковы, что целое можно как бы увидеть с высоты космического полета, а на самолете можно за сутки попасть на другой конец света, где иные обычаи, где можно укрыться от правосудия, где вообще оно другое, как и другие нормы быта?
О современном положении дел Петров не размышлял — он умер накануне появления компьютерных технологий и соответственно резкого отставания осмысления жизни от жизни фактической. «На правах постулата» он принимал за основу некую единую «матрицу фрагментирования корпуса социально-необходимой деятельности»54, каждая клетка которой — имя и адрес «закодированной в знаке», т. е. «врожденной, деятельности»; отсюда происходит теория типов, идея безличного всеобщего. Отсюда же «религиозно-мистический характер европейских попыток найти всеобщее знаковое основание»55. Но нынешнее государство разрушило старую матрицу. Отсюда и ощущение полного отчуждения от цивилизации или: требование нового прочтения гефтеровой истории.
В «Паролях» наш современник Бодрийяр пишет о том, что сейчас реальность стала виртуальной не в старом философском смысле этого слова, при котором предполагалось, что виртуальное стремится стать актуальным, а в смысле замещения и разрушения актуального виртуальным. Странным образом совместились Запад и Восток, если считать таковым Россию: «их» движение философии конципировалось с «нашей» практикой жизни.
Чтение Бодрийяра дает ответ на вопрос, стоит ли ждать помощи от прошлого. Он сравнивает такие поиски с Орфеем, «который слишком рано оборачивается, чтобы взглянуть на Эвридику, и в результате навеки отсылает ее в царство теней.. .»56. Вот почему я в состоянии говорить о ней лишь в терминах симуляции. Степень социологической истинности, содержащейся в такой позиции, неясна, но и не должна быть ясной, в ней содержится много направлений, которые надо тестировать. Бодрийяр полагает, что, хотя мы постоянно говорим о коммуникации, в реальном мире ее нет из-за того, что «вещи становятся слишком реальными», «некая таинственная сила приближает их к нам вплотную». Мы оказываемся в
.. .чрезмерной близости к вещам, вследствие чего в нашем обществе непосредственной реальностью оказывается всё — и они, и мы... В такого рода мире уже
53 Эткинд А. Русская болезнь. С. 22-23.
54 Там же. С. 87.
55 Тамже. С. 134.
56 Бодрийяр Ж. Пароли. От фрагмента к фрагменту.


С. С. НЕРЕТИНА
426 нет коммуникации, зато имеет место заражение... инфекцией вирусного типа при бесчисленных непосредственных контактах. Или, если угодно, здесь царствует промискуитет: всё напрямую, никаких дистанций, ничто не очаровывает57.
Когда в самом начале мы говорили об осознании в медицине мутирования вируса, это значит, что он пришел не просто надолго: он сама информация и деструктор информации. Под его воздействие попадает весь мир.
И мы оказываемся в той же позиции, как перед нерасшифрованным линейным письмом А сокрушенной крито-микенской культуры? Мы оказываемся не наследниками утраченной в археологическом смысле культуры, хотя в чем-то знакомой, скажем, в начертании символов, а полностью новыми, неисторическими существами, приписываем свои знаки и символы другим, не зная их собственного значения. Мы могли бы прийти, как говорил Петров, «к безрадостным выводам о примитивности подавляющего большинства наших навыков, о безграмотном их фрагментировании»58.
Но ответ Бодрийяра другой. «В политическом плане важно не смешивать два уровня поведения: фронтальную реакцию и незаметную со стороны разрядку... Реагировать — значит принимать меры» (вариант Петрова). Но «это значит пытаться дестабилизировать систему».
В случае же с разрядкой дело обстоит иначе: разрядка предполагает, что нечто просто исключается, просто-напросто не принимается нами, что мы не боремся с ним и не испытываем никаких иллюзий относительно возможности его уничтожения — оно не удовлетворяет нас, и это всё... Сегодня такого рода abreacting... знак того распространившегося в обществе глубокого недовольства ситуацией, которое характерно для людей, не видящих своего противника, люди-то в масках, «и которое не может получить достойного выражения в рамках критической мысли»59. Сталкиваясь с неуловимым врагом, «нужно самому стать невидимым и неуловимым. И необходимо, чтобы вирулентность была присуща также и твоему мышлению. В этом выводе нет ничего пессимистического», ибо, утверждает Бодрийяр, «наша мысль, конституируя себя как вызов, должна соответствовать парадоксальности, неуловимости и алеаторности» (рискам!) «угрожающей нам системы... Мы слишком часто предаемся иллюзии, будто стоящие перед нами проблемы можно решить традиционными средствами — мы по-прежнему объединяемся в профсоюзы, протестуем, выходим на демонстрации, как если бы окружающий нас мир нисколько не изменился»60.
Но зачем тогда обращение к прошлой культуре? Зачем это было Бибихину, запустившему вирус вопрошания? Не исключено, что «зачем» — это неправильная постановка вопроса. Она просто уже впиталась в плоть и кровь и работает, направляя
57 Бодрийяр Ж. Пароли. От фрагмента к фрагменту.
58 Петров М. К. Язык, знак, культура. С. 133.
59 Бодрийяр Ж. Пароли. От фрагмента к фрагменту.
60 Там же.


Инакомыслящие
нас, вот это живущее поколение в разные русла, позволяя нам не только прини- 427 мать разные решения, но запускать разные проекты ради поисков новых путей.
Литература
Агамбен Дж. Мысли о чуме // URL: https://www.quodlibet.it/giorgio-agamben-riflessionisulla-peste (дата обращения: 11.06.2020).
Ахутин А. В., Берлянд И. Л. Дело Библера И Vox. Философский журнал. 2020. № 29.
URL: http://vox-journal org
Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики. Париж, 1947.
Бибихин В. В. Язык философии. М.: Наука, 1993.
Бибихин В. В. К определению сущности перевода // Бибихин В. В. Слово и событие.
М.: Эдиториал УРСС, 2001.
Бибихин В. В. Введение в философию права. М.: ИФ РАН, 2005.
Бибихин В. В. Лес (hyle). (Проблема материи, история понятия, живая материя в античной и современной биологии). СПб.: Наука, 2011.
Библер В. С. Философия и религия // Библер В. С. Замыслы. М.: РГГУ, 2002.
Библер В. С. О книге М. К. Петрова «Язык, знак, культура» // Михаил Константинович Петров / Под ред. С. С. Неретиной. Сер.: Философы России второй половины XX века. М.: РОССПЭН, 2010.
Библер В. С. Диалог и диалогика И URL: https://www. culturedialogue.org (дата обращения: 06.08.2020).
Библер В. С. Ю. М. Лотман и будущее филологии И URL: www.ruthenia.ru (дата обращения: 31.07.2020).
Богатов М. А. «Почему Бибихин — не Хайдеггер?» О контрапунктах и синкопах русской философской полифонии // Гефтер. URL: http://Gefter.ru (дата обращения: 02.08.2020).
Бодрийяр Ж. Пароли. От фрагмента к фрагменту / Пер. с франц. Н. Суслова. Екатеринбург: У-фактория, 2006 // URL: https://www.litmir.me/ (дата обращения: 24.07.2020).
Гефтер М. Я. Третьего тысячелетия не будет. Русская история игры с человечеством // URL: https://bookz.ru/authors/mihail-gefter/tret_ego_895. html (дата обращения: 31.07.2020).
Гуревич А. Я. История историка. М., 2004.
Дело молодых историков (1957-1958 г.) // Подвластная наука. Наука и советская власть?
М.: Голос, 2010. С. 381-382.
Добренко Е. Метасталинизм: диалектика партийности и партийность диалектики// Вестник Томского гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2014. № 4 (28).
Дубин Б. Поколение: социологические границы понятия И Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. (Анализ результатов опросов). 2002. № 2.
Интервью с профессором Огурцовым И Личность. Культура. Общество. 2005. T. VII.
Вып. 3 (27).


С. С. НЕРЕТИНА
428 Карпенко А. С, Тоска по философии И Философ и наука. Александр Павлович Огурцов. М.: Голос, 2016.
Кроче Б. История, хроника и ложные истории И Кроче Б. Антология сочинений по философии. СПб., 1999.
Левада Ю. А. Заметки о «проблеме поколений» // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. (Анализ результатов опросов). 2002. № 2.
Неретина С. С. Точки на зрении. СПб.: РХГА, 2005.
Неретина С. С. Философские одиночества. М.: ИФ РАН, 2008.
Неретина С. С. Онтология памяти. К 100-летию М. Я. Гефтера // Vox. Философский журнал. 2018. № 24. URL: http://vox-journal.org
Неретина С. С., Гусева А. А., Мурзин H. Н. Время истории: парадоксы понимания. М.: ИФ РАН, 2018.
Нора Галь. Мама Маленького принца. Неизвестный архив Норы Галь. М.: ACT, 2019.
Пелевин В. Generation «П». М., 1999.
Обсуждение VI тома «Истории философии И Вопросы философии. 1966. № 3.
Огурцов А. П. Подавление философии // Общественные науки. 1989. № 3. С. 161-183; переопубликовано в кн.: Суровая драма народа: Ученые и публицисты о природе сталинизма / Сост. Ю. П. Сенокосов. М.: Политиздат, 1989.
Огурцов А. П. Этос философии науки И Философия и культура. 2014. № 7 (79).
Павловский Г 0.1993. Элементы советского опыта. Разговоры с Михаилом Гефтером. М.: Европа, 2014.
Петров М. К. Язык, знак, культура / Отв. ред. С. С. Неретина. М.: Наука: Гл. ред. восточной литературы, 1991.
Садовский В. Н. Философия в Москве в 50-е и 60-е годы // Вопросы философии. 1993. № 7.
Сепир Э. Положения лингвистики как науки И История языкознания XIX и XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. 2. М., 1960.
Спор логических начал / Отв. ред. С. С. Неретина. М.: ИФ АН СССР, 1989.
Тищенко П. Д. Биография В. С. Библера как опыт радикального выбора себя? И Vox. Философский журнал. 2018. № 24. URL: http://vox-journal.org.
Трифонов Ю. Воспоминания о муках немоты. Фединский семинар сороковых годов И Дружба народов. 1979. № 10. С. 185.
Туманова Л. Б. Свобода и разум. Избранные философские работы. М.: Канон+, 2010 Уайтхед А. Н. Приключения идей / Пер. с англ. Л. Б. Тумановой. М.: ИФ РАН, 2009. Философ и время. Круглый стол к 100-летию со дня рождения В. С. Библера// Vox.
Философский журнал. 2018. № 24. URL: http://vox-journal.org
ХоружииС. С. Бибихин, Хайдеггер, Палама в проблеме энергии И URL: https:// omiliya.org/article/bibihin-haydegger-palama-v-probleme-energii-sergey-horuzhiy (дата обращения: 03.08.2020).
Эткинд А. Русская болезнь. Политические последствия сырьевой зависимости // Огонек: еженедельный журнал. 2019. № 43.
McTaggart J. М. Е. The Nature of Existence. V. II. Cambridge: Cambridge University Press, 1927.
Romano C. Être soi-même: Une autre histoire de la philosophie. Paris: Gallimard, 2019.


Вадим Маркович РОЗИН —
доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник сектора междисциплинарных проблем научно-технического развития Института философии РАН
Как я вижу вклад моего поколения в философию
В статье автор, с одной стороны, вспоминает представителей поколения шестидесятников, с которыми он имел дело, входя в философию, точнее в Московский методологический кружок, с другой — предпринимает анализ известных фигур методологического движения (Александра Зиновьева, Мераба Мамардашвили, Георгия Щедровицкого), а также важного вклада этого группы талантливых мыслителей в развитие российской философии. Он показывает, что, как правило, перечисленные мыслители были крупными личностями и оригинальными мыслителями, причем большую роль в этом сыграло время и его перипетии. Если говорить о вкладе в развитие философии, то автор рассматривает такие моменты, как интерес к мышлению К. Маркса, исторический и семиотический повороты, деятельный подход, социотехнический взгляд на роль философских знаний, наконец, формирование и развитие методологии. Определенное место в статье занимает изложение двух авторских концепций (семиотической и методологической), начало создания которых относится именно к 60-м годам.
Ключевые слова: мышление, личность, время, методология, семиотика, деятельность, вклад, развитие.
В качестве преамбулы скажу, что я понимаю под поколением, точнее как его можно выделять. Во-первых, говоря о поколениях, мы очерчиваем популяцию людей примерно одного возраста, живущих приблизительно в одно время, иногда на одной территории. Во-вторых, чтобы выделить определенное поколение,


430
В. М. РОЗИН
нужно сравнивать его с другими поколениями, жившими до интересующего нас поколения или после него. В-третьих, что значит «живших приблизительно в одно время»? Может быть, более важно другое: живших в период каких-то важных событий? Не подводим ли мы время жизни поколения под нужный нам концепт (события) — война, перестройка и прочее? И не включает ли этот концепт помимо определенных событий вопросы, ответы на которые мы хотим получить, например: какую роль сыграли шестидесятники в философии и искусстве 60-70-х годов или в диссидентском движении? Если же обсуждать значение поколения для становления профессионального самосознания и мышления (что было характерно для моего вхождения в философию), то стоит проанализировать, у кого учились, кто оказал на нас решающее влияние1.
Социокультурный портрет шестидесятника
Я тоже сознаю себя шестидесятником. Мое становление как методолога и исследователя в области философии падает на эти года. В первую половину 60-х я проходил свои университеты в Московском методологическом кружке (аббревиатура ММК) и лично у Георгия Петровича Щедровицкого. Примерно в середине этого десятилетия я начал продумывать творческий путь и ценности своего учителя и понял, что они меня не во всем устраивают. С этого момента начинается моя полемика с Щедровицким, которая продолжается и по сей день, несмотря на то что мой учитель давно ушел2. Но одновременно я всегда понимал и говорил об этом, что без Щедровицкого я бы никогда не состоялся как философ. В 60-е годы обозначился также мой интерес к психологической и культурологической проблематике, шире — к гуманитарным темам и науке. Именно он на фоне диалога с учителем способствовал постепенному переходу в последующие годы от методологии к собственно философии. Так что в настоящее время я себя позиционирую как философа-методолога с исследовательской, гуманитарной и культурологической ориентацией. Вышел я из ММК и расстался с Щедровицким в середине 70-х.
Кроме Щедровицкого, которого я знал достаточно близко, я был знаком с Борисом Грушиным, Мирабом Мамардашвили, Александром Зиновьевым, Вадимом Садовским, Владимиром Костеловским, Никитой Алексеевым, Иосафом Ладенко, Игорем Алексеевым, Владимиром Лефевром, Эриком Юдиным, Владимиром Смирновым, Владимиром Библером, Вячеславом Стёпиным, Василием Давыдовым, Борисом Юдиным. Думаю, все они были представителями 60-х. Какие черты были характерны для большинства этих философов?
Допускаю, что у других участников нашего разговора другие критерии выделения поколения, поэтому было бы неплохо, если бы они тоже, как и я, рассказали о них.
Она подробно изложена в книге: Розин В. М. Возобновление методологии. Открытые письма, адресованные последователям Московского методологического кружка / Предисл. В. Л. Даниловой. М.: ЛЕНАНД, 2017.


431
Прежде всего, это были яркие и своеобразные личности. Вот один пример — Александр Зиновьев. Он явно был вундеркиндом: за минуту мог запомнить страницу текста, молниеносно перемножал в уме даже шестизначные числа. Хлебнул тяжелый труд и быт советского времени. Увлекался книгами романтической и утопической направленности: Лермонтов, М. Горький, Кнут Гамсун, Гюго, Сенкевич, Томас Мор, Кампанелла, Эжен Сю, Этьен Кабе и др. Учился в университетской среде, «где, — по словам Зиновьева, — было очень критическое отношение к Сталину: анекдоты, рассказы, насмешки»3. Война окончательно сформировала личность Зиновьева и, по его собственному свидетельству, «была лучшим временем жизни»4.
В целом Зиновьев формировался как маргинальная личность с анархическими наклонностями. Социальные маргиналы или, как их называет К. Касьянова, аутсайдеры — это люди, «выпавшие из устойчивых социальных структур», вынужденные поэтому опираться на собственную личность, жить, как писал Глеб Успенский, «своим умом». Это, с одной стороны, ставило их (в плане собственного мироощущения) вровень с социумом, делало соизмеримыми с культурой (маргинал себя манифестировал как автономную культуру), с другой — влекло в стан критиков и революционеров. Действительно, кто, как не маргиналы, остро чувствуют социальную несправедливость и кто, как не они, склонны к решительным действиям, направленным на изменение социальной системы.
По части автономии формула Глеба Успенского к Зиновьеву вполне подходит. И равенство культуре Зиновьев осознал очень рано. В 1939 году, когда он сидел на Лубянке и был готов ко всему, Зиновьев сформулировал свою жизненную установку: «...я есть суверенное государство из одного человека,я буду вырабатывать свою собственную идеологию, свои собственные моральные, эстетические принципы... За все эти годы я ни на шаг не отступил в сторону от этой своей установки»5.
Интервью Зиновьева показывает, что утвердиться в такой, почти эзотерической, жизненной установке ему помогли, с одной стороны, именно маргинальность, с другой — самовоспитание и война. Уже первое испытание (арест и следствие на Лубянке) Зиновьев преодолел нетрадиционно: он не стал играть по правилам системы, которую Зиновьев интуитивно хорошо понимал. Его объяснения для следователя были алогичны и непонятны, его действия (он просто сбежал и больше уже не появлялся в местах, где его знали) не укладывались в стандартное поведение людей того времени. И в дальнейшем Зиновьев всегда действовал как маргинал, не «по правилам»: пошел в армию без призыва, сбежал из кавалерийского
Как я вижу вклад моего поколения в философию
3 «Мой путь в науке» (интервью с проф. А. А. Зиновьевым) // Личность. Культура. Общество. 2001. Т. III. Вып. 4 (10). С. 283.
4 Там же. С. 288.
5 Там же. С. 279.


В. М. РОЗИН
432 полка, переходил из одной части в другую, подкупал писарей и проч. И это его не раз спасало.
Не меньшее значение в формировании личности Зиновьева сыграли война и самовоспитание. Именно война способствовала таким его качествам, как склонность к риску, стремление жить масштабными событиями, презрение к интеллигентским переживаниям, своеобразный офицерский аристократизм.
Самое трудное во время войны, — рассказывает Зиновьев, — для меня было скрываться. Я все время бегал от органов... Страха не было. Видите ли, я еще в детстве начал заниматься самовоспитанием и научился преодолевать страх. После этого у меня в жизни не было поступков, которые я совершал под влиянием страха. В начале войны мне приходилось участвовать в таких операциях, когда нужно было буквально штыком закалывать диверсантов. И никакого страха я не испытывал. И при боевых вылетах скорее переживал состояние подъема. Что же касается «органов», то тут было, скорее, ощущение приключения, игры что ли. В гражданской, невоенной жизни я никогда не боялся высказывать немарксистские суждения, пошел на публикации книги,за которую ожидал ареста... За годы войны я окреп физически... И духовно от всего освободился. Авиация — это нечто подобное гусарскому полку в старой русской армии. К тому же война давала колоссальный материал для наблюдения. Во время войны я очень много занимался литературным трудом6.
То, что мои знакомые философы-шестидесятники были крупными личностями, я помимо природных, генетических данных объясняю тремя обстоятельствами. Первое, на всех них наложила печать Великая Отечественная война, ее события не могли не сказаться на масштабе личности. Второе обстоятельство — влияние времени и профессии. Философ в 60-х годах — эпохи освоения космического пространства, испытаний ядерного оружия, холодной войны двух лагерей мира — не мог не выйти на реальность глобального, экзистенциального плана, которая преображала и его личность. Неслучайно, что многие из философов того времени были эзотерическими личностями, правда, на почве философии.
«Мой путь в науке» (интервью с проф. А. А. Зиновьевым). С. 288. Правда, все эти необычные качества личности Зиновьева, которыми можно и восхищаться, уживались с другими, вполне российскими, например пьянством и завистью к коллегам. Послевоенные годы, вспоминает Зиновьев, «были годами жуткого пьянства. Как я потом писал, русское пьянство — это не медицинское явление, а своего рода религия. Пьянство давало общение. Легче было, когда выпьешь, переносить бытовые трудности, жизнь виделась в другом свете, казалась не такой серой. Но пьянство не мешало» (Там же. С. 289). Много раз Зиновьев бросал пить, но это не получалось. Потом вышло, и он не пил 15 лет. Сорвался после того, как в Сухуми на него обиделись социологи, которых Зиновьев на конференции в течение пяти минут сравнивал с обезьянами из сухумского питомника. Помню, как, придя в номер к Щедровицкому, с которым Зиновьев после многих лет ссоры помирился, Александр Александрович с недоумением сказал: «Юра, почему они на меня обиделись, что я им такого сказал, что они сами о себе не знают?» После этого он напился и улетел в Москву.


Как я вижу вклад моего поколения в философию
Например, для моего учителя, так же как и для Аристотеля или Паскаля, в каче- 433 стве подлинной, эзотерической реальности выступало мышление7. Для Мераба Мамардашвили подлинная реальность — возможность дотянуться до трансцендентальной реальности и заново воссоздавать себя.
В привилегированные моменты нашего прикосновения к когитальной материи, из которой состоит универсальная душа, — пишет он, — мы, замечает Пруст, чувствуем, во-первых, что несомненным образом (это говорил еще Спиноза) бессмертны. Это и есть бессмертие души. Но не моей эмпирической, психологической души. Когда мистики говорили о бессмертии, они, пожалуй, единственные (в отличие от остальных религиозных людей) говорили точно, потому что говорили на эзотерическом языке... мы считаем, что Христа распяли, и его агония случилась. А мистическое ощущение — это ощущение себя присутствующим во всем мире, во всех событиях мира; они случаются тогда, когда я присутствую. И поэтому распятие Христа принадлежит человеческой истории в той мере, в какой оно есть длящееся или неслучившееся событие, внутри которого мы не должны спать. Это событие длится вечно8.
Третье обстоятельство — противостояние советской жизни как мертвящей, усыпляющей, парализующей свободу.
То, чем мы занимались и как занимались, — говорил Мераб в интервью журналу «Вопросы методологии», — было способом выражения и отстаивания
Сравни.
Аристотель:
При этом разум, в силу причастности своей к предмету мысли, мыслит самого себя... и умозрение есть то, что приятнее всего и всего лучше. Если поэтому так хорошо, как нам, богу — всегда, то это изумительно: если же — лучше, то еще изумительней (Аристотель. Метафизика. М.; Л.: Гос. социально-экономическое изд-во, 1934. С. 211);
Нет, не нужно следовать увещеваниям «человеку разуметь человеческое» и «смертному — смертное»; напротив, насколько возможно, надо возвышаться до бессмертия и делать все ради жизни, соответствующей наивысшему в самом себе; право, если по объему это малая часть, то по силе и ценности она всё далеко превосходит (Аристотель. Никомахова этика // Аристотель. Сочинения. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 283).
Щедровицкий:
Со всех сторон я слышу: человек! <...> личность! <...> Вранье всё это: я — сосуд с живущим, саморазвивающимся мышлением, я есть мыслящее мышление, его гипостаза и материализация, организм мысли. И ничего больше <.. .> Я всё время подразумеваю одно: я есть кнехт, слуга своего мышления, а дальше есть действия мышления, моего и других, которые, в частности, общаются. В какой-то момент — мне было тогда лет двадцать — я ощутил удивительное превращение, случившееся со мной: понял, что на меня село мышление и что это есть моя ценность и моя, как человека суть <...> Всё наше поведение — это лишь отражение и пропечатка мощи нами используемых социокультурных форм, но никак не творение индивидуального ума. И в этом смысле я говорю: игра — играет, а мышление — мыслит (Щедровицкий Л. П. А был ли ММК? // Вопросы методологии. 1997. № 1-2. С. 9).
Мамардашвили М. Лекции о Прусте. М., 1995. С. 302,308-309.


В. М. РОЗИН
434 самоценности жизни вопреки всяким внешним смыслам. Это было восстанием, во всяком случае я его так осознавал, и так мне кажется по сей день — восстанием против всех внешних смыслов и оправданий жизни. Философией жизни как внутренне неотчуждаемым достоинством личности, самого факта, что ты — живой, поскольку жизнь не есть нечто само собой разумеющееся, продолжающееся, а есть усилие воли9.
Не стоит думать, что это противостояние касалось только политической жизни, оно распространялось на всё. Противостояние предполагало поступок, часто затрагивающий жизнь человека. У моего учителя это началось уже с МГУ, где он учился на философском факультете. Один из первых поступков был такой. Одного студента группы исключали из комсомола и университета за чтение Достоевского. Щедровицкий выступил против, сказав: «Ребята, вы сошли с ума. Достоевский — великий русский писатель. По-моему, в университет нельзя принимать тех, кто не прочел всего Достоевского»10. Дальше — больше, вспоминает Щедровицкий, пока
...уже всерьез обсуждался вопрос, не поместить ли меня в психиатрическую больницу, и об этом велись переговоры с комсоргом нашей группы Борисом Пышковым. Он был поставлен перед альтернативой: либо заявление на меня в органы, либо докладная о моей невменяемости. И тогда Борис Пышков, как он мне потом объяснял, выбрал из двух зол меньшее: как представитель общественности он написал заявление о необходимости поместить меня в психиатрическую больницу11.
Вспоминаю и свой поступок. Кандидатскую диссертацию я писал без научного руководителя, обобщив исследования, которые вел почти 15 лет. Работа называлась «Логический анализ математических знаний», она была посвящена генезису
Мамардашвили М. Начало всегда исторично, то есть случайно И Вопросы методологии. 1991. № 1. С. 49. Сравни.
То, что я живу в тоталитарной системе, — пишет Щедровицкий, — я понял где-то лет в двенадцать. А дальше передо мной стоял вопрос — как жить? Я понял одну вещь — что я должен на всё это наплевать, поскольку тоталитарная, нетоталитарная — знаете, никакой разницы между ними нет, по сути. Когда я это понял, я дальше жил и работал. И обратите внимание, выяснилось, что это несущественно, в каких условиях вы живете, если вы имеете содержание жизни и работы. Иметь его надо! Нам ведь нужен этот тоталитаризм, чтобы мы могли говорить: «Вот если б я жил там! Я бы ох сколько натворил!» <...> Нет, если у вас что-то есть за душой, то вы можете развернуться и здесь. И вроде бы я есть живое доказательство этого, поскольку работаю-то я в философии — всё время. И оказывается — можно работать! <...> Я ведь утверждаю простую вещь: тоталитаризм есть творение российского народа. Народа! И соответствует его духу и способу жизни. Он это принял, поддерживал и всегда осуществлял. Вот ведь в чем состоит ужас ситуации (Щедровицкий Г. П. Философия у нас есть! И URL: http://www.metodolog.ru/00142/00142. html (дата обращения: 04.0.2.2019).
Щедровицкий Г. П. Я всегда был идеалистом. М., 2001. С. 261.
Там же. С. 270. Спасла Щедровицкого смерть Сталина.


Как я вижу вклад моего поколения в философию
формирования «Начал Евклида»12. Защита прошла вполне успешно, друзья даже 435 говорили, что блестяще. Где-то за полгода перед защитой Г. П. Щедровицкого исключили из партии за то, что он подписал письмо-протест по делу Даниэля и Синявского и, главное, не захотел потом покаяться перед властью. Хотя Щедровицкий не был моим официальным научным руководителем и вообще не видел диссертацию в окончательном виде, в тексте я, естественно, ссылался на работы своего учителя, тем более что само это исследование, когда я только что появился на семинаре Московского методологического кружка, было инициировано Щедровицким и неоднократно обсуждалось. Буквально за два дня до защиты меня вызвал ученый секретарь диссертационного Совета университета и, отведя в сторону, сказал.
— Вадим Маркович, вот Вы здесь в литературе диссертации указываете Щедровицкого, подряд двенадцать работ. Но ведь Вы, конечно, знаете, что его исключили из партии и мало того, только что в «Правде» появилась реплика главного редактора о том, что «марксизм не совместим с щедровитизмом». Мой Вам искренний совет, уберите эту литературу, в ВАКе могут быть большие неприятности.
Как сейчас помню нахлынувшие на меня тогда неприятные ощущения и предчувствия. Подумав, сказал:
— Я один из первых учеников Щедровицкого. Если я сниму эту литературу и ссылки на Щедровицкого, то открою дорогу другим. Возможно, меня ВАК не утвердит, но лучше уж я буду жить с чистой совестью. Нет, я ничего не изменю.
Ученый секретарь как в воду смотрел: когда диссертация попала в ВАК, ее тут же стали вполне сознательно валить. Началась борьба, которая, казалось, закончилась победой ВАКа. Через три года после защиты я получил совершенно неграмотное письмо с решением ВАКа, отказывавшим мне в звании кандидата философских наук.
В ответ мои официальные оппоненты (это были три известных доктора философских наук) написали письмо председателю ВАКа профессору Елютину с критикой неграмотной экспертизы. Но, пожалуй, решающее значение сыграло другое письмо, подписанное Эвальдом Ильенковым, Борисом Грушиным, Василием Давыдовым, Мерабом Мамардашвили (не подписал письмо только один человек — Александр Зиновьев). С мнением этих людей ВАК не мог не считаться. После этого письма наступил перелом, и события потекли в обратном направлении. Та же самая экспертная комиссия, которая прислала отказ, буквально через месяц утвердила диссертацию, что вызвало гнев председателя ВАКа. Говорят, он кричал на председателя комиссии: «То Вы без всякого основания отклоняете диссертацию, то без оснований утверждаете ее. Пошлите на дополнительный отзыв». Что и было без промедления сделано. Через два месяца был получен положительный
Розин В. М. Логико-семиотический анализ знаковых средств геометрии (к построению учебного предмета) И Педагогика и логика. М.: КАСТА ЛЬ, 1993. С. 138-214.


В. М. РОЗИН
436 отзыв профессора Рузавина, и мою диссертацию окончательно утвердили. Между защитой и утверждением прошло три с половиной года13.
Многие философы моего поколения были, так сказать, «зачинателями дискурсивности», с их фигурами связывают в настоящее время становление в России новых парадигм отечественной философии. Например, Мамардашвили — инициатор в нашей стране феноменологического направления, Щедровицкий был создателем и главой самой большой в России, и возможно в мире, методологической школы, Грушин — один из пионеров прикладных социологических исследований и изучения общественного мнения, Библер разработал парадигму «диалогики», А. Я. Гуревич — автор в философии историко-антропологической (историко-культурной) парадигмы, Ю. Лотман — семиотической парадигмы, В. С. Стёпин создал отечественную школу философии науки, и это перечисление можно продолжать.
От философов-шестидесятников идет и практика семинарских форм философской работы, в которой складывалось коллективное мышление и отрабатывались современные дискурсы и логика рефлексии. Когда я только-только входил в методологию, то попал именно на такой семинар и работал в нем больше десяти лет. Работа строилась следующим образом. Ставилась определенная тема, например, помню, почти год обсуждали понятие процесс в физике. Все члены семинара готовились к ее обсуждению, но кто-то один (по этой теме ваш покорный слуга) должен был сделать доклад. Каждый шаг докладчика живо обсуждали: постановку проблемы, выбор метода и средств, предлагаемые решения, их обоснования и проч. Коллективно проговаривали и темы семинаров и затруднения, которые возникали в ходе работы. При этом, несмотря на коллективное мышление, каждый семинар имел свое лицо (Библер, Ильенков, Щедровицкий и т.д.), как правило, они же и определяли основное направление исследований. Их авторитета и компетенции вполне хватало для руководства и преодоления разногласий.
Основные направления развития философской мысли
1. Марксистский поворот
Я еще застал поворот, относящийся к концу 50-х, обусловленный интересом к мышлению Маркса. Сразу стоит подчеркнуть — не интересом к марксизму, а именно к мышлению К. Маркса.
Мы были людьми, — пишет Мамардашвили, — лишенными информации, источников, лишенными связей и преемственности культуры, тока мирового, лишенными возможности пользоваться преимуществами кооперации, когда ты пользуешься тем,что делают другие... И для нас логическая сторона «Капитала»
Эта история подробно изложена в моем философском романе: Розин В. М. Проникновение в мышление. История одного исследования Марка Вадимова. М.: URSS, 2002 (переизд.: 2006,2018).


Как я вижу вклад моего поколения в философию
была просто материалом мысли, который нам не нужно было в нищете своей вы- 437 думывать, он был дан как образец интеллектуальной работы. Это не марксизм, это текст личной мысли Маркса, текст мыслителя по имени Маркс... я прошел не через марксизм, а через отпечаток, наложенный на меня личной мыслью Маркса14.
Думаю, то же самое могли повторить Борис Грушин, Эвальд Ильенков, Георгий Щедровицкий и много других философов того времени15. Но что, спрашивается, дали для философии этот интерес и исследования? Главным образом, образец строгого мышления. Мышление Маркса в «Капитале», образно говоря, стояло на четырех китах.
Первый — оснащение философского дискурса научными средствами и методами — схемами, процедурами теоретического выведения и сведения и др. Большинство философов того времени без смущения идентифицировали бы себя как сциентистов.
Второй — историзм, но не эмпирический, а в форме логической реконструкции, в основании которой лежала идея развития. Именно этот подход был положен и в основание первой методологической программы ММК — проанализировать мышление в точных науках, понимаемое как развивающееся историческое образование.
Третий — взгляд на мышление как на деятельность (вспомним первый тезис о Фейербахе: «Главный недостаток всего предшествующего материализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно»).
Четвертый — социотехническая интерпретация (11-й тезис: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»).
В лекциях 1965 года Щедровицкий суммирует эти положения так:
Какие принципы положил Зиновьев в основание своего анализа?
Первый принцип. Должны анализироваться не продукты мыслительной работы, знания, а прежде всего мыслительная деятельность — что для него было тождественно процессам. Считалось, что деятельность и процесс — одно и то же. Этот тезис нельзя понимать таким образом, что Зиновьев отвергал знания. Напротив, фактически, он хотел проанализировать некоторое знание, но он утверждал, что понять строение знания как некоторого продукта нельзя, не анализируя приводящую к нему деятельность16.
14 Мамардашвили М. Начало всегда исторично... С. 48-49.
15 Щедровицкий был зачарован «Капиталом» еще в старших классах. Меня, вспоминает он, эта книга «захватила первоначально своей логической формой, поскольку, конечно, содержание я не мог по-настоящему ухватить и оценить» (Щедровицкий Г.П.Я всегда был идеалистом. С. 122).
А я пережил восторг перед «Капиталом» на первом курсе института, оценив красоту исторической логики выведения понятий.
16 Щедровицкий Г. П. Из истории ММК (1952-1961) И Щедровицкий Г. П. Московский методологический кружок: развитие идей и подходов. М.: Путь, 2004. С. 257. (Сер.: Из архива Г. П. Щедровицкого. Т. 8. Вып. 1.)


В. М. РОЗИН
438 Второй принцип. Зиновьев выдвинул подход, который мы теперь называем
технологическим. То есть анализ должен был выдать такие знания, которые не просто дают нам картинку действительности, но могут быть использованы как средства методологии науки при построении других наук. Предполагалось, что анализ системы знания, представленной в «Капитале», даст некоторое предписание биологам, химикам и т. д.
Третий принцип. Утверждалось, что мышление развивается не только по содержанию, охватывая всё новые и новые области действительности, но прежде всего по своей технологии, по приемам и способам мышления. Только развитие техники мышления позволяет раскрывать в действительности новые стороны. Поэтому теория мышления может быть только исторической. Это означало, что сначала нужно раскрыть ранние ступени мышления, затем показать их усложнение и появление новых образований и так двигаться постепенно, неважно — снизу вверх или сверху вниз, но всегда помня, что происходит усложнение структур мышления17.
Нет нужды разъяснять значение деятельностного истолкования (подхода), оно определило развитие ряда направлений не только современной философии, но и психологии. А вот социотехнический (технологический) подход, с одной стороны, позволил построить ряд новых дисциплин (содержательную логику, теорию деятельности, новый вариант семиотики), с другой — привел к отказу от психологического понимания мышления как индивидуальной творческой активности. Предельно полемически эту точку зрения высказывает Щедровицкий:
Агатовский когда-то, после 1961-1962 гг. сформулировал это в дискуссии со мной очень точно и прямо: «Георгий Петрович, ахинею вы несете. Есть люди, которые мыслят, но нет мышления и нет никакой деятельности». Люди — это реальность, и люди иногда мыслят, иногда действуют, иногда любят. Это и есть реальность. Психологизм здесь выражен философски предельно точно: психологизм есть представление о реальностях, а именно, что есть люди, которые могут любить, а могут мыслить, черт подери! Ерунда это, с моей точки зрения, ибо мир есть существование в сущности. И в этом смысле, мышление существует реально — как субстанция, независимо от того, есть люди или нет людей... я бы сказал, что главное мошенничество — это идея человека с его психикой, а второе мошенничество — это идея субъекта, оппозиция «субъект — объект» <.. .> эта схема есть величайшее мошенничество последних 800 лет европейской культуры (поскольку виновник этого — Абеляр, а это 1147 г. или где-то в этом районе, а всё дальнейшее было во многом мистификацией) <...> должно и нужно работать в схеме бессубъектности: у вас есть мышление, которое живет по своим законам и разворачивается в особых механизмах. Поэтому здесь важнейший момент — это искоренение себя, субъективности <...>
Итак, основная проблема, которая встала тогда, в 50-е годы — звучит она очень абстрактно, я бы даже сказал схоластически, не боюсь этого слова, — это проблема: так где же существует человек? Является ли он автономной целостностью или
17
Щедровицкий Г. П. Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки. М.: Путь, 2004. С. 95-96. (Сер.: Из архива Г. П. Щедровицкого. Т. 7.)


439
он только частица внутри массы, движущаяся по законам этой массы? Это одна форма этого вопроса. Другая — творчество. Принадлежит ли оно индивиду или оно принадлежит функциональному месту в человеческой организации и структуре? Я на этот вопрос отвечаю очень жестко: конечно, не индивиду, а функциональному месту! <...> Утверждается простая вещь: есть некоторая культура, совокупность знаний, которые транслируются из поколения в поколение, а потом рождается — ортогонально ко всему этому — человек, и либо его соединят с этим самым духом, сделают дух доступным, либо не соединят <.. .>
Я сказал, что мышление было положено как новая реальность в мир, реальность, отдельная от реальности материи и противостоящая ей. И было заявлено, что это особая субстанция, существующая в социокультурном пространстве. Тем самым был преодолен психологизм, или натурализм... трактовка мышления как эманации человека и человеческого сознания есть, по моему глубокому убеждению, величайшее заблуждение европейской истории. И это то, что сегодня делает нас идиотами и мешает нашему развитию18.
Эти представления Щедровицкого вполне коррелируют с его утверждением, что мыслит не он, а мышление. Нужно сказать, что точка зрения, что мыслит не индивид, а мышление, не такая уж редкая и парадоксальная. По сути, Кант и Хайдеггер понимали мышление концептуально близко к позиции Щедровицкого. Прямые параллели и в сфере искусства. Кто, интересно, пишет стихи — поэт или «Поэзия» посредством автора? В статье Цветаевой «Искусство при свете совести» читаем:
Робость художника перед вещью. Он забывает, что пишет не он. Слово мне Вячеслава Иванова — «Только начните! Уже с третьей страницы вы убедитесь, что никакой свободы нет», — то есть: окажусь во власти вещей, то есть во власти демона, то есть только покорным слугой <...> А доля воли во всем этом? О, огромная. Хотя бы не отчаяться, когда ждешь у моря погоды <...> Моя воля и есть слух, не устать слушать, пока не услышишь, и не заносить ничего, чего не услышал19.
Я с Щедровицким и Цветаевой согласен только наполовину. Ну да, мышление и искусство — деиндивидуальные образования (язык, нормы, средства, деятельность), а не только продукт творчества индивида. Но и творчества индивида. Думаю, что стихи пишут оба — поэт и Поэзия, вместе. Поэт выражает себя и сочиняет, но не как бог на душу положит, а следуя «логике поэзии», развивая язык искусства. Поэзия сама писать и сочинять не может, она это делает посредством поэта. Другими словами, симбиоз и синергия. Аналогично, мыслят оба — мыслитель и мышление. Мыслитель как личность, а мышление как различные условия и структуры, обусловливающие поиск и мысль мыслителя. Эти условия и структуры, как я показываю, — не только средства и ресурсы мышления, но и своеобразное
Как я вижу вклад моего поколения в философию
18 Щедровицкий Л. П. А был ли ММК? С. 56-57.
19 иЯЬ: http://www.pergam-club.ru/book/6492


В. М. РОЗИН
440 органическое образование, которому для решения ряда задач можно приписать историческое развитие, цикл жизни, продуцирование знаний и пр.20
Так я ответил на вызов Щедровицкого, а другие философы дали иные ответы. Но важно, что сама дилемма (философское и другие формы мышления — субъективны и индивидуальны или объективны и деиндивидуальны, и в этом случае им можно приписать развитие) была сформулирована именно шестидесятниками и по-настоящему не решена до сих пор.
2. Влияние семиотики. Обсуждение природы схем
Если первый поворот можно назвать «марксистским», то второй поворот в философии, обязанный шестидесятникам, я бы назвал «семиотическим». Не лингвистический поворот, как обычно пишут, а именно семиотический. Во всяком случае, в 60-е годы в нашей стране стала быстро развиваться именно семиотика, а не философия языка. Здесь можно назвать две большие школы — Московско-тартускую семиотическую школу (Ю. Лотман, А. Пятигорский, Б. Гаспаров, Б. Успенский и др.) и семиотические исследования ММК (Щедровицкий, Розин, О. Генисаретский, В. Лефевр, С. Попов). Семиотические исследования в 60-70-е годы развивались и сами по себе и оказали большое влияние на развитие философии. Под их влиянием философы стали рассматривать знания не только как отражающие и описывающие объекты, но и как задающие, интерпретирующие реальность, а саму реальность понимать в конструктивном залоге. «Любое понимание, — пишет С. Сбитнев, — представляет собой по существу интерпретацию. Объект интерпретации есть символ, поэтому любой объект человеческий деятельности имеет символическую природу»21. Здесь можно вспомнить и известную формулу М. Хайдеггера: «язык — это дом бытия».
Хотя еще в середине прошлого столетия М. Мерло-Понти предположил, что семиотическая концепция Ф. де Соссюра позволяет снять «фундаментальную для философии Нового времени оппозицию “Субъект — объект”» и это приведет к кардинальному обновлению философской рефлексии22, на самом деле было неясно, каким образом решить эту задачу. Мои семиотические исследования позволяют наметить решение, причем подсказка пришла именно от семиотических исследований 60-х. Дело в том, что в семиотических исследованиях Московского методологического кружка наряду с изучением знаков и знаковых систем уже в тот период стали широко использоваться и отчасти осмысляться схемы. Схемы как семиотические образования сочетают в себе два плана: собственно семиотический и эпистемический. На этот момент указал еще И. Кант, когда он писал, что
20 Розин В. М. Мышление: сущность и развитие. Концепции мышления. Роль мыслящей личности. Циклы развития мышления. М.: ЛЕН АНД, 2015.
21 Сбитнев С. Лингвистический поворот в философии XX века И URL: https://sbitnevsv.livejournal.com/1315168. html (дата обращения: 09.07.2019).
22 Там же.


Как я вижу вклад моего поколения в философию
.. .схема треугольника не может существовать нигде, кроме как в мысли, и оз- 441 начает правило синтеза воображения в отношении чистых фигур в пространстве... Схема же чистого рассудочного понятия есть нечто такое, что нельзя привести к какому-либо образу; она представляет собой лишь чистый, выражающий категорию синтез сообразно правилу единства на основе понятий вообще, и есть трансцендентальный продукт воображения23.
Говоря, что «личность есть свобода над природной необходимостью», а категории свободы «имеют в основе своей не форму созерцания, а форму чистой воли как данную в разуме»24, Кант, по сути (так это видится сегодня в ретроспекции), указывает на конструктивный подход и роль в нем схем. Вдумаемся в следующее рассуждение из «Критики практического разума»:
Физическая причинность, или условие, при котором она имеет место, подпадает под понятие природа, схему которых создает трансцендентальное воображение. Но здесь дело идет не о схеме случая согласно закону, а о схеме (если это слово здесь подходит) самого закона, так как определение воли (а не поступка по отношению к его результатам) одним только определяющим связывает понятие причинности с совершенно другими условиями, чем те, которые составляют естественную связь25.
Если «схема случая согласно закону» — это схема, позволяющая подвести некоторое изучаемое явление («случай») под понятие (мы бы сказали, построить в науке идеальный объект), то «схема самого закона» — это методологическая схема, на основе которой создается идеальный объект.
Задав схемы и работая с ними, Кант, однако, мне кажется, не смог правильно охарактеризовать их природу. Первая характеристика схем по Канту — их опосредующее положение между категориями и чувственными данными26. Это было бы верно, если бы познание, как утверждает Кант, действительно состояло только из двух начал — созерцания и мышления. Но это не совсем так. Познавая, мы не просто созерцаем изучаемое явление (например, падающий предмет, как Галилей, или любовь, как в «Пире» Платона), а пытаемся понять и осмыслить различные знания, полученные об этом явлении (в практике, в опыте, другими исследователями). При этом конструируем идеальные объекты, решаем проблемы, реализуем свои ценности, разъясняем свои взгляды.
Именно в этом направлении искал Щедровицкий. Он противопоставляет схемы объектам, сравнивает их с моделями и изображениями объекта, постоянно осмысляет с точки зрения действий (создание методологом знаковой формы схемы, объективация ее, проверка схемы на истинность или эффективность,
23
24
25
26
Кант И. Критика чистого разума. М.: Политиздат, 1964. С. 223-224.
Кант И. Критика практического разума И Кант. Собр. соч.: в 8 т. Т. 4. М.: Чоро, 1994. С. 452.
Там же. С. 456.
Кант И. Критика чистого разума. С. 123-124.


В.М. РОЗИН
442 разворачивание схем и пр.). Это объяснимо, поскольку практика методологической работы со схемами все время требовала соответствующей рефлексии. В ранних работах ММК схемы обсуждаются как средства мышления, в более поздних — как способы онтологизации и построения понятий, а также организации эффективной коммуникации. «Я говорю, — объяснял Щедровицкий в 1979 г., — мы должны породить эту структуру, мы должны ее осознать, осмыслить, мы ее должны нарисовать, мы ее должны перед всеми положить. И теперь она становится тем, что осваивается как форма и содержание. Теперь она стала неким знанием, употребляемым в онтологической картине. И это есть результат нашей работы. Мы должны это нарисовать»27. И все-таки понятия схемы у Щедровицкого еще нет. У Сергея Попова, ученика Щедровицкого, это понятие уже обсуждается.
Схема, — пишет Попов, — в организации общественного образования определяет соотношение рефлексивного уровня, символического и телесного (организмического) — места и возможные переходы. Сама схема при этом, как правило, не выделяется в рефлексии, фиксируются лишь ее следы и материальные проявления — институциональные (правила, процедуры и операции, инструкции, методы и способы осуществления деятельности, функциональная структура — и т.п.), либо материальные — вещи и машины.
Кроме того, схема определяет возможные способы действия носителя; условия включения в организацию «материала» и превращение его либо в «тело», либо в символическое ядро организации; возможности восстановления организации в новых условиях и на новом материале.
Исходя из функций схемы в организации, можно зафиксировать, что схема не является ни семиотическим, ни эпистемическим, ни символическим образованием. Она суть совершенно особое образование.
Кант впервые ввел понятие «схематизма», определив его как «условие чувственности чистых понятий рассудка». Схема представляет собой сложную конструкцию из схематизмов, определяя соотношение условий реализации сознания, чувственности и мыслимости. Иначе говоря, схема определяет условия мыслимости, рефлексивности, возможности понимания, с одной стороны, чувственности и действенности, с другой стороны, включения активности — с третьей...
Тот факт, что схема — это образование, находящееся на границе между сознанием и мышлением, в условиях оформленной и стационарно существующей интеллектуальной парадигмы не позволяет считать схему средством мышления. Кант так и считал, что схематизмы находятся за пределами разума. Но в условиях смены парадигм и «интеллектуальной катастрофы», когда мышление фиксирует онтологические и методологические разрывы, вопрос формирования новых схем становится первоначальной задачей мышления. <...>
Схемы ничего не обозначают кроме самих себя, поэтому для них создается особая графика, которая не является чисто семиотическим образованием... Каждая схема представляет собой самостоятельное образование (монаду), которое совсем не обязательно должно быть связано с другими схемами или включено в какие-то другие контексты. Схема сама создает контексты... Соотнося условия
27
ОДИ-1. Организационно-деятельностные игры. М.: Наследие ММК, 2006. С. 365.


Как я вижу вклад моего поколения в философию
мыслимости, активности и чувственности, схема принципиально включает в себя 443 разнородные объекты...
Объекты (понятия, люди, вещи), включаемые в схему, подвергаются определенной трансформации. Они начинают существовать как минимум в двух состояниях. В одном из них, действуя (или двигаясь) по схеме, они проявляют те свойства, которые от них требует организация, задаваемая схемой. В другом — они сохраняются как «вещи в себе» с тем, чтобы, выйдя из организации, обрести свою самость. Так пассажир в общественном транспорте обязательно существует одновременно и как человек. Выйдя из схемы организации транспортировки пассажиров, он мгновенно восстанавливает все человеческие свойства. Неразличение или смешение этих двух состояний может привести к трагедии...
В мышлении схема не может браться как объект или знак. Исчезает вся ее специфика, и восстановлению после этого она не подлежит. Схема берется в «проживании» и реализации вместе с ее носителем. Описание схем возможно только в музейной функции — «так было». Реальная передача схем происходит при «вхождении» в схему, движении в ней, принятии на себя функции «носителя» и последующего выхода с рефлексивным выделением схемы («надетой на себя»). В новой ситуации схему можно восстановить...28
Я, обсуждая, что собой представляют схемы, стоял, так сказать, на плечах у Платона, Канта, Щедровицкого, Попова29. В книге «Введение в схемологию: схемы в философии, культуре, науке, проектировании» я стараюсь показать, что схемы создаются индивидом, позволяют разрешить стоящие перед ним и временем проблемы, задают новую реальность, позволяют по-новому понять и действовать30. Получается, что схемы являются как бы мостом, соединяющим структурированное (напряженное) проблемами сознание человека и новое представление реальности, расположенной уже в объективном мире. Можно сказать и по-другому: изобретение схем позволяет перейти от проблем личности к новому видению реальности, разрешающему эти проблемы. Вдумываясь в эту реальность, чтобы действовать, объективируя ее, в том числе с помощью категорий, индивид затем порождает, если это нужно, и новый объект. В рамках предложенной реконструкции, на мой взгляд, снимается оппозиция «субъект — объект». А дорогу решению этой фундаментальной задачи проложили семиотические исследования философов-шестидесятников.
3. Формирование методологии
Третий поворот можно назвать «методологическим». Его предпосылки уходят как в концепции Ф. Бэкона и Р. Декарта, объявившими науку о мышлении
28 Попов С. В. Методология организации общественных изменений // Этюды по социальной инженерии: от утопии к организации. М.: URSS, 2002. С. 54-56.
29 Впервые, как показывает А. Ф. Лосев, именно Платон вводит и широко использует термин «схема». А в «Тимее», говоря о «прообразах» идей, Платон обсуждает, что собой схемы представляют (Розин В. М, Введение в схемологию: схемы в философии, культуре, науке, проектировании. М.: ЛИБРОКОМ, 2011. С. 5-6» 15-16).
30 Розин В. М. Введение в схемологию...


В.М. РОЗИН
444 главной наукой, так и в методологические исследования Льва Семёновича Выготского, который считал необходимым строго следовать методу Маркса31. В 60-е годы сложились два основных направления методологии: одно я назвал «панметодологией», другое — «частной методологией».
Концепция Г. П. Щедровицкого, безусловно, принадлежит первому направлению. Известно, что Щедровицкий никогда не отказывался от экспансии методологии на практически все области человеческой деятельности. В 1983 году он пишет вполне определенно: «...методология — это не просто учение о методе и средствах нашего мышления и деятельности, а форма организации и в этом смысле “рамка” всей мыследеятельности и жизнедеятельности людей...»32. В статье «Методологический смысл оппозиции натуралистического и системодеятельностного подходов» Щедровицкий утверждает, что методологическое мышление является «универсальной формой мышления», рефлексивно «охватывающей все другие формы и типы мышления»33.
Представители «частной методологии» не претендуют на кардинальную перестройку существующих форм мышления и дисциплин и всеобщую нормативную роль. Свою роль они понимают как помощь представителям конкретной науки или дисциплины в плане уяснения последними трудных проблем, путей решения этих проблем, понимания особенностей дисциплинарного мышления.
«Следовательно, — пишет Декарт, — тот, кто серьезно стремится к познанию истины, не должен избирать какую-нибудь одну науку, — ибо все они находятся во взаимной связи и зависимости одна от другой, — а должен заботиться лишь об увеличении естественного света разума и не для разрешения тех или иных школьных трудностей, а для того, чтобы его ум мог указывать воле выбор действий в житейских случайностей» (Декарт Р. Избранные произведения. М.: Госполитиздат, 1950. С. 80-81). Различие наших мнений, замечает Декарт в «Рассуждении о методе», «происходит не от того, что одни люди разумнее других, но только от того, что мы направляем наши мысли разными путями и рассматриваем не те же самые вещи. Ибо мало иметь хороший ум, главное — хорошо его применять» (Там же. С. 260).
«Я не хочу, — пишет Выготский, — узнавать на даровщину, скроив пару цитат, что такое психика, я хочу научиться на всем методе Маркса, как строят науку, как подойти к исследованию психики... Марксистская психология есть не школа среди школ, а единственная истинная психология как наука; другой психологии, кроме этой, не может быть» (Выготский Л. С. Исторический смысл психологического кризиса И Выготский Л. С. Собр. соч.: в 6 т. М.: Педагогика, 1982. Т. 1. С. 421,435).
Щедровицкий Г. П. Организационно-деятельностная игра как новая форма организации и метод развития коллективной мыследеятельности И Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа Культурной Политики, 1995. С. 118.
Щедровицкий Г. П. Методологический смысл оппозиции натуралистического и системодеятельностного подходов И Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа Культурной Политики, 1995. С. 152.
«Для неокантианцев (а Щедровицкого вполне можно к ним отнести. — В. Р.) вообще, — замечает А. Огурцов, — характерен панметодологизм, то есть превращение методологии в универсальное философское учение, определяющее и форму, и содержание, и предмет научного познания и вообще своеобразие тех или иных научных дисциплин» (Огурцов А. П. Методология И Новая философская энциклопедия: в 4 т. Т. 2. М., 2001. С. 556).


Как я вижу вклад моего поколения в философию
Рассматривая себя как специалиста в области философии и наукоучения (наукове- 445 дения), частный методолог и предлагает свои услуги специалистам определенной науки. При этом подразумевается, что обсуждение трудных проблем и выработка путей их разрешения — совместная работа специалиста и частного методолога.
На материале методологии науки близкую оппозицию обсуждает и А. Огурцов:
Универсалистские притязания на всеобщую значимость методологии, — пишет он, — характерны для всей классической методологии науки. Это характерно и для методологии математики, и для методологии истории... Притязания на универсальность любой методологии, в том числе и истории как методологии, были подвергнуты критике в постпозитивизме. Акцент делается на case studies, на изучении отдельных случаев, на осмыслении специфичности и проблемной ситуации и способов решения тех или иных проблем34.
Со своей стороны, я предложил концепцию «Методологии с ограниченной ответственностью», которая опирается на гуманитарный и культурологический подходы35. В этой концепции я так охарактеризовал суть методологии.
Цель методологии — во-первых, управление мышлением в ситуациях разрыва или дисциплинарного кризиса, во-вторых, поддержание культуры мышления, в-третьих, выращивание и формирование новых форм и типов мышления. Ее осуществление предполагает рефлексию мышления (предметного и методологического), исследование мышления, критику неэффективных форм мышления, распредмечивание понятий и других интеллектуальных построений, конституирование новых форм, отслеживание результатов методологической деятельности и коррекцию методологических программ.
34 Огурцов А. П. История методологии науки: реальные и виртуальные трудности // Методология науки: проблемы и история. М.: ИФ РАН, 2003. С. 222-223. Там же он пишет:
Метод в методологии становится рутинным, машинообразным, автоматически используемым и нуждается лишь в развертывании методики его использования. Но в этой рутинизации метода и заключается опасность: универсализация метода, ведущая к превращению его в методическую машинерию, в своего рода логическую или технологическую инженерию, означает по сути дела завершение всякой рефлексивной методологической работы и исчерпание методологической программы. В то же время альтернативные методологические программы выявляют не только трудности и пределы предшествующей программы, но и новые проблемные ситуации, находят новые методы в качестве ядра исследовательской, а затем и методологической программы... изучение истории методологии науки не может ограничиваться только философским уровнем методологии, необходимо проанализировать различные уровни специальной методологии, в том числе и методологический «здравый смысл» научного сообщества... Между уровнями методологии и методологическим сознанием ученых — временный лаг, когда реальная исследовательская работа осуществляется в соответствии с другими методами и образцами, а методологическое сознание ученых отдает приоритет прежним методам, догматизируя методы, выбранные в качестве приоритетных, рутинизирует их, а нередко и выхолащивает их содержание (С. 228,240).
35 Розин В. М. Возобновление методологии... С. 68-71.


В. М. РОЗИН
446 Что показывает реальная практика методологической работы и методологического изучения мышления.
• Мышление — культурно-исторический и психологический феномен. В этом отношении нельзя говорить о единых законах мышления, а лишь о закономерностях, характерных для той или иной культуры, а внутри ее для определенного типа мыслящей личности. Как психологический феномен, мышление зависит от проблем и особенностей мыслящей личности.
• Хотя в мышлении важную роль играют критика, рефлексия, нормирование и конституирование (а в методологии даже сознательное построение определенных структур мыслительной деятельности), то есть искусственные аспекты, тем не менее на развитие мышления и его строение оказывают влияние также другие, хуже контролируемые человеком факторы — например, культурные условия, особенности коммуникации, личность мыслящего индивида, особенности его деятельности и творчества. Под влиянием всех этих факторов, включая и действия методологов, мышление становится, формируется как культурно-исторический социальный организм.
• Социальное действие в отношении мышления можно помыслить следующим образом. Оно содержит три основные составляющие: искусственные воздействия (например, задание картины действительности, требующей изменений, проектирование, реализация проектов), анализ и изучение складывающегося мышления и коррекция воздействий. Осуществляя социальное действие, методолог устанавливает баланс между своими желаниями (целями), имеющимися в его распоряжении возможностями (ресурсами, которые, отчасти, можно и создавать), желаниями заинтересованных участников социального действия (не будем забывать, что мыслят люди) и, наконец, тем, что реально получается (складывается, становится) в результате усилий методолога. Методолог — не демиург, хотя он строит новое мышление, оно (становящееся мышление) «строит» самого методолога, диктуя ему новые способы мышления.
• На мой взгляд, современная методология не должна брать на себя задачу полностью определять человеческое бытие и жизнь (что следовало из ряда заявлений Щедровицкого). Однако она не отказывается вносить посильный вклад (наряду с философией, наукой, искусством, идеологией, религией, эзотерикой и т.д.) в конституирование жизни, бытия и, конечно, прежде всего мышления. Более того, нужно признать ведущую роль методологии в таких вопросах, как критическое и позитивное осмысление сложившейся практики мышления, понятийная проработка мыслительного материала, проектирование новых структур мыслительной деятельности, обсуждение способов реализации методологических проектов. При этом методолог должен стремиться обеспечить культуру и эффективность мышления.
• Эффективное мышление можно определить как мышление методологически оснащенное, содержательное и современное. В настоящее время каждая серьезная интеллектуальная задача для своего решения предполагает методологическую


Как я вижу вклад моего поколения в философию
работу. Современное мышление эффективно также тогда, когда оно является 447 прямым или опосредованным средством решения современных социальных и общественных задач (экологических, экономических, образовательных, охранительных и т.п.).
• Культуру и эффективность мышления методолог может продемонстрировать прежде всего в своей работе и мышлении. Желательно, чтобы при этом методолог был предельно критичен к самому себе, стараясь понять, действительно ли его способы работы входят в зону ближайшего развития современного мышления или это ему только кажется.
• Для методолога, в отличие от философа, мышление — основная реальность, его цель — создание условий для развития мышления, любых видов мышления: научного, инженерного, художественного, методологического и т. д. Если философия ориентирована на решение современных экзистенциальных проблем и дилемм, на философско понимаемое спасение, то методология — на развитие мышления, понимаемого в значительной мере в технологическом ключе. Ценности и смыслы, стоящие за подобным технологическим подходом, как правило, больше ориентированы на ту же технологию и воспроизводство социума, чем на отдельного человека с его частными жизненными проблемами.
Одновременно я, естественно, признаю заслуги школы, из которой вышел. Эти заслуги я описал как «золотой фонд методологии»36. Прежде всего, был заявлен сам методологический подход, как самостоятельный» не совпадающий с существующими подходами в философии. Было «положено», как говорил Щедровицкий, мышление в качестве реальности, которую в методологии необходимо исследовать и конституировать. И не просто заявлен методологический подход, он практически был реализован, т.е. стало понятно, что методология может существовать и развиваться в качестве самостоятельной дисциплины и интеллектуальной практики.
Не меньшее достижение — разработка технологии методологической работы. Она включает в себя, с одной стороны, характерные формы коллективной мыследеятельности (методологические семинары, позднее оргдеятельностные игры), с другой — характерные формы мышления. Если говорить о первой стороне, то она проявилась уже на первом этапе становления ММК. Как я старался показать на первых «Чтениях», посвященных памяти Г. П. Щедровицкого, хотя при создании схем и понятий содержательно-генетической логики представители ММК субъективно руководствовались поиском истины и желанием понять природу мышления, однако объективно (как это сегодня видится) решающее значение имели способы организации коллективной работы — жесткая критика, рефлексия, обсуждения, совместное решение задач, а также возможность реализовать ценностные и методологические установки основных участников (естественно-научный подход, деятельностный подход, семиотический, исторический и др.). Практиковавшиеся в ОДИ формы коллективной работы были, конечно,
36
Розин В. М. Возобновление методологии... С. 101-103.


В. М. РОЗИН
448 значительно сложнее (работа в тематических группах, включающих оргтехников, рефлексия и сборка на общих площадках, методологическая инициация и управление со стороны руководителя игры и др.). Известно, что многие формы семинарской и оргдеятельностной работы ММК, правда в упрощенных вариантах, широко разошлись по стране.
Вторая сторона была не менее богатой. Укажу только на некоторые полученные здесь интеллектуальные достижения и изобретения. Это несколько форм рефлексии (собственного мышления и деятельности, форм деятельности и мышления других дисциплинариев, написанных текстов, рефлексии, способствующей развитию деятельности или разрешению проблем). Это важное искусство постановки проблем и ситуационного анализа, без которых методологическая работа немыслима. Процедуры распредмечивания и опредмечивания, включающие объективацию и оестествление. Процедуры замышления, проектирования и конструирования новых мыслительных структур. Техники построения схем и схематизации.
Как я показываю в книге «Введение в схемологию: Схемы в философии, культуре, науке, проектировании», в методологии схемы выполняют роль, сходную с математическим языком в естествознании и эскизами в проектировании. Кроме того, они позволяют переходить от проблем методолога к конструированию им новой реальности, открывающей возможность обновленного понимания, видения и деятельности. В золотой фонд методологии, я уверен, войдут и многие конкретные схемы, изобретенные и опробованные в ММК, например схема знания, многоплоскостного замещения, деятельности и мыследеятельности (акта деятельности, кооперации позиций и видов деятельности, воспроизводства, трансляции и коммуникации, шага развития, двух досок, сферы деятельности и др.).
Сюда же относятся разработанные в ММК методы псевдогенетического анализа (реконструкции), двойного знания, конфигурирования и др. Естественно, нельзя не указать и два варианта системного подхода, которые создавались в рамках теории деятельности и методологии. Думаю, в золотой фонд методологии войдет и сама история становления и развития ММК, в частности три методологических программы (построение содержательно-генетической логики и теории мышления, разработка теории деятельности и мыследеятельности, замышление и практикование ОДИ), форм организации методологической работы, отношений с официальной наукой, эволюция идей, возникающие проблемы и способы их разрешения.
Говоря о золотом фонде методологии, я отдаю себе отчет в том, что перечисленные достижения и результаты в полном соответствии с методологическим подходом представляют собой виды технологии мышления и что за ними стоит, определяя, социальность, характерная для нашей страны второй половины двадцатого столетия. Поэтому дальнейшее использование этого сверхценного для методологии инструментария предполагает переосмысление построенных в ММК средств в плане соотнесения их с указанным и современным типами социальности.


Времена не выбирают...
К трем рассмотренным здесь поворотам отечественной философии (марксистскому, семиотическому и методологическому) можно добавить еще несколько, например кибернетический, культурологический, системный, социологический, герменевтический. Кроме того, конечно, стоит отметить важную роль шестидесятников в сокращении разрыва между западной и отечественной философией (переводы классиков философской мысли, современных западных философов, контакты и пр.). Но я значительно хуже знаю и становление этих направлений, и их инициаторов-шестидесятников. Ограничусь сказанным.
В заключение еще один аспект, не профессиональный, но очень важный, тот, который древние связывали с судьбой человека. Философы-шестидесятники встречали перипетии судьбы очень мужественно. Вот две линии поступков, которые я наблюдал. Первая, отношение к социальной жизни в логике постижения смысла ее существования. Вторая — к собственной преждевременной смерти, как правило, в связи с заболеванием раком, этой чумы нашего времени не только для интеллектуалов.
Шестидесятые годы — время надежд и ожиданий, подъем творчества, для наших героев — начало нового Эона, который связывался с победой в перспективе разума и социальной справедливости, кардинальным нравственным улучшением человека. Но оттепель была короткой, а дальше застой, социалистическая рутина, нежелание людей меняться, очень медленная эволюция. Вот здесь необходимо было мужество. С одной стороны, нужно было понять, что надежды и ожидания философов — не больше как их мечты, для осуществления которых еще не сложились условия, с другой — все же работать на желаемое будущее, запасаясь терпением, подчиняя этой работе свою жизнь.
Второй удар, когда на излете перестройки и реформ стало понятно, что получается совсем не то, о чем мечталось; часто даже хуже, чем было, например «чекистский капитализм» (выражение Константина Ремчукова) или «коммерческое государство» (Владислав Иноземцев). Здесь мужество нужно было вдвойне, потому что и жизнь уже завершалась, и впереди в будущем не видно было никаких изменений. Третье испытание, во всяком случае для философа, который постоянно размышляет над будущим и социальной реальностью — что происходит в мире и стране, куда всё идет, — так вот, это самое будущее задернулось завесой неопределенности.
По моим наблюдениям, большинство философов-шестидесятников не только мужественно справились с этими тремя экзистенциальными разочарованиями, но и продолжали работать на будущее. Которое уже совсем не просматривалось. Здесь, кстати, пришлось пересматривать и смысл самой жизни. Как, спрашивается, жить, не понимая, куда всё идет, не предполагая, как будущее будет устроено, каков порядок мира? Лично мне импонируют размышления на этот счет тоже философа-шестидесятника из Франции, Пьера Адо. Он вообще отрицает
449
Как я вижу вклад моего поколения в философию


В. М. РОЗИН
450 «порядок мира» (мы бы сказали, «картину мира») и, следовательно, возможность понять, как мир устроен37. Стратегия жизненного пути, по Адо, задается не конечной целью — куда надо идти, а именно способом жизни — вопросом как. Правда, это «как» достаточно сложное: здесь и философская жизнь (отношение к другим философам, преобразование себя и своего видения людей, разворачивание философской речи, духовные упражнения и пр.), и работа по реализации гуманистических ценностей (помощь другим людям, стремление к благу, преодоление собственного эгоизма, культивирование космического, «океанического» сознания, позволяющего преодолевать свое повседневное «я»), и культивирование мудрости, как ее понимает Адо38.
Думаю, нелегко жить, отрицая возможность понять порядок (картину) мира, реализуя только определенный способ и ценности жизни, одновременно осмысляя и конституируя их (впрочем, жить вообще трудно). Но не так ли всегда происходит на переломах истории, при переходе от одной цивилизации к другой для мыслящего человека, стремящегося не просто жить, но и понимать, что происходит? В эти непростые, можно сказать драматичные, для личности периоды и времена (поздняя античность, начало средневековья, пожалуй, весь XX век, настоящее время) человек не только теряет возможность понять порядок мира (поскольку не может его установить), но и не в состоянии определить ориентиры и конечную цель своего жизненного пути. Спасение в том, утверждает Адо, чтобы просто жить «определенным способом», чтобы «выбрать определенный путь» и идти по нему, путь без конечного пункта назначения, но предполагающий философствование, гуманизм, мудрость. Примерно так и направляли себя многие философы-шестидесятники.
И преждевременную смерть (а что может быть страшнее?) они встречали мужественно. Я это наблюдал в нескольких случаях: умирали от рака замечательный логик Владимир Смирнов, мой бывший ученик философ техники Виталий Горохов, философы Борис Юдин и Павел Гуревич. В некотором смысле они не умирали, а продолжали жить на пределе своих возможностей: работали чуть ли
37 «Например, — размышляет Адо, — Эйнштейн приходил в восторг от законов природы, предполагающих трансцендентальный разум, и от порядка мира, соответствующего порядку мысли. Можно было бы сказать по этому поводу: непонятно то, что мир был бы понятен... Для этой темы, вы это признали сами, вопрос провидения и порядок мира имеют мало значения. Эпикур в это не верил, и, кстати, необходимость стоиков в конце концов не очень сильно удалена от некоторых современных концепций» (Адо П. Философия как способ жить: беседы с Жанни Карлие и Арнольдом И. Дэвидсоном. М.; СПб., 2005. С. 240).
Действительно, приходится признать, что в настоящее время мы как-то живем, не зная не только, что такое порядок мира, но и что собой представляет настоящее и будущее. Кажется, если мы охарактеризуем настоящее и будущее, то будем знать, что делать, как правильно жить. Однако решение этой задачи наталкивается на множественность и неопределенность настоящего и будущего, поскольку их версиям и интерпретациям несть числа, а выяснить, какие же из них правильные, невозможно. С легкой руки Фукуямы пишут о конце истории, впору говорить и «конце будущего». Но это всего лишь метафора, а вот что здесь можно помыслить рационально?
38 Адо П. Философия как способ жить... С. 139,212,254.


Как я вижу вклад моего поколения в философию
не до последней минуты (чего это им стоило, знали только они). Моя сотрудни- 451 ца, Софья Алексеева, с которой я много лет работал, как-то сказала: о личности по-настоящему можно судить, только зная, как она ушла из жизни. Так вот большинство философов-шестидесятников уходили из жизни мужественно и достойно, как и полагается настоящим философам.
Оазис свободы и творчества
В самом конце 80-х Виталий Горохов пришел ко мне с предложением пойти работать в Институт философии (а ему аналогичное предложение сделал Вячеслав Семёнович Стёпин) и создать там сектор «философии техники». Я, подумав, согласился, несмотря на то что заведовал в это время в НИИ культуры РСФСР отделом «социального проектирования», где мы с Даниилом Дондуреем за очень короткий срок (полтора года) издали серию книг на тему социального проектирования. Меня давно тянуло в философию.
Но в философию я вошел раньше. Начало в плане социализации было немного анекдотичным. Для меня в тот период своеобразным пропуском в главный философский журнал «Вопросы философии», где, конечно, подразумевался идеологический контроль, выступило заседание редколлегии журнала в конце 1979 года. Обсуждалась моя первая в этом журнале статья «Городская культура, человек, окружающая среда». Представил ее, тогда сотрудник журнала, мой ученик Виталий Горохов и заведующий отделом Владислав Лекторский (позднее, как известно, он стал главным редактором «Вопросов философии»).
Владислав Александрович перед обсуждением, на которое пригласили и меня, автора статьи, сказал: «Вадим Маркович, будьте готовы ко всему, сегодня редколлегию ведет академик Константинов». Вошел Константинов, взял ксерокопию моей статьи, полистал и затем, задумчиво глядя в окошко в направлении Кремля, изрек: «Вот тут автор пишет про город. А вот Кремль, гармония, пропорции, красота, написал бы он что-нибудь про Кремль. А так статья ничего, неплохая». Вторым слово взял член-корреспондент Теодор Ильич Ойзерман. Он уже понял направление ветра и решил тоже поддержать статью, но и соблюсти традицию, как же без замечаний.
«Да, — сказал он, — статья молодого автора небезынтересная. Но что на странице такой-то Розин пишет — человек в городе нецелостен. Это в каком городе нецелостен? В капиталистическом! А в нашем социалистическом городе человек целостен. Обязательно нужно исправить. А так статья ничего, я “за”». После редколлегии меня вызвал Полторацкий — идеологический секретарь журнала. Вся статья пестрела его замечаниями. Разъясняя их, он приговаривал, что и это утверждение могут понять превратно и другое, и третье, и пятое, и десятое.
Получалось, что все надо менять, и кардинально, иначе статья не пройдет по идеологическим соображениям. Надо сказать, что сначала я загрустил, но, подумав, решил сделать следующее. Внимательно прочел стенограмму выступлений


В. М. РОЗИН
452 и выписал ключевые слова выступающих. Затем разбросал десятка полтора этих слов по тексту статьи и переставил местами три части. На голубом глазу передал статью Полторацкому. Через неделю последний пригласил меня к себе в кабинет. «Ну вот, — сказал Полторацкий, — сразу видно, что вы хорошо поработали и кардинально исправили статью». Статья вышла в первом номере 1980 года.
Мы с Виталием Гороховым пришли в Институт философии в 1989 году. Там я встретил Светлану Неретину, которая раньше работала в редколлегии журнала «Природа» и провела мою статью «Как решались математические задачи в Древнем Вавилоне» (1980. №6). Еще больше я обрадовался, узнав, что ее муж Александр Павлович Огурцов тоже работает в институте; он обратил внимание на мои работы, когда я еще работал в НИИ культуры. Вот с этими двумя замечательными философами я не только больше всего общался на почве философии, но и подружился. Со Светланой меня сближал интерес к культурологии и гуманитарной науке, с Сашей — к методологии. Вскоре мы с Александром Павловичем стали готовить и выпускать в институте сборники, посвященные методологической тематике.
Естественно, что я много общался и с Виталием Гороховым, собственно говоря, тематику сектора мы определяли вместе. Чувствовал я и поддержку Владислава Александровича и старался ему отвечать тем же, стараясь выполнить все его просьбы. Вообще атмосфера в институте была замечательная. Вячеслав Семёнович, на мой взгляд, был идеальным директором. Сдавая ряд свободных помещений, он в отличие от других директоров не клал полученные деньги в свой карман, а создал типографию и доплачивал сотрудникам института. Кроме того, именно он способствовал созданию в институте творческой, демократической атмосферы. Эту атмосферу впоследствии удалось сохранить и поддерживать следующим за ним директорам института, А. А. Гусейнову и А. В. Смирнову.
Вспоминаю один эпизод, свидетельствующий о том, что дух свободы и демократизма, действительно, был характерным для сообщества философов института. Петр Щедровицкий, сын Георгия Петровича Щедровицкого, подал заявление на конкурс зам. директора Института философии. Его поддерживал директор института Абдусалам Абдулкеримович Гусейнов и Владислав Александрович Лекторский. Я Петра знал довольно хорошо, но коллектив института только понаслышке, причем больше негативно, чем положительно. Несмотря на поддержку Гусейнова и Лекторского, Ученый совет института Петра не поддержал. Позднее, когда Петр Щедровицкий всё же поработал зам. директора Института философии, подтвердилось, что более прав был Ученый совет, чем дирекция института.
* * *
Трудно говорить о всех философах шестидесятых, но те, которых я знал, или лично, или по работам и рассказам, во многом определили развитие нашей философии после сталинской эпохи, способствуя преодолению не только разрыва с мировой философией, но и созданию оригинальной отечественной философской мысли, которой вполне можно гордиться.


Литература
453
Адо П. Философия как способ жить: беседы с Жанни Карлие и Арнольдом И. Дэвидсоном / Пер. с фр. В. А. Воробьева. М.; СПб., 2005.
Аристотель. Метафизика. М., Л.: Гос. социально-экономическое изд-во, 1934.
Аристотель. Никомахова этика И Аристотель. Сочинения. Т. 4. М.: Мысль, 1983.
Выготский Л. С. Исторический смысл психологического кризиса. И Выготский Л. С. Собр. соч.: в 6 т. Т. 1. М.: Педагогика, 1982.
Декарт Р. Избранные произведения. М.: Госполитиздат, 1950.
Кант И. Критика чистого разума. М.: Политиздат, 1964.
Кант И. Критика практического разума // Кант И. Собр. соч.: в 8 т. Т. 4. М.: Чоро, 1994.
Мамардашвили М. Начало всегда исторично, то есть случайно И Вопросы методологии. 1991. № 1.
Мамардашвили М. Лекции о Прусте. М., 1995.
«Мой путь в науке» (интервью с проф. А. А. Зиновьевым) // Личность. Культура. Общество. 2001. T. III. Вып. 4 (10).
Огурцов А. П. Методология // Новая философская энциклопедия: в 4 т. Т. 2. М., 2001.
Огурцов А. П. История методологии науки: реальные и виртуальные трудности И Методология науки: проблемы и история. М.: ИФ РАН, 2003.
ОДИ-1. Организационно-деятельностные игры. М.: Наследие ММК, 2006.
Попов С. В. Методология организации общественных изменений И Этюды по социальной инженерии: от утопии к организации. М.: URSS, 2002.
Розин В. М. Логико-семиотический анализ знаковых средств геометрии (к построению учебного предмета) И Педагогика и логика. М.: КАСТАЛЬ, 1993.
Розин В. М. Проникновение в мышление. История одного исследования Марка Вадимова. М.: URSS, 2002. (Переизд.: 2006,2018.)
Розин В. М. Введение в схемологию: схемы в философии, культуре, науке, проектировании. М.: ЛИБРОКОМ, 2011.
Розин В. М. Мышление: сущность и развитие. Концепции мышления. Роль мыслящей личности. Циклы развития мышления. М.: ЛЕНАНД, 2015.
Розин В. М. Возобновление методологии. Открытые письма, адресованные последователям Московского методологического кружка / Предисл. В. Л. Даниловой. М.: ЛЕНАНД, 2017.
Сбитнев С. Лингвистический поворот в философии XX века И URL: https:// sbitnevsv.livejournal.com/1315168. html (дата обращения: 09.07.2019).
Щедровицкий Г. П. Методологический смысл оппозиции натуралистического и системодеятельностного подходов И Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа Культурной Политики, 1995.
Щедровицкий Г. П. Организационно-деятельностная игра как новая форма организации и метод развития коллективной мыследеятельности И Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа Культурной Политики, 1995.
Щедровицкий Л. П. А был ли ММК? // Вопросы методологии. 1997. № 1-2.
Как я вижу вклад моего поколения в философию


В. М. РОЗИН
454 Щедровицкий Г. П. Я всегда был идеалистом. М.: Москва, 2001.
Щедровицкий Г. П. Из истории ММК (1952-1961) И Щедровицкий Г. П. Московский методологический кружок: развитие идей и подходов. М.: Путь, 2004. (Сер.: Из архива Г. П. Щедровицкого. Т. 8. Вып. 1.)
Щедровицкий Г. П. Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки. М.: Путь, 2004. (Сер.: Из архива Г. П. Щедровицкого. Т. 7.)
Щедровицкий Г, П. Философия у нас есть! И URL: http://www.metodolog.ru/00142/00142. html (дата обращения: 04.0.2.2019).


Наталия Ивановна Кузнецова — доктор философских наук, профессор кафедры современных проблем философии Российского государственного гуманитарного университета
Угольки воспоминаний
Статья — в фокусе интеллектуальной автобиографии — рассматривает мировоззренческое развитие молодого человека, окончившего философский факультет МГУ в 1970 году. Представлен круг чтения и общения того периода, рассказано об тех выдающихся философах, публицистах и журналистах периода 60-70-х годов XX века, под влиянием которых происходило его профессиональное становление. Особое внимание уделено рассказу о своеобразии работы Московского методологического кружка, лидером которого был Георгий Щедровицкий. Основная задача кружка состояла в том, чтобы поставить под рефлексивный контроль все акты рассуждений и мыслительных операций: номинации, дефиниции, дескрипции, построение онтологических моделей и теоретических конструкций и т.п. В какой-то мере это напоминало поиски западной аналитической философии и было в Советском Союзе делом «подозрительным» в идеологическом смысле. Освещены основные общественно значимые события тех времен, которые определяли формирование социально-политических взглядов молодежи, не принимающей советскую идеологию.
Ключевые слова: философское образование, гносеология, эпистемология, философия науки, рефлексия, науковедение, историческая реконструкция, исторический процесс, Московский методологический кружок.
Воспоминания о юности всегда болезненны. Так и хочется повторить широко бытующую ироническую фразу: «в прошлом у него было блестящее будущее». Однако, взобравшись на свою возрастную высотку, вдруг сталкиваешься с тем, что кому-то и почему-то интересно это прошлое. Тебя обращают к воспоминаниям,


Н. И. КУЗНЕЦОВА
456 а они — как угольки, то вспыхивают и светятся теплом, то ранят ожогами. Начинаешь, как сейчас, отвечать на вопросы собеседника (пусть даже анонимного интервьюера), понимая все более ясно, что твоя судьба индивидуальна и обобщать собственный опыт, скорее всего, не следует, хотя собеседник подталкивает к этому. Разве я могу судить о целом поколении, когда личные траектории столь различны? Что могу сказать о своем поколении, если в моей молодости референтной группой были исключительно старшие товарищи и коллеги, а мнение моих одноклассников и одногруппников вообще оставалось за кадром... Как так получилось? Впрочем, такое осознание пришло вдруг при попытке честно ответить на первый вопрос — чем семидесятники похожи или не похожи на поколение шестидесятников, а также на другие философские поколения? Постараюсь учесть все заданные вопросы, хотя последовательность моих ответов будет такой, чтобы «угольки воспоминаний» могли сложиться в сколь-нибудь связный рассказ. Прежде всего следует уточнить временные рамки. Как известно, «времена не выбирают». Если судить по году окончания философского факультета МГУ (для меня это 1970-й), то меня следует отнести к семидесятникам. Однако мое личностное формирование и образование приходилось на 60-е годы XX века. Годы эти в истории страны отмечены целым рядом событий, имен, волнений, которые получили хрестоматийное именование «оттепели». «Хрущевской оттепели», хотя результаты социального процесса, названного в народе в его честь, привели к тому, что Никита Сергеевич был удален от власти — бескровно, но жестко, выразительно и показательно. Это произошло на октябрьском пленуме ЦК КПСС 1964 года. К тому моменту я была студенткой первого курса философского факультета. Юная душа моя встретила это событие чувством радостного ожидания перемен. Перемены, каких вовсе не ожидали, не заставили себя ждать. Оттепель сменилась резким похолоданием, наступали турбулентные времена.
Точки выбора
Что уже лежало в копилке моего личного экзистенциального опыта? Чем определялись реакции на происходящее? Какие точки выбора (если таковые были) уже состоялись? Бесспорно, могу назвать три такие точки.
Во-первых, выбор вектора образования. Получилось так, что годам этак к 15 во мне начало расти отчетливое желание разобраться с тем, как люди мыслят? Есть ли правила мышления? Почему люди не соблюдают этих правил, хотя, как и в грамматике, правила давно сформулированы? Примерно такой круг вопросов, навеянных, как понимаю, чтением учебника по логике С. Н. Виноградова и А. Ф. Кузьмина. Такая небольшая серо-голубая книжечка, очень скромно оформленная, почему-то с маленькой красноармейской звездочкой посередине обложки. Учебник для средних советских школ! Я обнаружила его в домашней библиотеке, вероятно, такой предмет был у моих старших братьев. Мне показалось, что люди вокруг живут не так, «как надо», просто потому, что постоянно нарушают


Угольки ВОСПОМИНАНИЙ
правила мышления. Выбор факультета определялся именно желанием ответить 457 на такой, достаточно узкий вопрос. Я немножко колебалась: психология или философия? Но факультет в те времена был единым: философский факультет МГУ имел два отделения (философии и психологии). То, что учиться можно исключительно в Московском университете, постулировалось моим отцом. Мой папа — известный советский философ Иван Васильевич Кузнецов (1911-1970); с 1946 года до последнего своего часа работал в Институте философии. Он сам, окончив до войны физфак МГУ, просто не мыслил другого вуза для своих детей. Правда, его идея состояла в том, что хорошее («настоящее») образование — это именно физический факультет. Потом, как говорится, делайте что хотите, но наилучшее образование — это физфак. Прибавлю, что я была пятым ребенком (сестра и три брата). Все кузнецовские дети поступали на физфак! Сестра, правда, все же перешла на втором курсе на филологический, а один из братьев по разным обстоятельствам окончил физфак в педагогическом, стал учителем физики в средней школе. Только я, младшенькая, призналась, что хочу нарушить семейную традицию и поступать на философский. И папа не стал возражать.
Во-вторых, как ни удивительно, уже к 16 годам я стремительно становилась «антисоветски настроенной». Много различных обстоятельств формировали неприятие советской системы, не буду даже пытаться их перечислять. Подобные настроения я с родителями не обсуждала (зачем их волновать?). У меня была та среда, в которой эти взгляды были нормальными, естественными. Вначале это были пятеро моих одноклассников, а чуть позднее — журналисты (я была активным участником радиопередачи для подростков «Ровесники», еще чуть позже — писала разные материалы для школьного отдела «Комсомольской правды»). Мы, тинейджеры, постоянно спорили: как могло так получиться? откуда такой зигзаг истории? кто именно виноват? как выходить из тупика? Эти темы были постоянным фоном нашей юношеской тусовки, добывания запрещенной литературы, жадного ночного чтения, расспросов тех, кто что-то мог сказать по этому поводу или сформулировать особенности «Системы».
Третья важная точка выбора моего способа образования не была продиктована какими-то личными устремлениями. Задним числом я хорошо понимаю, что именно случайные обстоятельства стали для меня теми, которые называют «судьбоносными». Весной 1964 года я покинула родную школу, не хотела осенью садиться за парту в 11-й раз. Родители благословили меня на рискованный шаг — сдать выпускные экзамены экстерном. В те времена для допуска к экстернату надо было предъявить справку с места работы. Помогла мама одноклассника, и я начала собственную трудовую карьеру в качестве помощницы медсестры в «кишечном кабинете». Моя трудовая книжка открыта в мае, экзамены (17 предметов) продолжались весь июнь. Получив вожделенный «аттестат зрелости», я покинула должность медработника и отправилась подавать документы в приемную комиссию философского факультета МГУ Каково же было мое изумление, когда выяснилось, что для обучения на дневном отделении по специальности «философия»


Н. И. КУЗНЕЦОВА
458 необходимо два года «пролетарского стажа»!.. Иначе говоря, документы можно подать только на вечернее или заочное отделение. Необходимость работать меня не смущала, опыт имелся; я тут же устроилась секретарем-машинисткой в родную школу. По юношеской бесхитростности и неопытности я решила поступать на заочное, чтобы уж, раз так получилось, посещение занятий не обернулось «обязаловкой». А то, что конкурс на заочном отделении — десять человек на место (поступает весь Советский Союз), а на вечернем только два (те, кто живет в Москве и Подмосковье), я попросту не приняла во внимание. Услышав о таком конкурсе, я просто сжала зубы и сказала: «Надо сдать максимально хорошо, остальное меня не касается». И у меня получилось. В день моего семнадцатилетия стало известно, что я зачислена. Родители в этот авантюрный план не вмешивались, только порадовались: вот и младшая стала студенткой! Им нравилась моя активная самостоятельность.
Прибавлю, что факультет располагался на Моховой, в старомодном четырехэтажном желтом здании позади «Националя» (там сейчас находится обретший автономность психфак). И это местечко, впитавшее энергию подлинной университетской ауры, я не просто любила — обожала. Мне повезло учиться там, где романтика пространства легко преодолевала тухлость советского времени. Казалось, что я учусь, листаю книги, мечтаю о свершениях и обдумываю житье вместе с Сашей Герценом и Николенькой Огаревым.
Бульон событий
За годы моего пребывания в Московском университете (1964-1970) случилось так много разного — такое нагромождение происходящего в личной и социальной жизни, что мне самой сейчас это представляется невероятным. Столь мощный прессинг событий более не повторился в моей жизни. Но здесь уже нет места ностальгической теплоте, одни ожоги.
В социальной жизни началась, как говорилось выше, турбулентность, всё перемешивающие вихри. Снятие Хрущева, сдвиг на жесткие идеологические акценты. С 1966 года цепочка судебных тяжб — сначала дело Синявского и Даниэля, потом — Гинзбурга и Галанскова. Появились «подписанты», были и аресты по этим делам. В 1968 году — ввод войск в Чехословакию, драма автора Пражской весны Александра Дубчека. Все это на наших глазах, среди фигурантов тех дел много знакомых. Разноголосица мнений. Наше лихорадочное чтение самиздата и отчаянные попытки преодолеть «глушилки», чтобы донеслись «голоса» из других миров. Ощущаемое присутствие «стукачей», постоянное ожидание доносов. Сознаешь необходимость «держать язык за зубами», но не очень-то получается. Обязательно сорвешься и проболтаешься — то неправильный анекдот расскажешь, то лишней информацией поделишься. Не могу сказать, что я «прозревала», отказывалась от иллюзий. Их практически не было, просто в разных жизненных сферах я проходила проверку на прочность.


459
Одна из проверок пришлась на позднюю осень 1967 — вызов в КГБ. Дело обычное, стандартное — майор, пригласивший меня на Кузнецкий Мост (теперь этого трехэтажного старенького здания не существует), проявил замечательную осведомленность о моей политической болтовне с однокурсниками. Я не отрицала, что читала письмо Федора Раскольникова к партии и штудировала «Новый класс» Милована Джи л аса (проболталась в студенческой курилке). Майор предложил мне ответственную и почетную для комсомолки (так он выразился) обязанность «информатора». Почти сразу перешел к угрозам. Я упрямо отказывалась, он настаивал, картинно протягивая руку к телефону: «Придется Вашему папе позвонить. Жаль, жаль, у него ведь тяжелый инфаркт. Любимая дочка, а учиться не сможет...» Корчась от бессилия, я стала подавать записки в таком духе: «С Сережей Ивановым обсуждали теоретические проблемы исторического материализма — такие и такие. С Витей говорили о закономерностях развития науки, а также о классификации логических выводов...» Майор своей неприязни к моим нехитрым фокусам не скрывал, психологически атаковал с разных точек. Я, стараясь преодолевать страх, протоколировала его «методы» и анализировала их, чтобы потом осмыслить и обменяться опытом. Про вызовы в органы, несмотря на подписку о неразглашении, сообщила всем, кому могла (начиталась советов от тех, кто уже влипал в аналогичную ситуацию). Побывала я у своего майора раза три, и спасла меня беременность, о чем ему торжествующим тоном сообщила, объясняя, что теперь мои контакты с однокурсниками будут ограничены, не до того мне. Подписывая пропуск, он выразительно сказал: «Ладно, прощайте. Может, еще увидимся как-нибудь. То ли Вы лекцию у нас читать будете, то ли, — со значением прищелкнул языком, — по-другому будет». — «Ну уж», — неопределенно промычала я, что тут скажешь? Не поспоришь. Чувства победы не было, холодок по спине пробежал: сегодня выкрутилась, а дальше?
Важнейшее в личной жизни — первая ослепительная любовь (конечно, несчастная), замужество (не по любви, а «с горя»), рождение сына (1968), домашние споры и ссоры, приведшие к разводу, внезапная скоропостижная смерть отца (1970).
И всё же определящими жизнь событиями, как видится, стали другие — те, в которых пересекалось нечто социально-историческое и индивидуальный пунктир. Отмечу три встречи-события, и эти «угольки», в отличие от прочих, дарят свет самой глубокой и искренней признательности стихии прошлого: ведь всё могло сложиться иначе.
Первое событие — устройство весной 1965 года на постоянную работу в Институт истории естествознания и техники АН СССР. Тут мне папа помог, хотя должность и зарплата у меня была меньше меньшего: я числилась библиотекарем с зарплатой в 64 рубля. Но ИИЕТ тех времен поразил мое воображение — и книги, которые стояли кругом в больших застекленных шкафах, и люди совершенно необыкновенные. Будто в другой век попала. Я появилась в институте и была принята как «сын полка» — старательная близорукая девочка-очкарик
Угольки ВОСПОМИНАНИЙ


Н. И. КУЗНЕЦОВА
460 17 лет с толстой косой, перекинутой через плечо. Работу дали редакторскую — гото¬
вить к печати сборники реферативных работ иностранной литературы по истории науки и техники. Это было мне не трудно и весьма интересно. Обязательного ежедневного присутствия не требовали, я могла ходить на любые лекции, семинары, заседания, исполняя свои обязанности тогда, когда удобно, лишь бы соблюдался издательский график.
Второе событие свершилось в первом семестре первого учебного года: преподаватель политэкономии капитализма Вероника Александровна Андриевская предложила желающим вечерникам и заочникам вести семинары, на которых будем читать «Капитал» К. Маркса. И заявила: «Не надо писать обычных конспектов! Тому, кто сумеет к концу учебного года нарисовать на листе ватмана внутреннее устройство “Капитала”, я поставлю не просто пятерку, но пятерку с плюсом». Нетрудно догадаться, что единственным исполнителем этого задания оказалась я. И «Капитал» открылся мне не просто в своей железной логике, но и как абсолютно неподражаемое музыкальное произведение. До сих пор я переживаю восторг такого открытия. На следующий год необходимо было изучить политэкономию социализма. Я достала учебник (неплохо, кстати, написанный и даже снабженный довольно остроумными иллюстрациями), погрузилась в текст и... пришла в ужас. «Такого быть не может!» После того, что нам открылось в политэкономии капитализма, изученной по Марксу, построения политэкономии социализма выглядели не просто бессвязными, но противоречивыми и абсурдными. Я помчалась к Веронике Александровне. Формально у нас был другой преподаватель. Однако она сразу поняла, что со мной произошло, увидела мое отчаяние и сказала: «Тише, тише! Возьми, пожалуйста, “отрывной листок” и приходи». Заочникам разрешалось сдавать экзамены не только в сессию. И я примчалась с нужной ведомостью, она поставила «отлично», не задав ни единого вопроса. Я была спасена, скандала не случилось. Всё-таки МГУ даже в те времена дарил возможность встречи с незаурядными людьми.
И главное — тот эпизод, который превратил мою встречу с Андриевской в поистине судьбоносное событие. Дело было так. После успешного завершения второго года обучения на заочном отделении я написала заявление о переводе на дневное. Все условия по приобретению «пролетарского стажа» были выполнены, отметки у меня хорошие и отличные, наверняка переведут. Был конец августа, я шлялась по Москве. Шла от «Краснопресненской» по Садовому кольцу в сторону американского посольства. Хотела дойти пешком малолюдными по-летнему московскими улицами и переулками до любимой Моховой. На углу Большого Девятинского переулка вдруг встречаю Веронику Александровну с продовольственной сумкой в руках (она там жила). Увидев меня, Андриевская обрадовалась самым искренним образом. «Наташа! Как дела?» — «Да вот, — отвечаю, — иду подавать заявление о переводе на дневное». Она всплеснула руками. «Да ты что! Да разве можно?..» Я растерялась. «Разве это плохо? Разве дневное образование не лучше заочного?» Она просто обрушилась на меня. «Ты не понимаешь,


461
что говоришь! Ведь ты работаешь в Институте истории естествознания и техники? Ты понимаешь, какая у тебя среда? Разве ты встретишь на факультете таких философов? Кто тебя будет там учить? Чему? Критиковать буржуазную идеалистическую философию? Как у тебя с комсомолом?» Я начала догадываться, о чем речь. «В ИИЕТе хорошо, — говорю, — нас пять человек комсомольцев, мы по очереди выбираем друг друга секретарями, взносы сдаем, все дела». — «Вот видишь! А тут ведь, пожалуй, еще и в партию начнут принимать. Ты была когда-нибудь на партийном собрании?..» Такого опыта у меня не было, но я представляла, что она имеет в виду. И за десять минут разговора, после таких, в общем понятных, аргументов я почувствовала, что могла совершить непоправимую глупость. Мне аж стыдно стало: как сама не догадалась? Дойдя до ближайшего телефона-автомата, позвонила папе: «Знаешь, я передумала. Я не буду переходить на дневное. Останусь в ИИЕТе». И папа почему-то не возразил ни единым словом (может, он всё понимал, но не хотел со мной говорить столь откровенно?). Так Вероника Александровна изменила весь ход моего формального образования. Оценивая с моей возрастной высотки тогдашнее решение, могу сказать: случайная встреча на углу Девятинского переулка стала в полном смысле слова провиденциальной. Чудится в том казусе нечто в духе булгаковской конструкции «Мастера и Маргариты».
Прибавлю, что Вероника Александровна (1925-2005) действительно была совершенно необыкновенным человеком. Я счастлива, что совсем недавно вышла большая, отлично подготовленная книга о ней1. Только теперь я узнала, что она — потомок славной династии купцов Манухиных из города Кашин Тверской губернии. Во время войны попала в школу радистов, служила в Разведывательном управлении Генштаба, окончила Институт военных переводчиков, стала педагогом в Московском университете. Воспоминания ее учеников полны восторженных слов: «Мой счастливый билет», «Нам, своим ученикам, Вероника Александровна подарила свою жизнь», «Смыслом жизни для нее осталось одно — мыслить!» и еще многое в таком же духе. В 1995 году Андриевская была удостоена звания «Человек года» Русского биографического общества в номинации «Культура» за достижения в области образования. Как хорошо, что такой человек отмечен наградой признания заслуг еще на грешной земле! Такое редко бывает.
Третье важнейшее событие — обретение Учителя. Об Учителе с большой буквы слова мечталось еще со школьных лет. Должен был появиться тот, за «плащом» которого пойдешь, вообще не спрашивая куда. Так манила нас Марина Цветаева, стихами которой бредили, добывали ее сборнички у букинистов, спекулянтов, сами, что могли, переписывали и дарили друг другу. Есть у нее стихотворный цикл об ученичестве. «Есть некий час — как сброшенная клажа: / Когда в себе гордыню укротим. / Час ученичества, он в жизни каждой / Торжественнонеотвратим». Пришел тот час ко мне осенью 1966 года, когда я забрела на лекции *
Угольки ВОСПОМИНАНИЙ
Вероника Андриевская. М.: Русский биографический институт: Институт экономических стратегий, 2016.


Н. И. КУЗНЕЦОВА
462 Георгия Петровича Щедровицкого. Невообразимое чудо — декан нашего факультета Василий Сергеевич Молодцов, идеологически очень правоверный человек, вдруг разрешил столь неинституциональному философу прочитать студентам семестровый курс по теории управления. Сказать, что Щедровицкий увлек за собой, — ничего не сказать. Заворожена, заколдована, очарована, закольцована!.. Его педагогическое гравитационное поле было не сопоставимо ни с каким другим. Завершив лекции у философов, Георгий Петрович тут же открыл цикл методологических обсуждений для студентов-психологов. В аудитории за ближайшим к лектору столом очутилась я. Слушатели менялись — приходили, уходили, я оставалась. Вскоре стала ходить на заседания Большого семинара в Институте психологии АПН, который располагался сзади университетской библиотеки им. Горького (идти влево от памятника Ломоносову). Пространство на Моховой обретало всё новые интеллектуальные измерения и дарило неожиданные ракурсы общения, в основном с людьми постарше меня. Иногда, словно очнувшись, возвращалась на землю и сдавала положенные экзамены. Как ни странно — всегда успешно. Даже заработала «красный диплом». В контексте тех юных лет диплом с отличием — это не важно, а так, само собой... Значимо то, что через пару лет я заслужила право считаться полноправным членом знаменитого Московского методологического кружка (ММК).
Мышление и социальное действие
Попытки, отнюдь не робкие, советской интеллигенции 60-х годов повлиять на социальную ситуацию ни к чему не привели. Четкий разрыв между мышлением и действием создал необходимый для внутреннего духовного роста вакуум. Как говорил Гамлет, «в мыслях своих я свободен». Иначе говоря, только в рациональном можно искать чаемую свободу. В каком-то плане всё упростилось, привело к сосредоточенности.
Вероятно, поиски рациональности и были общей чертой некоторой части философского поколения 60-х и даже 70-х годов, хотя «рациональное» со временем смещалось в сторону прагматического. Правда, это не сразу обнаруживалось, и часто подмену вообще не замечали. Но Георгий Петрович верил в какой-то «всемирный разум», и этим меня, что называется, «запрограммировал». Приведу несколько характерных разговоров с ним.
Оказалось, что Щедровицкий живет совсем по соседству со мной — у метро «Сокол». Это давало мне привилегию иногда продлевать разговоры с Учителем, когда он, чтобы прогуляться после многолюдного семинарского действа, шел меня проводить. Был теплый вечер, мы шли от Всехсвятской церкви через парк, мимо кинотеатра «Ленинград». Я стала донимать его мрачными вопросами. «На что Вы надеетесь? Как можно что-то изменить? ОНИ всё равно не слышат, достучаться невозможно! Это же СИСТЕМА, а не люди, у нее слуха вообще нет!» Он даже


463
остановился. И сказал наиважнейшее для моего формирующегося самосознания (ведь мне всего 19):
Во-первых, всё-таки услышат. Есть слишком серьезные общие для человечества проблемы — экологические, геополитические, технологические. Их нельзя не осознать, проблемы сами о себе говорят. Во-вторых, запомни: придет момент, когда всё станет можно, — можно говорить, предлагать, действовать. И тогда важно одно: что у тебя в голове? Какое у тебя мышление? Что ты предложишь? Заботься сейчас только об этом! И ни о чем другом.
Сказал — как отрезал. Раз и навсегда.
Напомню, что я пришла в ММК не только под влиянием гипнотического притяжения Учителя, но и для того, чтобы ответить на главный для меня вопрос — что такое мышление? Как люди мыслят и почему нарушают правила логического вывода? Я не ошиблась, я обнаружила в той семинарской практике необходимый эмпирический материал для настоящей гносеологической работы. «Мышление — это коллективный эффект, — говорил Учитель. — Следите за тем, как это происходит». Я училась наблюдать и протоколировать различие аргументации и смену позиций, причины непонимания или неприятия комментариев и задаваемых вопросов и тому подобное. Мышление воочию представало как мощный полифонический процесс, действительно не принадлежащий никому лично. Как объективный процесс! Гегелевские рефлексивные ходы совершались прямо передо мной на «лабораторном столе». Полный восторг! Я жадно записывала «ходы мысли», чтобы провести домашний анализ, как то делают шахматисты, отыграв партию.
Однажды Георгия Петровича спросили из зала: «Вы всё талдычите о мышлении, его правилах. Тогда дайте определение: что такое мышление?» Надо было видеть, как Учитель медленно, со значением развернулся в сторону спрашивающего, какое презрительное выражение появилось на его лице. «Дефиницию хотите? Она бессмысленна! Мышление — это образ жизни». Прозвучало как программный манифест. В другой раз Щедровицкого упрекнули в том, что он всегда рассуждает, апеллируя исключительно к рациональной философии. Но ведь еще в XIX столетии философия разума сменилась философией жизни, что, вероятно, не случайно! И опять Учитель произнес свое кредо весомо, как-то отчаянно серьезно: «Мода постоянно меняет позиции и точки зрения, но рациональность, как показывает история, всегда возвращается на свое центральное место!»
Было еще драматическое событие, которое могло так круто развернуть наши юные жизни, что... Даже не знаю, что тут сказать. В конце 1967 года несколько студентов, человек семь (в основном психологи, с которыми я дружила больше, чем с однокурсниками-философами), собрались в моей квартире, поскольку поутру собирались выйти на Пушкинскую площадь для молчаливой демонстрации протеста. Готовился судебный процесс по обвинению Гинзбурга и Галанскова в подрывной, антисоветской деятельности. Сценарий мирного протеста разработан
Угольки ВОСПОМИНАНИЙ


Н. И. КУЗНЕЦОВА
464 известным диссидентом Александром Сергеевичем Есениным-Вольпиным. Следовало выйти с плакатами типа «Требуем справедливого рассмотрения дела» Встать небольшой группой внутри фонтана около памятника Пушкину (что бы не упрекали, что мешаем уличному движению и создаем помехи москвичам) Конечно, заберут, отправят в «воронках» по милицейским отделениям, но посту пок будет совершен. Помню это чувство обреченности и жертвенной необходи мости. Было не смешно. Вдруг раздался звонок, на пороге — Учитель. Откуда он узнал о нашем решении? Кто-то проболтался. Он просил не совершать задуманное. «Я столько лет работал над тем, чтобы появились люди мышления, столько сил потратил. Мышление — главная ценность. А вы получите волчий билет, лишитесь библиотек, книг, возможности ходить на семинары, работать по специальности. Даже образование прекратится, семинар обеднеет, если не будет закрыт. Вас просто вычеркнут из социальной жизни». Мы относительно долго сопротивлялись: «Но нельзя же молча идти к виселице, как в концлагере. Надо, пусть без надежды на успех, сопротивляться, нельзя же, идя к виселице, еще и собственную веревку нести...» Учитель настаивал, и мы поочередно сдавались, отказываясь от своего юношеского максимализма, но попутно расспрашивая, что же делать. Уже прощаясь, он сказал: «Нет, я понимаю, реагировать надо. Высказать свою позицию необходимо. Но это сделаю я, от лица всего Кружка. Я подпишу письмо». — «Вас исключат из партии, лишат работы». Он хитро улыбнулся: «Ничего, я уже много книжек прочитал. Даже диссертацию защитил. А вас прошу — учитесь, работайте и постоянно тренируйте мышление!» Так мы остались дома, а Щедровицкий стал «подписантом» со всеми предсказуемыми последствиями.
Обращусь к прошлому: какое счастье, что нашим родителям всё это не стало известным! А для таких, как я, социальное действие совпало с мышлением. Иного не дано.
Касталия: слова и смыслы
Замечательный перевод знаменитой книги Германа Гессе «Игра в бисер» появился в 1969 году. Теперь мы, постоянные участники семинаров ММК, обрели изумительной красоты притчу и столь необходимый для самовыражения романтический лексикон. Мы сразу опознали, что занимаемся «игрой стеклянных бус» — бесполезной магической деятельностью (методологическим мышлением). Мы признали, что живем в «фельетонистическую эпоху», но предательство Игры, которая суть квинтэссенция любой духовной деятельности и мерило интеллектуальной честности, недопустимо. Головокружительные слова:
Элита интеллектуальной молодежи облюбовала Игры с рядами и диалогами формул. Игра была не только отдыхом и упражнением — она рождала концентрированное ощущение дисциплины духа; особенно математики отличались аскетической и спортивной виртуозностью и строгостью формы в Игре, находя


465
в ней истинное наслаждение, что в немалой степени помогло им тогда уже отказаться от мирских радостей и стремлений. Таким образом, Игра стеклянных бус имела большое значение для полного и окончательного преодоления фельетонизма, а также для пробуждения той новой радости четких и виртуозных упражнений интеллекта, которой мы обязаны возникновением новой дисциплины духа прямо-таки монашеской строгости. Мир преобразился2.
У нас были основания считать, что Касталия — это про нас. Новая дисциплина духа, особый язык (как часто щедровитян упрекали за «птичий язык», недоступный для непосвященных способ выражаться!), агрессивная виртуозность анализа любых обсуждаемых проблем, даже мирской аскетизм и спортивность, отмеченные Кнехтом как черта адептов Игры, были узнаваемыми характеристиками нашего семинарского образа жизни. Если сказать попроще, по-земному, Московский методологический кружок в те времена обеспечил нас формой внутренней эмиграции наивысшей пробы.
Вот теперь я говорю — «мы». Но речь не о философском поколении, отнюдь! О тех, кто пришел, но не ушел. Кто был увлечен и остался работать в семинарах. Люди разных специальностей и возрастов. Инженеры и научные работники, архитекторы и геологи, психологи и дизайнеры, социологи и спортсмены, географы и лингвисты... — кого только не встретишь! Потрясающее разнообразие. Никаких привилегий, социальных или других, принадлежность к кружку не давала, диссертации защищать не помогала. Нормальные люди двигались нормальным путем: от профессионального обучения к подготовке дипломной работы, потом — тем или иным способом к диссертации, устроившись на работу по специальности, занимали по возможности пристойные функциональные места. Обычные, проверенные правила успешности «социального лифта». Методологов, живущих иначе, до сих пор сравнивают с сектой, что можно понять, если судить по внешним признакам. Щедровитянство — клеймо, отмечающее, скорее, нечто внеинституциональное, маргинальное, теневое, underground.
Чем же занимался Московский методологический кружок? Почему люди самых разных специальностей и профессий приходили на заседания ММК сначала из любопытства, завороженные пассионарностью его лидера, а потом становились его постоянными участниками? Кружок поначалу работал, выдвигая задачу выделить базовые операции мыслительной деятельности. Это делалось как на материале психологических исследований, так и на материале истории науки (проводился анализ «Начал» Эвклида, построений Аристарха Самосского, а также понятие скорости у Галилея). Но главная цель семинаров — обучение всех рефлексивному анализу. Рефлексии (осознанию действий и построению норм) подвергался каждый шаг совершаемой мыслительной акции: номинация, дескрипция, перенос опыта, постановка задач и смена целей, изменение самой аналитической
Угольки ВОСПОМИНАНИЙ
Гессе Г. Игра в бисер / Пер. с нем. В. Розанова; под ред. С. С. Аверинцева. М.: Художественная литература, 1969. С. 55.


Н. И. КУЗНЕЦОВА
466 позиции и т.п. Понятно, что подобная практика рефлексивного мышления могла пригодиться в любой сфере профессиональной деятельности.
Кто бы мог представить, что через десять лет слово Игра перестанет быть метафорой и обретет социальную плоть! Правда, теперь щедровитяне покинули лоно традиционной философии и науки, сосредоточив внимание на решении задач практического характера. В 1979 году Георгий Петрович провел первую в стране легальную Оргдеятельностную игру, и она была посвящена проблеме разработки ассортимента «товаров народного потребления для Уральского региона»3. ОДИ стало символом нового этапа в развитии методологического мышления. Такие специально организованные Игры успешно работают и оказались той базовой платформой (выражаясь современным технологическим языком), на которой проводятся сегодня обсуждения любых социально важных вопросов практического характера. В сущности, возникла мощная отечественная школа управленческого мышления. В прежние времена, прибавим, не было даже мысли об управлении социальными процессами. Советским обществом в любых его подразделениях и проекциях полагалось руководить! Оказалось, что между dirigere (директорством) и manage (управлением) лежала непреодолимая идеологическая пропасть!..
Но меня, «семинаристку до мозга костей», такой поворот уже не увлек.
Быть, а не казаться: сдвиг проблем
Мысль выражена в словах, невербализованного мышления не существует. Благодаря словам, можно фиксировать акты мышления. Но ведь слова — ловушка, даже не потому, что «мысль изреченная есть ложь», а потому что только редко слова бережно несут мысль. Именно этого страстно добивается научное мышление, пробиваясь к реальности. Как же сделать слово «предметным»? Какими процедурами? Да и всегда ли получится? «Есть речи — значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно...»
Годы ученичества напитали меня, как губку, самой разной информацией и опытом. Настало время — чего? Не впасть в «кажимость», стараться «быть», найти собственное, не заимствованное профессиональное бытие. Пустословы кругом, а я сама?
На это душевное смятение ложилось, как серая бетонная плита, огромное психологическое потрясение. В начале 70-х дошел до меня «Архипелаг ГУЛАГ». Кто принес — не помню, читать, как всегда, надо быстро, сразу передать другому. Буквально со стонами и временами закрывая глаза, чтобы не видеть безжалостных строк, одолела первый том. Возникло большое искушение дальше не читать, невозможно читать. Но стало стыдно: ведь люди доверили писателю, такому же зэку, свои истории, он хранил их в памяти, чтобы, когда сможет, записать и всем рассказать, а я в своей теплой квартирке — читать не хочу? Расстраиваться не хочу?!
3 Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа Культурной Политики, 1995. С. 119.


467
Преодолевая себя, прочитала всё. Состояние было просто суицидное. Помню, как в те без проблеска солнца предзимние времена поднялась по ступенькам из подземного перехода на углу «Националя» и увидела молодого человека, который стоял, странно покачиваясь, на углу Моховой и смотрел на проносившиеся в опасной близости автомобили. И я, понимая его состояние, подумала: «Прочитал “Архипелаг.. Г».
Как это отразилось на моих профессиональных занятиях? Меня как озарило: «Недомыслие — преступно. Здесь будет мой сторожевой форпост». Тематически я занялась методологической разборкой процедуры исторической реконструкции. Как раз пришло мое время выступить с большим докладом на семинаре ММК (Учитель счел, что я «созрела»). Обсуждение проходило 8 понедельников по 3 часа каждый раз (стандартное время заседания). Доклад назывался «От Фихте к Гегелю» и был схематизацией основных тезисов моей дипломной работы. Кстати сказать, дипломную мою на факультете признали весьма удачной и перспективной, хотя один из оппонентов на защите остроумно заметил: «Это ж надо — изобразить “Феноменологию духа” в виде радиосхем! Но получилось интересно».
Конечно, я сумела высказать половину, если не меньше, того, что хотела сказать (может, оно и к лучшему). Однако уже в первой части содержался совсем неплохой поворот рассмотрения этой динамики, который у щедровитян получил прозвище «рожок Кузнецовой». Идея состояла в том, что когда формулируется новая идея (а это Фихте, преодолевающий Канта с теоретическим его трансцендентализмом), то возникают довольно слабые ее представления, а когда представления постепенно улучшаются и систематизируются, то идея как бы «выдыхается». Это действительно в рисунке похоже на рожок. Тезис состоял в том, что у Фихте была очень сильная идея (деятельностного развития), но хилые ее разработки (представления), зато у Гегеля — шикарная система представлений, но идея уже далека от исходной и безнадежно ослабела: система стала замкнутой (дракон пожрал свой хвост), развитие Идеи прекратилось в логически безупречной выверенной Системе категорий. Когда я познакомилась с концепцией Имре Лакатоса (что случилось вскоре), то с удовольствием опознала собственную конструкцию: конечно, жесткое ядро исследовательской программы остается инвариантным, пока есть возможность постепенно улучшать его теоретические построения. А потом «жесткое ядро» выдыхается, начинается «регрессивный сдвиг проблем», что плохо для всей исследовательской программы.
Кроме того, Учитель указал мне, что настоящий адепт Игры, который стремится стать Магистром, должен, помимо прочего, открыть собственный семинар. Я была озадачена: где же я, мне без степени, возьму учеников? Но исхитрилась завлечь к себе на домашний семинар нескольких студентов-философов. Года три мы старательно интеллектуально упражнялись, своей исследовательской программы я не предлагала. По очереди докладчики рассказывали о темах, которые были предметом их интересов. Сама я выступала наряду с другими, правда, по принципу: если докладчика нет, доклад делаю я. Так что выступала я часто. Могу ли
Угольки ВОСПОМИНАНИЙ


Н. И. КУЗНЕЦОВА
468 я назвать участников того домашнего семинара своими учениками? Нет, не могу, у всех свои темы и проблемы. Среди них несколько блестящих исследователей, имена которых сегодня широко известны философскому сообществу. Были и другие созданные мной семинары: много лет шел такой с аспирантами ИИЕТ, два года собирался домашний философский кружок по просьбе студентов почвенного факультета МГУ, с энтузиазмом проводили мы «выездные школы» молодых специалистов ИИЕТ и МГУ, что очень поощрялось комсомолом в 80-е годы. Мне всегда хотелось всё и вся обсуждать. Но помогла ли я им? Воспитала ли? Очень сомневаюсь, хотя в чем-то, вероятно, и повлияла, как Вероника Александровна когда-то повлияла на мою траекторию, тем воспитала и помогла.
Меня рекомендовали для поступления в дневную аспирантуру, что было очень почетно, но я опять осталась «маргиналом». Не было сил сдавать в очередной раз положенные экзамены. Я вообще возненавидела традиционную студенческую дрессировку в виде сессий, зачетов и экзаменов. У меня всё хорошо получалось: по молодости память хорошая, склонность к схематизации смысла прочитанного и услышанного тренирована в ММК. Но, как говорится, «easy come, easy go». Экзамены идут в сжатые сроки: то, что освоил, надо отодвинуть и даже забыть, чтобы быть успешной на следующем испытании. А если засомневался или задумался над прочитанным — вообще конец, будешь мямлить во время ответа. Строго говоря, философское образование надо было получать заново, уже не по-школьному.
Стала более пристально вглядываться в работу сотрудников ИИЕТ: ведь они занимаются историко-научными реконструкциями. В чем специфика реконструкций в области историко-научных исследований? Возможна ли здесь история в том смысле слова, как это понимается в гражданской истории?
А институт к 70-м годам кадрово расцвел. К нам на работу массово устраивались «подписанты», которым как «штрафникам» было не место в идеологически выдержанной системе научных институтов и вузов. Так моими старшими коллегами и друзьями стали Пиама Гайденко, Саня Огурцов, Игорь Алексеев, чуть позднее Мераб Мамардашвили. Директор ИИЕТ, большевик с 1918 года, академик Бонифатий Михайлович Кедров с веселым удовольствием принимал их на штатные должности. В ИИЕТ уже работали Боря Грязнов и Толя Ахутин. Появилась группа «системников» — опальный, такой необычный Эрик Юдин, Игорь Блауберг, Вадим Садовский, Эдик Мирский. Заблистала творческая звезда поэта и «алхимика» Вадима Рабиновича. Выходила на сцену яркая молодежь — Витя Визгин, Виталий Горохов, Андрей Игнатьев, Андрей Юревич. Их имена вошли в философские энциклопедии и справочники, все их знают. Это и был ближний круг моего общения. Права была Андриевская: такие «аспирантуры» проходил не каждый. Повезло мне! Если признавали «своим», сразу переходили на «ты». Так было и в ММК. Учитель Георгий Петрович Щедровицкий, уже когда мне было 19, стал «Юркой», просто «Георгием» и даже именовался порой внутрисеминарским прозвищем — Федор. Заочно — кратко и узнаваемо — мы называли его ГП.


469
Философов скопилось так много, что заместитель директора ИИЕТ Семён Романович Микулинский решил использовать их для благой научной цели — обсуждению методологии историко-научных исследований и построению новой дисциплины — науковедения. Наука о науке была модной международной темой. Переводились зарубежные работы (знаковая книга «Наука о науке» вышла в свет в 1962 году, русский перевод в 1964-м). В 1966 году во Львове прошла первая советско-польская конференция по науковедению (моя первая научная командировка). Слова «интернализм и экстернализм», внутренние и внешние факторы развития науки, имманентная логика науки — освоенный дискурс проблематики. В декабре 1973 года в Обнинске состоялся первый симпозиум по методологии историко-научных исследований (программу составил Борис Семёнович Грязнов), и мы дружной ииетовской компанией отправились туда, предвкушая интеллектуальный праздник. И не ошиблись! Среди приглашенных, кроме своих, были такие москвичи, как Юра Давыдов (для нас он — муж нашей Пиамы), Володя Швырев, Борис Дынин, вскоре ставший эмигрантом, а также иногородние — Саша Славин из Смоленска, Слава Стёпин из Минска, Миша Горбунов из Свердловска, Миша Розов из новосибирского Академгородка. (Как принято в веселой и доброжелательной атмосфере, в первый же день почти все философы перешли на «ты».) Щедровицкого пригласить не удалось, но он напутствовал меня: «Работать, во всё вмешиваться и показать, как методолог может работать!» Так что я была, что называется, ангажирована. Задание выполнила: всего было выслушано 9 докладов, в обсуждениях я выступила 8 раз, не реагировала только на доклад Дынина (я задумалась и фактически пропустила сказанное мимо ушей).
Все доклады будоражили, будили, куда-то звали. Обсуждение было напряженным в лучшем смысле слова. Но особенно поразил меня доклад Розова о рефлексии. В ММК мы постоянно говорили о рефлексии, оттачивали мастерство «рефлексивного входа и выхода», спорили о рангах рефлексии и т.п. А докладчик заявил, что первоочередная задача — изучать рефлексию, а не рефлексировать. В особенности если ты историк науки или гносеолог. Я встрепенулась от такой дерзости и в кулуарах бросилась «выяснять отношения». «Как же так? Методология — это инженерная, деятельная позиция, а ты призываешь смотреть на происходящее со стороны, просто изучать, а не изменять?!» Докладчик улыбнулся: «Да, да, прежде всего изучать, ведь надо знать, что происходит в познании, а не подменять объект изучения собственной рефлексивной работой!» Это было сказано с такой спокойной простотой, что я, будучи ошарашенной, вдруг почувствовала, что тоже хочу просто изучать, а не переделывать познавательные практики. Тогда теории социальных эстафет Розова еще не было, даже в контурах. Но я уже изменила Учителю (ведь Цветаева предупреждала, ученик идет «за плащом, лгущим и лгущим...»). Я враз отказалась от инструментария ММК и вступила на очень темную тропу новых позиций и представлений, которые еще надо было создать для эпистемологии и философии науки, отказавшись от языка научной рефлексии, в которых были проверенные «эмпирические факты», «наблюдения» и «измерения»
Угольки ВОСПОМИНАНИЙ


Н. И. КУЗНЕЦОВА
470 «абстракции» и «обобщения», «эксперименты» и «теории». А что взамен? Как говорить и исследовать, если нет доступного языка?.. Это опять был путь маргинала, даже более крутой. Но безумно увлекательно чувствовать себя первопроходцем.
К счастью, как вскоре выяснилось, постпозитивисты (как отдельные переводы, так и еще не переведенные работы все же дошли до нас уже в 70-е годы) многое поняли в дескриптивном повороте эпистемологии и позволили не чувствовать, что занимаешься «отсебятиной». Именно с конца 1973 года мое профессиональное бытие стало повседневной жизнью, а жизнь прогибалась под интересы профессии. Отныне эпистемология (слово, которое постепенно заменило привычное глазу и слуху «гносеология») и философия науки, а также детально прослеживаемая методология историко-научных исследований стали моими постоянными темами и разработками.
Небо августа
Когда впрямую спрашивают, какие люди (философы и нефилософы) меняли ситуацию в нашем мышлении и деятельности, понимаешь, как трудно ответить на такой вопрос. Многие имена я уже назвала. Но чем больше погружаешься в прошлое, тем больше появляются в памяти лица и слова тех, кто совершал знаковые для нас поступки и определял ценностные выборы. Поэтому мне хочется воспользоваться метафорой.
Очевидно, что мы жили в переходную эпоху, «эпоху перемен», в которую китайская мудрость не советует попадать. Да разве ж то зависит от живущих? Постепенно прояснялось, куда плывем, в чем состоит переход, но это позже. В Подмосковье август — самый наблюдаемый переходный период, от красок лета к осеннему разноцветию. В августе устанавливаются темные ночи и на редкость ярко светится звездный небосклон. Ни осенью, ни зимой такого не увидишь; несмотря на рано наступающую темноту, звезды видны плохо. А в августе еще и звездный дождь глазами поймаешь — Персеиды и Аквариды чиркают над головой, как огнивом, пугающе близко.
И потому кажется, что 60-е и 70-е годы, на которые пришлась моя юность, — это Август интеллектуальных перемен. Уверена, что видела в своей жизни целые россыпи «звезд». Такие разные в своде времени и пространства: некоторые стоят совсем отдельно и светят ровно и надежно, некоторые тревожно мигают, а некоторые образуют уникального рисунка «созвездия». Возможно, благодаря Щедровицкому, который для меня сразу «смазал карту буден», я остро воспринимала неповторимость каждой «звезды».
«Созвездия» образованы домашними и иными неформальными семинарами. Я рассказала, как смогла, об ММК, о дружеской сутолоке ИИЕТа. Меня допускали в маленькую квартирку у «Речного вокзала» и на дачу в Раздоры на семинар Владимира Соломоновича Библ ера (Леня Баткин, Светлана Неретина, Вадим Рабинович и Толя Ахутин были в ареале моего общения). Я наслышана о легендарном


471
домашнем семинаре Михаила Яковлевича Гефтера, повернувшего мышление историков» и жадно расспрашивала его учеников. Я старалась посетить почти все интересные «квартирники» тех лет, а их было немало.
Отдельные звезды светят по-своему. Мы, как могли, старались не пропустить выступлений и докладов Сергея Сергеевича Аверинцева, но как объяснишь, чем это было столь поучительно? Он умел передавать тончайшие оттенки мышления «иных» (прошлых) времен. Из Института философии на философский факультет изредка попадали потрясающие преподаватели, с поразительно доброжелательным терпением направляющие нас в русло истории философии без поисков опостылевшей борьбы «хорошего» материализма и «плохого» идеализма. Лживые контексты убивали смыслы классических текстов, даже Фейербаха и Маркса. Историко-философского образования на факультете не было, в читаемых учебниках и книгах находили в лучшем случае ряд интересных цитат Ницше, Бергсона или современных «буржуазных» философов. Хоть страницы выдирай, остальное — мусор. Для знакомства с Фрейдом, Бердяевым и Шестовым приходилось подпольным образом делать ксероксы (сколько их, сегодня бесполезных, скопилось в моей библиотеке!). Для меня стали счастливыми встречи с Нелей Мотрошиловой и Володей Швыревым. Их статьи мы читали, зная, что эти — не обманут. Печальные от одиночества глаза Эвальда Ильенкова, и — всегда завораживал тревожно-страстный текст его публикаций. Было что-то в этой стилистике от музыки Вагнера, которого Ильенков очень любил, и мы об этом знали. Афоризмы Эриха Юрьевича Соловьева дарили емкие формулы ценностных ориентаций. Как забыть его дефиницию: «Интеллигент — это человек, сознание которого не определяется его бытием». Каким откровением была его книга о Лютере! С его именем связано столь важное представление о «неклассической» философии XX века, которое позволяло обнаружить, как можно и нужно выглянуть за границы обязательного мышления. Блистательные карикатуры и фразочки Александра Зиновьева позволяли смеяться тогда, когда «не смешно», и противостоять мороку окружающей бессмыслицы. Восхитительно артистичный «советский европеец» — Михаил Константинович Петров (прилетавший из Ростова-на-Дону на интересные философские сборища), чья эрудиция не мешала в любом выступлении и публикации выдвигать преоригинальные гипотезы. Владислав (Владик) Лекторский умел держать повестку «трепещущих» проблем философской (не советской!) гносеологии, наглядно выкладывая «неувязки» уже сформулированных решений.
Мне кажется, что послевоенное философское поколение было на редкость талантливым, и просто грех называть тех, кого я упомянула, «советскими философами».
Среди профессиональных журналов самым показательным были «Вопросы философии», именно на его страницах изредка появлялись островки философской оттепели. И это как бы давало право остальным двигаться в указанном направлении: все-таки главный «компас» идеологических сдвигов!.. Очень важными были ксерокопии дореволюционной философской литературы. (О, это было
Угольки ВОСПОМИНАНИЙ


Н. И. КУЗНЕЦОВА
472 целое особое производство: заказать кому-то, кто не имел право это делать, но имел
доступ к аппарату, заплатить тайком немалые деньги.) Потом ксерокопии старались отдать в переплетную мастерскую, и тогда они, уже как настоящие, достойные издания, занимали свое почетное место в книжном шкафу и становились доверительными собеседниками. Кое-что важное из зарубежных статей добывали на языках оригиналов и худо-бедно сами переводили. Остальная конкретика добиралась чтением «толстых» литературных журналов, книгами братьев Стругацких, зарубежной фантастики и, конечно, самиздата. Мир, включая круг чтения, был достаточно тесен для искавших выхода из плена советского русла мышления. Создается впечатление, что все, бродившие в таких поисках, были знакомы, хотя бы опосредованно. Кажется, мы все думали в одном ключе и были в единой волне главных оценок. Совпадали не просто слова, но даже интонации. Ведь «другие» в наш «каррасс» не допускались. Можно сказать, что слово «каррасс» было паролем, а «Колыбель для кошки» — логином для входа в круг таких «бродивших». Не могу не вспомнить самым светлым образом Николая Федоровича Овчинникова (1915-2010). Мудрый, добрый наставник еще с детства — дядя Коля. Он познакомился со мной, когда мне едва исполнилось 4 года, позднее мы работали в одном секторе ИНЕТ. В институте его очень уважали и по-домашнему называли НикФёд. Тоже опальный, хотя не «подписант», был он одним из немногих беспартийных философов. Каким-то «недоглядом» его допустили для преподавания «философских проблем естествознания» на физфак в МГУ Овчинников пришел в ИИЕТ, когда получил публичную «взбучку» от КГБ за своего юного друга-физика, который организовал в 1970 году скандальный философский диспут в МГУ и который был осужден на 8 лет за «измену Родине». Дима Михеев вышел досрочно и потом как-то ухитрился эмигрировать. Потянулось «дело Овчинникова». К обвинению карающих органов присовокуплялись найденные при обыске на квартире НикФёда ксероксы книг Бердяева. К счастью, обыском, пристрастными допросами и гнусной газетной статьей «дело» ограничилось. Однако Институт философии и МГУ пришлось покинуть. Академик Кедров «приютил» и НикФёда.
Дома у Овчинникова тоже проводились семинары. К примеру, один год мы штудировали там «Философию природы» Гегеля, пытаясь разглядеть, насколько гегелевские категориальные схемы соответствуют логике работы нормального физика. Но главное — в его гостеприимном доме на «посиделки» собирался целый клуб интересных людей, в основном из научной среды: физики, геологи, математики, географы. Там однажды встретила я легендарного физика, близкого друга легендарного Ландау Юрия Борисовича Румера (сиделец «шарашек» с 10-летним сроком плюс пять лет «поражения в правах»). Навсегда запомнила, как он, протягивая по очереди всем присутствующим руку, говорил: «Пожимайте, пожимайте эту руку, не стесняйтесь. Теперь у вас всего одно промежуточное рукопожатие с Эйнштейном, Гейзенбергом и Бором!» НикФёд для меня — это блистающий мир поэзии Пастернака и Окуджавы, а также знакомство (почти личное) с Карлом


Угольки ВОСПОМИНАНИЙ
Поппером. Именно Овчинников подарил мне английское издание «Logic of Sei- 473 entific Discovery», и одна из моих студенческих курсовых работ — перевод первой главы этой замечательной книги.
Скажу еще два слова о своей журналистской школе. Уже упоминала об удивительных радиожурналистах Игоре Дубровицком и Лилиане Комаровой, которые в середине 60-х создали клуб подростков — Совет радиопередачи «Ровесники». (Пронзительные воспоминания о «Ровесниках» сравнительно недавно написал журналист и писатель Дмитрий Быков, они есть в Сети.) Какую атмосферу этот клуб создавал для подростков, чем учил? Можно сказать просто: передавали гуманистические идеалы, которые были далеки от советских или коммунистических. Человечность — понятие неклассовое, стало понятно тогда. Важно и то, что мы, еще дети, брали микрофон в руки не для стихийного самовыражения, но чувствуя свою ответственность за каждое произнесенное слово. К тому же важным было звучание, тональность. Еще одно созвездие талантов — школьный отдел «Комсомолки», где Симон Соловейчик провозглашал «педагогику сотрудничества», в отличие от воспитательной дрессировки пионерии и комсомола. Моя близкая подруга Лена Воронцова из этого отдела и ее муж Анатолий Стреляный (сельский отдел) были для меня проводниками в литературу самиздата и формирования ясного социального мировоззрения: что есть «правое» и «левое» в политике, кто такие «западники» и что отстаивают «писатели-деревенщики», что есть демократические институты и что может быть нравственным компасом в водовороте социальных перемен. Одно время под их влиянием возникло искушение уйти из философии в журналистику, но интуиция, к счастью, удержала от такого шага. Журналисту, как я почувствовала, рано или поздно предстоит стать политически ангажированным, занять гражданскую позицию и быть ей верным, а я хотела охранить свое мышление от любой, даже «передовой» идеологии. Однако уверена, что воздействие таких журналистов было ощутимо и значимо не только для меня лично.
Говорят же: «чем ночь темней, тем звезды ярче». В августе в наших местах ночи темные, а звезды яркие. Звезды были в нашей жизни!
Со скоростью потока
Однажды инспектор ГИБДД преподнес мне урок великой житейской мудрости. Я шла по трассе, где стоял дорожный знак, ограничивающий скорость до 60 км в час. Явно проклиная мою неспешность, шли на обгон автомобили, у которых на спидометре было не менее 100 км, а то и более. Дорога незнакомая, я побаивалась неожиданностей и ускорила движение только до 80. Инспектор остановил меня и, отметив нарушение скоростного режима, выписал штраф. Я не спорила, но мимо с прежней лихостью двигались другие водители. «Они мчатся гораздо быстрее положенного!» — попыталась я возразить. «Идти надо со скоростью потока, и тогда никто вас не оштрафует!» — вполне серьезно возвестил инспектор.


Н. И. КУЗНЕЦОВА
474 Когда спрашивают о различии философских поколений, то вспоминаю не столько о «духе времени», сколько о «скорости потока». Нечто безличное, что пытаюсь осознать. Ясно одно: время не циклично, оно — ранящая стрела; воспроизводство деятельности и поведения порой сходит на минимум. Особенно с трансляцией ценностей возникли, мягко выражаясь, трудности. И у нас была проблема «отцов и детей», но к началу XXI века разрыв поколений стал по-настоящему болезненным. Вот характерный разговор. Как-то совсем недавно мы с моим коллегой (философ моего поколения) спросили у молодого человека (философ рождения 90-х годов): «Ты читал “Архипелаг ГУЛАГ”?» Ответ был краток и убийственно равнодушен: «Нет». — «А будешь читать?» — «Не интересно». Более лаконично, кажется, нельзя сформулировать то, что нас отделяет, как говорится, навсегда.
Уже на моем домашнем семинаре 70-х годов я заметила, что интересы студентов смещаются в сторону историко-философской работы. Изучение иностранных языков стало первоочередной задачей. При этом речь шла не просто о знании европейских языков, но и гимназической классики — латыни и древнегреческого, которые на факультете не преподавались. Появились и первые молодые философские китаисты, японисты, индологи, арабисты. Изучение таких языков и культур было очень трудоемким делом. Мне это нравилось и казалось здоровой тенденцией — найден свой уход от «советского», форма надежной эмиграции в сторону от идеологии к реальной предметности. Очевидно, что самые талантливые теперь специализировались в смысле образования и дальнейших исследований на кафедрах истории философии или «критики современной буржуазной философии».
В 80-е годы выяснилось, что интересы слушателей переменились почти карикатурно: теперь они хотели узнать (скажем, в курсе философии науки) не столько о научном познании и о том, как оно устроено, сколько о том, что думают об этом современные реально работающие западные философы (Поппер, Кун, Лакатос, Фейерабенд и др.). Вопросы из аудитории относились исключительно к уточнению таких деталей. Но и это казалось нормальным: железный занавес помаленьку поднимался!
Росла политическая ангажированность, и уже в 1990 году американский профессор заметил: «Здешняя жизнь стала гораздо интереснее, живее, но одновременно многие коллеги показались мне “растренированными” в мышлении, особенно в формальном. У вас всех, вероятно, слишком много времени уходит на политику»4. Опьяняющая свобода чтения и самовыражения привела к тому, что порой иные тексты или прослушанные доклады мне хотелось отправить в «вытрезвитель». И всё же чувство подъема не уходило; казалось, что разворачиваются типичные «болезни роста» и они непременно пройдут сами собой.
В нулевые годы возросла агрессивность молодых людей по отношению к старшему поколению, к тем, которых они считали «советскими». Теперь активная
Лефевр В. А. «Непостижимая» эффективность математики в исследованиях человеческой рефлексии (интервью) И Вопросы философии. 1990. №7. С. 51.


Угольки ВОСПОМИНАНИЙ
молодая часть поколения уже не просто изучала языки, но имела стажировки 475 для обучения за рубежом, контракты на работу, могли там защищать диссертации. Русский философский язык отступал на задний план, стал непрестижным. Я бы даже сказала, перестал развиваться, а попросту заимствовал. Наступила для философского сообщества этакая «петровская эпоха», когда опознание явлений происходило исключительно в сленге западных языков: вместо «внедрения» или «заимствования» следует сказать «интервенция»; не «восприятие», а «рецепция»; не «представление», а «репрезентация», не «случай», а «кейс»; вместо «терпимости» — «толерантность» и тому подобное. Модная социология знания привела к тому, что любые теоретические идеи, в особенности собственные, подвергались «разоблачению». Я сталкивалась с тем, что мой осторожно заданный вопрос на конференции по социологии знания привел докладчика в ярость. Он отказался отвечать и публично заявил, что такие, как мы — советские философы, — вообще не могут судить о том, что происходит на переднем фронте современной философии. Мне оставалось только пожать плечами.
Нет сомнений, что вновь наступила «фельетонистическая эпоха», но уже с другим ландшафтом. Действуют правила, установленные отнюдь не научным сообществом. Тем не менее они вошли в плоть и кровь действующих лиц. «Гамбургский счет» заменен «индексом Хирша» и «рейтингом». Недавно один аспирант искренне поинтересовался: «А как же Вы могли выбрать вуз, если не был известен его рейтинг?» Публикации на русском языке не повышают ни твой личный рейтинг, ни заработную плату. Жесткие правила WOS и Scopus привели к отказу от прежней неповторимой авторской стилистики в публикациях. Да и всего журнала в целом. Считается, что оригинальные идеи пахнут «отсебятиной», которая недопустима. К тому же творческая плодотворность оценивается публикационной активностью, и подмену понятий считают естественной в эпоху взбодрившейся как никогда наукометрии. Статистические замеры определили русла исследовательских проектов. Нынешние квалификационные работы и большинство читаемых мною статей напоминают более или менее стройные пазлы, собранные из отдельных готовых кусочков зарубежных исследований. Характерно, что на собеседовании в процессе приема в философскую аспирантуру комиссия интересуется у претендента прежде всего знанием иностранных языков, а уж потом подбирает тему. Чудится мне, что в сообществе резко ослабла, выражаясь языком Мишеля Фуко, «воля к истине».
Я не называю имен, ведомств, инициаторов — процесс давно стал безличным и совершенно очевидным. Как встроиться в такой поток, идущий с очень высокой скоростью? Я, конечно, привыкла быть маргиналом, но теперь это грозит реальным увольнением и исключением из профессиональной жизни. Иначе говоря, нарушение «скоростного потока» карается уже не «штрафом», а лишением «водительских прав». Правда, отдельные институции пытаются сдерживать скорость изменений и по возможности придерживаться здравого смысла. Но на самом деле это


Н. И. КУЗНЕЦОВА
476 дается нелегко. Встречаются, конечно, социальные оазисы — например, философский факультет РГГУ, где я в данный момент работаю. О других судить не берусь. Хорошо известная типология антрополога Маргарет Мид делит общества на постфигуративные, кофигуративные и префигуративные. Данная типология удачно схватывает основные черты каждого социального «потока». Мое философское поколение начинало свою работу в постфигуративную эпоху, что порождало неявные правила, свой личный отказ от прошлого, которое нельзя было отменить наяву. 90-е годы стали кофигуративной эпохой, где мы, сверстники, коллеги и друзья, еще могли обмениваться опытом адаптации к ворвавшейся в наш быт компьютеризации. Но двадцатилетие нынешнего столетия — эпоха обвальной префигуративности, где молодое поколение рулит установкой новых ценностей, практических ориентаций, технологии работы, оценок успешности. Это не слишком проявляется в студенческой аудитории, но далее «успешная» молодежь в философском сообществе задает такие параметры «карьеры ума» (выражение Стивена Фулера), которые их вузовским учителям даже не снились. У таких ребят, думаю, есть все основания считать, что «преподы», принадлежащие прежним поколениям, учили «не тому». Похоже, азарт молодости обязательно напишет «антисценарий» по отношению к ушедшей со сцены эпохе.
* * *
Мои заметки сугубо субъективны — как иначе? Однако я честно пыталась ответить на заданные вопросы и обозначить то, что вспыхивало как угольки, раздуваемые ветром. Иногда получалось слишком резко. Переживания никак не могут стать «объективными». На самом деле нелепо жаловаться на то, что следующее десятилетие оказывалось не таким, как ожидалось. Ступени исторического развития — гегелевская иллюзия. Возможно, что ступени присутствуют в личностном развитии, когда постигаешь секреты профессионального мастерства. Но ход в будущее не лесенка вверх. История скорее случайна, чем закономерна, процесс открытый, петлистый, потому неминуемо прогнозы не сбываются, связь времен распадается. Это нормально. Территории личных воспоминаний прекрасно это показывают.
Литература
Вероника Андриевская. М.: Русский биографический институт: Институт экономических стратегий, 2016.
Гессе Г. Игра в бисер / Пер. с нем. В. Розанова; под ред. С. С. Аверинцева. М.: Художественная литература, 1969.
Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа Культурной Политики, 1995.
Лефевр В. А. «Непостижимая» эффективность математики в исследованиях человеческой рефлексии (интервью) И Вопросы философии. 1990. №7.


Борис Исаевич ПРУЖИНИН — доктор философских наук, профессор, руководитель сектора философии естественных наук Института философии РАН. Главный редактор журнала «Вопросы философии»
Мое поколение шестидесятых
Автор статьи предпринимает попытку прояснить особенности взглядов поколения философов-шестидесятников, опираясь на свой личный опыт. По мнению автора, в основе мировоззренческих и личностных особенностей этого поколения лежит переживание и осмысление событий отечественной истории 1950-х годов, связанных с разоблачением культа личности Сталина, и феноменом оттепели. Эти события позволили поколению шестидесятников сформировать мировосприятие, основанное на переосмыслении своих взглядов, прежде всего — духовную самостоятельность.
Ключевые слова: шестидесятники, философское поколение, мировоззрение, культ личности, личная ответственность, общение.
Я окончил аспирантуру философского факультета МГУ и начал работать в Институте философии в 1973 году. Так что формально, т.е. по возрасту, я принадлежу к философскому поколению, формирование которого как именно философского началось со второй половины 70-х, а четкие контуры этого поколения определились ко второй половине 80-х, в ходе перестройки. Но мне ближе поколение шестидесятников — ближе по взглядам на реальность и, что самое главное, по мироощущению. Я чувствую себя шестидесятником, ибо стараюсь «держать дистанцию» и по отношению к себе, и по отношению к окружающей реальности на тех же экзистенциальных основаниях, что и они. А глубинная мотивация такого рода дистанцирования, точнее, его экзистенциальные характеристики как раз


Б. И. ПРУЖИНИЛ
478 и являются, на мой взгляд, важнейшим идентифицирующим признаком поколений — философских прежде всего. Собственно, об этом, о том, как шестидесятники формировали, сохраняли и сохраняют сегодня характерные черты своей исторической идентичности (мне очень хочется сказать «мы сохраняем»), я и попытаюсь рассказать ниже, опираясь, естественно, на свой личный опыт и на опыт общения со многими из них. Добавлю: даже если я буду в чем-то неправ, то, надеюсь, и не прав буду как шестидесятник.
Поколенческая самоидентификация, вообще говоря, — дело личного выбора. Но сами поколения (в социально-историческом и идейном смысле этого понятия) формируются некоторой общей событийной реальностью — иногда повседневной негромкой, иногда весьма громкой, но, так или иначе, исторически конкретной и, в любом случае, экзистенциально значимой, лично пережитой людьми этого поколения. Из общности таких, заданных реальностью переживаний, собственно, и складывается поколение как историческая общность. Так что для любого поколения всегда можно указать на реальность, переживание которой как со-бытия определило его глубинные ориентации — его интеллектуальные и экзистенциальные горизонты (или, как начали у нас говорить с 70-х — менталитет). Кому-то выпадает революция, кому-то война, кому-то «застой», а кому-то «перестройка». В случае же иного употребления термина «поколение» мы имеем дело просто с генерацией, принадлежность к которой как раз и определяется биоданными.
Для шестидесятников реальностью, которая определила общие черты этого поколения, была так называемая оттепель — «разоблачение культа личности Сталина» и, как результат этого «разоблачения», некоторая идеологическая растерянность властных структур. Растерянность этих структур позволяла тогда гражданам осмысливать и переживать случившееся более или менее самостоятельно. Можно даже сказать, что «оттепель» была событием весьма масштабным для страны и, фактически, принуждала граждан переживать случившееся самостоятельно, хотя конечно же в меру интеллектуального потенциала и смелости каждого. Дело в том, что растерянность, вызванная разоблачениями «культа», насколько я помню из своего личного и конечно же более позднего общения, затронула тогда практически все социальные группы страны, а отнюдь не только властные структуры. Не то чтобы поголовно все граждане преданно любили Иосифа Виссарионовича, но при нем была стабильная система, к которой люди, так или иначе, приспосабливались. Так что, когда Сталина не стало (мне тогда было лишь 8 лет, но событие-то было яркое, я отчетливо помню все подробности — моя сестра чуть не погибла на его похоронах), самым ходовым вопросом наших соседей по коммунальной квартире (9 семей очень разного социального статуса) был: «Что же с нами теперь будет?» А последовавшее всего через несколько лет разоблачение «культа» заставило задуматься еще и о том, «что же с нами было?» — о чем думать, тем более критически, прежде не следовало (по разным соображениям — от безопасности до сохранения внутреннего спокойствия).


479
Большинство граждан страны представившейся возможностью помыслить, естественно, постарались не пользоваться — жить стало безопаснее, а оценка прошлого и перспективы — «не нашего ума дело». Но люди, склонные в силу столь же естественных причин к размышлениям (как говорил шестидесятник Владимир Петрович Зинченко: человек, который хоть раз помыслил самостоятельно, остановиться просто не может), уже и не могли не воспользоваться открывшейся возможностью осмыслить не только происходящее на их глазах, но и происходившее в стране прежде. И, что в данном случае особенно важно, не могли не осмыслить себя в этом самом, тогда еще недавнем, прошлом. Речь ведь шла о важном аспекте собственного Я людей, живших в условиях этого самого «культа», т.е. так или иначе причастных к нему и, стало быть, несущих за него ответственность, прежде всего перед собой, и воспринимавших его разоблачение как личную экзистенциальную и интеллектуальную проблему.
Можно было, конечно, строить из себя очень проницательных и «много раньше» все в себе «разоблачивших», но проблема-то от этого не снималась, а скорее даже усугублялась. В 1956 году (XX съезд КПСС) мне было 12 лет. Но, слушая, как это событие эмоционально обсуждали (в моем присутствии) мой отец и старший брат, окончивший философский факультет в 1954-м, я приобщался к тому, что переживали тогда они. Разговоры на эту тему вели при мне и приходившие к нам сокурсники моего брата. Среди них были, кстати, ставшие позднее известными в философском сообществе П. Рогачев, Л. Скворцов, Маирбек Хадиков... И я думаю, именно в такого рода переживаниях и размышлениях об этом событии формировалось мироощущение той части сообщества философов, к которому я смог приобщиться через несколько лет, уже в качестве студента философского факультета МГУ. А возраст здесь не столь уж важен. В это поколение входили и 40-летние (многие из которых воевали — А. Зиновьев, Э. Ильенков, В. Келле), и те, кто в 1954-1960 годах были выпускниками философского факультета — Б. Грязнов, Е. Никитин, Н. Трубников, Нелли и Володя Мудрагеи, Вадим Межуев, ну, и мой круг, близкий по возрасту, учившийся в начале 60-х годов. (Прошу меня простить, но, по понятным причинам, я называю в этом, так сказать, поколенческом списке имена лишь уже ушедших людей, и то далеко не всех.)
Конечно же, общественно-политические потрясения середины пятидесятых затронули каждого из них по-своему и с разной интенсивностью — в зависимости и от личного возрастного опыта, и от условий жизни, и от непосредственного окружения и пр., и пр. Но в их философской реакции на эти события выкристаллизовывалось и нечто общее, что я и считаю важнейшей особенностью философского шестидесятничества (да и всего гуманитарного поколения шестидесятников). Это было сознание причастности к тому, что происходило в годы, предшествовавшие разоблачению «культа», и настоятельная внутренняя потребность критически осмыслить и тем самым преодолеть свое прошлое «бытие и сознание», критически преодолеть в себе прошлое и, с этой точки зрения, философски осмысливать наличную реальность.
Мое поколение шестидесятых


Б. И. ПРУЖИНИН
480 Это была внутренняя потребность в новой переосмысленной (отрефлектированной) самоидентификации, вызванная жесткими внешними обстоятельствами. Эффект ее — поколение, которому мы обязаны фактическим восстановлением отечественной философии именно как философии.
Я до сих пор помню, как из переживания домашних бесед на темы недавнего прошлого у меня, подростка, рождалось тревожащее ощущение причастности к прошлой, «досъездовской», во многом «неправильной» жизни. Как позднее, уже в студенческие годы возникало желание разобраться, понять и переосмыслить свои тогдашние представления о мире. Конечно, все эти ощущения и желания были тогда у меня именно ощущениями и желаниями, но ощущениями острыми, затрагивающими мое я. Так формировалось мое личное самосознание. Но я думаю, что нечто подобное, так или иначе, переживали все шестидесятники. И я полагаю, что именно внутренняя, личная причастность негативным аспектам прошлого, порождающая стремление осмыслить его в себе и не позволять больше манипулировать собой, придавала оригинальность и самостоятельность философским поискам шестидесятников. Их личный, экзистенциально окрашенный уникальный опыт критического самоосознания жестко вводил оценку самостоятельности в их профессиональную работу и позволял сознательно противостоять попыткам навязать им идеологически приукрашенные философские убеждения. А ведь личная духовная самостоятельность и есть изначальное условие действительно философских поисков смысла жизни, смысла бытия.
К прошлому шестидесятники обращались, чтобы не дать обмануть прежде всего самих себя. И эта экзистенциально окрашенная установка создавала «дистанцию» по отношению к окружающей реальности (кстати, по-настоящему «социальную»). Она ложилась в основание осмысленной «остраненности», которая, собственно, и придавала философичность, оригинальность и глубину размышлениям шестидесятников о мире, о познании, об обществе. Позднее, работая в Институте философии в 70-80-е годы, я имел возможность наблюдать, как эта внутренняя ответственность за собственное прошлое, заставлявшая шестидесятников возвращаться к нему и критически переосмысливать его идейное наполнение, реализовывалась в их философских работах. Конечно же, реализовывалась у каждого очень по-разному и на разном идейном материале. Внутри вполне современной тогда социально-политической тематики она проступала в форме прямой критики этого прошлого, а в контексте исследований научного познания — в виде деидеологизации тогдашних гносеологических установок. У шестидесятников старшей возрастной группы эти особенности их философских поисков представали тогда очевидным образом. Скажем, в творчестве Э. В. Ильенкова они представали в виде обращения к ранним рукописям Маркса, что воплощалось в критическом переосмыслении диалектической логики. У А. А. Зиновьева эта глубинная потребность критически осмыслить прошлое представала в его сложных идейных траекториях — он тоже сначала попытался разработать новый вариант диалектической логики, потом несколько раз демонстративно менял сферы интересов


481
и, в конце концов, вновь вернулся к критическому переосмыслению коммунистической доктрины. В работах В. Ж. Келле, а позднее В. М. Межуева эта, по сути, экзистенциальная установка последовательно развертывалась в попытках акцентировать научные элементы исторического материализма, причем вопреки откровенному идеологическому давлению.
Что же касается нас, так сказать, поздних шестидесятников, то установка, возвращавшая нас к прошлому при разработке вполне современной проблематики, проступала (и проступает до сих пор), прежде всего, в стремлении предельно деидеологизировать то, что мы пытаемся делать в философии. Замечу, я отдаю себе отчет в том, что элемент идеологичности неизбежен в любых философских размышлениях, в том числе и демонстративно аидеологических, но живущий во мне комплекс социальной вины за мою прошлую «наивность» заставляет меня целенаправленно выявлять и критически осмысливать элементы даже самых гуманистических идеологий. И еще напомню. Я пишу о себе и о том, как я понимаю людей, олицетворяющих для меня поколение шестидесятников. Возможно, некоторые из них усомнятся в моей реконструкции, построенной на комплексе социальной вины и личного самоочищения. Ну, что же. Я так вижу шестидесятничество. И для этого у меня есть некоторые основания.
В философию меня привел мой старший брат Семён. Он пытался сделать коммунистическую идеологию научной. Я с интересом наблюдал за этими попытками, но выбрал я для себя (прекрасно отдавая себе отчет, почему я это сделал) специализацию — философские проблемы биологии. Однако шестидесятническое самосознание и в этой области вновь и вновь ориентировало меня. Я и сегодня помню юбилейные чествования одного из профессоров биофака, который вместо ответной речи почти час читал список репрессированных биологов. После чего я занялся изучением материалов сессии ВАСХНИЛ 1948 года. Я хотел понять истоки лысенковщины (к которой меня приучали на уроках биологии в школе). Личная ответственность за прошлое перед собой стимулировала мое желание осмысливать окружающую меня реальность общественной жизни через ее соотнесение с прошлым страны и той сферы деятельности, которую я выбирал.
Ведь разоблаченный «культ» коснулся и моей семьи. Я и сегодня в подробностях помню, как я однажды (по случаю) узнал о муже моей тети, который приехал из Америки строить социализм и пропал в ГУЛАГе, о дяде, прошедшем через «ежовщину» и лишившемся из-за пыток ноги, о деле врачей (в родне были врачи, кстати, воевавшие)... А когда я в 15 лет стал работать на заводе, мой старший «коллега» по фрезерному станку рассказывал мне, как он в 13 лет попал в ГУЛАГ и провел там годы. И все эти свидетельства, повторю, я впитывал на фоне эмоциональных комментариев рассказчиков о той жизни, к которой я ведь тоже был причастен, пусть и не долго, но вполне благополучно. Для меня было важно понять, как они все это понимали. На одном из семинаров, кажется, курсе на четвертом, я умудрился вынести на обсуждение вопрос: чем отличалась нацистская идеология от коммунистической. Тогда до ответа мы не дорассуждались. Отличия эти,
Мое поколение шестидесятых


Б. И.ПРУЖИНИН
482 принципиальные кстати, прояснил для меня много лет спустя шестидесятник Г. С. Померанц и тем самым внес деидеологизирующую дистанцию в мои взгляды. Он обратил мое внимание на то, что мечта людей об устройстве общества, где все счастливы и в социальном и в материальном плане, неискоренима во все времена и при любом устройстве общества. Причем само присутствие этой мечты об Утопии в жизни общества реально «смягчает» эту жизнь, заставляя власть хоть как-то считаться с потребностями людей. Однако при том условии «смягчает», когда благополучие подданных Утопии не строится на костях тех, кто по расовым, конфессиональным или каким другим аналогичным соображениям благополучия лишается. Я не хочу здесь углубляться в концептуальные различия и исторические судьбы национал-социалистической и просто социалистической идеи, но то, что в их основании лежат весьма различные утопии, я тогда понял.
В детстве я слушал военные рассказы моего двоюродного брата, боевые ордена которого я с восхищением и завистью тогда рассматривал. Желание разобраться, понять и преодолеть в себе, в своем сознании и своих философских опытах прошлое, перерастало в желание сохранить свое я, свою профессиональную идентичность, свою самостоятельность в понимании реальности. И я стремился трансформировать социальную вину за мою причастность негативному в объективность видения настоящего. Этому я учился у старших шестидесятников. Учился превращать идеологию в предмет размышлений, а не почитания, поношения или веры. Такое умение дистанцироваться необходимо, кстати, всем гуманитариям-ученым, если они не хотят превращаться в идеологов различной ориентации.
Я думаю, нечто подобное моим переживаниям и создало философское поколение шестидесятников. Их выстраданная самостоятельность перерастала в интеллектуальную дистанцию по отношению к окружающей реальности. И эта дистанция позволяла им анализировать текущие процессы хоть в какой-то мере объективно — рефлексивно оценить свой взгляд и удерживать его вопреки всяким веяниям. Впрочем, замечу, дистанция между объектом и исследователем может возникать и по другим причинам. Я же говорю о «дистанцировании» шестидесятников. Их специфику создает присутствие личной, навеянной преодолением в себе прошлого, ответственностью в осмыслении реальности. Позднее 1970-е, а особенно перестроечные годы сделали эту «дистанцию» как бы само собой разумеющейся позицией, что «позволило» перестроечному поколению легко, без экзистенциального напряжения вписываться в актуальные философские тренды. В результате в современном отечественном философском сообществе резко возрос аналитический философский профессионализм. Между прочим, история философии учит — прорваться к смыслу реальности невозможно без экзистенциально мотивированного желания.
Мне представляется, именно в личной экзистенциальной напряженности шестидесятников причина того, что это поколение философов позволяет нам и сегодня не стыдиться русской философии советского периода. Я просто перечислю некоторые имена близких мне, но уже ушедших философов, помимо тех,


483
о ком я уже говорил, — Лев Борисович Баженов, Мераб Константинович Мамардашвили, Регина Семёновна Карпинская, Владимир Иванович Смирнов, Вячеслав Семёнович Стёпин, Сергей Сергеевич Хоружий, Владимир Сергеевич Швырев. Взгляды этих людей формировались в шестидесятых.
И еще одну поколенческую тему я хочу затронуть — тему личного в профессиональном философском общении шестидесятников. Я уже писал об этом, когда вспоминал на страницах «Вопросов философии» о своей работе в секторе теории познания. Я очень хорошо помню свое впечатление от заседания сектора, на котором я впервые присутствовал. Заседание вел Владислав Александрович Лекторский. Тему обсуждения не помню, но стиль профессионального общения меня просто поразил. Конечно, я и прежде бывал на коллективных обсуждениях, но в данном случае я видел нечто непривычное. Очень разные по своему темпераменту люди, придерживающиеся зачастую прямо противоположных взглядов на предмет обсуждения и тем более на перспективы его концептуального осмысления, вникали в суть дискуссии вместе. Подчеркиваю — не корректно обменивались мнениями о предмете дискуссии, но именно вникали вместе. Их волновал прежде всего философский смысл обсуждаемой проблемы, и потому ее противоположные трактовки воспринимались как необходимое условие для осмысления сути дела. При этом наличие иного, даже противоположного взгляда воспринималось каждым участником обсуждения как условие совершенствования собственного понимания. Я увидел подлинную коллаборацию.
Конечно, я далеко не сразу тогда понял, что именно такого рода совместность размышления, именно «разговор» является условием превращения абстрактного теоретического спора в плодотворную философскую дискуссию. Поначалу я даже не мог понять, каким образом доводы Швырева и Ильенкова, Трубникова и Батищева на моих глазах образуют некоторое единое смысловое поле, в котором каждый из них находил собственную смысловую реальность и где личные претензии на владение истиной отступали на фоне желания понять нечто очень важное. При этом обсуждения бывали достаточно жесткими. Но тот внутренний опыт переосмысления себя, характерный для шестидесятников, позволял сохранять дистанцию, о которой я говорил выше, и по отношению к себе, и по отношению к оппонентам, и по отношению к предмету разговора. Так совместными усилиями отыскивались очень важные вопросы, значимость которых превалирует над личными амбициями. Причем вопросы эти относились и к профессиональной работе, и к личной гражданской позиции шестидесятников.
Конечно, был и еще один фактор, способствовавший совместной, основанной на взаимопонимании, работе. Достаточно жесткая официальная атмосфера, установившаяся уже к концу 60-х, заставляла быть весьма внимательными в оценках отличных взглядов и выборе тех, с кем можно было всерьез обсуждать волнующие вопросы. Конечно же, тогда установился уже далеко не репрессивный режим, но административное давление было вполне ощутимым. (Я присутствовал на собрании философского факультета МГУ, где демонстративно отстраняли
Мое поколение шестидесятых


Б. И. ПРУЖИНИН
484 от преподавания Пиаму Павловну Гайденко, позднее я был в курсе того, как разгоняли отдел В. Ж. Келле, и, естественно, я в деталях знал о об административных шагах, направленных на разгон сектора теории познания.) Но вместе с тем такая атмосфера заставляла хорошо обдумывать сказанное в дискуссиях и корректно формулировать профессиональные оценки взглядов коллег. Я, конечно, мог прямо брякнуть Льву Баженову, что он позитивист и крайний сциентист (с чем он, кстати, с гордостью соглашался), но происходило это в дискуссиях, возникавших на берегах бурных рек уральского приполярья.
На самом деле взгляды Баженова были куда сложнее и интереснее, чем уходящий тогда позитивизм и идеологизированный сциентизм (как, впрочем, и антисциентизм). Но, во всяком случае, заявить такое в публикации или на официальном мероприятии мне и в голову не приходило. Наверное, это в чем-то мешало профессиональной работе философского сообщества и сказывалось на внятности публикаций. Я, к примеру, с завистью читал жесткие дискуссии, которые в то время разворачивались в «западной» философии науки. Но не столь давняя история отечественной философии кое-чему учила поколение шестидесятников. И, между прочим, позволяла критически обсуждать зарубежную философию, сохраняя при этом дистанцию, т.е. не растворяться в ней бесследно, не терять собственный взгляд и связь с отечественными философскими традициями. Стилистика «дискуссий» 20-50-х годов и их рецидивы в 60-70-е вызывали отвращение. Что же касается дискуссий внутри сообщества, то шестидесятники хорошо понимали, с кем можно обсуждать волнующие интересные сюжеты, а с кем — ни в коем случае.
Я думаю, что и в контексте общения решающую роль в философской деятельности шестидесятников играла их собственная личностная составляющая, личный опыт самоидентификации. Исследователи, весьма основательно продумывающие собственные философские позиции, видели цель интеллектуальной работы отнюдь не в том, чтобы утвердиться. Их целью был поиск фундаментальных смысложизненных вопросов, позволяющих видеть мир таким, какой он есть, и не позволявших закостенеть собственной индивидуальности. Этого закостенения они боялись более всего. И потому шестидесятники считали нужным обязательно поделиться только что найденной, еще не до конца определившейся мыслью и демонстрировали готовность услышать суждения других ищущих людей — услышать их в дискуссиях, в разговорах, в свободном общении (скажем, на лестничной клетке пятого этажа института, где дозволялось курить). Вообще же формы общения философов моего поколения были очень разными, но в любом случае вся профессиональная философская работа над волнующими сюжетами шла в непрерывном личном общении — от заседаний сектора (вполне официальных, с обязательным протоколированием сказанного) до вольных разговоров в «Стекляшке».
Здесь я позволю себе одно небольшое, поясняющее для нынешних читателей этих поколенческих рассуждений, отступление. Напротив Института философии, на другой стороне Волхонки находилось кафе, которое мы ласково называли


Мое поколение шестидесятых
«Стекляшка». Вот там наше общение бывало весьма личным. Туда приходили 485 и остро (не без стимулирующего воздействия спиртного) дискутировали по поводу весьма актуальных проблем сотрудники академических институтов — философии, экономики, русского языка. Но и здесь, повторю, шестидесятники были аккуратными в своих дискуссиях. Что касается близкого личного общения, то я был принят в компанию, которую описала Нелли Мудрагей1. Она называла нашу компанию «карассом» — Трубников, Никитин, Нелли и Володя Мудрагей. До эмиграции в наш «карасе» входил Б. Дынин. Интересы и позиции философские наши были очень разные, но наше общение было внутренней потребностью, у которой было и очень важное профессиональное измерение. На сей день из нашего шестидесятнического карасса остались только мы с Борисом Дыниным.
Я до сих пор помню яркие эпизоды разговоров, возникавших на звенигородских конференциях. Помню атмосферу общения. Приезжали А. Ф. Зотов, Б. С. Грязнов, Л. М. Косарева, М. К. Мамардашвили, С. Б. Крымский, Н. И. Кузнецова, М. А. Розов и др. Участвовали аспиранты из других секторов института, участвовали сотрудники ИИЕТа. Это был разговор очень разных людей, стремящихся осмыслить реальность познания. И именно это стремление образовывало поле их общих дискуссий — проблемное поле философской теории познания. Слушали друг друга, чтобы спорить, и спорили, чтобы понимать друг друга. Концептуально-техническая, так сказать, сторона разработки соответствующей проблематики, которую каждый представлял по-своему, не заслоняла общую смысловую заданность совместной деятельности. А сколько «круглых столов» по самым дискуссионным проблемам современности проходили в «Вопросах философии» в конце 60-х — первой половине 70-х!
Шестидесятники не боялись, что у них «украдут» высказанную мысль. Опыт личного становления убеждал их в том, что сделать «украденную», чужую мысль основой дальнейшего философского движения невозможно. Только тогда возникает движущий мысль интерес, о котором писал Я. Э. Голосовкер (я рискну отнести его тоже к шестидесятникам): «“Интересное” как диалектически интересное: т.е. интересное, в котором заключено и мое влечение, и самый предмет (объективно интересное), и мое отношение к предмету (субъективно интересное), и всё вместе взятое как единство, как одно целое: это и есть... монотриада интересного»1 2.
Современное науковедение, кажется, ставит это убеждение под сомнение. Но тогда шестидесятникам было очевидно: мысль живет только в личности, ее порождающей, и усвоить эту мысль можно, лишь общаясь с этой личностью. Причем сказанное относится не только к присутствующим личностям. Приведу
1 См.: Мудрагей Н. С. Membra sumus corporis, или Наш карасе по Воннегуту И Культурноисторическая эпистемология: проблемы и перспективы. К 70-летию Бориса Исаевича Пружинина / Отв. ред.-сост. Н. С. Автономова, Т. Г. Щедрина. М.: Политическая энциклопедия, 2014. С. 443-450.
2 Голосовкер Я. Э. Избранное. Логика мифа. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2010.
С. 213.


Б. И. ПРУЖИНИН
486 цитату человека, который точно стал бы шестидесятником. Выдающийся математик, основатель Московской математической школы Н. Н. Лузин писал:
Когда я, сибиряк из города Томска, впервые попал в недра большой школы, у меня создалось странное ощущение. О носителях прославленных имен говорили в таком тоне, как будто бы к ним можно было пойти на чашку чая, хотя уже столетие или два столетия, как они умерли. Их идеи, их образы, их манера мыслить буквально висели в воздухе, и для меня само время стало исчезать. Я переставал порою понимать, идет ли речь о лице, который еще читает лекции, или он, человек блестящих имен, давно отошел. Грань времени стерлась, и я, через посредство живых, вступил в столь же живое общение с отошедшими3.
Так общались и философские шестидесятники, которых я знал. И мне представляется, что сегодня важно подчеркнуть именно эту сторону их работы. В условиях, когда темпы и масштабы философской деятельности приобретают характер поточного производства, важно вспомнить и акцентировать именно эту ориентированность шестидесятников на личное общение.
Литература
Голосовкер Я. Э. Избранное. Логика мифа. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2010.
Достоинство знания как проблема современной эпистемологии. Материалы круглого стола / Т. Г. Щедрина, Н. С. Автономова, В. А. Лекторский, Л. А. Микешина, И. Н. Грифцова, Г. Б. Сорина, В. Н. Князева, В. А. Бажанов, П. А. Ольхов, В. Н. Порус,
B. Л. Махлин, И. Т. Касавин, В. П. Филатов И Вопросы философии. 2016. №8.
C. 20-56.
Культурно-историческое сознание ученых-гуманитариев в контексте современных тенденций в науке: опыт федеральных университетов. Материалы круглого стола — онлайн-конференции И Вопросы философии. 2015. № 11. С. 5-37.
Методологические проблемы публикации философских текстов. Материалы круглого стола / Н. С. Автономова, В. В. Янцен, Е. В. Пастернак и др. И Вопросы философии. 2016. №3. С. 5-50.
Мудрагей Н. С. Membra sumus corporis, или Наш карасе по Воннегуту И Культурноисторическая эпистемология: проблемы и перспективы. К 70-летию Бориса Исаевича Пружинина / Отв. ред.-сост. Н. С. Автономова, Т. Г. Щедрина. М.: Политическая энциклопедия, 2014. С. 443-450.
Письмо-исповедь академика Николая Николаевича Лузина И Русская наука в биографических очерках. СПб., 2003.
Пружинин Б. И. «Достоинство знания»: современные методологические проблемы гуманитарной науки в контексте традиции «положительной философии» в Рос-
Письмо-исповедь академика Николая Николаевича Лузина И Русская наука в биографических очерках. СПб., 2003. С. 404.


487
сии И Наука и социальная картина мира. К 80-летию академика В. С. Стёпина / Под ред. В. И. Аршинова, И. Т. Касавина. М.: Альфа-М, 2014. С. 674-686.
Пружинин Б. И. Знание как ценность (Этюд по культурно-исторической эпистемологии) // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2014. №1. С. 142-147.
Пружинин Б. И Философия России сегодня: тенденции и перспективы И Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2014. № 3. С. 6-12. Пружинин Б. И. Сектор теории познания как тип философского общения, или О роли знания в культуре // Вопросы философии. 2018. № 10. С. 13-19.
Пружинин Б. И. Наука как профессия и как феномен культуры // Вопросы философии. 2019. №8. С. 5-9.
Пружинин Б. И. Общение как фундаментальная проблема методологии социальнофилософских исследований И Вопросы философии. 2019. № 1. С. 51-55.
Современные тенденции развития эпистемологии. Материалы круглого стола / В. А. Лекторский, Н. С. Автономова, Д. И. Дубровский, Ж. К. Загидуллин, Д. В. Иванов, И. Т. Касавин, А. В. Катунин, Н. И. Кузнецова, Г. Д. Левин, С. В. Пирожкова, В. Н. Порус, Б. И. Пружинин, Н. М. Смирнова, Е. О. Труфанова, Е. Л. Черткова, В. П. Филатов // Вопросы философии. 2018. № 10. С. 31-66.
Топосы философии Наталии Автономовой. К юбилею. М.: РОССПЭН, 2015.
Философия России первой половины XX века. Конференция — круглый стол / В. А. Лекторский, Л. А. Микешина, А. И. Алешин, В. А. Бажанов, А. А. Ермичёв, В. К. Кантор, Ф. Лесур, Ю. Б. Мелих, С. С. Хоружий, А. В. Черняев, Т. Г. Щедрина, П. Г. Щедровицкий // Вопросы философии. 2014. №7. С. 3-38.
Философская проза Николая Трубникова И Философия и литература: философия в литературе, литература в философии. Материалы конференции. иКЬ: http://mirnas.ru/Filosofskaya_proza_Nikolaya_Trubnikova
Мое поколение шестидесятых


ГЛАВА IV
ФИЛОСОФСКОЕ ПОКОЛЕНИЕ
1970-1980-х годов


Александр Львович ДОБРОХОТОВ — доктор философских наук, ординарный профессор Школы культурологии факультета гуманитарных наук НИУ «Высшая школа экономики»
«Рожденные в года глухие...»
В статье на фоне судьбы поколения, чье акме совпало с 70-90-ми гг., идет речь о возможности связать распавшиеся времена даже тогда, когда «на разрыв» работала машина мощной и, как тогда казалось многим, вечной империи. Особенности «философского поколения» последней трети XX в. освещаются в контексте личного опыта автора, культурной характеристики позднесоветской эпохи, функционирования культурных институтов, диалога и взаимодействия поколений. Характерной чертой этого поколения видится доминанта истории философии, под эгидой которой зачастую шли процессы осмысления острых проблем современности. Утверждается, что межпоколенческий диалог может состояться даже в созданных государственной идеологической политикой условиях целенаправленной изоляции индивидуумов и групп как друг от друга, так и от современной международной общественности. Особое внимание уделяется феномену «культурологии»: науке, которая была, с одной стороны, искусственным продуктом «перестройки», но с другой — результатом плодотворных попыток преодолеть выпадение из мировой культуры, интегрировать накопленное в предыдущих эпохах гуманитарное знание в некую целостность. В зеркале культурологии отразилась вся динамика поколений конца XX в.
Ключевые слова: динамика поколений, межпоколенческий диалог, позднесоветская эпоха, рождение культурологии, книги и люди 70-90-х гг.
Что такое — поколение в культуре? Правомерно ли говорить о «философском поколении»? Пожалуй, неправомерно. Поколение людей, чья профессия — философия, это не слишком показательное социальное явление. Настоящее «философское


А. Л. ДОБРОХОТОВ
492 поколение» — это призванные и востребованные временем мыслители. Но такое бывает редко. Перечислить эти поколения не составляет труда: плюс-минус 200 лет в трех версиях — в античности, средневековье и модернитете. В России — примерно 70 лет от Вл. Соловьева до «философского парохода» (1922). Анализировать морфологию этих поколений действительно интересно.
Но вообще понятие поколения для культурологии довольно важный инструмент. Дело в том, что здесь совпадает ритм природного развития индивидуума и чередование волн развития культурной эпохи. Культура — это информационный процесс, и она как бы стремится использовать самые информационно эффективные состояния общества. Таков, в частности, диалог поколений. Формирование личности подростка и молодого человека предполагает критическое отношение к действительности; это период конфликта, скепсиса, ориентации в мире, своего рода перезагрузки традиций, и культура пользуется этой экзистенциальной энергией молодости для того, чтобы решить назревшие проблемы. Но чтобы поколение стало значимым, необходима активность того, что Тойнби (Arnold Joseph Toynbee) назвал системой «Вызов — Ответ» (challenge and response). Может длиться череда «молчащих» поколений, и может появиться поколение, которое становится исторически значимым, если оно получило вызов истории. В 90-е гг. была популярна теория Штрауса (William Strauss) и Хау (Neil Howe), описывающая повторяющиеся циклы поколений в истории США. При всей ее яркости и остроумии, она изображала взлеты и упадки творческой энергии поколения так, словно они проходили с фатальностью смены времен года. Однако у культуры нет такой детерминации, как у природы. Культура создает своего рода символическую среду со своим определенным ландшафтом, со своими — если угодно — «полями», в которых действуют силовые линии, но сказать этим силам «да» или «нет» может только субъект воли (в том числе и коллективный — такой, как поколение). Поэтому не стоит искать автоматизм в динамике поколений.
В концепте поколения соединяются факторы личного возраста и диалога возрастных групп. Причем «поколение» это не только конфликт отцов и детей. На самом деле это диалог дедов, отцов и детей. Типична ситуация, при которой дети конфликтуют с отцами, но обретают солидарность с дедами. И это «рифмуется» с устройством смены эпох, в котором видна культурно-информационная мудрость истории. Дело в том, что состояние конфликта позволяет обозначить экстремумы — предельно далеко отстоящие друг от друга точки мировоззрений, идеалов, ценностей; и неслучайным образом оказывается что от идеала вчерашнего дня эпоха отталкивается, но идеалы позавчерашние оказываются ближе. Так чередование эпох позволяет сохранять связность сюжета и в то же время обозначить крайние точки колебания исторического маятника, а результате — находить ту самую золотую середину, которая, по Аристотелю, является искомой нормой и целью. Важно, чтобы поколение ощутило призвание, миссию, и тогда оно становится осью, вокруг которой кристаллизуются разные возрастные группы. Так, в 1968 г. молодежь притянула к себе — как магнит — не только близких по возрасту


493
интеллектуалов, но и таких «стариков», как Маркузе (Herbert Marcuse). Энергетика поколения в этих случаях бывает столь сильной, что она плодотворно проявляет себя в разных эпохах, как это было с поколением Французской революции или с нашими «шестидесятниками», которые и в девяностые зачастую оказывались профессиональным ядром инноваций.
Если сделать предметом рефлексии мое вхождение в «философское поколение», то выглядеть это будет примерно так. В школе я интересовался в основном литературой, много читал. Естественные для подростков мировоззренческие вопросы существовали как-то отдельно. Но в девятом классе я открыл для себя книги по философии и увлекся. К 1964 г. вышло три тома «Философской энциклопедии». Уже тогда она была затронута духом времени, не совсем совпадала с казенной идеологией. (А два тома, вышедшие после 1967 г., в ряде статей и вовсе были прорывом в альтернативность.) Листая эту энциклопедию, я сообразил: это то, что мне нужно. Попадавшиеся книги были довольно случайные, потому что это была библиотека военной части. Но были любопытные вещи: книги по индийской философии, Руссо; заглянул и в Энгельса. Последние школьные 2,5 года я жил в Германии, по месту военной службы отца, и — скажем с улыбкой — философские флюиды должны были в меня проникнуть. Как бы там ни было, я поступил на философский факультет МГУ и до сегодняшнего дня так и занимаюсь философией. О книгах надо сказать особо. Мой читательский опыт — с пяти лет до сегодняшних семидесяти — это 65 лет интенсивного чтения, поэтому трудно выделить какие-то эпохи или главные книги. Круг чтения у всех детей советского времени был примерно одинаковым — это в первую очередь приключения, путешествия, фантастика. Я читал довольно бессистемно и был ограничен фондами библиотек, поэтому мне в руки часто попадали книги взрослого круга чтения. Но в поздних классах начал читать и философию. Так, в библиотеке военной части я нашел «Индийскую философию» Радхакришнана, и она меня потрясла. В шестидесятые в моду вошел французский экзистенциальный стиль; их много переводили, потому что они были левые, друзья СССР. Со всякими экивоками и комментариями, но переводили. Поэтому современную философию можно было как-то извлекать из литературы. Но для меня лично русская литература всё-таки была главным источником философских идей. Например, Толстой и Чехов. Достоевский — намного позже. Наверное, мой тогдашний путь к философии можно так описать — через литературу. Но кого это может удивить? И сейчас, пожалуй, русская литература остается для всех возрастов преимущественным источником философской мудрости.
С темой поколений тесно связана тема «Учитель и ученик». Если и возможна оптимальная межпоколенческая трансляция культурного опыта, то это — ученичество, Lehrjahre. Для меня оно началось в Московском университете. Я попал в ту историческую волну, когда шестидесятники еще не были разогнаны, а контакты с Западом были более-менее спокойные, да и репрессий почти не было. Получалось, что можно было довольно уютно существовать в каких-то «пещерках».
«Рожденные в года глухие..


А. Л. ДОБРОХОТОВ
494 Собственно, они оказались «катакомбами» с весьма разветвленной сетью. И я попал на философский факультет, где были такие места. Это кафедра истории зарубежной философии — и по сей день одна из лучших кафедр на факультете. Я бы сказал, что это была аристократическая кафедра: там нельзя было работать, если ты не знал нескольких языков. Поэтому туда приходили не совсем случайные и преимущественно интересные люди. Там был такой цветник учителей, какого сейчас, наверное, и не может быть. В том числе люди, которых факультет приглашал читать спецкурсы. Их нельзя было взять в штат, потому что они были неортодоксальны, но можно было пригласить читать студентам курсы. Например, нам читал спецкурсы Мераб Константинович Мамардашвили: «Феноменологию духа» Гегеля в 1970 г. и «Экзистенциализм» в 1971-м — темы были не совсем обычные для того времени. И это, конечно, произвело на меня огромное впечатление. Надо учесть, что у него и стиль был особенный: стиль свободного разговора. Он писал не так блестяще, как преподавал. Он включал диктофон, набивал табаком трубку и начинал неспешно рассуждать. Для тех времен такой европейский стиль размышления был непривычен. Нашему поколению повезло, потому что на наших глазах Мамардашвили как бы «исполнял» философию: так сам он говорил. Это было очень интересно — невероятной интенсивности мысль, обращенная к ученикам. Правда, было трудно, потому что он не делал скидок для студентов. Потом — увы — у него был конфликт с руководством, и он ушел, но я до сих пор помню эти лекции. Позже у нас преподавал Александр Моисеевич Пятигорский. Он читал лекции по индийской философии — это тоже было потрясение. Мы даже плохо понимали, что он здешний, наш, московский: у него была смуглая восточная внешность, браслет на руке, глаз косил немножко. Он ходил в свитере, рассуждал об индийской духовности — мы были почти загипнотизированы. Нелли Васильевна Мотрошилова читала лекции и вела семинары —- тогда было активное начало ее преподавательской деятельности, и мы были ее первыми учениками. Она была и остается блестящим педагогом. Я думаю, что в то время почти все более-менее заметные мыслители Москвы так или иначе присутствовали на факультете. Это продолжалось до начала 70-х, когда режим стал более суровым. А нам повезло — мы попали в последние дни оттепели, когда можно было безнаказанно заниматься тем, что нам было интересно.
Сама кафедра истории зарубежной философии тоже была очень сильной. Ею тогда руководил Юрий Константинович Мельвиль, человек очень необычный. Внешне он был такой аристократический, западный, и он придерживался европейского стиля мышления. Не устарела его капитальная книга о Пирсе (Charles Sanders Peirce)1. Интересным было не столько его педагогическое мастерство, сколько сам тип личности. На сером советском фоне это производило впечатление. К тому же он был виртуозный администратор. Ю. К. Мельвиль был человеком известным и уважаемым в советских верхах, поэтому он так сумел отгородить
Мельвиль Ю. К. Чарлз Пирс и прагматизм. М.: Изд-во МГУ, 1968.


495
свою кафедру, что ему не мешали подбирать себе интересных сотрудников. Он умел их защитить и встроить в систему. До этого, кстати, кафедрой руководил Теодор Ильич Ойзерман. Интересно, что самые свои любопытные вещи он написал в годы перестройки. Он тоже был очень нетипичным персонажем эпохи. Вошел в советский истеблишмент очень высокого ранга, дружил с Косыгиным и был настроен на определенную модернизацию. Это был такой стиль «социализма с человеческим лицом». Не скажу, что здесь присутствовал либерализм, но профессионализм — безусловно.
На этой кафедре работали мои непосредственные учителя. Сначала я увлекся индийской, а потом античной философией. Античности меня учил Арсений Николаевич Чанышев — он меня вел со студенческих до аспирантских лет. Очень необычный был человек. Он уже стоял на грани диссидентства, общался с соответствующими кругами. Чанышев был поэт, писал стихи под псевдонимом Арсений Прохожий. И вообще, он был фигурой полубогемной, что тоже студентов привлекало. Внешне он был немножко похож на Эйнштейна — растрепанный, в свитере, поэт, участник всяких кружков необычных, большой донжуан. Он не столько непосредственно учил, сколько позволял заниматься своими делами. Помогал с литературой, конечно, советовал, что почитать. Хотя можно сказать, что прямое учительство тоже было, потому что — повторяю — шла еще и другая, параллельная жизнь. Одно дело — лекции, а другое дело — кружок студентов. Мы — нас человек пять было — собирались, Чанышев нас сажал вокруг себя, читал вслух «Метафизику» Аристотеля, комментировал, обсуждал ее с нами. И вот это было реальное образование. Я сейчас думаю, что надо бы поменьше поточных лекций читать, но побольше маленьких конкретных групп создавать, которые работают на определенную задачу. Тут важно, чтобы учеников был какой-то кворум — «не меньше числа граций, не больше числа муз». Это было бы оптимально. И вот этот семинар длился, наверное, года полтора. Он очень много дал мне, гораздо больше, чем многие лекции.
Хотя лекторы у нас были блестящие. Например, Василий Васильевич Соколов. Он читал нам очень интересные и темпераментные лекции. Соколов — человек с невероятной памятью. От 30-х гг. и Института красной профессуры до сегодняшнего дня он помнил всё: события, имена, отношения людей и т.д. (Стоит обратить внимание на его опубликованные воспоминания «Философские страдания и просветления...»2.) Соколов тоже «вываливался» из общей среды. Он не очень боялся идеологических начальников, с экрана телевизора мог сказать, что борьба идеализма и материализма — сомнительная схема. После этого разные лица несколько месяцев писали в «контору» докладные письма. И — кстати о поколениях — Соколов очень внимательно относился к молодежи: у него был редкий
«Рожденные в года глухие...»
Соколов В. В. Философские страдания и просветления в советской и постсоветской России. Воспоминания и мысли запоздалого современника. М.: Центр стратегической конъюнктуры, 2014.


А. Л. ДОБРОХОТОВ
496 талант находить молодые дарования и энергично их поддерживать. Совершенно восхитительным педагогом и лектором был Геннадий Георгиевич Майоров, тогда еще молодой ученый, который написал знаменитую книгу про Лейбница3.
Моя первая курсовая была про Марка Аврелия. До сих пор не могу понять, почему я ее писал у выдающегося индолога Владислава Сергеевича Костюченко. А вторая работа была по Упанишадам, по индийской философии, и ее я почему-то писал у античника Чанышева. Видимо, так просто распределили курсовые. Потом я увлекся Плотином, потом понял, что нет Плотина без Платона, потом понял, что Платона нет без досократиков — и тут застрял на Пармениде, от которого дальше обратное движение пошло. В общем, я все это время увлекался античной философией. И тут грех не сказать про второго моего учителя, неофициального. Ю. К. Мельвиль сделал так — и это был настоящий прорыв в образовании, — что можно было неофициально создавать языковые группы. Если студенты заинтересуются, например, арабской философией, то приглашают преподавателя арабского языка. Они учат с ним арабский и под его присмотром специализируются по арабской философии. Была группа арабского, испанского и китайского языков, откуда, между прочим, вышли мощные современные востоковеды. И получалось очень хорошо, потому что люди приходили туда не из формальных соображений, а увлекшись именно этим направлением. Кроме того, была группа греческого и латыни. Вести ее пригласили выпускника классической кафедры филологического факультета (тогда ею руководила Аза Алибековна ТахоГоди) молодого аспиранта Льва Абрамовича Финкельберга. Сначала это были занятия официальные, потом группа развалилась, потому что языки были трудные. Отсеялись почти все, и в конечном счете нас осталось только двое, я и Валерий Воробьев, известный ныне логик. Но мы продолжали работать у Финкельберга дома, в такой домашней атмосфере. Это были абсолютно бесплатные занятия, более того, нас еще и чаем с тортом угощали. И там мы действительно вгрызались в античную культуру. Сами понимаете, что язык нельзя изучать без культурного контекста: там была и литература, и философия. Сейчас он и его жена Рита уехали в Израиль, и там они — известные ученые. Лев Абрамович, насколько я понимаю, занимается досократиками, а Рита (Маргалит Финкельберг, Маг§а1й Ешке1Ьегд) — специалист по Гомеру, по архаической Греции, работы ее получили мировую известность. Если говорить об отношениях «учитель — ученик», то здесь они действительно были классическими.
После окончания университета я остался в аспирантуре, руководитель у меня был прежний, и все вроде бы шло по накатанному пути. Времена были трудные: я лет на десять застрял в должности ассистента. Пытался поехать на стажировку в ГДР, прошел все казенные круги оформления, но оказалось (вот неожиданность!), что беспартийному нельзя. К тому времени у меня уже расширился круг интересов — я преподавал немецкую классическую и античную философию, у меня был
3 Майоров Г. Г. Теоретическая философия Готфрида В. Лейбница. М.: Изд-во МГУ, 1973.


497
спецкурс по романтизму, по Хайдеггеру, Гераклиту. Но главная область интересов — это все-таки античная и немецкая классическая философия. Потом и русская философия Серебряного века добавилась.
Я описал три модуса учительства: приглашенные светила, мои преподаватели на кафедре истории зарубежной философии и параллельный домашний семинар Финкельберга. Но на самом деле советская система строго запрещала еще один возможный модус — это реальное создание гуманитарной научной школы. По моим наблюдениям, это отслеживалось и тут же пресекалось, потому что это уже был бы социальный субъект, не вписывающийся в систему. Разрешали существовать только каким-то кружкам — например, методологическим. Это не очень было опасно. Поэтому многие мои сверстники прошли через кружки типа кружка Щедровицкого. И таких кружков было немало. Я считаю, что в них люди тоже получали альтернативное образование. Я немножко в таком кружке тоже поучаствовал. Это был кружок нашего ровесника, Александра Васильевича Антонова. Он просто собрал людей, интересующихся русской философией и связанными с этим религиозными вопросами и т.д. Это был даже не кружок, а почти салон, который собирался у студентки (в будущем — профессора) из Литвы Гражины Миниотайте, тоже нашей ровесницы. Она была как бы хозяйкой салона, такая умная красивая дама, вокруг которой собирались интеллектуалы, рассуждавшие о философии. Но мотором всего этого был Антонов — человек сократического склада, который умел одним вопросом кого-то зажечь, кого-то сбить с толку. Сейчас он довольно крупный деятель старообрядческой церкви, известный в этих кругах человек. Для меня это тоже определенный тип образования был. Потому что я человек кабинетный, диалоги вообще не очень люблю, а этот кружок меня вбросил в атмосферу острых сократовских диалогов.
Отсутствие «школы» до некоторой степени возмещалось той самой «символической средой» поколения, о которой я говорил в самом начале. Театр на Таганке, «Новый мир», не слишком громкие кинопоказы и выставки, самиздат, «бардовская» песня... Все это интегрировало поколение в некое сообщество без единого мировоззрения, но с единым фондом идей, тем, конфликтов, цитат и т.п. Стоит особо упомянуть большую роль открытых лекций, возможность которых давали вузы и различные конференции. На таких лекциях я впервые услышал Алексея Федоровича Лосева и Сергея Сергеевича Аверинцева. Это было нечто большее, чем лекции; скорее — окно в другие миры. Влияние этих мыслителей не ослабевало и позже.
Вторая половина 1970-х — это, конечно, тоска. Да и заря перестройки тоже: там уже почти ничего не было, кроме болтовни. Но зато началась эра «культурологии». Каким факультет был тогда? Аспирантские годы, конечно, уже были скучнее, потому что кто-то уехал, кто-то ушел в подполье. Вторая волна ученичества для меня, уже вроде бы сложившегося ученого, неожиданно началась в 90-е гг. Произошло вот что: рухнул марксизм, и получилось, что свято место оказалось пусто. Я точно знаю, что верхушка Министерства образования этим была весьма
«Рожденные в года глухие. ..»


А. Л. ДОБРОХОТОВ
498 озабочена. Поняли, что эту лакуну надо заполнить какой-нибудь мировоззренческой дисциплиной. Но философия — это слишком сложно. Идеологические инстанции решили, что на этом месте должна быть культурология. Нужно было изобрести что-то такое гуманистическое, позволяющее мирно войти в семью народов — и придумали культурологию. Я немножко участвовал в этих организационных процессах. На Западе нет такой науки «культурологии» — там есть или культурная антропология, или история цивилизаций, или философия культуры. Но культурология — это наш продукт 90-х гг., это как бы мировоззренческая интегральная дисциплина. На Западе к нему до сих пор скептически относятся, считают, что это просто трансформировавшийся истмат-диамат, хотя это неверно. Я тогда попал в два интересных образовательных пространства. В МГУ на философском факультете была создана культурологическая кафедра, но она была в России, кажется, второй по счету. Первая, как ни странно, была создана в МВТУ им. Баумана. Тогда модной была идея несколько огуманитарить технические вузы, и в этом смысле самый мощный проект был в Физтехе. Я туда тоже попал и заведовал соответствующей кафедрой, наверное, лет семь. Тогдашний ректор — Николай Васильевич Карлов, человек большой гуманитарной эрудиции и, что называется, «государственного» мышления — загорелся идеей создать синтез гуманитарного и естественного образования; «перебросить мостик между полушариями мозга», как он выражался. Физтех — это такая гвардия, элита, куда отбирали студентов по всему Советскому Союзу. Карлов решил, что однобокое воспитание — это не просто плохо, но даже опасно: все-таки у этих людей в руках потом будет не только наука, но и оборонка. И он придумал довольно остроумную модель: создали факультет гуманитарных наук. Были приглашены люди, которые кое-что сделали в гуманитарных науках. На моих глазах студенты под их руководством учили древние языки, богословие, писали стихи, изучали историю музыки и семиотику кинематографа. И делали это всерьез. Преподаватели были блестящие, конечно. С помощью Карлова мы там собрали настоящий букет интеллектуалов.
Культурологическую кафедру захотели создать и на философском факультете МГУ Если говорить о настоящей выпускающей кафедре, то она была, пожалуй, первой в стране: кафедра истории и теории мировой культуры (ИТМК). Удивительно уже то, что ее главным создателем был студент второго курса Валерий Яковлевич Саврей. У него была идея, даже миссия: он решил, что должен собрать великих ученых вокруг проекта культурологии. Саврей увлекался гуманитарными науками, увидел, сколько в России таких разрозненных звезд, и попытался создать из них созвездие. Но самое удивительное, что он сделал это. Он лично пообщался со всеми учеными, увлек наше начальство своим замыслом. Невероятной энергии был этот молодой человек (он сейчас профессор в университете). Он даже с Раисой Максимовной Горбачевой поговорил и заручился ее поддержкой. Правда, очень помогали тогдашние декан Александр Владимирович Панин и замдекана Владимир Васильевич Миронов: им эта идея тоже понравилась. В. В. Миронов


499
и далее все долгие годы своего деканства всемерно поддерживал ИТМК. Ректор был совсем не против, он понял, что для университета это будет очень престижно. В начале 90-го это был просто лекторий, а с 1991 г. — уже самостоятельно работающая кафедра. Собралось невероятное созвездие: Вяч. Вс. Иванов, В. Н. Топоров, С. С. Аверинцев, Г. С. Кнабе, Е. М. Мелетинский, А. Я. Гуревич, М. Л. Гаспаров, Б. А. Успенский, Н. И. Толстой, Н. В. Брагинская, В. В. Бибихин, М. И. Свидерская, В. В. Вертоградова, В. Н. Романов и др. (всегда неловко прерывать такие перечни: заранее прошу коллег и учителей меня извинить). С 1991-го по 1993-й там была констелляция звезд международного масштаба. Характерно, что никаких межпоколенческих проблем не было. Напротив, возникла на короткое время как бы надвременная Касталия, «туннель» между 30-ми и 90-ми, в котором все друг другу были интересны и важны.
И конечно, я у них учился. Я тогда тоже перешел на эту кафедру и помогал в ее организации. Был создан свой журнал («Мировое древо»), шли формальные и неформальные семинары, проводились публичные лекции. Это был гуманитарный центр с мощнейшим духовным излучением. Потом, правда, этот формат изменился, потому что в 93-м Афанасьев «переманил» ядро группы ученых в РГГУ Им создали должные условия, и они дружно туда ушли. И вот, если говорить об учителях, то не только студенты, но и я тоже, — все мы увидели, что такое настоящие ученые, которые с вами общаются на равных, думают при вас и с вами. Характеры и темпераменты у них были разные, но не было никакого снобизма. Кафедра, получившая такой импульс, и сейчас успешно существует. И она — одна из лучших в стране.
Первый шаг, который необходимо было сделать, — наладить междисциплинарный диалог, что тоже было непросто. Но на самом деле ученые уже работали в таком режиме. В 60-70-е годы московская и тартуская школа семиотики двигались именно в этом направлении. Они уже протоптали своего рода тропинки от филологии и истории к математике, нейрофизиологии, космологии. Философия меньше всего там участвовала, но были люди философски подкованные, такие как В. Вс. Иванов, Г. С. Кнабе или С. С. Аверинцев. Поэтому первая стадия была фактически реализована уже до создания кафедры: было создано пространство междисциплинарной коммуникации.
Потом культурологию захлестнула волна популярности. Она заменила собой диамат в вузах, и преподавать ее, соответственно, стали бывшие преподаватели истории КПСС и т.п. В результате получилось, что настрогали множество книг — полки сейчас забиты учебниками по культурологии, которые невозможно читать, — и как-то в культурологии разочаровались. Ее потеснили более традиционные науки. Философия, например, в начале нулевых годов переживает какой-то реванш. И все-таки культурология состоялась как наука.
В формуле «учитель — ученик», о которой шла речь, оба элемента равноценны. Поэтому — несколько слов об учениках. Рискну признаться, я не был идеальным учителем. Мне было интересно читать лекции: их слушатели, надеюсь, могли
«Рожденные в года глухие. ..»


А. Л. ДОБРОХОТОВ
500 чему-то научиться. Но как научный руководитель, я предпочитал предоставлять
полную свободу ученикам, лишь ориентируя в литературе и помогая с редактурой текстов. Поэтому достижениями мои ученики обязаны своим собственным усилиям. Правда, мне везло на учеников, и поэтому «метод» обычно оправдывал себя. Стоит напомнить, что власти не любили, когда у гуманитариев формировалось что-то вроде научной школы; но полноценное ученичество возможно лишь в пространстве «школы» с ее преемством, традицией, авторитетом и дискуссиями. Поэтому я не могу составить список учеников и не уверен, что те, чьи имена я мог бы назвать, согласятся считать себя моими учениками. Как бы там ни было, меня очень радуют успехи бывших студентов. Упомяну лишь некоторых: создатель и руководитель современного формата философского факультета МГУ, серьезный исследователь и блестящий публицист В. В. Миронов; замечательные историки философии (и руководители подразделений МГУ) В. В. Васильев, А. А. Кротов, Д. А. Лунгина; знатоки немецкой философии, вошедшие в международную научную элиту, Н. С. Плотников, П. В. Резвых, И. А. Болдырев... С интересом слежу за успехами А. В. Хитрова. Замечу, что сравнительно молодое поколение учеников отличается широким спектром интересов и сфер деятельности. Иван Болдырев — философ, экономист, литературовед, переводчик. Арсений Хитров — философ, культуролог, социолог, киновед, публицист. Оба — социально активны. Что это — печать времени или склад личности? Это же замечаю у своих еще более молодых учеников в НИУ ВШЭ. Вот где для ответа нужна культурология поколений.
Еще один важный элемент в системе «учитель — ученик» — среда общения: это медиум, позволяющий (или мешающий) поколенческим отношениям быть культурно плодотворными. Об МГУ я уже говорил, но нельзя забыть и Институт философии РАН. Всегда активно сотрудничал с Институтом философии. Да и вряд ли могло быть по-другому: институт был тесно связан с философским факультетом и людьми, и профессиональными задачами. В Институте философии работали мои учителя; в секторе Н. В. Мотрошиловой я чувствовал себя не гостем, а членом сообщества; именно в Совете ИФАНа, в зале, где когда-то на голицынских балах танцевал Пушкин, я защищал докторскую. В 90-е даже собирался перейти в сектор А. А. Гусейнова: сейчас уже точно не скажу почему. Кажется, захотелось пожить без преподавательской нагрузки, что-то написать.
Духовная атмосфера — как и всякая атмосфера — это субстанция деликатная и изменчивая. Но если отважиться на сравнение, то заметно, что различия логично следуют из характера самих корпораций. Институт философии был и остается центром теоретических исследований, генератором главных текстов нашей современной философии. Так получилось, что в советские времена степень академической свободы была в ИФАНе чуть выше, чем в вузах, да и свободолюбивое поколение 60-х было лучше представлено. Поэтому там сложилась собственно философская атмосфера с ее неотъемлемыми особенностями: поиски, дискуссии, авторская самобытность, быстрый отклик на вызовы современности, некоторая фронда, если угодно. МГУ находилось под более плотной опекой властей,


«Рожденные в года глухие. .
и атмосфера казенного заведения была там достаточно густой. Но было и то, что 501 нельзя отнять у университета: удивительный креативный эффект встречи поколений, интересных друг другу, готовых учиться друг у друга. Энергия молодости пробивалась сквозь «асфальт» даже в худшие времена. Особенность же Вышки (НИУ ВШЭ, официально говоря) в том, что это было дитя больших перемен (и больших инвестиций), экспериментальный университет, осознающий свою миссию синтеза западных образовательных моделей и традиций российской интеллигенции. В свое время эта «алхимия» давала поразительные результаты: хороший пример — создание А. М. Руткевичем (кадровым сотрудником ИФРАНа) философского факультета, который быстро стал вровень с лучшими философскими центрами страны. Сейчас Вышка переживает некоторый кризис, и именно «атмосфера» стала одной из его жертв, но, надеюсь, что это не навсегда.
Можно ли обобщенно говорить об основных чертах моего философского поколения? Ответить на этот вопрос по существу — совсем не тривиальная задача. Финальной границы поколения еще — к счастью — нет. Но также не очень ясно, где провести во времени начальную границу? Возможно, 1968 г. Год, который для западной молодежи был карнавалом Мая, а для нас Августом, с его операцией «Дунай». Так оно дальше и пошло — в застой 70-х и 80-х. (Впрочем — post festum — и для западных ровесников похмелье было тяжелым.) 90-е, конечно, — это совсем другая эпоха. Но к тому времени мое поколение уже, как мне кажется, выдохлось, потеряло пассионарность.
Специфика его «проблемного поля» была, видимо, в доминанте истории философии. «Шестидесятники» не расставались с мечтой о марксизме «с человеческим лицом». Люди же «девяностых» уже могли напрямую подключиться и к западным дискурсам, и к отечественным социальным дискуссиям. Наше же поколение все эти проблемы пропускало через призму истории философии. Даже современная философия, которую положено было «критически» анализировать, рассматривалась тогда скорее в историко-философской оптике. При этом были неизбежны аберрации, но зато обреталась связь с мировой культурой, по которой ностальгически тосковали послевоенные поколения. По Блоку, рожденные в «глухие года» не должны помнить своего пути, но для нас парадоксальным образом именно память о путях мировой культуры стала спасительной почвой.
Мне «изнутри» представляется, что наше поколение было «lost generation». Но когда я читаю книги сверстников, то понимаю, что это все же не так: сделано немало. Скажем, был ведь В. Подорога с его неслучайной славой и влиянием. Международное признание получили наши востоковеды (среди которых было много философов) и логики. В 2017 г. вышла книга голландского исследователя Эверта ван дер Звейрде «Взгляд со стороны»4, в которой он дал панорамную картину позднесоветской и постсоветской философии. Оказалось, что назвать это время
Звейрде Э. ван дер. Взгляд со стороны на историю русской и советской философии. СПб.: Алетейя, 2017.


А. Л. ДОБРОХОТОВ
502 бесплодным и неинтересным никак нельзя. И все же для «включенного наблюдателя» стать судьей поколения непросто. Ведь для этого нужен именно «взгляд со стороны», а для него надо выйти из живой еще среды. Пусть время дает ответ на этот вопрос. Или же — другие поколения.
Литература
Звейрде Э. ван дер. Взгляд со стороны на историю русской и советской философии. СПб.: Алетейя, 2017.
Майоров Г. Г. Теоретическая философия Готфрида В. Лейбница. М.: Изд-во МГУ, 1973. Мельвиль Ю. К. Чарлз Пирс и прагматизм. М.: Изд-во МГУ, 1968.
Соколов В. В. Философские страдания и просветления в советской и постсоветской России. Воспоминания и мысли запоздалого современника. М.: Центр стратегической конъюнктуры, 2014.


Виктория Георгиевна ЛЫСЕНКО — доктор философских наук, руководитель сектора восточных философий Института философии РАН
«Человека никто не может освободить»
Человек может работать над свободой и в свободе только один. Человека никто не может освободить. Если его освобождали, то он вольноотпущенник, освобожденный раб. Он — холоп, которому дали передышку.
Александр Пятигорский
Автор размышляет о судьбе своего поколения — поколения выпускников философского факультета 1976 года, на фоне своей личной истории, пытаясь понять и объяснить, почему почти через 30 лет после крушения советской власти, после открытия чудовищной правды о ее преступлениях, после падения железного занавеса и освобождения от диктата «единственно правильной» идеологии люди разных поколений, жившие при «совке», и даже совсем молодые люди, родившиеся после распада СССР, ностальгируют по советскому строю? Как возможно: знать про ГУЛАГ и всё равно возводить памятники Сталину? Почему после опыта свободы и недолгого, но всё же опыта нормальной человеческой жизни опять приходится защищать свою свободу и человеческое достоинство? И как случилось, что страна не смогла воспользоваться уникальным шансом измениться и стать частью мира, а вернулась на рельсы изоляции и ксенофобии? Одной из важных причин случившегося автор считает превалирование в современной России социального инфантилизма, ставшего следствием генетического наследия крепостного рабства, и «дикого» индивидуализма, не сопряженного с осознанием ответственности перед «другими».


В. Г. ЛЫСЕНКО
504 Ключевые слова: философское поколение, философия советского периода, индийская философия, философский факультет МГУ, Институт философии.
«Философское поколение» объединяет людей не по их философским убеждениям, а по обстоятельствам, по условиям, в которых эти убеждения формировались. Речь идет о системе более-менее формальных параметров, которые могут вмещать в себя многообразные и даже полярные философские взгляды и самые разные философские личности. Неважно, философ ли ты «милостью божьей» по призванию или преподаватель философии, для которого вне профессиональной сферы, вне лекций и семинаров, статей и монографий философия не представляет никакой собственной ценности. Поколение — статистическая категория, в которой индивиды теряются из виду; из принадлежности ему личность никак не выводится. Если определять «философские поколения» по каким-то историческим вехам, то мы неизбежно придем к поколениям «оттепели», «застоя», «перестройки»: «шестидесятникам», «семидесятникам», «восьмидесятникам», поколениям девяностых, нулевых и далее.
Каждое из этих поколений формировалось в «своих» обстоятельствах, но это не значит, что именно те или иные «поколенческие» обстоятельства одинаково формировали философов. Кто-то выражал свое время, а кто-то выражал только себя и был абсолютно «неформатным» для своего времени именно потому, что через свою экзистенциальную позицию и свое мышление преодолевал эти обстоятельства. К какому поколению относятся Мераб Мамардашвили или Александр Пятигорский, получившие философское образование и сложившиеся как личности в пятидесятые-шестидесятые годы? Для Мераба жизнь в условиях советской власти, которую он ощущал как давление на свободу и достоинство человека, обладала «остротой бытия», позволяющей видеть «суть вещей», поэтому он не хотел эмигрировать, даже когда это стало возможным. Для Пятигорского советский опыт, похоже, не представлял никакой, даже отрицательной ценности. Говорить о влиянии на них внешних обстоятельств можно только в одном смысле — в смысле экзистенциальных вызовов как той крайней ситуации (как тюрьма у Сартра), в которой свобода выявляется в своем самом химически чистом виде. Я бы добавила к этому прекрасную иллюстрацию Грегори Дэвида Робертса, автора знаменитого романа «Шантарам», который, находясь в тюрьме, понял, что у него есть выбор: ненавидеть своих мучителей или не ненавидеть, и выбрал последнее. Это помогло ему выжить.
Не знаю, помогло ли бы это в ГУЛАГе, особенно в ситуации, пережитой и описанной Варламом Шаламовым, когда холод, голод, систематические унижения и издевательства просто дегуманизировали людей, делали их абсолютно апатичными, аморфными, безразличными даже к собственной жизни.
К чему я это говорю? К тому, что у каждого человека своя собственная конфигурация «поколенческих» факторов, которая к тому же в течение жизни может много раз меняться.


505
Главным водоразделом между поколениями мне представляется «советский» и «постсоветский» опыт. В советский период черты поколений шестидесятников, семидесятников и восьмидесятников сосуществовали в одном пространстве-времени и часто пересекались в одних и тех же индивидах. Что их объединяло? Назову только самое важное: необходимость так или иначе взаимодействовать с официальной, доминантной марскистско-ленинской идеологией; отсутствие доступа к источникам современной мировой философской мысли (они мало переводились на русский язык, а то, что переводилось, находилось в спецхране, куда надо было получать специальный допуск); обязательное требование критиковать и разоблачать «буржуазную сущность» западной философии1; неучастие на регулярной основе в мировой философской жизни (на международные конгрессы и конференции ездили в основном не специалисты, которых приглашали, а проверенные партийные товарищи и кураторы из КГБ); ограничение исследований лишь набором идеологически допустимых тем (нельзя было касаться религии, идеализма, буржуазных «прав человека» и т.п.); обязательная партийность для сотрудников вузов и академических институтов; коллективное осуждение и «проработка» инакомыслящих и т.д. Со всеми этими явлениями в большей или меньшей степени сталкивались все «советские» поколения. Мой собственный опыт, о котором я расскажу, это подтверждает.
Я не отношусь к людям, которые живут воспоминаниями, я существую только в оптике настоящего и себя прошлую ощущаю как другого человека, который ко мне сегодняшней имеет мало отношения. В этом я солидарна с буддийским учением о «не-я» (анатман), которое утверждает, что мы меняемся буквально каждое мгновение, оттого никакого неизменного, постоянного «я» не существует, есть только поток моментов нашего опыта, который мы конструируем как наше «я». Воспоминания для меня — это некое насилие над собственным сознанием из-за сложности представить прошлое, каким оно виделось с позиции того «я», которого больше нет.
Могу сразу сказать, что я никогда не ностальгировала по советской власти и даже всё хорошее, что было в моей советской жизни, не хотела бы перенести в свое «сегодня». Предпочитаю оставить это хорошее в том времени, которым оно было рождено. Я вышла из «советского поколения», но стала собой сегодняшней только благодаря крушению советской власти в 90-е годы. Если бы она продолжалась, у меня не было бы шанса (далее по списку): работать по специальности, и тем более в Институте философии (вершиной моей карьеры при советской
«Человека никто не может освободить»
Доходило до смешного: помню, как на одном из семинаров Института истории естествознания и техники философ из Пущина делал доклад о Башляре. Рассказав с большим энтузиазмом о взглядах Башляра, он в завершение произнес: «К сожалению, это все неправильно». «Почему же?» — спросили мы. Он ничего толком не смог ответить, пробормотав, что это буржуазная философия...


В. Г. ЛЫСЕНКО
506 власти была работа редактором в «Большой советской энциклопедии»), я никогда не побывала бы в Индии (меня туда не выпустили даже в турпоездку), не принимала бы участия в международной научной жизни, никогда не смогла бы путешествовать по всему миру (была «невыездной») и вообще не получила бы никакого представления о том, как живут люди за священными границами «одной шестой части суши». Могу сказать про себя с полной уверенностью: я — дитя развала СССР. Падение советской власти разрушило барьеры для моего нормального развития и как специалиста, и как личности.
«Нормальное развитие» состояло в движении через разные культурные миры, в открытии себя через другое. Впервые я осознала себя русской, когда пожила во Франции, человеком западной цивилизации, когда пожила в Индии. Однако в результате постоянного перемещения между разными культурами и цивилизациями я осознала себя космополитом. Когда во время одной из последних переписей населения девчонки-переписчицы спросили про национальность, я не задумываясь ответила: «космополит». Поразительно, они даже не знали значения этого слова (жили бы они в 50-е годы, то пришли бы в ужас от такого признания). Когда я объяснила, что это «человек мира», они хором воскликнули: «Это круто!» И тут я с ними совершенно согласна: я тоже так считаю и так чувствую!
За свою долгую жизнь я была свидетелем шести переломных эпох в истории нашей страны: (1) от «сталинизма» к «оттепели», (2) от «оттепели» к «застою», (3) от «застоя» к «перестройке», (4) от «перестройки» — к «крушению советской власти», (5) от ее крушения к попыткам построить современную демократическую страну, открытую миру (1990-2012), (6) постепенное установление авторитарного режима, а с 2014 года, после «Крымнаш», поворот к тоталитаризму, который мы сейчас и переживаем.
В первом классе кишиневской школы (это был 1961-й год) под диктовку учительницы я прямо в учебнике старательно вычеркивала имя Сталина, название Сталинград. Помню, как в Кишиневе демонтировали бюсты Сталина. Потом «развенчали» и Хрущева... Помню, как с прилавков исчез хлеб и перед булочными стояли огромные очереди. Это тоже связывали с Хрущевым, с его «волюнтаристским» стилем руководства. Родители пытались слушать нещадно заглушаемый «Голос Америки», чтобы иметь хоть какую-то информацию о том, что на самом деле произошло. Помню, как прерывающийся «Голос» рассказывал о танках на улицах Москвы, об аресте Хрущева. От этого стыла кровь, мир моего детства трещал по швам. Я почувствовала, что есть опасное знание, о котором лучше молчать.
«Оттепель» и «романтизм» шестидесятых застали меня в старших классах школы, когда я еще не была способна это оценить. Взрослая жизнь началась с «застоя» — цинизма и прагматизма семидесятых. Это был опыт моего поколения. «Оттепель» открыла для многих людей сферу частной жизни — любви, ревности, справедливости, честности и подлости. Это был опыт человеческих чувств вне


507
всякой идеологии, и многие со всем пылом юности ринулись переживать его вместе с героями фильмов «новой волны» советского кино. Однако «застой» и здесь поставил жирную точку, определив место для таких фильмов («Комиссар» Аскольдова, «Проверки на дорогах» Германа, фильмы Тарковского и др.) на пыльных полках спецхрана — «человеческое» не должно быть выше советской идеологии.
У социализма не может быть «человеческого лица»! Это доказали советские танки, раздавившие Пражскую весну 1968 года. В десятом классе моей кишиневской школы мне посчастливилось слушать замечательные лекции по литературе поэта Александра Бродского (не путать с Иосифом Бродским). У него дома на стене висела инсталляция: карта Чехословакии, над ней топор с изображением серпа и молота, а над топором фотография писающего мальчика...
Этот писающий мальчик, как я думаю сейчас, в каком-то смысле символизирует наше поколение. Мы не пытались изменить мир, не пытались бороться с режимом, не искали справедливости, не клали голову на плаху, мы, скорее, просто жили, принимая существующее примерно так, как принимают сегодня климатические изменения. С самого начала для многих из нас вопрос стоял именно так — приспособиться к порядку вещей, который мы застали уже сложившимся. Приспособление могло означать разные вещи, например партийную карьеру, академическую или университетскую карьеру. У меня же, и, думаю, не только у меня, приспособление вылилось в стремление найти «экологическую нишу», достаточно защищенную, например своей экзотикой, от бдительного идеологического ока, чтобы можно было свободно делать что-то «для души».
Индийской философией я заинтересовалась еще в школе, познакомившись с Упанишадами, практически повторив опыт Шопенгауэра. Случайно найденная в дедушкиной библиотеке книга — дореволюционная антология текстов по истории философии, составленная знаменитым немецким философом Виндельбандом, — открылась на страничке Упанишад. Я была совершенно околдована этим текстом, его простым и ясным посланием: «ты есть то», утверждавшим универсальность и единство духовной основы мира и моего собственного «я». Это был первый опыт трансценденции, преодоления обыденности, приоткрывший горизонт иного способа существования, наполненного живым духовным смыслом. Но тогда, как и великий немецкий философ, я не знала, что это были не «настоящие» Упанишады, а некая выжимка, прошедшая многократную обработку: перевод на латинский Анкетиля Дюперрона (1731-1805) вольного пересказа на персидском языке санскритского оригинала «Упнекхат» («упанишады» по-персидски), автором которого был могольский император Дара Шукох. Именно перевод Дюперрона Шопенгауэр назвал «самым большим утешением не только в своей жизни, но и в своей смерти». По его признанию, он вдохновлялся им при создании своей философии. Когда же вышел первый перевод Упанишад с языка оригинала — санскрита, Шопенгауэр не проявил к нему ни малейшего интереса. Ему важны были сами идеи, а не их историческое или культурное измерение.
«Человека никто не может освободить»


В. Г. ЛЫСЕНКО
508 У меня все сложилось прямо наоборот: интерес к универсальной духовной стороне, к рЬИозорЫа регепшз индийской культуры постепенно уступил место интересу к культурной и мыслительной специфике, к локальному, частному — всему, что составляет барьер в понимании Индии для европейского человека. Повторю вслед за моим французским коллегой Шарлем Маламудом (кстати, внешне очень похожим на Шопенгауэра): «В Индии меня интересует не ее мудрость, а ее безумие». Интерес к санскритским «духовным текстам», поначалу вдохновлявшим меня именно тем, что я могла извлечь из них лично для себя, как сейчас говорят, для личностного духовного роста, постепенно отошел на второй план. Я не стремилась «практиковать», искать учителя и т.п. Меня больше захватила интеллектуальная сторона вопроса, захотелось разобраться с историей идей, с историей проблем, особенно тех, которые я ощущала как недоступные моему пониманию, как вызов моим культурным стереотипам. Я не пыталась найти в индийских мыслителях единомышленников или свою собственную ипостась (как это делал Шопенгауэр, когда писал, что Будда выражал «его» идеи, и что до сих пор свойственно некоторым моим коллегам). Эти мыслители были мне интересны как совершенные незнакомцы, как инопланетяне. Мне захотелось вникнуть в их «внутреннюю» логику, а не придумывать ее по принципу «как бы я сама решила вопрос». Короче, не открывать в этих экзотических текстах «себя любимую», а ухватить «другого» именно в инаковости.
Реальный путь, который в конце концов привел меня в Индию, начался с поступления на философский факультет в 1971 году и с выбора кафедры истории зарубежной философии прямо на первом курсе. Мне импонировало то, что на этой кафедре акцент делался на изучение текстов, на знание иностранных языков (как минимум двух), что надо было пройти специальный отбор, и особенно то, что «история философии» признавалась самой трудной специализацией на философском факультете после логики. Через месяц после начала учебы наше кафедральное начальство (кафедрой тогда заведовал Юрий Константинович Мельвиль) вдобавок к трем важнейшим европейским языкам (английский, французский и немецкий) предложило на выбор еще три «экзотических» — санскрит, арабский и испанский. Мой выбор был предрешен: санскрит, и только санскрит! И это был выбор также и дела всей моей жизни. Я подумала, что такая специальность будет моей защитой от официальной идеологии, к которой у меня еще в школьные годы сложилось собственное непростое отношение.
Когда мне исполнилось 16 лет, мама поведала страшную историю нашей семьи, сосланной из Бессарабии в Среднюю Азию (где я, кстати, родилась), а мой латышский дядя, муж сестры моей мамы, — свою семейную драму: его маму на его глазах изнасиловали советские офицеры, после чего ее парализовало, а он на всю жизнь остался заикой. Я часто проводила летние каникулы в Риге и видела его маму: она издавала нечленораздельные звуки и передвигалась как механическая кукла. Это меня пугало, и я старалась избегать ее. После дядиного рассказа я преодолела страх и стала выказывать ей внимание. Помню, как она показала мне свои старые


509
фотографии, с которых на меня смотрела прекрасная девушка, элегантно одетая по моде тех лет. Трагедия этой женщины потрясла меня до глубины души. Дядя как-то повел меня на экскурсию на кладбище и показал памятник матери-родине Латвии, воздвигнутый в период независимости страны — женщину с обнаженной грудью. Эта грудь была вся в дырках от выстрелов — наши военные выбрали ее мишенью для упражнений в стрельбе. Потом мы подошли к памятнику первому президенту Латвии, который был засажен со всех сторон кустами, чтоб его не было видно. Узнала я и о ссылках огромного числа латышей в Сибирь. После этих рассказов у меня возникло множество вопросов. Я вступила в спор с дядей о том, в системе ли дело или в «отдельных недостатках»? Мой путь от «отдельных недостатков» к «системе в целом» занял немало времени.
Учиться на философском факультете оказалось легко, особенно в сравнении с моей кишиневской школой № 372. Не имея друзей первые два курса, я всё свободное время проводила в библиотеке: приходила к открытию и уходила перед закрытием; послеобеденный сон был особенно сладок на «подушке», сооруженной из томов собрания сочинений Ленина. Я тщательно готовилась ко всем занятиям, в результате чего в моей зачетке образовались только оценки «отлично». Потом, когда у меня началась своя московская жизнь и появился круг друзей, я перестала дневать и ночевать в библиотеке, но задел (зачетка с пятерками) стал «работать» на меня.
Уже на первом курсе я поняла, что на нашем факультете есть и «живое» и «мертвое», но это не обязательно совпадало с делением на «идеологическое» и «неидеологическое». Помню потрясающие семинары по истории КПСС слепого преподавателя-фронтовика Рахманова (к сожалению, не помню имени и отчества), интересные лекции по марксистской философии Виктора Алексеевича Вазюлина. Наше образование на первых двух курсах давало широкую гуманитарную и даже некоторую естественно-научную подготовку: мы изучали мировую историю (были курсы по античности, средним векам, Новому времени, читаемые прекрасными специалистами с исторического факультета), историю искусств, психологию (два года как завороженная я слушала великолепные лекции Петра Яковлевича Гальперина), математику, философию естествознания.
О том, что это идеологический факультет, говорило очень многое: комсомольские мероприятия, множество лекционных часов по истории КПСС, марксизму-ленинизму и научному коммунизму; обязательные спецкурсы, например о «фальсификаторах марксизма», который мы называли «под кепочкой марксизма». Было известно, что на каждом курсе имелись свои «кураторы из органов»3. Меня по какой-то нелепой случайности (возможно, как отличницу) сделали
«Человека никто не может освободить»
Выпускники нашей школы поступали в ведущие московские вузы. Одновременно со мной в МГУ училось 6-7 выпускников нашей школы моего и предыдущего выпуска. За несколько лет до меня нашу школу окончил будущий многолетний посол России в Индии Александр
Михайлович Кадакин, с которым я подружилась уже в Индии. Судя по некоторым публикациям, эта практика возобновилась.


В. Г. ЛЫСЕНКО
510 комсоргом нашей группы ИЗФ. Помню, в каком гневе был комсорг курса, когда узнал, что комсомольский урок под девизом «В жизни всегда есть место подвигу» я провела как семинар по категорическому императиву Канта, поставив вопрос, является ли исполнение долга подвигом. После этого меня, к счастью, переизбрали. Ростки «живого» были слишком хрупкими: идеологическая «почва» не позволяла им укорениться. Так случилось и с замечательной инициативой кафедры ИЗФ — ввести преподавание санскрита как «иностранного языка». Узнав, что преподаватель — женщина, я стала с тревогой ожидать первого занятия. Какая она, эта носительница сакрального знания? Я мысленно рисовала себе разные женские образы: пожилую тетеньку, замученную домашним хозяйством, или важную ученую даму, и очень боялась, что исчезнет тот волшебный ореол, которым уже был окружен в моем сознании язык священных индийских текстов. Но Татьяна Яковлевна Елизаренкова, наш преподаватель, не была ни «тетенькой», ни «дамой», она излучала силу личности и мощь интеллекта, вне категорий пола и возраста. На первых занятиях Татьяна Яковлевна не скупилась на живописание трудностей, которые нас ожидают: чрезвычайную сложность санскритской грамматики, невероятное богатство лексики, необходимость постоянной зубрежки грамматических форм. Она настолько преуспела в «запугивании», что из 20 человек, пришедших на первое занятие, нас осталось только четверо — самых мотивированных. Этого она и добивалась, как потом выяснилось. Трое из нас стали индологами, это Володя Шохин, Наташа Исаева и автор этих строк. У нашего четвертого коллеги — Володи Танчука — судьба совсем другая, гораздо более удивительная: он отправился завоевывать Индию и стал знаменитым индийским астрологом.
На втором курсе, перед началом четвертого семестра нам объявили, что санскрита больше не будет. Никаких объяснений не последовало, по нашим каналам мы выяснили, что Татьяне Яковлевне КГБ запретил иметь дело со студентами по причине ее «неблагонадежности». Для нас это был настоящий удар, и нанесен он был в самом начале пути. Мы не понимали, ни почему нас лишили такого прекрасного преподавателя, ни почему даже не попытались найти ей замену... Пришлось самим заняться поисками преподавателя-санскритолога. К счастью, удалось уговорить Всеволода Сергеевича Семенцова, который стал идеальным наставником, настоящим гуру в чтении нашего первого санскритского текста — «Бхагавадгиты». Разумеется, с ним, а потом с замечательным преподавателем санскрита Октябриной Федоровной Волковой, которую нам рекомендовала Татьяна Яковлевна, — мы занимались частным образом.
На философском факультете индийскую философию время от времени преподавал Владислав Сергеевич Костюченко (он стал руководителем наших с Наташей Исаевой дипломных работ), но во время нашей учебы и потом он его больше не читал. Единственным ярким индологическим событием на факультете были лекции по буддийской философии Александра Моисеевича Пятигорского в 1972 или 1973 году, незадолго до его вынужденной эмиграции. Аудитория ломилась от слушателей, и было понятно почему. Мы видели перед собой совершенно свободного


511
человека! Всё в нем поражало — от манеры расхаживать взад-вперед перед кафедрой, куря трубку и размахивая руками, до совершенно свободной мысли, которая рождалась здесь и сейчас, а не была «озвучена» по «заготовкам», как у большинства наших преподавателей. Возможность просто оказаться в радиусе «излучения» харизмы Александра Моисеевича, зарядиться его энергией, ухватить искорку его божественного мышления ощущалась как невероятное счастье. Знаете, как бывает, когда слушаешь музыку, которая поднимает тебя до небес, и хочешь, чтоб это состояние длилось и длилось... Он говорил о буддизме и индийской мысли так интересно, так захватывающе, что я окончательно утвердилась в намерении посвятить свою жизнь этому «освобождающему» знанию.
Возрождение индологии в 60-е годы стало одним из ярких проявлений хрущевской «оттепели». Оно произошло благодаря возвращению в 1957 году в Россию из Индии замечательного ученого-буддолога, сына знаменитого художника Николая Рериха, Юрия Николаевича Рериха. При поддержке Хрущева он создал в Институте востоковедения Отдел культуры и религии Индии, где началось активное изучение самых разных индийских языков, а также тибетского и пали. Вокруг Юрия Николаевича образовалась группа блестящих молодых людей, будущих знаменитых индологов и буддологов. Однако отдел просуществовал недолго. Всё сошло на нет из-за неожиданной смерти Юрия Николаевича в 1960 году. Он умер от инфаркта после того, как на него хамски наорал чиновник из ЦК (некий Ульяновский) за публикацию знаменитого буддийского текста «Дхаммапада», переведенного Владимиром Николаевичем Топоровым, в возрожденной Рерихом знаменитой серии Bibliotheca Buddhica4.
В середине шестидесятых застойные метастазы разрастались особенно быстро. Из-за подписывания писем в защиту диссидентов многие ученики Юрия Николаевича лишились работы и вынуждены были эмигрировать. Оставшиеся находились под наблюдением «органов». Особенно это касалось буддологов, которых обвиняли в связях с буддийским учителем и буддологом Дандароном («дело Дандарона»)5. Я жила в постоянном страхе за мою любимую Октябрину Федоровну Волкову, ученицу Дандарона, буддистку, которая была бесстрашным, даже бесшабашным и абсолютно бескомпромиссным человеком. В Институте востоковедения ее выставили на пенсию в 54 года в должности младшего научного сотрудника, хотя в то время в Москве никто лучше нее не разбирался в санскритских текстах6.
«Человека никто не может освободить»
Серия переводных и оригинальных буддийских текстов, основанная в 1897 году академиком С. Ф. Ольденбургом в Санкт-Петербурге при Российской академии наук.
Дандарон Бидия Дандарович (1914-1974) — буддист, буддолог, тибетолог, неоднократно судимый советскими властями и погибший в лагере. Был обвинен в организации «буддийской секты». По этому делу проходили свидетелями О. Ф. Волкова и А. М. Пятигорский, Линнарт Мялль (из Эстонии), тибетологи Ю. М. Парфионович, Б. И. Кузнецов, санскритолог В. И. Рудой.
См. мою статью о ней в сборнике ее памяти: Смаранам. Памяти Октябрины Федоровны Волковой. М., 2006. С. 4-14.


В. Г. ЛЫСЕНКО
512 Человек многому научается «по образцам», осознанно или неосознанно копируя их в своем собственном опыте. Думаю, что мой выбор индийской философии был выбором «образцов» человеческого достоинства и свободы, равных которым было трудно найти в то время.
Самой большой проблемой во время учебы на философском факультете была для меня сдача зачетов и экзаменов по «матчасти» — догматичным и токсичным предметам, таким как история КПСС, научный коммунизм, атеизм и т.п. Было трудно сделать эти совершенно чужие и чуждые моему словарю мысли и слова «своими». Сознание противилось этому, и я постепенно научилась его отключать. Особенно успешный эксперимент по отключке сознания мы придумали и осуществили с моей подругой Наташей Исаевой при сдаче итогового экзамена по истории КПСС у преподавателя с говорящей фамилией Рубайло. Эта худая и «запакованная» в серый пиджачный костюм женщина «без возраста» была начисто лишена человеческих черт и больше напоминала робота. Спрашивала она строго, и интересовали ее в основном формальные знания, типа резолюций съездов КПСС «по пунктам».
Прогуляв шесть дней, выделенных на подготовку, мы с Наташей встретились лишь в день экзамена, пораньше, чтобы настроиться на нужную волну. С этой целью мы с подобающими партийными интонациями прочли друг другу краткий учебник по истории КПСС. Расчет был на кратковременную память. И она не подвела! Закончив читать учебник, мы встали из-за стола и неверными шагами направились сдаваться на милость Рубайло. Она уже заканчивала принимать экзамен, когда мы, как тени, медленно вплыли в аудиторию. Она стала кричать, что мы опоздали, но до окончания официального времени оставалось еще 15 минут, поэтому мы были в своем праве. Давно мечтавшая свести со мной счеты за ехидство на ее семинаре7, Рубайло стала гонять меня по решениям съездов. И произошло чудо. Как только я открыла рот, мое сознание отключилось, и какой-то чужой голос стал монотонно перечислять пункты партийных резолюций. Этот противный голос существовал как бы отдельно от меня, он и произносил все эти слова, мое же собственное сознание с некоторым удивлением наблюдало со стороны. Рубайло была повержена: мы ответили на все вопросы, даже на самые «коварные». С пятерками в зачетке, мы вышли в коридор, переглянулись, рассмеялись, и в это же мгновение вся партийная премудрость начисто испарилась из нашей памяти.
Она любила рассказывать о замечательных достижениях СССР. Как-то раз я не выдержала и вставила: «А еще мы на первом месте по количеству чугуна на душу населения». На следующем семинаре Рубайло обратилась ко мне: «Лысенко, я проверила все справочники и такой информации не нашла». Аудитория взорвалась от смеха. Она поняла, что я ее высмеяла, и затаила обиду (для несведущих — я процитировала фразу из известной песни Высоцкого, Рубайло как проверенный партийный товарищ Высоцкого, конечно, не слушала).


«Человека никто не может освободить»
Но случались ситуации и другого рода. Мне дали почитать — «на одну ночь» — 513
машинописную копию книги воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам как раз накануне экзамена по марксистской философии. Какой уж там сон! На экзамен я пришла в глубоком шоке от прочитанного. Увидев в билете вопрос об общих чертах марксистско-ленинской философии, я облегченно вздохнула. Уж это я знала. Надо было назвать всего-то три характеристики: партийность, научность и, кажется, народность (сейчас, слава богу, точно не помню). Но, открыв рот, я не смогла выдавить из себя ни слова. Преподаватель предложила воды, я — стакан за стаканом — выпила весь графин. Она разрешила мне выйти в туалет за очередной порцией воды... Всё было бесполезно: я могла извлечь из глубин себя только что-то нечленораздельное. Удивительно, что при этом я легко произносила все другие слова, кроме тех, будто заколдованных... Преподавательница поинтересовалась моим самочувствием, но мне не на что было жаловаться, и я ей об этом честно сказала. К сожалению, я не помню имя этой милой дамы, которая отнеслась ко мне с таким пониманием. Предложив какое-то свое объяснение, которое я с благодарностью приняла (что-то типа «вы переутомились»), она отпустила меня и даже поставила «отлично» за работу на семинарах. Столкновение с правдой физически перекрыло путь для лжи... Вряд ли из меня получился бы преподаватель научного коммунизма.
Самый прекрасный период студенчества начался на третьем курсе с переезда в Высотку — так тогда называли главное здание МГУ. Какая же студенческая жизнь без общежития! В типовом общежитии, на Мичуринском, я жила два года пятой в комнате для четверых, в Высотке нас было трое в комнате для двоих и двое в комнате для одного. Было всегда тесно, но мы привыкли. У меня образовалось несколько дружеских компаний — наша группа ИЗФ, которая всё больше и больше сплачивалась, особенно после перевода с вечернего отделения замечательных студентов Иры Блауберг и Натальи Сидоровой, ставших душой нашей компании. Мы начали встречаться и помимо занятий по самым разным поводам. Сегодняшним молодым людям будет любопытно узнать, что во время этих встреч мы непременно пели под гитару и танцевали, танцевали... И вообще в наше время танцевали все и везде — в кафе, ресторанах, даже в столовых во время банкетов или праздников. Мы также путешествовали, но не на специальных экскурсионных автобусах, а своим ходом, в самых дешевых плацкартных вагонах. Особо запомнились поездка в Углич, а еще в Вологду в темном вагоне поезда, забитом до отказа пьяными рыбаками с их снастями.
Кроме того, у меня образовалась и общежитская компания: однокурсники, соседи по общежитию, среди них было много иностранцев. У нас на факультете учились ребята из соцстран и трое финских коммунистов. Самой большой была группа из Чехословакии, где после 1968 года закрыли философские факультеты. Были еще поляки и болгары. С польками я жила в одной комнате на втором курсе. Они держались только своей группы, не особо усердствовали в учебе и даже


В. Г. ЛЫСЕНКО
514 не пытались выучить русский язык. С болгарами я сталкивалась мало, помню только, что и девушки, и юноши были очень хороши собой. Из финнов я сблизилась с Рииттой Ниэминнен, умницей и отличницей, которая очень серьезно относилась к учебе. Супружеская пара Аймо и Леа Минкинен тоже ответственно относилась к своему образованию. Леа была логиком; на чем специализировался Аймо, я точно не помню, но после возвращения домой, в Финляндию, он стал основателем и директором музея Ленина в городе Тампере.
Я дружила с Аленой Крейчевой из Чехословакии. Она попала в Москву случайно, не поступив в театральный институт. Алена была прирожденной артисткой и скоро начала выступать на сцене с интернациональным коллективом «Венсеремос». Все тогда переживали за чилийцев, жертв диктатуры Пиночета. Песни Виктора О’Хары, замученного на стадионе в Сантьяго, звучали на концертах «Венсеремоса» в разных исполнениях, в том числе и знаменитого тогда ансамбля «Гренада». Благодаря Алене я познакомилась и с «Гренадой», и со множеством талантливых ребят из разных стран мира, особенно из Латинской Америки. Помню, как в нашу с Аленой маленькую комнатушку на одного человека набивалась шумная интернациональная компания с гитарами. Песни были нашим главным языком общения.
О «железном занавесе» следует рассказать особо, ведь большинство молодых людей сегодня даже не могут себе вообразить, что это значит на практике. Мало кто тогда ездил за границу, особенно на Запад. Среди ровесников я даже не знала никого, кто побывал бы в «капиталистической стране». Но существовала и ближняя заграница — социалистические страны. На пятом курсе нас послали на стажировку в ГДР. Группа была небольшая, всего 6 человек, но с двумя «надзирателями» с нашего факультета: преподавателем диамата и методистом (очень строгой партийной Шапокляк). Конечно, было интересно в стране с таким богатым культурным прошлым, но постоянный надзор и проработка за «недостойное поведение», обязанность посещать лекции по марксизмусу-ленинизмусу на немецком языке, который мы почти не знали (я начала изучать его за три месяца до поездки), общение с немецкими «товарищами» за обязательным вечерним распитием водки (мы, как было принято на этих стажировках, привезли с собой ящик водки) — остались в памяти как бесконечная пытка.
Из этой поездки я вынесла ощущение, что немцам пришлось гораздо хуже, чем нам. Они учились по нашим сталинистским учебникам 50-х годов, были запуганы до крайности: их могли выгнать с факультета за анекдот, за просмотр или прослушивание программ из Западного Берлина. Бедолаги, они приходили к нам, просто чтобы послушать наши анекдоты, напиться и забыться. Помню, как немецкий «куратор» нашей группы в Эрфурте отговаривал нас от посещения знаменитого собора во время очень красивого церковного праздника, ссылаясь на опасность «религиозной пропаганды».


«Человека никто не может освободить»
Любопытная деталь. У меня в Берлине был знакомый парень — музыкант 515 из знаменитой тогда гэдээровской рок-группы политической песни «Октоберклуб», он пригласил меня в гости, и я принесла ему в подарок пластинку Жанны Бичевской. Пластинка понравилась и ему, и всем музыкантам группы, они пригласили Бичевскую на какой-то международный фестиваль. Так я невольно послужила международной карьере Жанны Бичевской. Квартира моего друга находилась в той части Берлина, которая примыкала к знаменитой стене. Какое же удручающее зрелище представляли эти кварталы — полуразрушенные дома, мусор, который годами не убирался, вонь и разруха! Конечно же, меня сильно «проработали» за этот визит.
Однажды вечером я стояла на платформе какой-то берлинской центральной станции и вдруг увидела совсем рядом отблески моря огней — это был Западный Берлин за стеной. Там бурлила яркая ночная жизнь. Близость другой реальности, которая казалась такой прекрасной и свободной, еще больше подчеркивала убожество по эту сторону стены. Я подумала, как, должно быть, тяжко восточным берлинцам иметь перед собой это постоянное свидетельство о возможности «другой жизни».
Немецкие хозяева любезно предложили организовать для меня встречу с коллегой по моей специальности. И я выбрала самого знаменитого тогда гэдээровского индолога профессора Вальтера Рубена. Меня привезли к нему домой, на улицу Рабиндраната Тагора, 23 (улицу назвали так по его просьбе). Мы сразу нашли общий язык и вдохновенно проговорили полдня. Он вспоминал о своей дружбе с Ясперсом, рассказывал о своих санскритских штудиях. Мы выяснили, что на некоторые вещи смотрим одинаково. Он жаловался на отсутствие интереса к индологии, а я рассказала ему о своей ситуации в Москве. Потом он предложил мне стать его ученицей, и мы даже обговорили возможную тему работы. Я уехала в Москву, окрыленная такой перспективой, но из этого ничего не вышло. По какой причине — мне неизвестно.
Но вернемся к загранице. На самом деле государственная граница проходила не где-то далеко, а там же у нас, на философском факультете. И этой границей был факультетский комитет ВЛКСМ. Алена пригласила меня к себе в гости, под Братиславу, но для получения разрешения на выезд нужно было пройти собеседование у комсомольских начальников. Наш разговор помню до сих пор дословно. Студент старшего курса, преисполненный сознания важности своей роли и миссии, начал издалека: «Вот вы будете пересекать границу с Чехословакией (предполагалось, что я поеду на поезде), и вас спросят, какие решения были приняты на последнем съезде комсомола?» Идиотизм вопроса сразил меня наповал. Я стала отвечать в таком же духе: «Думаю, что меня никто об этом не спросит». «А если спросят?» — продолжал упорствовать он. Я: «Даю голову на отсечение, что не спросит...» Разговор продолжался в таком же духе, и мне конечно же отказали, предложив лучше подготовиться и прийти еще раз. Омерзительность этого


В. Г. ЛЫСЕНКО
516 произвола, когда тебя могут спросить о чем угодно и всё равно отказать, отвратила меня от желания куда-нибудь ездить.
Через несколько лет, будучи уже в аспирантуре, я легко получила разрешение поехать в Польшу от комитета комсомола Института истории естествознания и техники, без всякого собеседования, из чего заключила, что на самом деле все зависело от конкретных людей.
К слову сказать, в 1978 году Польша была куда более свободной страной, чем ГДР и мы. Поляки могли ездить на Запад, и в компании друзей моих друзей, которые меня пригласили, многие проводили каникулы за границей. Это был на тот момент мой самый близкий контакт с людьми, побывавшими на Западе. По сути, Польша и была для нас «Западом»: там продавали отличные современные шмотки, за которыми у нас, если их «выбрасывали», стояли огромные очереди, существовала относительная свобода передвижения и не было перманентного страха перед всесильной партией. Поляки сохранили частное сельское хозяйство, религиозность и цивилизованные манеры (обращались друг к другу: «пан», «пани», «Панове»). Мужчины были чрезвычайно куртуазны: целовали ручки, уступали место, всячески подчеркивали свое почтение. Для меня это был совершенно новый опыт гендерных отношений. Почему-то не могу забыть одного эпизода. На Рыночной площади в историческом центре Варшавы (Старе Място), по которой я прогуливалась ярким солнечным днем, ко мне неожиданно подошел молодой человек и протянул мороженое. Видимо, на моем лице отразилась моя первая паническая мысль («вот сейчас начнет приставать»), потому как он с ужасом от меня отшатнулся и, как бы извиняясь, сказал: «Я просто хотел сделать вам приятное, чтобы вы не грустили». Я взяла мороженое, и он тут же ушел. Мне стало стыдно за эту свою жлобскую реакцию, а еще до боли горько — за свою органическую неспособность вписаться в атмосферу беспечного веселья, которая там царила.
Вернемся к МГУ Преподавателей кафедры ИЗФ я бы поделила на две категории: высокопрофессиональных историков философии и философов как свободных мыслителей. К первой категории относились лекторы и «семинаристы»: Василий Васильевич Соколов, Виталий Николаевич Кузнецов, Геннадий Георгиевич Майоров, Галина Яковлевна Стрельцова. Им я обязана своими знаниями в области истории философии. Но были и такие преподаватели, которые больше запомнились своим мышлением. К их числу я отношу прежде всего Бориса Семёновича Грязнова, поражавшего экзистенциальным и эмоциональным накалом своей мысли. Запомнился харизматичный, увлеченный мыслитель Анатолий Федорович Зотов. А Тамара Андреевна Кузьмина запечатлелась в памяти своей какой-то своей «нездешнестью», красотой, обаянием, а главное, изящной, я бы даже сказала — изысканной манерой знакомить нас с экзистенциализмом без советских штампов. Она была единственной преподавательницей кафедры, которая работала в Институте философии.


«Человека никто не может освободить»
Нашу группу ИЗФ особенно сплотил спецкурс по Канту Валентина Фер- 517 динандовича Асмуса — самого знаменитого историка философии в то время. Из-за почтенного возраста он больше не мог самостоятельно приезжать на факультет, поэтому мы ездили к нему в Переделкино. Мы были его последним курсом. Запомнились не лекции, которые Валентин Фердинандович читал нам по своим старым записям, а посиделки и чаепития после. За столом жена Валентина Фердинандовича, замечательная Ариадна Борисовна, душа этого большого гостеприимного дома, называла его «Люшечкой», и это было так трогательно, так «по-домашнему», что мы чувствовали себя частью этой семьи. К нашему приезду она обязательно пекла вкуснейшие пироги. Мы, как правило, очень голодные, проглатывали их в одно мгновение, с тем чтобы ничто не мешало слушать рассказы Валентина Фердинандовича о его дружбе с Павлом Флоренским, Пастернаком, Бахтиным, Евтушенко, Кавериным и другими обитателями Переделкина. Нам повезло прикоснуться к истории через реального исторического персонажа.
Ариадна Борисовна организовала для нашей группы экскурсию в дом Бориса Пастернака, который тогда не был и по понятным причинам не мог быть музеем (роман «Доктор Живаго» был еще запрещен). Нас сопровождала Наталья Анисимовна — жена младшего сына поэта, Леонида. На первом этаже жил Станислав Нейгауз, пианист, концерты которого я старалась не пропускать, сын легендарного Генриха Нейгауза, мужа второй жены Бориса Леонидовича (вот такая была семья). Меня глубоко поразил аскетизм всей обстановки дома и особенно комнаты самого поэта. Так мог жить схимник или садху — человек, не придававший никакого значения внешней стороне жизни. Нас хотели повести и в гости к Михаилу Бахтину, но, увы, не успели. Он умер.
Во время одной из наших «посиделок» я рассказала Валентину Фердинандовичу о том, что моя бабушка, Зинаида Александровна Лысенко (в девичестве Рубановская), окончившая филологический факультет Киевского университета в 1914 году, работала вместе с ним и Михаилом Дынником (который за ней ухаживал и называл «товарищ Зиночка») в Киеве, в советском учреждении, название которого бабушкина память не сохранила. В это время бабушка была еще жива, и я передала Валентину Фердинандовичу привет от нее8. Он не помнил ни ее,
Как впоследствии оказалось, он и моя бабушка были косвенно связаны еще и через Гизбар — так называлась масонская ложа, оккультистская организация, называвшая себя орденом тамплиеров, к которому принадлежала моя бабушка и сестра первой жены Валентина Фердинандовича. Членом этого общества был и знаменитый врач-онколог, переводчик с санскрита Махабхараты Борис Леонидович Смирнов. Бабушка никогда не рассказывала о Гизбаре, но на смертном одре призналась мне, что всю жизнь любила Евгения Владимировича Крамаренко, выпускника факультета египтологии Киевского университета, который, как я потом выяснила, был магистром Гизбара. Он считал себя реинкарнатом (перевоплощением) Жака де Моле. Бабушка передала мне рукопись его стихов, его фотографию в гробу (он умер от тифа в 1921-м) и рисунок его матери, с которой она была хорошо знакома. Вместе с другими гизбаровцами бабушка бежала из Киева в Ташкент,


В. Г. ЛЫСЕНКО
518 ни этого эпизода, но после моего рассказа подписал для нее свою книгу о Канте: «Товарищу Лысенко». Меня тогда резанул этот официоз, но теперь я понимаю, что это было проявление осторожности, привычное для «пуганого» человека того времени.
Домашние семинары — это особая примета семидесятых. Хотя в наше время уже не было таких массовых спонтанных мероприятий, как поэтические вечера в Политехническом музее, собиравшие толпы молодых людей эпохи «оттепели», у нас были свои маленькие, но тем не менее вполне реальные лазейки в свободу — «домашние семинары». С этих семинаров началась моя настоящая интеллектуальная жизнь в Москве. Мой однокурсник и друг Володя Амелин привел меня в кружок харизматичного старшекурсника Саши Антонова. Мы собирались в ГЗ (главном здании МГУ), там я познакомилась с Аликом Казаряном, Сашей Доброхотовым и, кроме того, встретила свою будущую очень близкую литовскую подругу — Гражину Миниотайте, аспирантку Юрия Константиновича Мельвиля.
Это было на третьем курсе, а на четвертом я попала на домашний щедровитянский методологический семинар, который вела одна из учениц и близких друзей Георгия Петровича Щедровицкого —• Наташа (Наталья Ивановна) Кузнецова. Именно там, под Наташиным крылом и при активном содействии Бориса Семёновича Грязнова, и решилось мое будущее — поступление в аспирантуру Института истории естествознания и техники (ИИЕТ). На пятом курсе я уже ходила на семинары в ИИЕТ и даже побывала на Звенигородской конференции института. Я впервые наблюдала философов в таких острых дискуссиях.
По прошествии лет могу констатировать, что аспирантура в ИИЕТе в гораздо большей степени, чем философский факультет МГУ, была «моими университетами». Мне просто повезло оказаться в нужное время в нужном место. Своим блестящим философским составом институт был обязан академику Бонифатию Михайловичу Кедрову, директору института с 1962 по 1974 год. Бонифатий Михайлович брал на работу тех, кто по идеологическим причинам либо был подвергнут репрессиям, либо просто не вписывался в формат «советского философа». В бытность мою в институте директорствовал Семён Романович Микулинский* 9.
Благодаря «кадровой политике», начатой Кедровым, в наш философский сектор попали Мераб Мамардашвили, Вадим Рабинович, Пиама Гайденко, а потом и ее сестра Виола, Анатолий Ахутин, Виктор Визгин (его брат Владимир работал в секторе истории физики), Иван Дмитриевич Рожанский, Илья Семёнович Тимофеев. Последний, как начальник, умело лавировал между администрацией
а оттуда в Пржевальск (Киргизской ССР). Тогда, в Переделкине, я не знала подробностей всей этой истории, а просто рассказала о жизни бабушки в самых общих чертах.
9 Из стенгазеты одной из звенигородских конференций: «Семён Романович неистов искал
вокруг интерналистов, искамши, сбился бедный с ног, но тут Грязнов ему помог, признавший честно, как марксист, что он и есть интерналист». Авторы: Вадим Рабинович и Толя Ахутин.


«Человека никто не может освободить»
и нашими «звездами». В соседнем философском секторе, возглавляемом тогда 519 самим Бонифатием Михайловичем, работали Наталья Кузнецова, Георгий Гачев, Николай Федорович Овчинников, физик Игорь Алексеев, знакомый с самим Нильсом Бором, Александр Огурцов, Борис Юдин, Александр Печенкин, Людмила Артемьевна Маркова, Юрий Чайковский и всеми любимая секретарь Кедрова Лера Арутюнян. Моим сотоварищем по аспирантуре и другом стал ученик Мераба Володя Калиниченко, «единственный философ в России, с которым можно поговорить», по признанию Александра Моисеевича Пятигорского, который, много лет спустя, выбрал Володю себе в собеседники для участия в популярной в то время передаче «Гордон»10 11.
Профессиональная жизнь и личные дружеские отношения связаны далеко не всегда, но в ИИЕТе это совпало и слилось, как более никогда в последующей жизни.
Это была лучшая школа свободной философской мысли, тем более свободной, что она существовала в условиях тотальной несвободы. Семинары наших двух философских секторов никогда не были формальными, всегда находились поводы для серьезного научного обсуждения и экзистенциального разговора. Мы не упоминали ни политику, ни идеологию, общая сторона баррикад принималась «по умолчанию». Это удивительное чувство, что ты находишься среди единомышленников, которым можешь полностью доверять, согревало и поддерживало ощущение института как «общего дома». Мы вместе справляли праздники и дни рождения, вместе горевали и напивались, когда случалось что-то плохое, а поводов для этого было предостаточно.
В начале 80-х жертвой новой волны идеологического давления оказался и Мераб Мамардашвили. Его уволили как «не выполнившего индивидуальный план». Формулировка и сегодня звучит актуально, не так ли? Некоторое время Мераб читал лекции: сначала его пригласил Василий Давыдов в Институт психологии, потом Паола Волкова во ВГИК. Мы посещали эти лекции небольшой институтской группой, иногда после лекций устраивали Мерабу дружеские обеды. Но вскоре и лекции запретили. Мераб остался без работы и был вынужден уехать в Тбилиси. Там его прекрасно встретили, дали работу и он прочитал свои знаменитые лекции о Прусте. Некоторое время он был совершенно счастлив11.
Жизнь в ИИЕТе в мои аспирантские годы и наше общение были именно тем, что Мераб называл «трагическим весельем», «незаконной радостью», которая
10 См.: иИ1: https://www.youtube.com/watch?v=W85EBJc4Ajc
11 Заехав как-то раз в Москву, он пришел ко мне в гости. В малюсенькую комнатушку съемной квартиры набилось человек десять. Мы очень сердечно поговорили. Тогда-то он и сказал: «У каждого человека должен быть свой Тбилиси!» Как горько это звучит сейчас, когда мы знаем, чем все кончилось: в Грузии пришел к власти националист Гамсахурдиа и объявил Мераба «врагом народа». Травля привела к смерти Мераба от инфаркта в душном «отстойнике» аэропорта Внуково в 1990 году, в возрасте 60 лет.


В. Г. ЛЫСЕНКО
520 случается «вопреки», пробивается как чистый стоический акт воли через железную толщу обстоятельств. Приведу только один, но очень яркий пример.
В тот год (1979) я решила не праздновать свой день рождения, но судьба распорядилась иначе. Ко мне в общежитие нагрянула целая компания сотрудников нашего института — Наташа Кузнецова, Николай Федорович Овчинников, Мераб Мамардашвили, Толя Ахутин, Юлик Шрейдер (друг Наташи), кажется, там была и Лера Арутюнян, и, возможно, Витя Визгин. Их появление привело меня в замешательство, я не ждала гостей и не готовила угощения... Чтобы я не «дергалась» и не «суетилась», меня «нейтрализовали», заставив выпить водки (никогда не жаловала этот напиток, предпочитая сухое вино, поэтому с непривычки меня просто «вырубило»). Гости пришли со своим «харчем». Они быстро освоились и без моей помощи (я пребывала в божественном безделье) нашли у соседей и посуду, и столовые приборы. Стол быстро покрылся тарелками с едой и напитками. После веселого застолья начались танцы. Меня, сбитую с ног водкой, «танцевал» Мераб, держа на руках. Помню, что я торжественно объявила присутствующим свое решение: посвятить свою жизнь науке! Компания встретила это дружным хохотом, но ведь, господа, это оказалось правдой! Из соседних комнат набежали девчонки и присоединились к танцам. В самый разгар вечеринки появились представители администрации общежития и попросили «посторонних» удалиться, сославшись на слишком позднее время. Расходились с огромной неохотой, с ощущением какой-то огромной потери — будто у нас отняли ценнейшие мгновения чистого счастья.
Представьте мои смешанные чувства, когда я узнала, чему я обязана таким фантастическим днем рождения. Оказалось, что как раз накануне, 21 марта, покончил жизнь самоубийством философ Эвальд Ильенков. Коллеги, оказавшиеся в секторе 22 марта, были раздавлены этой новостью. Всё закончилось бы просто жесткой пьянкой, но кто-то вспомнил о моем дне рождения, и они решили поехать в общежитие, чтобы устроить мне праздник.
Вспоминаю и звенигородские семинары ИИЕТа. Днем шла интенсивная интеллектуальная работа, а ночами мы гуляли, пели, читали стихи. Поэтический обзор конференции, созданный тандемом Ахутин — Рабинович, долго ходил в списках, поскольку стенгазета с ним провисела в институте, как помнится, совсем недолго. В вечернее время образовывались группы «по интересам». «Интересы» были разные: некоторым хотелось просто «выпить», некоторым — послушать «неофициальную» поэзию, и тогда они шли на «огонек» нашего любимого минского гостя — Славы Стёпина (Вячеслава Семёновича). Он мог всю ночь напролет декламировать наизусть Цветаеву, Мандельштама, Пастернака. Молодые читатели моих мемуаров могут и не знать, что эти поэты считались тогда «неблагонадежными», их даже не упоминали в школьных программах. Популярностью пользовались комнаты, где пели под гитару. Я в то время исполняла Окуджаву и Джоан Баэз. Иногда все три «группы интересантов» встречались на одном пространстве (в одном номере гостиницы), и это было прекрасно!


521
Вторым домом после ИИЕТа стал для меня Институт востоковедения, Отдел Древнего Востока, где работал Григорий Максимович Бонгард-Левин, мой научный руководитель, и училась в аспирантуре близкая подруга Наташа Исаева. Востоковеды тоже жили интересно и весело. Помню праздники, во время которых устраивали спектакли и танцы. Шампанское и водка лились рекою, столы ломились от закусок. Пили безудержно, после каждого такого праздника кто-то обязательно оказывался в нокдауне или даже попадал в вытрезвитель. К пьянству везде относились терпимо, с пониманием.
Но еще была отдельная и очень яркая жизнь вне институтов. Какое-то время я увлеклась семинарами Георгия Петровича Щедровицкого, отца-основателя Московского методологического кружка (ММК), которого все называли просто ГэПэ. Самой памятной была встреча с ним на «мальчишнике» у физика Игоря Алексеева, друга по ИИЕТу. Нас было всего четверо. Помню не разговоры, а то, как мы проникновенно слушали «Коней привередливых» Высоцкого под аккомпанемент оркестра Гараняна. Когда пластинка заканчивалась, ее ставили снова, и так три раза подряд. Эта надрывная песня точно передавала наше настроение и состояние души в тот незабываемый вечер. ГП пригласил меня в свой ближний круг — так называемый математический семинар12. Надо признать, что в работу семинара я так и не втянулась. Но даже общее, достаточно поверхностное знакомство с методологией ГП помогло мне развить в себе методологическую и герменевтическую рефлексию (помню, что это называлось «перпендикулярный взгляд»), что очень помогало в дальнейшей работе с инокультурными текстами.
Толя Ахутин открыл для меня семинар Владимира Соломоновича Библера. Это была отдельная вселенная, где царил блестящий Владимир Соломонович. А еще были лекции московских антропософов на домашнем семинаре у моей подруги Люси Косаревой, которая увлеченно занималась герметизмом, алхимией и другими «неформатными» эпизодами истории науки (издала два сборника по герметизму и алхимии, оба под грифом спецхрана); домашний семинар у другой подруги — физика Оли Кузнецовой, которая привечала оригинальных людей с оригинальными теориями13; мистические путешествия по Москве «на корабле дураков» с Володей Степановым, известным московским эзотериком, последователем Г. И. Гурджиева. Можно вспомнить и много «разовых событий», например встречу Рустама Хамдамова и Мераба Мамардашвили на квартире приятельницы из ИИЕТа Наташи Вдовиченко в великолепном доме стиля модерн
«Человека никто не может освободить»
Как отметил в своих мемуарных заметках Паша Малиновский, кружок ставил перед собой амбициозную программу разработки структурной математики как методологической альтернативы школе Н. Бурбаки. иКЬ: ЬЦр8://\уут.(опс1§р.ги/ттк/рег$оп8/малиновскийпавел-владимирович/
Мне запомнились выступления физика-теоретика Жоры Рязанова с чем-то непонятным, но завораживающим, Вадима Розина с чем-то эзотерическим и Саши Раппапорта, которого я была готова слушать, о чем бы он ни говорил — настолько свежими и вкусными мне казались (и до сих пор кажутся) его мысли.


В. Г. ЛЫСЕНКО
522 в Гнездниковском переулке, там, где располагался учебный театр ГИТИС. Оба были «молчунами», и поначалу разговор не клеился, но постепенно они разговорились. В результате два великих человека «открыли друг друга» и получилось теплое и содержательное общение14.
Каждая из этих форм «домашней» интеллектуальной жизни заслуживает отдельного рассказа, но, за неимением места, ограничусь общим впечатлением: Москва жила интереснейшей и крайне разнообразной «неофициальной» интеллектуальной жизнью главным образом потому (нет худа без добра!), что многие пласты культуры и научной деятельности были вытеснены в подполье — исследования религии и мистицизма вне парадигмы атеизма, изучение истории страны, изучение современной западной философии вне марксистской критики и так далее и тому подобное. В этих областях нельзя было ни проводить исследования, ни защитить диссертации, ни сделать академическую карьеру, но это никого не смущало, скорее даже вдохновляло перспективой полной свободы.
Между тем период с конца 1960-х и до начала 1980-х отмечен еще одним ярким явлением — Московско-Тартуской школой по семиотике. Индологи и буддологи, их коллеги лингвисты и культурологи оказались среди ключевых фигур семиотического, структуралистского движения (А. М. Пятигорский, Б. Л. Огибенин, В. Н. Топоров, А. Я. Сыркин, Вяч. Вс. Иванов (совместно с Топоровым они выпустили в 1960-м книгу «Санскрит»)). К началу 80-х это начинание стало беспокоить начальство и было отчасти прикрыто, отчасти само себя исчерпало. В 1976- 1977 годах от Октябрины Федоровны Волковой я услышала восторженный рассказ о конференциях в Тарту как о чем-то случившемся в совершенно другую эпоху, которая к тому времени уже закончилась.
А как же Индия, индология, диссертация, наконец? Здесь была своя история. Для дипломной работы в МГУ я перевела в качестве приложения два больших куска из самого главного философского труда великого индийского философа Шанкары — «Брахма-сутра-бхашья». Моя работа была посвящена понятию «высшего» и «низшего» знания в этом тексте. Шанкару и его философскую школу адвайта принято считать вершиной индийской философской мысли. Это самая яркая и последовательная система философского монизма (адвайта означает «недвойственность») в мировой философии. Однако продолжать эту тему в аспирантуре ИИЕТа было невозможно, необходимо было найти что-то близкое к истории науки. Я остановилась на школе вайшешика и ее атомизме.
После захватывающих дух, глубоких мыслей Шанкары рассуждения вайшешиков казались мне скучными и плоскими, я не находила в них ничего интересного, такого, за что могла бы зацепиться. Но философски «раскручивая» идею атома, я осознала ее близость таким философским понятиям, как индивид и свобода...
Мои попытки познакомить Мераба с Володей Степановым и с Сашей Раппапортом оказались не слишком удачными. Что-то не сошлось.


«Человека никто не может освободить»
И это «сладкое слово свобода» открыло иные горизонты мысли! У меня появилась 523 масса вопросов к вайшешикам, захотелось понять, как они пришли к идее атома, как они ее обосновывали и есть ли связь между греческим и индийским атомизмом?
Занудство текстов вайшешики перестало раздражать, а стало, наоборот, источником вдохновения. Легко писать о духовных материях, когда о них говорит своим ясным языком Шанкара, но, когда перед тобой ребус, набор слов, смысл которых находится где-то далеко, это совсем другая ситуация. Я стала с ней разбираться и написала диссертацию, в которой показала всю сложность атомистической доктрины вайшешики, которая не поддается материалистическому толкованию, а скорее соответствует западному понятию метафизики.
Окончание аспирантуры совпало с Олимпиадой 1980 года, и это отразилось на мне самым роковым образом. У меня закончилась московская прописка, и возобновить ее не было никакой возможности. Тем не менее я решила остаться в Москве, поскольку только здесь могла хотя бы надеяться найти работу по специальности. При советской власти прописка в Москве была под особым государственным контролем. Ее могли сравнительно легко получить только представители «рабочего класса». На работу не брали из-за отсутствия прописки, прописку же не давали из-за наличия высшего образования. И выхода из этого «порочного круга» не было.
Мне повезло найти загаженную квартиру у алкоголиков, достигших полного дна, — им единственным было наплевать на отсутствие у меня московской прописки. Но, как только я закончила разгребать «авгиевы конюшни», появился милиционер (наверное, его вызвали соседи) и дал мне 24 часа на то, чтобы я «убралась из Москвы». Так я оказалась персоной нон грата, философом-отщепенцем «вне закона». Помню, как бродила по ночным улицам, чтобы как можно позже, тихонько прокрасться в свою ночлежку, жила не включая света и не проявляя признаков своего присутствия, чтобы соседи не заметили и не донесли.
К счастью, через знакомых моего отчима нашлась работа воспитателя в ЖЭК общежития рабочих, привезенных на строительство олимпийских объектов. У меня появилось законное спальное место в Бескудникове. Так я попала в совершенно другую Москву, в новую для меня социальную реальность. Пришлось сильно измениться, интеллигентские манеры не действовали на моих подопечных, а если и действовали, то как красный цвет на быка, только раздражали. Некоторые молодые ребята к 16 годам уже страдали алкоголизмом, многие не знали никакого иного языка, кроме мата. Встречались и светлые люди, но их было меньшинство. В основном, подопечные состояли из агрессивных, невежественных мальчишек, которым было совершенно наплевать на Москву, на культурную жизнь, на всё, что было дорого мне, но находилось за горизонтом их мира. Благодаря общению с ними, я поняла, что значит «классовое чутье» — это было то, что они испытывали в отношении меня. Я была для них нестерпимо «чужой», средоточием всего того, что они не понимали и потому ненавидели.


В. Г. ЛЫСЕНКО
524 С момента, когда я осознала всю безнадежность своего положения, мне стало всё безразлично, даже собственная жизнь. Я лезла на рожон, вмешивалась в драки, однажды даже пришлось разнимать поножовщину. В этом был свой кураж. Я подходила к дерущимся и строгим начальственным голосом спрашивала: «Что здесь происходит? Немедленно прекратить!» И как ни странно, этот начальственный, уверенный тон действовал. Ко мне стали приходить, чтобы разрешать конфликты.
Однажды я повела группу ребят на экскурсию в МГУ на Ленгорах. Тогда еще можно было войти в Высотку. Там с ними случилась настоящая истерика, это была «ломка» от встречи с чем-то совершенно чуждым, враждебным и непонятным. Как они матерились, как пытались высмеять всё, что видели, как вызывающе себя вели, чтобы опозорить меня! Но вдруг в какой-то момент произошел перелом, все успокоились и даже умиротворились. Мы вернулись в общежитие как дружная компания. Мне стало чуть легче жить.
Большинство моих подопечных получили комнаты в Москве и прописку, но не я. Решающим фактором «против» оказалась именно аспирантура. На высшее образование, учитывая мою работу воспитателя, были даже готовы посмотреть «сквозь пальцы», но аспирантура — это уже слишком! Когда приходила милиция проверять паспортный режим, я присоединялась к обходу в качестве воспитателя, объясняя, что мой паспорт «на прописке», но вскоре это перестало работать15.
Олимпиада, смерть Высоцкого — всё это прошло мимо меня, будто происходило в другой, параллельной реальности. Я больше не встречалась с друзьями по аспирантуре и университету — их жизнь, их проблемы были от меня слишком далеки, равно как и мои от них. А еще было нестерпимо возвращаться из «моей» Москвы в унылое серое Бескудниково с его обитателями.
История с диссертацией возобновилась через два года после окончания аспирантуры. Я встретила человека, за которого вышла замуж. Благодаря прописке устроилась на работу в ИНИОН. Самый подходящий совет по истории философии, в котором я могла защититься, работал в Институте философии. Однако для защиты нужно было, чтобы соответствующий сектор обсудил диссертацию и рекомендовал ее. Сектор, который тогда назывался «Сектор актуальных проблем современной философии стран Азии и Африки», представлял в этот момент Давид Викторович Джохадзе. Он обещал прочитать мою работу и сообщить свое решение.
Кстати, о милиции. Как-то подопечные пожаловались на кражу, я зашла в их комнату и под кроватью обнаружила вора с украденными вещами: он напился и заснул прямо на месте преступления. Я вызвала милицию, и его забрали. Потом я узнала, что в милиции его отпустили за бутылку водки. Но ненадолго. Вскоре меня вызвали в суд в качестве свидетеля: пойманного мною вора судили за убийство таксиста, и к этому приплюсовали ту самую кражу. Коррупция персонала того отделения милиции не была для меня секретом, но это была настолько обычная ситуация, что она меня нисколько не шокировала.


525
Оно было отрицательным. Я спросила: почему? Его слова врезались мне в память (передаю точно, сохраняя даже характерный грузинский акцент): «Представьте, приходит зарубэжный враг в ленинский библиотэк, возьмет ваш диссертаций и не поймет: кто такой вайшешик — материалист или идеалист?» Он также искренне возмущался тем, что ни в диссертации, ни в автореферате нет ссылок на классиков марксизма и партийные документы.
После разговора с Джохадзе у меня опустились руки, и я решила вообще отказаться от защиты. Но Григорий Максимович Бонгард-Левин, услышав эту историю, рассмеялся и сказал: «Приезжайте ко мне, и мы всё обсудим». Уютный кабинет, коньяк, шоколад, юмор и очаровательный цинизм Григория Максимовича помогли мне расслабиться, дистанцироваться и занять более прагматичную позицию. Мой научный руководитель, будучи сам членом Ученого совета, со знанием дела сказал, что Ученый совет не читает рефераты и диссертации дальше третьей страницы и что всё требуемое можно поместить на первых трех страницах. И мы, потягивая коньячок, тут же приступили к делу. Сначала нашли брошюру с решениями последнего съезда КПСС, а там — цитату про необходимость укрепления дружбы с Индией, ее мы вставили на первую страницу и диссертации, и автореферата. Для второй страницы нашлась цитата из Маркса и Энгельса, а для третьей — из Ленина (совершенно «по делу»: про атом как «перерыв постепенности»). Таким образом, и волки были сыты, и овцы целы (я не поступилась принципами и не сделала ничего постыдного).
Через некоторое время я вернулась в Институт философии с этой более «проходной» версией диссертации, но оказалось, что Джохадзе больше не возглавлял сектор, а Мариэтта Тиграновна Степанянц оказалась человеком совершенно другой закваски и приняла диссертацию к обсуждению без каких бы то ни было «идеологических условий». На предзащите с положительным отзывом выступила Татьяна Яковлевна Елизаренкова. Сектор рекомендовал диссертацию к защите.
С оппонентами тогда была большая проблема — нужен был хотя бы один доктор философских наук по истории индийской философии. Это сейчас можно выбрать из некоторого количества людей, а тогда был лишь один-единственный доктор наук, назовем его Оппонент-1, философ-марксист и конечно же крупный специалист по «материалистической линии» в философии. Второй оппонент мог быть кандидатом и не обязательно индологом. Им стал мой добрый знакомый по ИНИОН, где мы вместе работали, замечательный ученый-арабист Артур Сагадеев. Основанием выбора его на эту роль были его работы по арабскому атомизму. Моя диссертация была тоже посвящена атомизму, ему это было интересно, и он написал прекрасный отзыв.
Чтобы понять, в какой ситуации я защищалась, нужны еще некоторые детали о реалиях советского времени. В год защиты, 1982-й, я жила в съемной квартире в Текстильщиках, а сдача квартиры считалась, по определению, противозаконным нетрудовым доходом. В такой ситуации о правах квартиросъемщика
«Человека никто не может освободить»


В. Г. ЛЫСЕНКО
526 вообще не было речи. Хотя мы и договорились с хозяйкой квартиры на три года, через несколько месяцев она поссорилась с мужем и захотела вернуться в свою квартиру. И надо же — именно в момент моей защиты! Мольбы об отсрочке пролетали мимо. Накануне дня защиты она позвонила и потребовала, чтобы я завтра же «выметалась». Я же предпочла пойти на защиту.
Кворум членов Ученого совета кое-как собрался, только Оппонент-1 запаздывал. Мне объяснили, что он склонен к запоям, поэтому может и вообще не прийти, но, спасибо ему, он всё-таки появился! В своем отзыве он упрекнул меня в том, что я не ставлю «основной вопрос философии» (тогда считалось, что это вопрос о том, что первично: материя или сознание?). В иные времена этого было бы достаточно, чтобы получить «волчий билет», но мой благородный оппонент «рубить» меня не стал, признав диссертацию «отвечающей требованиям ВАК», «несмотря на указанные недостатки».
Вместо того чтобы «покаяться», я стала объяснять, почему вопрос о материализме-идеализме не является «основным» для индийской философии и почему учение вайшешики не следует считать вполне материалистическим. Никогда не забуду наполненные ужасом глаза Татьяны Яковлевны Елизаренковой, пришедшей меня морально поддержать. Это был 1982 год, никакой перестройкой еще не пахло. Я была уверена, что меня провалят, но решила держать удар до конца. Но тут, о чудо, слово взяла незнакомая красивая женщина (это была Нелли Васильевна Мотрошилова) и стала хвалить мою работу, и это, как я понимаю, переломило ход защиты в мою пользу.
Друзья и моя мама (она приехала из Кишинева и привезла продукты и вино) устроили банкет в полуразрушенной коммуналке, в комнате, откуда выселили жильцов из-за ее аварийного состояния. Я слушала тосты в свою честь и думала, что попала на собственные похороны. В тот вечер я зачитала поэму, написанную мной накануне защиты. Она называлась «Горе от Вайшешики: драма одной молодой жизни». Действующими лицами были ИИЕТ, ИФ РАН, ИНИОН, а также Хор вайшешиков. Речь в поэме шла о моих мытарствах с поиском работы «по специальности». Начиналась она так: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Вайшешике в ИИЕТе».
Ночью, когда мы с мамой вернулась в квартиру, мы нашли мои вещи разбросанными по полу, мебель демонтированной (нам пришлось спать на полу), а записка хозяйки гласила, что завтра, в 2 часа дня, она приедет и всё, что найдет в квартире, в том числе и меня, просто выбросит на улицу.
Передо мной встала немыслимая задача: найти пристанище в течение нескольких часов и переехать туда. Мои современники, думаю, помнят, как трудно было снять квартиру. Я обзвонила всех друзей и нашла комнату в коммуналке. Переехать помог Саша Раппапорт, мой друг по щедровитянской компании. Он сумел быстро поймать машину, загрузить вещи и перевезти нас с мамой и вещами (в основном со множеством ящиков книг) на новое место до приезда хозяйки. Это было настоящее рукотворное чудо!


«Человека никто не может освободить»
Хозяева квартиры, в которой я сняла комнату, были диссидентами, хозяй- 527 ка — сестрой известного писателя Феликса Светова, а ее муж — политзаключенным с двадцатилетним стажем. В это время как раз усилились репрессии, и хозяева со дня на день ждали ареста Феликса и его жены Зои Крахмальниковой. Однажды зазвонил телефон, я подняла трубку. На проводе был Булат Окуджава, он интересовался новостями. Я описала ситуацию. В то время в квартиру часто наведывались с обысками сотрудники КГБ, искали что-то запрещенное, в том числе и в моих книгах и бумагах. К счастью, я отдала пару зарубежных изданий на хранение друзьям.
Потом, когда я переехала в другую съемную квартиру, меня навестил в ИНИОН майор из «органов» и попытался убедить дать показания против прежних хозяев. Я была готова к разговору (следуя рекомендации: отвечать только на вопросы, не врать и никому не навредить). Он ушел ни с чем, я даже отказала ему в просьбе «никому не говорить об этой встрече», сославшись на то, что я слабая женщина и просто органически не могу «хранить секреты». Вернувшись после разговора в свой сектор, я позвала всех пить чай и всё рассказала коллегам. В отместку мне не разрешили поехать в турпоездку в Индию и постоянно прослушивали мой телефон. Иногда, когда куратору надоедали мои долгие разговоры по телефону, он включал автомат, сообщавший «московское время».
Мечты о работе по специальности еще очень долго оставались мечтами. Сначала я работала в ИНИОН, в секторе библиографии, писала аннотации к статьям по философии на русском языке (тогда это делали не авторы, а мы — библиографы). Потом перешла на работу в редакцию философии «Большой советской энциклопедии». В деятельности энциклопедического редактора было значительно больше интеллектуального и творческого содержания. В этот момент наша редакция находилась под критическим обстрелом «высоких инстанций» из-за публикации-доноса двух профессоров МГУ, бдительных партийных товарищей Виталия Николаевича Кузнецова, моего преподавателя с кафедры ИЗФ, и воинствующей атеистки Зульфии Абдулхаковны Тажуризиной с кафедры атеизма МГУ16. Наш «Энциклопедический философский словарь» (1983) казался им недостаточно идеологически выдержанным. Помню, как нам приходилось отвечать на дурацкие обвинения в «тенденции <.. .> вытеснения философии теологией», в «замалчивании или <...> затушевывании атеистической направленности и материализма» в античной и средневековой философии, обвинения в том, что «объем ключевых статей атеистического раздела недопустимо мал», а «Атеизм» занимает вдвое меньше места, чем «Христианство». Вся редакция была обязана аргументированно реагировать на каждую подобную инвективу, объясняя свою позицию так, чтобы не навлечь еще более тяжелых обвинений с «оргвыводами» (так называлось увольнение «виновных»). Проработав в редакции шесть лет, я «по энциклопедической линии»
Обсуждение «Философского энциклопедического словаря». (Сер. 7.1985. № 1. С. 62-84) // иКЬ http://bibikhin.ru/pismo_v_redaktsiu_vestnika_moskovskogo_universiteta


В. Г. ЛЫСЕНКО
528 была переведена в Институт философии. Проект энциклопедии тогда не состоялся, и меня взяла к себе в сектор Мариэтта Тиграновна Степанянц, которой я полностью обязана всей моей долгой и счастливой профессиональной жизнью историка индийской философии. Это как раз и совпало с кончиной Софьи Власьевны, как конспирологически называли советскую власть.
В 90-е годы, когда нищета достигла критического предела (зарплата составляла 50 долларов в месяц), я неожиданно получила приглашение во Францию на стажировку по линии «Дома наук о человеке» (Maison des Sciences de l’homme). Меня пригласил индолог и антрополог Францис Зиммерман, с которым я познакомилась в Москве на международной конференции по сравнительной философии, организованной Мариэттой Тиграновной в 1990 году.
У меня был маленький ребенок, денег на билеты не хватало, и я решила отказаться. В этот момент появился человек, который сказал слова, резко изменившие ход моей жизни. Когда я пыталась объяснить ему, что «не могу себе этого позволить по своим средствам», он ответил, что если бы он жил «по средствам», то не смог бы выехать за пределы Москвы и Московской области. А он к тому времени уже объездил полмира. Деньги на билеты собирали «всем миром», одевали меня тоже «всем миром». И эта поездка действительно изменила мой взгляд на вещи. Я перестала жить по логике «выживания» и стала просто «жить».
Очутившись в запретной для советского человека «капиталистической стране» в возрасте почти сорока лет, я, конечно, испытала культурный шок: от изобилия продуктов, товаров, магазинов, кафе, ресторанов, от этноразнообразия французского населения, от транспортных пробок (мы тогда еще не знали этого явления), от открытости границ в Европе и переездов из страны в страну без предъявления паспорта (например, я ездила на экскурсию в Германию). На первых порах проблема состояла в том, что я просто не могла понять, что значит выбирать. Как советский человек я не сталкивалась с проблемой выбора в ситуации, когда все товары одинаково прекрасны. Мы привыкли «брать», что «дают» или «выбрасывают», как тогда говорили. Из всех продуктов я смогла «опознать» только бананы, которые в моей советской жизни были супердефицитом и которыми я ни разу в жизни не наедалась досыта.
Поражала высокая культура быта — невероятной красоты подъезды, уютные и чистые автобусы, убранство квартир, общественные туалеты, в которых не воняет17, отсутствие очередей и вообще более рациональная организация жизни. Тогда всё это было немыслимо у нас, но ведь появилось же! И за очень небольшой исторический отрезок времени. Теперь по части быта и устройства жизни мы не отличаемся, а если отличаемся, то даже в лучшую сторону. Мне гораздо комфортнее жить в Москве, чем во Франции с очень многих точек зрения: большее разнообразие товаров, более высокий уровень общепита, более вкусная и дешевая еда
Мне казалось, что вонь — это сущностный признак туалетов. В СССР не вонял только туалет Дворца Съездов. Вот уж поистине, «два мира — два сортира»...


«Человека никто не может освободить»
в кафе и ресторанах, возможность обедать там не только с 12 до 14, как во Фран- 529 ции, а именно тогда, когда тебе хочется. Дешевизна такси, общественного транспорта. Более интенсивная и разнообразная интеллектуальная и культурная жизнь: театры, музеи, выставки...
Но вернемся во Францию 1993 года и еще раз посмотрим на нее моими глазами «советского человека». Были вещи, которые не просто удивляли, но и вызывали недоумение: зачем столько товаров, столько магазинов, кафе, ресторанов? Я наблюдала и некоторые гендерные аномалии, с моей точки зрения: специальные магазины мужской одежды, мужской косметики и прочих атрибутов сильного пола, притом что мужчины не уступали женщинам место, не помогали им и даже не «ухаживали», как это было принято у нас. Простота и скромность, с которой одевались французы и особенно француженки, явно контрастировала с репутацией мировой столицы моды. Вспоминалось, как я читала лекции в МГУ в полуразрушенных аудиториях, в которых подчас не было даже дверей и окон, но при этом многие студентки дефилировали в роскошных шубах и всячески афишировали свое богатство, равно как и презрение к «лузерам»-преподавателям, получающим жалкие гроши. Эта ситуация тоже «выправилась» за прошедшие годы. В Москве по-прежнему одеваются лучше, чем в Париже, но не «кичатся» своим богатством, по крайней мере в университете.
Во Франции я впервые встретилась с таким явлением, как социальная чувствительность. Помню, как меня, приехавшую из России 90-х, поразило то, что французы искренне реагировали на бедственное положение людей и особенно детей в нашей стране и других странах бывшего соцлагеря, как организовывали помощь, как стремились усыновлять/удочерять русских детей. Пожив во Франции, я поняла, что это нормально для западного общества: помощь другим не государства, которое без твоего ведома отправляет миллиарды долларов насквозь коррумпированным диктаторам «дружественных режимов», а инициатива самих людей, которые создают свои общественные организации, чтобы помогать адресно тем, кто в этом действительно нуждается. Но с этим у нас по-прежнему проблемы, особенно сейчас. Участие в международных организациях грозит статусом «иностранного агента», а на создание российских благотворительных организаций и волонтерских движений власть смотрит с пристрастием и строит всяческие препятствия.
Еще одно «открытие», которое я совершила для себя во Франции, это Patrimoine — концепция культурного наследия. Государство бдительно охраняет культурное наследие, поощряет его частную реставрацию значительным снижением налогов и другими способами. Следит за тем, чтобы памятники реставрировались только по утвержденной технологии. Там немыслимо снести историческое здание, заплатив взятку, или снести, а потом на его месте построить такое же, только «еще лучше».
Я долго не могла себе объяснить, почему наше постсоветское общество столь безразлично и инертно, почему социальная чувствительность в нем, что называется,


В. Г. ЛЫСЕНКО
530 «ниже плинтуса», почему уровень терпимости к злу, насилию, обману, коррупции,
преступлениям, напротив, так высок, что они воспринимаются как норма, естественное положение дел. Было бы достаточно и сотой доли чего-нибудь из этого, чтобы вывести на улицу миллионы французов. И другая сторона той же проблемы: почему в нашей стране политики не могут по-настоящему объединиться даже ради самого благого дела?
На эти вопросы я нашла для себя ответ не в «социалистической» Франции, а через много лет, побывав в Америке. Ответ этот состоит в том, что мы, бывшие хомо советикус, самые большие индивидуалисты, однако этот наш индивидуализм — дикий, нецивилизованный, выражающий не свободу, а «вольницу», когда каждый руководствуется только сугубо личными интересами и совершенно невосприимчив и даже показательно глух к интересам других людей.
Чем дикий индивидуализм отличается от «цивилизованного»? Цивилизованный свободный индивидуум принимает свободу «в одном пакете» с ответственностью — и прежде всего ответственностью перед другими. Аргумент про интересы «других» в нашем предельно атомизированном обществе не находит отзыва, а многими соотечественниками воспринимается просто как демагогия.
Почему для того, чтобы понять, что мы — самая индивидуалистическая страна, где индивидуализм ничем практически не ограничен, надо было побывать в Америке? Америка, начав с того же, что и мы, то есть «с вольницы», прошла долгий путь до законопослушности. Я узнала, как первопроходцы на «Диком Западе» сами создавали и принимали законы, которые отвечали их интересам, — законы, которые их защищали и помогали выжить. А когда инициатива общественных уложений и правил общежития исходит «снизу», от индивидов, они их и соблюдают. Их коллективизм вырос из частных интересов.
У нас же законы — что в царской России, что в советской, были спущены сверху, навязаны внешней волей, интересами власти, бюрократии, которая во многом противоречила здравому смыслу и нашей жизни, поэтому естественная реакция на законы в России — поиски «обходных путей» («закон что дышло»). Неслучайно эмигранты из России в США, не привыкшие соблюдать законы у себя дома, продолжали так же вести себя и в эмиграции и поэтому очень легко обогащались — они находили лазейки и обходные пути, которые бедным законопослушным американцам даже не приходили в голову. «Русская мафия», «русская преступность» стали мемами.
То же и с коллективизмом, с защитой профессиональных интересов — нет у нас настоящих профсоюзов, которые имели бы реальный авторитет в обществе и могли защищать чьи-то интересы. В последние годы, особенно среди молодых людей, начинают возникать разные волонтерские сообщества, и это очень важный признак, первые ростки становления нового коллективистского сознания. Однако такая самоорганизация «снизу», как и любая неконтролируемая инициатива, очень пугает власть и может быть легко задушена всяческими регламентациями, запретами и штрафами, что, собственно, уже и происходит.


531
Мой опыт жизни на Западе привел меня еще к одному наблюдению: у нас считается, что «естественное», «нутряное» лучше «искусственного». Многие соотечественники, побывав «за бугром», возмущаются «лживыми» тамошними улыбками. Я много раз замечала, что территория вне «дома» или «работы» у нас часто воспринимается как зона полного морального отчуждения, как пустыня, даже если это битком набитое метро. Ты толкаешь, тебя толкают, люди легко оскорбляют друг друга, ссоры вспыхивают «на пустом месте» и начинаются взаимные оскорбления. Попадая в замкнутое пространство, например в лифт, соседи, незнакомые друг с другом, редко здороваются, даже если живут в одном подъезде. Повернутся друг к другу спиной и молча напряженно стоят (я живу на 12-м этаже и часто имею возможность это наблюдать). Люди не улыбаются друг другу, случайно встретившись глазами, к чему так легко привыкаешь за границей. Моральное отчуждение за пределами круга близких или знакомых людей особенно проявляется в социальных сетях — в царящем там хамстве. Конечно, в Сети много троллей, но далеко не только тролли пишут хамские посты совершенно незнакомым людям. Волосы дыбом встают, когда читаешь оскорбительные комментарии по любому поводу; люди изливают на окружающих весь репертуар своих «естественных чувств». Мысль о возможности воспитания эмоций и культивирования социального поведения некоторые воспринимают как посягательство на свое священное право «естественности» и «искренности».
Мне кажется, что в социальных сетях, как и в самом обществе, это порождает очень нездоровую, токсичную атмосферу. Дело в том, что эмоциональный «полуфабрикат», не пропущенный через фильтры морали, культуры, религии и цивилизации, всегда равен самому себе «на входе» и «на выходе». Если внутри человека доброта, свет, всепрощение, то и «на выходе» будет свет и святость, если внутри эмоциональные помои, то и «на выходе» не получится пирожное. Думаю, что сомнительный закон об «оскорблении религиозных чувств», принятый в нашей стране, ориентирован как раз на эмоциональную сферу. «Сомнительный», поскольку непонятно, что такое «религиозные чувства» и как они могут быть «оскорблены»? Если верить тому, что говорят о себе мировые религии, то они проповедуют исключительно прекрасные чувства: любовь и сострадание, а христианство — еще и всепрощение. Это ведь и есть «религиозные чувства», не так ли? Можно ли чем-то оскорбить любовь? А сострадание? То, что «ведется» на оскорбление, то, что «оскорбляется», — никак не может быть религиозным чувством! Через этот закон легитимируются не любовь и сострадание, а ненависть, зависть, подозрительность, нетерпимость к тому, что отличается от «своего». Если говорить по существу, и это доказывает опыт не только России, но и Индии, то данный закон есть инструмент диктатуры консерватизма, обскурантизма и ксенофобии, какой бы религиозной оболочкой это ни прикрывалось (индийские оскорбленные чувства изгнали из культуры страны Салмана Рушди, например, а мы можем вспомнить показательную историю постановки «Тангейзера» в Новосибирске, раскритикованной РПЦ). Пример этих самых «оскорбленных чувств» мы недавно наблюдали
«Человека никто не может освободить»


В. Г. ЛЫСЕНКО
532 и во Франции. «Оскорбляющие» рисуют карикатуру, «оскорбленные» отрезают голову, отнимают жизнь.
Когда над «природой» надстраивается сдерживающая конструкция морали, религии, культуры и цивилизации, то есть шанс, что человек будет вести себя «культурно», если и не по естественной склонности, то хотя бы в силу знания норм социального поведения. Даже не чувствуя эмпатии (ну, скажем, у него мало зеркальных нейронов), человек может относиться к другому гуманно, поскольку так воспитан и таковы ценности общества (такие, например, как уважение человеческого достоинства, соблюдение законов), в котором он сформировался. Людьми с твердо укорененной рациональной структурой сложнее манипулировать.
Лично мне комфортнее среди улыбающихся людей, а не среди насупленных и враждебно подозрительных, от которых можно ожидать всё что угодно, ведь доказано, что даже если улыбающийся человек неискренен, сама по себе улыбка, которую вы видите, запускает в действие положительные эмоции (так действуют зеркальные нейроны). Но это комфорт для внешнего социального пространства, что же касается внутреннего состояния души, то здесь всё сложнее. Я почувствовала себя русской во Франции главным образом по той причине, что столкнулась на первых порах с очень формальным поверхностным общением между людьми. На Западе не принято «грузить» кого бы то ни было, кроме «специалистов» (психологов, психиаторов, психоаналитиков), своими психологическими проблемами, не приняты «разговоры по душам». Постепенно я приучила своих французских друзей к такому стилю общения. Но не во всех странах это было возможно. Например, в Голландии, где я провела почти полгода, мне так и не удалось никого «приручить». Более глубокого и разрушительного одиночества я не чувствовала ни в одной стране.
Для меня невозможно рассуждать о прошлом вне оптики настоящего. Не могу не задавать себе вопрос: каким образом почти через 30 лет после крушения советской власти, после открытия чудовищной правды о ее преступлениях, после падения «железного занавеса» и освобождения от диктата «единственно правильной» идеологии, люди разных поколений, живших при «совке», и даже совсем молодые люди, родившиеся после распада СССР, ностальгируют по советскому строю? Как это возможно: знать про ГУЛАГ и всё равно возводить памятники Сталину? Почему после опыта свободы и недолгого, но всё же опыта нормальной человеческой жизни перед нашим поколением опять стоят те же проблемы защиты свободы и человеческого достоинства? И как случилось, что мы не сумели воспользоваться уникальным шансом изменить участь своей страны и стать частью мира? Неужели всё вернулось на «круги своя» — на привычную колею изоляции и ксенофобии? Почему движение вперед привело нас назад, к дурному повторению? Этот вопрос я задаю и себе, и всему «советскому» поколению.
Как понять это явление? Как очередное крушение просветительских иллюзий, новое прозрение о том, что знание, просвещение бессильны изменить сознание


533
людей, и сколько им ни «открывай глаза» на преступления, они всё равно будут прославлять режим, при котором эти преступления стали нормой, и тирана, создавшего самую изощренную и циничную систему уничтожения собственного народа? Каким же образом современным наследникам «эффективного менеджера» удалось тихой сапой повернуть такую огромную страну назад на рельсы прошлого?
Меня когда-то потрясла одна история про Столыпина. Вспыхнул бунт в каком-то полку, и Столыпин поехал его усмирять. Представьте себе сцену: навстречу ему выходят делегаты бунтовщиков. Они кипят от возмущения и готовы решительно отстаивать свои права. Что делает Столыпин? Он привычным барским жестом сбрасывает с себя шинель... и лидер переговорщиков привычным жестом ее подхватывает. Не нужно было слов: господин привел в действие инстинкт раба.
Мне кажется, что с нами, с населением России, произошло нечто подобное: умелой рукой была выбрана и акупунктирована какая-то важная точка, приводящая в действие наработанные поколениями рабские инстинкты покорности ради выживания: «Не до жиру, быть бы живу». «Жиром» оказывается свобода, она первая приносится в жертву. Советская власть умело поддерживала модус «выживания» — нищенскими зарплатами и пенсиями, всеобщим дефицитом, очередями, тотальным контролем умов, манипуляцией угрозами войны, голода, нищеты, которые якобы исходят от Запада.
Нас, советских людей, легко было убедить, что главное счастье заключается в вере в завтрашний день, в стабильности. Хоть это и стабильность в бедности («жили бы мы богато, но враги мешают»). Понятно, что людям, привыкшим к тому, что их существование полностью «окаймляется» государством, девяностые годы нанесли тяжелую травму. Понятно, что они бы предпочли равенство в бедности — свободе, крылышко государства — свободному предпринимательству.
Сейчас мы видим, что власть снова прибегает к искусственному поддержанию нищеты большинства населения (себя любимых они не обижают, как мы знаем) как эффективному рычагу управления. Чтоб выживали, не поднимая головы, чтобы любая ничтожнейшая подачка — например, ежегодная прибавка 1000 рублей к пенсии — воспринималась как щедрая «забота» государства.
Умело выстроенная манипуляция под громким названием «вставание с колен» и была обращена к тем, кто в результате краха СССР чувствовал себя униженным, обиженным, потерянным. Короче говоря, она была обращена к эмоциям, а эмоции — самая легкая добыча манипуляций (голосуем сердцем, товарищи!)
Однако к вполне объяснимой и рациональной сделке: лояльность в обмен на посулы стабильности — «лишь бы не майдан», в нашей современной ситуации добавилось еще нечто иррациональное, почти фатальное — общее ощущение безысходности, обреченности всегда наступать на одни и те же грабли. Россия предстает каким-то особым пространством, на котором не действуют законы общественного развития и все более-менее рациональные конструкции рано или поздно растворяет и поглощает какая-то примордиальная хтоническая магма,
«Человека никто не может освободить»


В. Г. ЛЫСЕНКО
534 глубинная народная «душа», утопающая в эмоциях. И действительно, эмоции и с научной, эволюционной точки зрения являются самым древним пластом психики. Кто-то скажет, что это архаическая, языческая «душа» — «проклятие» и «тормоз», а кто-то, напротив, найдет в ней истоки «соборности», «всечеловечности» и «святости» русского народа, нашу главную «скрепу». Как бы то ни было, архаика по самой своей природе «заточена» под цикличность, повторение и самовоспроизведение. Этому «подкультурному», «подкладочному» слою не свойственно развитие. То, что туда «записалось» искоренить трудно.
Из песни слова не выкинешь, как из нашей истории не выкинешь крепостничества, ведь оно не окончилось с победой советской власти. Крестьянам начали выдавать паспорта лишь с 28 августа 1974 года, а до этого они были прикреплены к своим колхозам («Всё вокруг колхозное, всё вокруг мое»). Крепостной раб не имеет собственности, и поэтому у него нет и не может быть понятия «чужой собственности». В советское время была злая шутка: «Наш народ вынесет все». И действительно, воровство процветало повсюду и воспринималось как вполне естественное явление. Каждый воровал на своем уровне, а «начальству», как считалось, воровать было просто положено «по статусу», и «глубинный народ» относился к этому с полным пониманием. До сих пор любая новость о коррупции воспринимается по-житейски примирительно: мол, «начальству положено воровать». Оттого-то так трудно смутить нашего человека стремительно растущим неравенством доходов и коррупционными скандалами.
Социализм в своей советской форме пестовал социальный инфантилизм, взращивал в людях паразитическую психологию нахлебников государства, поэтому к свободе, которая наступила после падения советской власти, подавляющее большинство людей было не готово. Инфантильное сознание воспринимает свободу как вольницу — «что хочу, то и ворочу», без сопровождающей настоящую свободу социальной ответственности. Нет ничего удивительного, что инфантильное постсоветское общество оказалось в ситуации дарвиновского естественного отбора: выживает сильнейший, диктовавший законы всех последующих «лихих» десятилетий.
«Если бога нет, то всё позволено». У Ницше это накладывает на человека огромные обязательства: свобода есть ответственность. «Если Крым наш, то всё позволено», напротив, освобождает от каких бы то ни было обязательств. Был дан сигнал: «То, что нам хочется, это и есть закон!», и он был принят с огромным удовлетворением и облегчением. Вот она, наконец, вожделенная вольница! Зачем участвовать в реальной и сложной конкурентной борьбе? Проще объявить всех конкурентов «врагами», а себя назначить победителями. Именно так Россия «встала с колен». Поэтому не будем пенять на Путина, он лишь инкарнация, порождение этой примордиальной стихии народной вольницы, а современная Россия — его портрет.
Но тем не менее хочется верить, что постсоветское время не прошло даром, по крайней мере для нашей философии. Сомневаюсь, что ее удастся снова загнать


535
в русло какой-нибудь новой идеологии, если, конечно, мы, философы, сами ее не создадим. Всем философским поколениям советского периода это время принесло много разных новых возможностей. Удивительно то, как быстро «переобулись» и «переоделись» многочисленные истматчики (специалисты по историческому материализму) и диаматчики (специалисты по диалектическому материализму). Кто-то, потому что давно вырос из старой одежды, а кто-то напялил новую одежду поверх старой. Так или иначе, довольно быстро в нашей философии марксизм из ведущей и обязательной идеологии стал предметом скорее исторического интереса. За десять лет после падения всяческих запретов и спецхранов был переведен огромный пласт зарубежной философской литературы, которая стала постепенно вливаться в круг чтения наших философов. Появились новые звезды, например Валерий Подорога, по-новому засияли некоторые философы советских времен —• Вячеслав Стёпин, Вадим Межуев... И тот и другой список можно продолжать.
Что касается поколения моего выпуска 1976 года, оно сейчас на пике активности и в вузовской и в академической философии. В нашем институте 6 человек, практически все они заведуют секторами. В выпуске две страшные истории — Сережи Исаева, ректора ГИТИСа, сделавшего его крупнейшим российским и международным театральным вузом, но подло убитого, как тогда говорили, в результате «спора хозяйствующих субъектов». Преступление осталось нераскрытым. Как и убийство Толи Афанасьева, заведующего отделом культуры МГК КПСС, поднявшего тему русского зарубежья, руководителя серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая гвардия».
Если говорить о других, не столь печальных историях, то, наверное, интереснее всего судьбы тех однокурсников, которым философия помогла преуспеть в других профессиях. Мне известно несколько случаев: Володя Амелин, который стал политтехнологом, Лена Федорова, уехавшая жить в Канаду и работавшая там психотерапевтом, Наташа Исаева, ставшая известным европейским театральным критиком и получившая за свою театральную деятельность французский орден Почетного легиона, Риитта Ниэминнен, финская подруга, сделавшая карьеру в медицинской торговой компании, и, наконец, Алена Крейчева (в замужестве Канюкова), создатель и директор четырех театральных школ для детей в Словакии. Она написала и поставила 10 мюзиклов и в каждый, по ее словам, вложила какое-то философское послание. Думаю, что если провести опрос курса, то интересных судеб будет гораздо больше, ведь наше философское образование давало прекрасную стартовую площадку в любой сфере деятельности, так или иначе связанной с мышлением.
Мой собственный постсоветский опыт был целиком связан с моей специальностью, выбранной еще в студенческие годы. В Индию я впервые попала как турист в 1990 году, работая в издательстве «Большая советская энциклопедия» на самом излете советской эпохи. Брать меня не хотели из-за отсутствия необходимого профсоюзного стажа, но Наум Моисеевич Ланда, мой начальник,
«Человека никто не может освободить»


В. Г. ЛЫСЕНКО
536 пошел к директору издательства и потребовал, чтобы меня как единственного специалиста по Индии включили в эту группу. За 25 дней мы побывали в пяти странах: Индии, Непале, Таиланде, Сингапуре и Малайзии. Волею судьбы я впервые познакомилась с достижениями суперсовременной западной цивилизации не на Западе (поездка во Францию состоялась только в 1993 году), а на Востоке — в Сингапуре и Малайзии. Это был настоящий шок: небоскребы, утопающие в зелени и цветах, электронные ключи в гостинице, футуристические многоэтажные дорожные развязки, идеальная чистота. Такое мы видели только в фильмах о далеком будущем.
С нами в группе были «блатные»: племянница Брежнева Галина и сын всесильного тогда министра среднего машиностроения (имени не помню, но его помятая физиономия изобличала явное пристрастие к алкоголю) со своим личным гидом и переводчиком. Они подчеркнуто держались от нас на дистанции и всячески выражали свое презрение, особенно по поводу натурального товарообмена, которым многим из нашей группы приходилось там заниматься. Нам поменяли всего по 50 долларов на человека18, они же даже не прятали свои пачки долларов. Поездка была сказочная, и жили мы в таких условиях, которые и представить себе не могли по опыту своей советской жизни.
Мой первый самостоятельный выезд в Индию в 1991 году на конференцию, организованную американским журналом «Философия Востока и Запада», был отягощен наследием советских времен. В индийском посольстве знали только «выездных» индологов, я же в качестве индолога им была неизвестна, поэтому надо мной издевались по полной программе (три дня я ходила в посольство как на работу, а меня просто «отфутболивали», ночами я безуспешно пыталась дозвониться до организаторов конференции). Мой самолет уже улетел, когда в ситуацию вмешался знакомый индиец, после его разговора с послом мне сразу дали визу. В самой Индии тоже всё было непросто: из-за трехдневной задержки с визой я добралась до конференции только в последний день. Моя ситуация была настолько неопределенной и тревожной (пришлось продлевать визу, тайно выселиться из гостиницы из-за отсутствия денег и искать жилье самостоятельно19), что я напрочь потеряла сон и существовала «в автоматическом режиме». В этом состоянии я случайно выбросила в мусорную корзину свой обратный билет в Москву. Потом мне пришлось взять такси и на последние деньги ехать в другой конец Дели, чтобы забрать его. После этого опыта я 15 лет боялась ездить в Индию.
В те времена рядовым гражданам иметь валюту было запрещено.
К счастью, я случайно встретила в Дели своих университетских индийских друзей, которые только что вернулись в Индию после многолетней работы на Западе и в Канаде (это был знаменитый ныне индийский астрофизик Варун Сахни и его жена Рохини, профессор экономики). Они еще не успели обзавестись собственным жильем, поэтому пригласили меня сначала к своим родителям (отец Варуна — знаменитый индийский писатель Бхишам Сахни), а потом и к сестре Варуна — известной русистке Кальпане Сахни. В этой замечательной семье, которая сердечно пригрела меня, русский был одним из языков общения.


«Человека никто не может освободить»
Но всё же эта первая самостоятельная поездка была очень важной. В Дели 537 я встретила Вильгельма Хальбфасса, самого выдающегося философа-индолога конца XX века, с которым была уже знакома по переписке. Это отдельная история.
В советское время я подрабатывала рефератами и рецензиями на разные иностранные издания (статьи и книги). Однажды в издательстве «Прогресс» мне дали на рецензию книгу Хальбфасса «Индия и Европа: перспективы их духовной встречи»20. Мое восхищение этой книгой отразилось в рецензии, которая была отвергнута из-за отсутствия критики «буржуазной» концепции автора. Тогда я опубликовала ее в журнале «Народы Азии и Африки». Оттиск этой рецензии я послала Хальфассу с оказией в Берлин. В этот момент он жил там по стипендии Берлинской научной коллегии. Каково же было мое удивление, когда при нашей встрече в Индии он рассказал, что ознакомился с содержанием рецензии благодаря переводу композитора Альфреда Шнитке, его соседа по общежитию в Берлине! Хальбфасс пригласил меня на стажировку к себе, в Пенсильванский университет, но из-за войны в Персидском заливе университет отменил мою стипендию. С Хальбфассом я встретилась через четыре года в Вене, где мы общались в течение двух недель. К сожалению, он скоропостижно скончался от инфаркта в 2000 году, едва достигнув 60 лет. Как странно, два главных моих философских авторитета умирают в 60 лет, а я, пишущая эти строки, уже старше их.
С 2005 года я начала ездить в Индию регулярно, практически каждый год, и работать с местными индийскими учеными (пандитами) над переводом санскритских текстов, в основном по проблемам восприятия. После вайшешики я занялась индийской философией грамматики (вьякарана), потом открыла для себя буддизм, прежде всего ранний, потом от буддийской эпистемологии перешла к проблемам восприятия в более общем контексте индийской философии. Эта последняя тема сблизила меня, с одной стороны, с буддистами, с другой — с российскими нейроучеными. Я приняла участие в организации и проведении двух встреч и конференций между российскими учеными и философами, с одной стороны, и Далай-ламой и буддийскими монахами — с другой21.
Помимо Франции и Индии, куда меня звали «приглашенным профессором», я побывала «по индологической линии» на стажировках в Англии (была стипендиатом фонда Велкома), Голландии (как стипендиат фонда Гонды) и Австрии (как стипендиат фонда Смит Хо фэмили)22. Индия (я имею в виду индологические конференции) привела меня и в другие страны: Литву, Латвию, Германию, Польшу, Финляндию и даже Австралию.
Halbfass Wilhelm. Indien und Europa: Perspektiven ihrer geistigen Begegnung. Basel; Stuttgart: Schwabe Verlag, 1981. Позднее книга вышла в английском переводе, который получил гораздо большее распространение: Halbfass Wilhelm. India and Europe: An Essay in Understanding. Albany, NY: State University of New York Press, 1988.
Материалы первой конференции были опубликованы в журнале «Философские науки». 2018. №3.
Вот и готовое досье для получения статуса «иностранного агента».


В. Г. ЛЫСЕНКО
538 Однако самый интересный постсоветский философский опыт произошел со мной именно в России. С 2006 по 2015 год мне выпало счастье работать в уникальном коллективе, созданном академиком Вячеславом Всеволодовичем Ивановым, — Русской антропологической школе при РГГУ. Это был междисциплинарный коллектив, объединивший филологов, лингвистов, психологов и философов. Скрещивание разных дисциплинарных перспектив на одной теме показалось мне чрезвычайно плодотворным прежде всего своей эвристической потенцией — возможностью посмотреть на предмет своего исследования со стороны, со «смотровой площадки» разных специальностей. Вместе с Вячеславом Всеволодовичем мы реализовали в РАШ два проекта — круглый стол по проблемам восприятия: Восток — Запад, и конференцию по атомизму. Позднее Вячеслав Всеволодович принял самое активное участие в проекте «Атомизм и мировая культура», поддержанном РГНФ.
Когда в РАШ была открыта магистратура, я придумала и много лет читала спецкурс по «Основам ксенологии», в котором знакомила магистрантов с конструкцией «чужого» в истории отношения к Индии на разных стадиях развития европейской цивилизации. Более заинтересованных и внимательных слушателей у меня никогда не было. Магистратура РАШ, возможность учиться у наших ярких преподавателей23, а особенно у самого Вячеслава Всеволодовича, лекции которого были глубоким потрясением для каждого, кто их слушал, привлекала очень интересную, талантливую молодежь. Это были люди, некоторые из них уже со степенью кандидатов наук, поступившие в РАШ не для «корочки», а для собственного интеллектуального развития. Многие наши выпускники уехали за границу, не найдя своего места в стране. Русская антропологическая школа, как и другие оригинальные институты при РГГУ, созданные при ректорстве Юрия Афанасьева, была закрыта при «оптимизации» этого вуза.
Мы живем в уникальное время — эпоху глубоких тектонических цивилизационных сдвигов. То, что происходит в нашей стране при несменяемой уже 20 лет власти, на мой взгляд, демонстрирует миру сценарий «тупикового пути», но, увы, это не единственный в мире «тупик»... Большинство стран, в той или иной мере, переживают культурный или цивилизационный кризис, вызванный или, точнее, проявленный пандемией. Какими они выйдут из него? Ясно, что послековидный мир не будет прежним: произойдет ли изоляция, капсулирование существующих государственных образований или возникнут какие-то новые, более прозрачные структуры? Сумеет ли человечество удержаться от саморазрушительных войн?
Таких, например, как философы Олег Аронсон, Елена Петровская, Юлия Синеокая, историки Евгений Пчелов, Екатерина Болтунова, психолог Александр Сосланд, блестящий философ античности Ирина Протопопова, историк средневековой философии Константин Бандуровский, культуролог Наталья Полтавцева, историк Андрей Олейников, полонист Алексей Васильев и др.


В такой поворотный для всей земной цивилизации момент возрастает роль фило- 539 софии. Почему? Поскольку важно не потерять из виду уровень высших антропологических, гуманистических ценностей, не скатиться к логике «выживания» существующих государств любой человеческой ценой! Осмыслить прошлое и извлечь из него уроки для настоящего становится как никогда насущной задачей. Но чтобы эту задачу выполнить, философия не должна быть цивилизационно или культурно ангажированной — то есть западной, восточной, русской, французской и т. п... Ее единственным условием, ее «воздухом», может быть только свобода — внутренняя свобода философа, его открытость всему миру философских смыслов — в пределах и за пределами горизонтов его собственной культуры... По моему мнению, будущее философии — это межкультурная философия!
Человека никто не может освободить»


Владимир Кириллович ШОХИН — доктор философских наук, профессор, руководитель сектора философии религии Института философии РАН. Главный редактор журнала «Философия религии: аналитические исследования»
Мои 1970-е
Автор делится личными впечатлениями об обстановке философского факультета МГУ 1970-х годов, выделяет такие знаковые фигуры, как А. М. Пятигорский, В. С. Семенцов, О. Ф. Волкова, С. С. Аверинцев. Подвергается критике расхожее представление об этой эпохе как об эпохе застоя: в официальной государственной идеологии наблюдался не застой, а распад, а в гуманитарном знании — не застой, а расцвет. Затрагиваются и такие темы, как условия, при которых можно говорить уже о философском поколении или только еще об определенной атмосфере в среде тех, кто занимается философией или изучает ее, а также осмысляются причины того, почему в современном российском философском сообществе в целом очень дистантное отношение к аналитической традиции и гораздо более рецептивное к различной «постметафизике».
Ключевые слова: философия, философское поколение, идеология, советское общество, гуманитарное знание, индология, санскрит, религия, консерватизм, революционаризм.
— Что для Вас означает понятие «философское поколение», каковы, на Ваш взгляд, его критерии?
— Здесь, как и во всех вопросах, предполагающих сколько-нибудь рациональный ответ, целесообразно обратиться к рациональным же процедурам. Самая известная из них — когда хотят что-то определить или, по крайней мере, параметризировать (сейчас не любят давать определения, это слишком ответственно), то обсуждаемый экземпляр возводят к виду и далее к роду. А потому


541
и «философское поколение» следует считать разновидностью «поколения» как такового. Это предмет социологии, и первым, кто его тематизировал, притом с философским уклоном, был известный немецко-американский социолог Карл Маннгейм (он иногда считается родоначальником социологии знания). В 1928 году появилась его статья «Проблема поколения», но только после ее перевода на английский в 1952 году его идеи стали оцениваться и начали образовывать дискуссионное поле. Маннгейм разрабатывал теорию социального изменения. Но в чем же состояла его философская концептуальность? В том, что он не редуцировал поколения к простым биологическо-социальным популяциям (и четко высказался по этому поводу), но считал, что для того, чтобы та или иная человеческая генерация была поколением, она должна быть причастной и к определенному «эйдосу». Он активно использовал популярный термин Gestalt и сам ввел понятие социальной энтелехии. Группа, которая опирается в своей самоидентификации на определенные исторические события (перемены) и способна направлять приоритеты общества, должна быть конкурентоспособна и для выработки «духа времени» (Zeitgeist). Маннгейма неоднократно корректировали, предлагали собственные критерии поколения, так была запущена целая теория поколения (generation theory).
Мне бы для ответа на этот вопрос вполне хватило бы только что изложенного подхода. Генерация индивидов, занимающихся философией, тех, кто учит ей и учит ее, могла бы считаться в определенном смысле философским поколением (это словосочетание представляется менее самоочевидным, чем, например, поколение политиков, журналистов, менеджеров и т. д.), если можно было бы выявить ее энтелехию, соотнести ее приоритеты с определенными событиями и идеалами, удостовериться в ее способности формировать (или хотя бы оформлять) «дух времени». То, что мне приходит в голову сразу — это не только философское, но и философское, несомненно, направление ранних («йенских») романтиков. Как писал их подробнейший летописец Рудольф Гайм (хороший фолиант — он меньше писать не умел — «Романтическая школа», 1870), три приоритета направляли ценности братьев Шлегелей и тех, кем они очень быстро в 1790-е «обрастали» (а тут, не забудем, не только Тик и Гёльдерлин с Новалисом, но и Шлейермахер с Шеллингом): Французская революция, «Наукоучение» Фихте и «Годы учения Вильгельма Мейстера» Гёте. Была тут и «смена энтелехий»: все они начинали с инфантильного (я бы сказал — и патетическо-навязчивого) культа греков, а многие завершали обращением к мистическому, а то и к более-менее ортодоксальному религиозному средневековью (которое мыслилось и как эстетическая, и как политическая парадигма, например во «влюбленном монархизме» Новалиса). Ну а то, что влияние романтиков на «дух времени» было очень значительным, не стоит даже и уточнять. Разумеется, можно говорить и о философских поколениях в более узком смысле, например о поколениях кантианцев или аналитических философов, что очень удобно для периодизации и инвентаризации философских достижений. Здесь присутствуют и «энтелехии», а не просто лица, объединяемые публикациями в общих
Мои 1 970-е


В. К. ШОХИН
542 журналах. В центре внимания проблема того, чем, собственно, должна заниматься философия, дабы иметь свой домен, не сводимый к таковым частных наук. Баденцы стояли на том, что таковым является область ценностного, противопоставляемая фактическому, аналитики первой половины XX века •— на том, что философия должна «сидеть на диете» и брать на себя метанаучные функции (заниматься сущностью и границами научного языка) и металингвистические (критика естественного языка). Если же нет ни энтелехий, ни канонизированных приоритетов, ни влияния на «дух времени», то можно говорить самое большее о философской атмосфере определенного хронологического отрезка.
— Какие события в социальной и интеллектуальной действительности времен Вашей юности определили Ваш путь в философию?
— События скорее «внутренней действительности». И тогда надо начинать прямо с детства. Мой отец, Кирилл Владимирович Шохин (1923-1965), был философом и преподавал философию в ГИТИСе. Он был одним из первых, кто занимался древнерусской эстетикой, но круг его увлечений и занятий был шире. Он мне охотно рассказывал о философской педагогике Локка, опираясь на его знаменитый трактат о воспитании джентльмена. Помимо этого он содействовал моему интересу к политэкономии Адама Смита. Вообще я как-то воспитывался в семье немножко в духе англомании отечественной словесности ее золотого века. К сожалению, из меня, как из многих детей советского времени, пытались делать вундеркинда, заставляя много декламировать перед гостями. Не без поощрения отца я с большим удовольствием зачитывал те строфы из «Евгения Онегина», где Евгений «Бранил Гомера, Феокрита; / Зато читал Адама Смита / И был глубокий эконом, / То есть умел судить о том, / Как государство богатеет...», а также монолог Репетилова из «Горя от ума», где описываются и члены Английского клуба. Но если Грибоедов писал о них однозначно иронически, я воспринимал атрибутику этих героев («Век с англичанами, вся английская складка, / И так же он сквозь зубы говорит / И так же коротко обстрижен для порядка...») как нечто совершенно положительное. Меня даже (как «специалиста» по Смиту) познакомили с профессиональным политэкономом, который, конечно, поощрял меня заниматься этим дальше. Вообще у отца в библиотеке была неплохая по тем скудным временам философская библиотека, в частности «Наука логики» Гегеля. Меня там завораживала самостоятельная жизнь понятий, и я, конечно, далеко не все понимал и из-за этого расстраивался (если бы я в те времена был знаком с мнением Шопенгауэра о Гегеле, я бы знал, что дело не только в моей умственной незрелости, но и в том, что сам автор отнюдь не всегда хотел быть понятным). Разумеется, мой интерес к философии был очень поверхностным, но весьма упорным, и когда мне пошла пора после школы выбирать дальнейшую стезю, вопрос о том, куда идти, был для меня риторическим. Помимо того что я сохранил детский интерес к англичанам, я усердно конспектировал «Круг чтения» Л. Н. Толстого, с которого начался мой интерес к религиозной мысли и, может быть, уже тогда к Востоку, так как я убедился из его выписок, что мудрость браминов и Будды


543
была никак не менее глубокой, чем Сенеки, Эпиктета и других философов, имена которых мне кое о чем говорили.
Но вот когда я начал сдавать вступительные экзамены на философский факультет МГУ в 1968 году, мое детское «вундеркиндство» меня подвело. Вытянув билет по истории, в котором был первый вопрос о монголо-татарском нашествии, я решил показать эрудицию и заметил по ходу дела, что тогда в Китае правила династия Сун. Экзаментор меня «тут же поставил на место» тем, что то была скорее династия Тан, и посоветовал впредь не выступать со своими познаниями, если я в них не уверен. Много позже я проверил и убедился в том, что прав-то был я, а не он, но дело было сделано. Мне не хватило балла для поступления на дневное отделение и два года пришлось учиться на вечернем. Все попытки перейти туда раньше ничем не закончились, и их, кажется, завершил тогдашний замдекана П. С. Шкуринов, который меня предупредил, что такого рода «телодвижения» могут меня привести и в ряды Советской армии, что меня (хотя не совсем понятна здесь была связь причин и следствий) и «успокоило». На дневное отделение я попал только в самом начале 1970-х. Мест на самой элитной кафедре — кафедре истории зарубежной философии (ИЗФ) — уже не было, и мне пришлось выбирать между эстетикой и этикой, из которых я предпочел вторую.
— Чем проблемное поле философии семидесятников отличается от проблемного поля шестидесятников?
— А вот на этот вопрос мне ответить трудно. Он, собственно, является частью более общего: можно ли говорить вообще о поколении философов«семидесятников» как о некоем историческом поколении, которое отличалось от предыдущего? Я уже говорил, что для меня является критерием наличия философского поколения. Энтелехий я не заметил (это не значит, что их не было — просто я, может быть, их не фиксирую), влияния на «дух времени» также, а вот что касается приоритетов, то если говорить о студентах философского факультета, то я бы скорее ответил так, что они представляли собой достаточно плюралистичную картину и этим, вероятно, отличались от «шестидесятников». Были студенты, которые следовали за наиболее «верующими» профессорами, такими, которые цитировали классиков марксизма-ленинизма наизусть (как лютеране — Писание), восхищались отечественной послеоктябрьской историей, разоблачали религию и космополитизм. Антропологические представления этих профессоров и их студентов были одноэтажными. Достаточно сказать, что немалой популярностью пользовался учебник Ю. К. Плетникова «О природе социальной формы движения» — так небогато определялся человек (учебник был премирован в 1971 году). Мне довелось еще застать преподавательницу с кафедры исторического материализма, которая на семинарских занятиях (по базису и надстройке) настаивала на том, что любая наука, даже математика, была, есть и будет классовой, и брала на заметку тех студентов, которые в этом как-то сомневались. При этом среди них (как предподавателей, так и студентов) были те, что считали сталинизм органическим, а потому и совершенно законным, правильным развитием
Мои 1 970-е


В. К. ШОХИН
544 ленинизма, и те, кто видел в нем нарушение так называемых ленинских норм. Были и те, правда очень немногочисленные, кто относился к социалистической действительности настолько всерьез, что ломали себе голову над тем, как саму эту действительность исправить до соответствия истинному «эйдосу» социализма (как, скажем, сделать общенародную собственность подлинно народной из партийно-элитной — за что были поставлены на заметку). Большинство из них специализировались в том, что сейчас называется социальной философией. Были и те, кто занимался «теоретической философией», например пытаясь восполнить диамат из недовостребованных ресурсов гегелевской диалектики и аристотелевской логики. Были и другие — те, кто искал возможность избавиться от идеологического бремени и сосредотачивался на сильной кафедре логики (на диамате было направление философии естественных наук). О том, что кафедра ИЗФ была элитной, я уже говорил. Здесь были студенты, увлекавшиеся философией Хайдеггера, Кассирера, французским экзистенциализмом, не говоря уже об античности (отмечу по ходу дела, что по крайней мере с 2000-х, после окончательного завершения периода идеологического давления, она уже не была такой искомой). Были и студенты кафедры отечественной философии, увлекавшиеся Достоевским, Соловьевым и Бердяевым (хотя это не поощрялось). Кафедра этики, на которую я попал, была менее престижной, но и здесь студенты имели возможность последовать за разными преподавателями. Так, В. Ф. Зыбковец, основной специалист по происхождению морали, отстаивал безумный тезис о том, что этика исторически первична по отношению к религии (скорее всего, он представлял себе древнейшего человека в виде философа-кантианца или фихтеанца), тогда как к А. А. Гусейнову приходили те, кто интересовался императивами у Канта, философией ненасилия Махатмы Ганди (как я), да и вообще разного рода «абстрактным гуманизмом».
— Кого Вы считаете своими учителями? Общение с кем было определяющим? Кто из Вашего философского поколения повлиял на Вас больше всего? Кем из Ваших учеников Вы гордитесь?
— Прежде чем обратиться к «учителям», хотелось бы еще ненадолго задержаться на факультете, так как мои «учителя» к нему имели лишь весьма опосредованное отношение. Так вот, всё из той же элитной тогда кафедры ИЗФ, где читали лекции некоторые интересные и эрудированные люди, мне удалось еще застать В. Ф. Асмуса (уже, правда, довольно усталого), который читал философию Нового времени; твердые знания в нас внедрял Г. Е. Майоров; да и А. Н. Чанышев по-своему вдохновенно читал древнюю философию, в которой он отдавал предпочтение индийской (недаром он был поклонником Шопенгауэра), и немного юродствовал в своем стиле, зная, что это производит эффект. Но больше мне запомнился А. С. Богомолов, читавший экзистенциализм Хайдеггера: после одной из его лекций я, во всяком случае, твердо усвоил, что «Смерть Ивана Ильича» Толстого является одним из самых выдающихся экзистенциалистских текстов. Вообще это была личность героическая, исходя уже из того, с каким мужеством (вероятно и как бывший летчик) он переносил тяжелую болезнь, безвременно унесшую его


545
в мир иной, и какая мощь от него исходила (недаром партком факультета заблокировал его выборы в деканы). Помню, кстати, как одна простая душа на факультете восхищалась тем, что он читает американских философов... в подлиннике.
И все же более всего я благодарен той кафедре за то, что в 1970-е годы она приглашала читать еженедельные лекции по индийской философии Александра Моисеевича Пятигорского (1929-2009), выпускника, отмечу, того же философского факультета. Поточная аудитория была полна, человек почти с одним глазом, бабочкой вместо галстука и трубкой проходил ее у доски десятки раз за пару, а слова его, произносимые, казалось бы, только в воздух, захватывали внимание. Я был уверен тогда в том, что великий йогин Арада Калама, первый учитель будущего Будды, о котором он вдохновенно рассказывал, что тот во время медитации не заметил 500 промчавшихся мимо него повозок, должен был выглядеть в точности как Александр Моисеевич (только за вычетом бабочки), а когда он рассказывал о том, как сознание героя Арджуны было «йогизировано» одним только присутствием Кришны перед битвой при Курукшетре (чему и была посвящена знаменитая «Бхагавадгита»), мне казалось, что я вижу, как весной распускается множество цветов, хотя на дворе стояла зима. Да и о самой йоге он говорил твердо и ясно: он дал ей апофатическую дефиницию, предупредив, что люди, привыкшие к европейским ассоциациям, не могут представить себе что это такое, а именно, что йога — это не Шеллинг, не Шопенгауэр и не Чаадаев, а только сама йога, целью которой является «успокоение флюктуаций сознания» (я до сих пор так и перевожу вводную сутру из «Йога-сутр» Патанджали). То, что он рассказывал, было настолько необычно и держался он настолько свободно, что едва ли не после второй лекции я незаметно оказался совершенно инфицированным индийской философией. И далеко не только я. Разница лишь в том, что если большинство слышавших его лишь обогатились философскими впечатлениями, я и несколько других студентов решили с тем, что они слышали, связать и свою судьбу, начав изучать санскрит, что также является однозначной заслугой все той же кафедры.
В результате образовалась небольшая санскритская группа, прослушавшая осенне-весенне-осенний курс 1971-1972 годов у Татьяны Яковлевны Елизаренковой в Институте стран Азии и Африки при МГУ. Она прошла с нами курс грамматики по знаменитому учебнику Г. Бюлера, подготовив нас к чтению текстов, которое мы начали уже с другим учителем. Так я, Виктория Лысенко, Наталья Исаева и Владимир Танчук оказались в Институте востоковедения у Всеволода Сергеевича Семенцова (1941-1986), который не стал проверять, как мы знаем склонения и спряжения (я их знал, вероятно, хуже, чем другие, еще и потому, что никак не мог понять значимость их изучения вне чтения текстов), а так и сел читать с нами свою любимую «Бхагавадгиту» (комментарии к которой он изучал и в Индии под руководством местных традиционных ученых-пандитов), а грамматика, пройденная и непройденная, усваивалась нами по ходу чтения. И тут мы прочувствовали, что такое «настоящая Индия».
Мои 1 970-е


В. К. ШОХИН
546 Семенцов, собственно, и был единственным человеком, которого я мог бы назвать своим учителем в двух смыслах. Во-первых, в плане специализации: он был фактическим руководителем моей дипломной работы «Дхарма царя в “Панчатантре”» (1974), и опыт работы с ним был в значительном смысле учтен и в моей кандидатской диссертации «Источниковедческие проблемы истории санкхьи: древнейший период» (1981). А во-вторых, и это главное, в смысле духовной авторитетности. Наши отношения с ним отчасти напоминали отношения «искателя» и «старца» в христианской письменности, особенно на начальных стадиях нашего общения, всё в те же 1970-е годы. То он мне что-то говорил после чтения санскритского текста, то по другому поводу, и между этими «речениями» проходило иногда больше месяца. С теми из них, которые, на мой взгляд, могут быть полезны и для современного читателя, я и хочу немного поделиться.
Вначале он мою острую реакцию на «презентацию» Пятигорским общения Арджуны с Кришной (о ней выше) определил как религиозность — внутреннюю способность души, которая типологически сопоставима с музыкальностью (он сам был пианист по своему начальному образованию, до того как стал индологом) и которая дается человеку изначально. Это важно учесть для понимания того, что с людьми, у которых данное чувство находится в спящем состоянии, говорить о религии или тем более спорить о ней бесполезно — как доказывать тому, кто, допустим, не воспринимает классическую музыку, ее совершенство. Далее, он стал наносить завершающие удары по моему юношескому «вундеркиндетву»: когда я не без кокетства замечал, что не совсем доволен своей дипломной работой или статьей (публиковаться я начал в те же 1970-е), он выливал на меня ледяную воду, отмечая, что еще не хватало того, чтобы я был доволен тем, что сделал... Это тоже очень актуально для настоящего времени, когда молодые люди почти поголовно исходят из презумпции собственной гениальности и считают себя подарками для всех, кто с ними работает. Семенцов мне иронически замечал, что если эта гениальность у меня каким-то образом даже и есть, то мысль о ней лет до 40 означает лишь то, что меня диавол искушает, так как мне и при ее наличии совершенно нечего с ней делать, пока я не стану хорошим «ремесленником». Наконец, он, сам пройдя искушение серьезным увлечением восточными религиями, твердо констатировал, что мы не можем по самому своему ментально-культурному складу обращаться в них всерьез, ибо все корни у нас совсем другие. Это повлияло на мое обращение в христианство после романтических колебаний между буддизмом и индуизмом, которое также наступило в самом конце тех же 1970-х. Но также и на скептическое отношение к возможности «научной интериоризации» инокультурных традиций, позволяя балансировать, при константном интересе к индийской мысли, в пределах рационального универсализма и не пытаясь, исследуя ее, «становиться индийцем». Это очень облегчило мне в будущем собственно научное ее изучение.
В том же 1979 году, когда со мной происходили определяющие «духовные события», состоялась и первая моя поездка за границу — на международный конгресс по санскритологии в Берлине, об организации которой нельзя не рассказать,


547
так как те, кто не застал это время, пожалуй, сейчас и не поверят, что такое было возможно. Большинство наших делегатов, как и я, проходили беседу в Институте востоковедения АН СССР (в который я поступил сразу по окончании МГУ в 1974 году). Семенцова, кажется, на этом собеседовании не было, так как он не считал себя связанным обязательствами с партийными чиновниками. И вот во время этого инструктажа «куратор поездки» (которому нас представил «освобожденный секретарь») предупредил, чтобы во время конгресса, во избежание «провокаций», мы старались не общаться с иностранцами. Один из нас тихонько задал вполне рациональный вопрос о том, зачем же мы тогда туда едем как не за этим, на что последовал ответ: «Кто спросил?!» Разлилось молчание, он спросил снова, и на повторное молчание был ответ: «Вот так-то лучше!» Но это было еще не всё. Надо было проходить собеседование в райкоме партии. Секретарь комсомольской организации института собрал молодых людей и просил не подводить институт, а хорошо подготовиться, например выучить, сколько орденов к этому времени получил комсомол ГДР (и за что). Он оказался «провидцем»: в райкоме меня (и не только) спрашивали и об этом, но также и о том (то был самый сложный для ответа вопрос), подал ли я хотя бы заявление о приеме в партию (если мне доверено участвовать в таком значительном мероприятии), а когда выяснилось, что не подал, то почему. После того как я «провалился», в институте пришлось оправдываться, почему я не выучил хотя бы один орден комсомола ГДР, но каким-то образом меня всё-таки пустили. В Берлине, правда, все «как с цепи сорвались», а Семенцов «перекрыл» всех: он не просто общался с иностранцами, но даже взял на себя (о ужас!) переводческое посредничество между англои франкоговорящими (Бог наделил его «даром языков» наряду с прочими) и даже пил пиво с местными протестантскими пасторами (дальше чего идти было, конечно, по тем временам уже просто некуда). И, видимо, только то, что это был уже «период лености», такое сходило с рук.
Как я говорил уже, только одного человека я могу считать своим учителем без оговорок. Но это не значит, что у меня не было встреч с другими яркими людьми.
К ним бесспорно принадлежала Октябрина Федоровна Волкова (1926-1988), с которой наша крепкая санскритская группа продолжила чтение текстов после Семенцова. То была личность неповторимая своими глубочайшими интуициями в санскритской литературе (которые она материализовала лишь в нескольких всего научных публикациях), а ее квартира на первом этаже на улице Вавилова, где всегда стоял плотнейший табачный дым и жили огромные собаки, была центром притяжения для жаждавших мудрости Востока. Притянутый обаянием ее ума, я, однако, не мог уже испытать ее духовное влияние: она была практиковавшей буддистской, а я к тому времени в своих духовных поисках уже переопределился (об этом выше), о чем она очень сожалела, беспокоясь, как бы я не растратил тщательно собранный мною духовный капитал в предыдущих рождениях.
Но мне довелось немного общаться и с таким уникумом, как Сергей Сергеевич Аверинцев (1937-2004). Уникальность его заключалась в констелляции
Мои 1970-е


В. К. ШОХИН
548 всесторонней эрудиции, поразительной гуманитарной культуры, литературного дара, проницательного философско-богословского разума и очень острого и цепкого практического ума. Это сочетание гофмановского студента Ансельма и фольклорного Райнеке-Лиса производило очень сильное впечатление, а проницательнейший взгляд из-под очков вкупе с неизменным и очень характерным грассированием довершал дело. Я застал один связанный с ним комический эпизод, кажется уже начала 1980-х. Когда его пригласили в Институт востоковедения на лекцию, институтский комсомольский секретарь (уже не тот, который краснел за мое невежество в истории комсомола ГДР, а, как ни удивительно, крупный ученый-лингвист) предупредил аудиторию, чтобы она отнеслась к Аверинцеву осторожно. Ведь, с одной стороны, он лауреат премии Ленинского комсомола (за книжку «Плутарх и античная биография»), а с другой — верующий... Секретарь не говорил, чтобы с ним не вступали в контакт, но со вздохом отмечал, что положение складывается очень непростое и надо проявлять осторожность... Аверинцев был явлением эпохи. На его статьях для знаменитого «диссидентского» пятого тома пятитомной «Философской энциклопедии» (1970) воспитывалось не одно поколение чаявших мысли, а на его лекциях народ стоял и сидел в проходах (помню, например, толпу в ГМИИ). Он изобрел свою форму изложения богословия в эпоху официального атеизма — в виде сравнительно-культурологических опусов (например, при сопоставлении литературных стилей Греции и Израиля), и нам только в настоящее время может показаться, что то было чем-то само собой разумеющимся. У него было много завистников, и многих он, конечно, не устраивал. Маленький эпизод, но как сейчас помню, в серии передач «Философские беседы с академиком И. Т. Фроловым» (1986- 1989) М. К. Мамардашвили был крайне недоволен тем, что пригласили и Аверинцева, так как «тихая речь филолога» нарушала его «сартровские права» в элитной философской тусовке.
Что же касается моих учеников, то я бы выделил среди них Рузану Владимировну Псху, которая занималась под моим руководством вишнуитской ведантой, а также Игоря Александровича Кошелева, написавшего диссертацию по естественной теологии Роберта Бойля и других английских религиозных философов ХУП-ХУШ веков (я не называю всех тех, кто просто что-то писал или пишет под моим руководством). Моя «руководительская стратегия» сводится к предположению о том, что людей следует усердно учить, но только тому, чему учить можно. А это и есть как раз та ремесленная деятельность, которой требовал от меня мой учитель. Это значит, что начинающий гуманитарий обязан владеть прежде всего литературой по своему предмету в максимальном объеме, уметь на нее правильно ссылаться (почему-то эта наука осваивается очень тяжело) и отделять собственные мысли от таковых изучаемого автора и тех, кто о нем писал. А дальше должны идти требования к работе с первоисточниками, умению ставить проблемы и делать выводы. А вот какие это уже будут выводы, есть дело только ученика, а не учителя, если он, конечно, не хочет брать на себя функцию гуру.


549
Прощаясь теперь с эпохой 1970-х, хочу заметить, что она часто превратно идентифицируется. Так, неправильно называть ее эпохой застоя, поскольку не конкретизируется, о застое в чем конкретно идет речь. Действительно, не было никакой политической конкуренции и никакой ответственности власти перед народом, как и реального разделения самих властей (исполнительной, законодательной, судебной), чего нет и сейчас (потому мы имеем дело с очевидной континуальностью), как не было и стремления и развивать экономику страны в направлении не только военно-сырьевом (снова континуальность). Но приведенные мною выше примеры идеологического идиотизма (их можно было бы и множить) свидетельствовали не о застое, а о глубокой дегенерации моноидеологической системы страны, которая становилась все более не соответствующей сознанию большинства людей. Что же касается гуманитарной культуры, то здесь не может идти речи ни о каком застое, но скорее уже о ее расцвете. И это касается не только творческих индивидуальностей в гуманитарной науке (которых в настоящее время несопоставимо меньше) — достаточно упомянуть одну только московско-тартускую школу семиотических исследований, в которую входили Ю. М. Лотман, В. В. Иванов, В. Н. Топоров, М. Л. Гаспаров, Б. А. Успенский, Б. Л. Огибенин, тот же Пятигорский и многие другие. Но то же можно сказать и об общем «производстве культуры» — в области образования, организации науки, в составлении словарей, энциклопедий, учебников по иностранным языкам, атласов и чего угодно. Никакого застоя не было и в религиозной жизни: была уже скорее духовная весна, и люди приходили к религии в подавляющем большинстве исходя из внутренних мотиваций (тогда как немало тех, кто сейчас занимает хорошие церковные позиции, в те годы прекрасно делали бы комсомольско-партийную карьеру), а не из прагматическо-корпоративных, которые неотделимы от процесса огосударствления института церкви (акцентирую, что Церковь не сводится к институту). Правда, те же московско-тартуские «семиотики» в той или иной мере стояли в оппозиции к политическому режиму, а диссиденты церковные (которых сейчас уже практически нет) — и к идеологическому, но сама возможность стоять в оппозиции также дорогого стоит. И потому когда говорится, что всё хорошее тогда «делалось вопреки», то этого «вопреки» оказывается слишком много, чтобы считать саму среду сопротивления этому хорошему чистым негативом. А то, что безусловно относилось к негативу, правильнее понимать и в терминах гегелевской «хитрости мирового разума» (как он называл по-философски Провидение). Разумеется, несопоставимы «технические показатели» той эпохи и современной эпохи трансляции и хранения информации средствами электроники, но культура и цивилизация — понятия хотя и близкие, но не синонимические.
— Как Вы пришли к занятиям философией религии?
— Прежде всего вследствие внутренних потребностей. Я уже говорил о том, что религиями я стал интересоваться еще с юности — после «Круга чтения» Толстого, а далее получил сильный импульс от лекций Пятигорского. Затем занятия индологией стали для меня определяющими, поскольку вели и к выбору религии
Мои 1 970-е


В. К. ШОХИН
550 в рамках индийских традиций. Однако после прочтения «Трех разговоров» Соловьева моя вера в то, что именно среди индийских религий мне следует ограничить свои поиски, пошатнулась, а там и «вердикт» Семенцова, о котором я также рассказал, упал на уже отчасти подготовленную почву. Когда же я смог заниматься индийскими реалиями уже с дистанции, меня всё более стало увлекать сравнение религий. А вот решающий импульс извне пришелся на 2005 год, когда после кончины Л. Н. Митрохина Абдусалам Абдулкеримович Гусейнов очень настойчиво предложил мне возглавить сектор философии религии в Институте философии. Институт наш всегда относился к религии дистанцированно, а потому и от меня хотели, мне кажется, всё-таки немного, так сказать, разумно-формального отношения к моим новым обязанностям — даже предлагалось сохранить прежнее название сектора культуры и религии, но это противоречило бы самой моей «неформальной натуре» — недаром я не один раз отказывался от этого предложения. Я отнесся к своему назначению в своем духе: счел своей обязанностью всерьез начать штудии по философии религии как философской дисциплине, то есть по ее предмету, методу и истории. Без раскачки я решил начать и издательскую деятельность. Когда в 2006 году в институт приехали такие видные представители «Общества христианских философов», как Ричард Суинберн и Майкл Мюррей, с которыми я начал сотрудничество уже в самом начале 2000-х, мы решили основать международное издание «Философия религии: Альманах», и эта идея была активно поддержана дирекцией института. Так философия религии в Институте философии начала потихоньку и институциализироваться.
— Могли бы Вы сравнить атмосферу в МГУ и Институте философии?
— Мне тут трудно быть объективным, поскольку в МГУ я учился и два года работал, а Институт философии (куда меня взяла в 1986 году Мариэтта Тиграновна Степанянц, за что я ей пожизненно благодарен) — родной дом. Но всё-таки, по-моему, эти атмосферы очень разные. Мне довелось сравнительно недавно два года совмещать работу здесь и там, и когда я возвращался в институт с факультета, у меня было ощущение, что после высоковольтных линий попадаешь в спокойнейший горный отель. Тут разные виды деятельности и разные формы адаптации к окружающей среде. Там заведующий кафедрой должен приспосабливаться к студентам, «завоевывать» их, конкурировать с другими преподавателями и нравиться своим сотрудникам, которые могут диктовать ему свои условия и достаточно часто это делают. Среди них могут быть (и часто бывают) «неформальные лидеры», от которых зависит, изберут заведующего дальше или нет. В институте всё наоборот: здесь очень четко прочерченные вертикальные отношения, и руководитель сектора определяет всю его «политику», подчиняясь только дирекции. Второе, по-моему, значительно для всех удобнее, устраняет заранее множество конфликтных ситуаций и позволяет всем спокойно работать. Да и сама деятельность совершенно иная, и при современной поступательной бюрократизации учебного процесса каждый может сравнить ее «расходность» для человека. Есть, правда, люди, у которых потребность в учебном процесса органическая, но совмещать ее


551
реализацию, включая то, что этот процесс необходимо сопровождает (приемные комиссии, олимпиады, школы и т. д.), с исследовательской работой, мягко говоря, крайне трудно. В институте же для этой работы оптимальные условия, и это надо очень ценить, а не относиться к этому как к чему-то само собой разумеющемуся.
«Горный отель», однако, не должен становиться «музеем». Так, мои неоднократные попытки поставить вопрос о включении в конкурсную комиссию института (у нас есть ежегодный конкурс на лучшие книги — в разных номинациях) коллег из других учреждений (прежде всего с того же философского факультета МГУ) столкнулись с непреодолимым сопротивлением. Почему? Потому что нет уверенности, что коллеги придут в восторг от качества нашего «производства»? Или от самого нашего «репертуара»? Но такой режим «добровольной самоизоляции» не следует ничем оправдывать, если мы хотим быть на уровне, и мне искренне непонятно само отсутствие потребности во взгляде на то, что ты делаешь, извне. Или другой пример. В следующем году будет 100-летие (при «расширенной хронологии») института, и было решено к дате создать его виртуальный музей. Идея хорошая и во всех отношениях правильная, но она вызвала такой энтузиазм, что кое у кого возникла даже идея сделать историю института одной из его мегатем. Понятно, что заниматься «историей себя» много легче, чем актуальными философскими темами, но от института ожидают (и имеют право ожидать) все же большего.
— Ваши главные философские темы.
— Здесь, как и во всем, удобнее идти по хронологии. Почти до конца 1990-х я писал только по индийской философии и издавал переводы соответствующих текстов, самым крупным из которых было издание «Ньяя-сутры» с базовым комментарием «Ньяя-бхашья» Ватсьяяны (2000) — основоположных текстов профильной индийской школы эпистемологии и теории аргументации (совсем недавно я с интересом узнал, что издание цитируется специалистами по искусственному интеллекту). В начале 2000-х я издал также книгу по истории аксиологической мысли (от античных истоков до конца XVIII века), в которой выяснял становление понятия «ценности», а заодно и причину его современного «обесценивания». Начиная со второй половины 2000-х я занялся философией религии как философской дисциплиной, с уклоном в методологические проблемы: прежде всего как отделить философию-о-религии (философия религии) от философии-в-религии (философская теология) и какова должна быть основная карта предметностей первой. Результатом этих стараний стали две монографии. Но и по философской теологии я в 2010-х также выпустил две книги. Прежде всего я и здесь углубился в проблему демаркации, пытаясь отделить философскую теологию от других разновидностей рациональной теологии (прежде всего от естественной теологии, с которой ее нередко «сливают»), а также в то, чтобы разобраться с фактурой основных теистических утверждений. Здесь я пришел к выводу, что обоснования существования Бога правильнее всего считать не доказательствами (они, на мой взгляд, не проходят ни по одной их разновидности), но абдуктивными аргументами (суждения от лучшего объяснения среди альтернативных).
Мои 1 970-е


В. К. ШОХИН
552 Обращение к философской теологии (сделанной англосаксами) бессознательно повернуло меня к моему юношескому интересу к англоязычной философии. В результате я договорился до полной «ереси»: до того, что аналитическая философия восходит не к эпохе Рассела и Витгенштейна, а в конечном счете к истокам классической философии, определяемой практикой критики мировоззренческих суждений и систематизации соответствующих понятий в Греции, Индии и Китае. Мне за это, конечно, как следует досталось, но скорее всего потому, что критики не поняли главного: что аналитический тип философии определяется не предметами и не доктринами, а методом, то есть опять-таки является именно определенной практикой. Заодно я размышляю и над тем, почему английская и — шире — аналитическая философия была и остается очень мало востребованной в России. Я прихожу к предположению, что дело в том, что у нас «философ больше, чем философ», а вот эта философия не хотела и не хочет быть «больше себя», да и потому, что нам всегда ближе какой-нибудь авангард, чем классика (то есть «вершки», а не «корешки»): отсюда у нас так привечают «постметафизику», не изучив как следует самой метафизики.
Во второй половине 2010-х я вернулся к аксиологии, но под новым углом зрения: мне хотелось разобраться в том, почему смежное учение о благах (агатология) так и не получило статуса хотя бы какой-то философской субдисциплины, хотя уже у Аристотеля это учение эксплицитно фундирует всю этику. Следовало также рассмотреть структуру значимостей человека и как в ней координируются такие разновидности (отнюдь не синонимичные), как ценности, преференции и блага. Этим темам были посвящены две монографии, вторая из которых имеет название «Философия практического разума: агатологический проект» (2020), чья историческая часть включает учения о благом и благах от древнего Востока до Гегеля включительно. Но одновременно я ощутил новую волну интереса к индийской философии, начав переводить преимущественно отдельные сегменты комментария Шанкары к «Брахма-сутрам» и параллельные тексты. В качестве своего рода синтеза индологии и религиологии можно рассматривать и предложенную мною стратификацию версий индийского теизма.


Галина Вениаминовна СОРИНА— доктор философских наук, профессор кафедры философии языка и коммуникации Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова
Логика. Логики. Судьба*
В статье рассматриваются особенности коммуникативных процессов, общественных и личностных, в судьбе двух поколений логиков Московского университета: шестидесятников и семидесятников. Показывается, что в общем системном движении шестидесятников в нашей стране свое особое место занимали логики и методологи науки. В работе подчеркивается, что логики-шестидесятники фактически боролись за право существования в стране классической формальной логики и в то же время за право соответствовать мировому уровню развития логики. Демонстрируется влияние шестидесятников на формирование интеллектуальных биографий логиков-семидесятников, которые, в частности, занялись научно-теоретическим исследованием и преподаванием трех внешне разных направлений логики, сформировавшихся в семидесятые годы на Западе: критическое мышление, неформальная логика, теория аргументации. Показывается, что небольшая университетская группа друзей-логиков как бы разделилась в своих исследованиях по этим трем направлениям развития логики, в то же время присутствуя, в той или иной степени, в каждом из них. Представляется особая система человеческих отношений, которые сложились между шестидесятниками и семидесятниками, между учителями и учениками и внутри каждой из подгрупп в общей атмосфере философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова 70-х годов.
Статья подготовлена в рамках деятельности Междисциплинарной научно-образовательной школы МГУ им. М. В. Ломоносова «Сохранение мирового культурно-исторического наследия».


Г. В. СОРИНА
554 Ключевые слова: логика, логики, судьба, шестидесятники, семидесятники, отчуж¬
дение, критическое мышление, неформальная логика, аргументация.
Автор идеи данного проекта «Философские поколения», направленного, в частности, на написание определенной летописи московской философской традиции, Ю. В. Синеокая, предложила своеобразную классификацию философских поколений. Если подумать, то такая классификация вполне обоснована и рациональна: расположить каждое поколение в клеточке центрального десятилетия получения образования. Так я, как известный герой Мольера, впервые осознала, что принадлежу к поколению семидесятников. В самом деле: поступила на философский факультет Московского университета в 1972 году, окончила его в 1977 году в качестве специалиста с дипломом, в котором написано: «Философ. Преподаватель философии». В этом же году поступила в аспирантуру философского факультета, которую и окончила в том же десятилетии. Да, получается — семидесятница. Нашими учителями были шестидесятники. Можно сформулировать вполне законные вопросы. В чем основное отличие семидесятников от шестидесятников? Чем определяется их сходство? Есть ли оно вообще? Начну с общей характеристики понятий.
«Шестидесятники» — это понятие, которое в истории культуры России нагружено яркими коннотациями. В отличие от семидесятников и последующих философских поколений XX века, если принять предложенную выше классификацию, шестидесятники представляют собой исключение из предложенной классификации. Это поколение занимает особое место в истории культуры страны. Оно начало формироваться в качестве отдельного поколения до того центрального десятилетия, по имени которого было названо. Понятие «шестидесятники» представляет известные имена в истории России, в данном случае XX века. Нечасто обращают внимание на то, что само понятие «шестидесятники» пришло в историю прошлого века из истории XIX века, где шестидесятниками называли разночинцев, представителей народничества. В XX веке — это, прежде всего, интеллигенция, представители культуры. Список известных советских шестидесятников из таких областей, как литература, живопись, архитектура, театр, кино, других сфер культуры может занять несколько страниц. Мне в данном случае хотелось бы только подчеркнуть, что движение шестидесятников в XX веке — это системное движение интеллектуалов, которые застали Великую Отечественную войну, но по возрасту в своей основной части не приняли участия в боевых действиях. В этом общем системном движении шестидесятников свое особое место заняли представители философии, включая философию в целом, логику и методологию науки в частности. Мои учителя, в первую очередь логики и методологи науки, как раз были шестидесятниками. Это — Елена Дмитриевна Смирнова, Владимир Александрович Смирнов, Евгений Казимирович Войшвилло, Борис Семёнович Грязнов, Дмитрий Павлович Горский. Да, это люди разного возраста, но ко всем ним, на мой взгляд, может быть применено общее имя «шестидесятники».


555
Как же ответить на исходно сформулированные вопросы? Первый вариант ответа на оба вопроса один: мы их ученики. Это во многом определяет и сходство, и различие. Если придать современный смысл знаменитой фразе «стоя на плечах гигантов», уходящей своими корнями в средневековье, а может быть, и в более древние слои культуры, и сказать, что каждое поколение учителей расширяет горизонт своих учеников, то это как раз и будет о наших учителях и о нас. Мне кажется, что эта идея расширения горизонта, формирования другого горизонта видения у учеников однажды была очень точно сформулирована В. А. Смирновым. Он закончил читать нам, студентам, специализирующимся по кафедре логики, третью и последнюю лекцию по проблемам натурального вывода в общем курсе «Основы теории доказательства» и произнес фразу, которая врезалась в память. Эта фраза стала как бы показателем другого движения в пространстве логических дисциплин. Он сказал: «Мы с Софьей Александровной Яновской изучали натуральное исчисление в течение целого семестра. А с вами мы это прошли за три пары». У В. А. Смирнова, благодаря, в частности, С. А. Яновской, был иной горизонт видения проблем логики. Именно С. А. Яновская, центральная фигура в линии учителей для шестидесятников-логиков, стала организатором переводов на русский язык классических трудов по логике XX века, которые потом изучали последующие поколения логиков, специализировавшихся по кафедре логики. Это были переводы работ Д. Гильберта и В. Аккермана (1947), А. Тарского (1948), С. К. Клини (1957), Д. Пойя (1957), Р. Карнапа (1959). Е. Д. Смирнова и В. А. Смирнов с улыбкой рассказывали нам, ученикам, что над детской кроваткой их сына Алексея (А. В. Смирнова) висели формулы «из Клини». Вообще про семью Смирновых, про дом Смирновых, который был для нас и нашим домом, и нашим филиалом университета, можно рассказывать много. Дом Смирновых на Гоголевском бульваре — это отдельная страница в профессиональном и личностном становлении логиков-семидесятников, как, впрочем, и других поколений их учеников. Но, возвращаясь к лекционному курсу В. А. Смирнова, хотела бы подчеркнуть, что результаты, включая педагогические практики, полученные С. А. Яновской, позволили ее ученику В. А. Смирнову «сжать семестр» в три пары уже для его учеников. Он, в свою очередь, открыл нам (вместе с другими нашими учителями) иной горизонт видения проблем логики и методологии науки.
Второе важнейшее отличие семидесятников от шестидесятников, наших учителей логиков и методологов науки, на мой взгляд, заключается в следующем. Они вернулись с войны и никогда о ней не забывали. Нарратив о войне часто присутствовал в их рассказах. В нашей стране такая фраза традиционно прочитывается как фраза о Великой Отечественной войне. В данном случае — нет. Войны бывают разные. Их, метафорически говоря, собственная война была войной за право существования в нашей стране классической формальной логики, за представленность множества вариантов современной символической логики, за право самостоятельно думать и самостоятельно выбирать исследовательские темы. И! За право соответствовать мировому уровню развития логики.
Логика. Логики. Судьба


Г. В. СОРИНА
556 Преданность наших учителей логике, убежденность в ее особой роли в культуре, в том, что это должно быть главным делом жизни не только их самих, но и их учеников, иногда оборачивалась различными забавными эпизодами. На 5-м курсе у И. Н. Грифцовой родилась дочь, она в это время писала диплом, и месяца через три после рождения дочери пришла домой к Е. Д. Смирновой, которая была ее научным руководителем, обсудить текст, его структуру. Дверь открыл В. А. Смирнов, поздоровался и с порога задал Ирине Николаевне вопрос: «Ну что, начали уже учить дочку логике?» Самое удивительное, что задавал он этот вопрос, скорее всего, серьезно.
Сейчас слова о войне, борьбе за свободу развивать логику, преподавать логику звучат странно и непонятно. Но тогда, в 70-е годы, всё было очевидно. Мы профессионально сформировались в том числе в рассказах о той прошедшей войне. Любопытно, что наши коллеги-логики, которые закончили философский факультет в начале 80-х годов, О. В. Малюкова и Л. А. Демина, случайно в 2013 году нашли в старых кафедральных шкафах кафедры философии и социологии Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина текст стенограммы Всесоюзного совещания по логике за 1948 год. Общий объем этой стенограммы, которую О. В. Малюкова набрала на компьютере 14-м кеглем, — 450 страниц. Оказывается, это было важное совещание в контексте официальной борьбы с формализмом, в данном случае с логикой. Основной пафос этого заседания был направлен на то, чтобы доказать недопустимость преподавания классической формальной логики в вузах страны. Я приведу в качестве примера той прошедшей идеологической войны только одну цитату из первого выступления на совещании. Это было выступление заместителя министра высшего образования СССР профессора В. И. Светлова: «Ведь для всех нас очевидно, что логика не является безыдейной наукой, не есть убежище какого-то абстрактного академизма и формализма, а есть партийная, философская наука, которую нужно излагать страстным языком большевика, а не суконным, сухим языком педанта»1. Подобными и более жесткими высказываниями, направленными как против учебников по логике, так и против преподавателей логики, переполнены 450 страниц стенограммы. Наши учителя, в свою очередь, как раз и представляли то общее направление движения шестидесятников, которые были не согласны с такой официальной политикой борьбы с формализмом, в данном случае по отношению к логике.
Одно из направлений официальной политики в целом в разных сферах культуры того исторического периода было нацелено на исключение «формализма» из культуры (это и вторая половина сороковых годов, и пятидесятые годы, и шестидесятые). Декларировалось недопущение формализма в логику, лингвистику, литературоведение, другие направления не только гуманитарного, но и естественнонаучного знания. «Формализм» почему-то не совпадал с «генеральной линией
Стенограмма Всесоюзного совещания преподавателей логики высших учебных заведений 21-26 июня 1948 года. [Рукопись]. С. 5.


557
партии», которая обвиняла в специальных постановлениях ЦК ВКП(б) в формализме композиторов В. И. Мурадели, Д. Д. Шостаковича, писателя М. М. Зощенко, поэта А. А. Ахматову, этот список гениев и талантов, обвиненных в формализме, может быть продолжен. В список формалистов, с которыми надо бороться, были внесены художники, театроведы, литературоведы, критики из самых разных областей культуры. Это были громкие, резонансные истории, которые не забыты и просто не могут быть забыты и в настоящее время. С точки зрения общественного резонанса борьба с формализмом в логике не была широко представлена за пределами профессионального сообщества философов и логиков.
Однако для наших учителей-шестидесятников «борьба с формализмом» отнюдь не была пустым звуком, метафорой. Официальная идеология оборачивалась к ним в качестве инструмента, нацеленного на исключение формальной, символической логики из образовательного и научного пространств. Шестидесятники, логики и методологи науки как в своих теоретических исследованиях, так и в своей личностной позиции противостояли такой официальной установке. Они боролись за другие идеалы, за свободу в интеллектуальной деятельности, им необходимо было «взяться за руки, чтоб не пропасть поодиночке», как пел Б. Ш. Окуджава. Нас, логиков-семидесятников, в процессе обучения на кафедре логики философского факультета Московского университета всегда сопровождало «эхо прошедшей войны». Но все-таки для нас это было только историческое эхо. Мы, как это станет ясно из последующего текста статьи, были свободны в своем выборе направлений научных исследований в пространстве логики и методологии науки. Вместе с тем это не исключало и того, что однажды мы тоже приняли участие в написании опровержения в журнал «Коммунист» на очередную статью, обвиняющую логику в буржуазности. Тем не менее эпоха борьбы в целом уже была отчуждена от нас.
Это пространство свободы выбора в научной работе сформировали наши учителя-шестидесятники, используя для этого разные инструменты, а не только критику представителей официальной позиции борьбы с формальной логикой, например через противопоставление логике формальной логики диалектической. Одним из таких важнейших инструментов формирования этого пространства были конференции по логике, методологии и философии науки. Так, уже в первый год шестидесятых, в 1960 году, благодаря усилиям в первую очередь В. А. Смирнова, при непосредственной поддержке Е. Д. Смирновой, в Томске была проведена первая Всесоюзная конференция по логике и методологии науки. Все последующие годы В. А. Смирнов принимал активное участие в организации в Советском Союзе таких конференций как всесоюзного, так и международного уровня. В семидесятые и восьмидесятые они уже стали, кроме всего прочего, важным инструментом, во многом определяющим выбор направлений исследований их учеников.
Семидесятники, в свою очередь, — это люди, которые в 70-е годы профессионально еще только формировались. Искали свои темы, свои направления развития. Но все-таки профессионально они состоялись в последующие годы. Нам уже
Логика. Логики. Судьба


Г. В. СОРИНА
558 не надо было находиться в состоянии постоянной борьбы. Для нас логика во множестве ее направлений уже существовала как данность. Но «высокую планку исследований» (так любила говорить Е. Д. Смирнова) задавали наши учителя-шестидесятники. Они фактически определили нашу профессиональную судьбу, правда, после того, как мы выбрали в качестве специализации кафедру логики философского факультета Московского университета. Этот основополагающий выбор для формирования наших последующих интеллектуальных биографий открыл нам возможность свободного выбора в пространстве научно-исследовательской деятельности. Кроме права на свободный выбор тем научно-исследовательской деятельности мы получили от наших учителей и право на свободное общение с нашими западными коллегами в рамках международного сотрудничества.
Роль наших учителей в организации такого сотрудничества в области логики и методологии науки была велика. Несомненно, что лидером этого международного движения вновь был В. А. Смирнов. Это благодаря ему мы, студенты и аспиранты — семидесятники, не только читали работы и знали имена Я. Хинтикки2, И. Ниинилуоты, Е. Сааринена, Р. Туомелы, других звезд финской и мировой логики, но были лично с ними знакомы. В. А. Смирнов в глубоко застойные годы сумел организовать постоянно действующий Советско-финский коллоквиум по логике и методологии науки. Этот коллоквиум работал один раз в два года: поочередно в Москве и Хельсинки. В одной из последних бесед с Е. Д. Смирновой, которая ушла из жизни в феврале 2017 года, она рассказала мне о своих «поездках» на финскую часть коллоквиума. Многие помнят эту чрезвычайно длинную и сложную процедуру оформления документов на право выехать за границу. Разрешение получено. Звонок на домашний телефон. Представитель компетентных органов (так это раньше называлось) задает ряд вопросов Елене Дмитриевне. Один из них о том, является ли Владимир Александрович Смирнов ее мужем. После получения положительного ответа, вывод / предложение представителя компетентных органов прозвучал так: «Решите, пожалуйста, сама, кто из вас поедет. Вдвоем мы вас не выпустим». Думаю, решение Е. Д. Смирновой очевидно. Ездил на коллоквиумы только В. А. Смирнов. Но вот в московской части коллоквиума, которая проводилась и в других городах Союза, могли принимать участие все логики.
Так, благодаря работе этих коллоквиумов на IV Советско-финском коллоквиуме, который проходил в мае 1985 года в г. Телави, мы познакомились с Г. X. фон Вригтом и его женой. Вместе они являли собой образец высоких человеческих отношений. Тогда возникший образ восприятия этой пары сохранился у меня до сих пор. Психологически для нас, молодых исследователей, это была очень
Наша последняя встреча с крупнейшим логиком и философом XX и XXI веков состоялась в 2015 году в Хельсинки на XV Международном конгрессе по логике, методологии и философии науки. При прощании Я. Хинтикка обратился к нам с И. Н. Грифцовой с просьбой передать привет Елене Смирновой. Через несколько дней его не стало. Привет передать мы успели.


559
важная встреча. В то же время она была очень важной не только психологически, но и теоретически, в частности, лично для меня. Доклад фон Вригта был посвящен проблемам концептуализации, особенностям работы с понятием, столь важной для меня теме во все годы моей самостоятельной научно-исследовательской работы. Когда он начал выступать со своим докладом, я подумала: «Как же так: мы ведь это всё знаем. Это есть в учебниках по логике. А ведь это — фон Вригт». Когда он заканчивал свое выступление, я уже понимала, как много неизвестного в этой кажимости известного, как по-другому может быть представлена глубина исследования по теме, которая представлена в любом учебнике по логике, как важен новый уровень возвращения к внешне известным темам и новый уровень представления их. Этот опыт работы на Советско-финском коллоквиуме в г. Телави оказался значим для меня и в моей последующей теоретической деятельности, и в педагогической практике (к ней я вернусь ниже). Но такое личностное общение и личностное восприятие стало возможным благодаря В. А. Смирнову. Это его приглашение приехать в Советский Союз принял крупнейший логик и философ XX века, ученик Л. Витгенштейна, Г. X. фон Вригт.
Мне хотелось бы еще раз подчеркнуть, что свобода в сфере интеллектуальной деятельности, включая преподавательскую деятельность, в пространстве логики и методологии науки нам, семидесятникам, была дана как факт нашего бытия. Конечно, это не было общезначимое пространство свободы интеллектуальной деятельности в сфере, например, философии в целом. Речь идет только о логике и методологии науки. В отличие от наших учителей, для нас уже в этом пространстве остро стоял вопрос не только о том, что преподавать, но и как. Конечно, преподавательские манеры у наших учителей были разные в силу различия их личностных качеств. Но все-таки сама проблема как их мало волновала. Очень точно, например, преподавательскую манеру В. А. Смирнова описал В. И. Маркин:
Владимир Александрович не обладал каким-то особым ораторским даром, читал лекции близко к жанру научного доклада — достаточно сухо, всегда по существу, в жестком интеллектуальном темпе, без информационных пауз, не используя при этом никаких специальных педагогических и риторических приемов и относясь к студентам скорее как к коллегам, нежели к ученикам3.
Ситуация «ученик-коллега» возможна только тогда, когда речь идет о студентах, которые специализируются по твоей кафедре. Очевидно, что такая ситуация не распространяется на всех студентов, в первую очередь на студентов, которые пришли на твой курс как один из курсов общей программы по соответствующей специальности.
Логика. Логики. Судьба
Маркин В. И. Владимир Александрович Смирнов: педагог и учитель // Владимир Александрович Смирнов. Сер.: Философия России второй половины XX века. М.: РОССПЭН, 2010. С. 227.


Г. В. СОРИНА
560 Именно поэтому для нас вопрос о том, как преподавать нелогикам и даже нефилософам, стоял очень остро. Причем в данном случае вновь вопрос стоял не о личностных особенностях преподавателя, а о поиске методологических оснований процесса преподавания. Это был вопрос, который мы часто обсуждали в нашем небольшом кругу друзей — логиков-семидесятников. Это были В. Н. Брюшинкин, И. Н. Грифцова и я. Мы понимали, что как раз нам предстоит преподавать логику нелогикам и нефилософам. Нас уже волновал тот образ логики4, который мы будем транслировать нашим студентам. Было очевидно, что классическая формальная логика, для которой, по Фреге, неважно, кто рассуждает — «люди или чудовища, ангелы или боги», была не очень пригодна для преподавания логики нелогикам. Мы искали другой контент преподавания, в рамках которого можно было бы учитывать рассуждающего субъекта и контекст, в котором проходит рассуждение. Это — старая проблема, о которой писали еще представители логики Пор-Рояля5. Это всегда актуальная проблема, она была очень актуальна для нас. Проблема преподавания логики для нелогиков и для нефилософов нас волновала и потому, что классическая формальная логика не способствует созданию свободного коммуникативного пространства, в частности, даже для образовательного процесса по изучению самой логики, в том случае, когда речь не идет об узком круге людей, профессионально изучающих логику.
На Западе к этому времени сформировалось фактически три внешне разных образа логики, включенной в систему преподавания. Это были: теория аргументации, неформальная логика и критическое мышление. В нашей стране неформальной логикой и критическим мышлением как самостоятельными исследовательскими теоретическими направлениями, а тем более их преподаванием еще никто не занимался. Теория аргументации была представлена, но в основном просто как часть учебного курса логики. Между тем в мире эти направления активно развивались и на теоретическом уровне, и в практике преподавания.
В конце XX века в США, в Бостоне, состоялся XX Всемирный философский конгресс «Paideia: Философия в воспитании человечества» (Бостон, 10-16 августа 1998 года). Я подала тезисы на секцию философии права6. На ней был представлен мой доклад «Логика и право в системах культуры России и Запада»7. В то же время
См. подробнее: Грифцова И. Н. Заметки к программе построения неформальной логики // Научные труды Московского пед. гос. ун-та им. В. И. Ленина: социально-исторические науки. М.: Прометей, 1995.
Сорина Г В., Грифцова И. Н. Философские идеи Канта в контексте логики и педагогики И Иммануил Кант: наследие и проект. М.: Канон+, 2007. С. 451-469.
Из этого интереса к проблемам взаимоотношения между логикой и правом в последующие годы вырос курс «Римское право», который я читала в начале двухтысячных в Финансовой академии при Правительстве Российской Федерации в качестве профессора кафедры гражданского, финансового и банковского права (по совместительству).
Sorina G. Logic and Law in Russian and Western Culture 11 Twentieth Word Congress of Philosophy. Boston, 1998.


561
для меня особенно важными в рамках работы конгресса стали два симпозиума, организованные одним и тем же научным сообществом, а именно «Международной ассоциацией неформальной логики и критического мышления». Очевидно, что в рамках обоих симпозиумов обсуждались проблемы критического мышления и неформальной логики. Мое участие в работе этих заседаний не было случайным. Оно было обусловлено непосредственным профессиональным интересом, как научным, так и педагогическим.
В моем лице впервые в заседаниях этой ассоциации принял участие российский представитель. Состав участников обоих заседаний конгресса явным образом пересекался, практически совпадал. В обоих заседаниях принимали участие Р. Еннис (R. Ennis), X. Сигэл (Н. Siegel), А. Блэр (A. Blair), Дж. Фриман (J. Freeman), другие представители нового направления в логике и методологии науки. Когда в конце первого заседания по критическому мышлению я задала Дж. Фриману вопрос о том, чем же отличаются друг от друга критическое мышление и неформальная логика, то в ответ после некоторой паузы услышала: «А Вы просто приходите на следующее заседание». Я посетила все заседания этих двух симпозиумов. Обсудила свой исходный вопрос с разными участниками и поняла, что отличие носит только административный и контекстный характер. Административный — ибо зависит от того, какую дисциплину (в условиях борьбы за рынок образовательных услуг) удается ввести в качестве основной логической дисциплины в учебный план соответствующего вуза. Контекстный — ибо каждый раз способы преподавания и представления материалов для анализа оказывались зависимыми от конкретного учебного заведения и специализации тех, кому читаются эти курсы. Там же я впервые столкнулась с тем, что в рамках курса по критическому мышлению в качестве текстов для анализа может быть рассмотрен видеоряд, в данном конкретном случае на конгрессе анализировались результаты студенческих обсуждений документальных кадров Нюрнбергского процесса. Так, в частности, студентов учили аналитической деятельности и критическому анализу в одном из английских университетов. После возвращения из Бостона мой рассказ об участии в работе «Международной ассоциации неформальной логики и критического мышления» только укрепил решение нашей небольшой группы в необходимости развития этих новых направлений в логике и методологии науки.
Если в западных вузах учебные курсы по критическому мышлению и неформальной логике к этому времени давно читались, то наш опыт начался позже. В частности, И. Н. Грифцова и я разработали курс «Критическое мышление». Этот курс впервые в нашей стране начал нами читаться в конце 90-х годов прошлого века в трех российских университетах: Московском государственном университете имени М. В. Ломоносова на философском факультете (это был небольшой спецкурс на кафедре философии и методологии науки. За предложение прочесть такой курс я до сих пор благодарна В. Г. Кузнецову), Московском педагогическом государственном университете на факультете социологии, экономики и права (тоже в рамках спецкурсов, при поддержке Л. А. Микешиной) и Калининградском
Логика. Логики. Судьба


Г. В. СОРИНА
562 государственном университете в рамках программы «Интеграция» для студентов, специализирующихся в области логики и философии. Чтение такого курса в Калининграде было инициировано В. Н. Брюшинкиным.
Бостонский конгресс через доклады участников заседаний и через те материалы по неформальной логике и критическому мышлению, которые были привезены из Бостона, самым непосредственным образом повлиял на разработку нашей собственной концепции курса. В основу этой концепции вошло представление о критическом мышлении как о регулярном учебном курсе и как об определенной методологической концепции. Основные идеи этой методологической концепции могут быть представлены следующим образом:
• методология критического мышления является одним из важнейших элементов рациональной культуры общества;
• основой критического мышления является практически и антропологически ориентированная классическая формальная логика;
• методология критического мышления, укорененная в правовой и политической культурах, культуре повседневности, во многом определяет как понятийные стратегии, господствующие в обществе, так и непосредственно концептуальные изменения, происходящие в развивающемся социокультурном пространстве.
Чтение учебных курсов в рамках каких-то образовательных программ с необходимостью предполагает теоретические исследования в соответствующих областях. По-другому было нельзя. Так был задан основной вектор профессиональной позиции учителями-шестидесятниками. Наша небольшая университетская группа друзей-логиков как бы разделилась в своих исследованиях по трем направлениям, в то же время присутствуя, в той или иной степени, в каждом из них. В. Н. Брюшинкин сосредоточился на исследованиях в области теории аргументации, И. Н. Грифцова — неформальной логики, я — на исследованиях в области критического мышления.
В силу того, что курс по критическому мышлению стал первым учебным курсом из выделенных трех областей, которые мы читали студентам, то я и начну с обсуждения проблем критического мышления. В частности, для меня в рамках этого направления было важно проследить историко-философские основания критического мышления и уже на этой базе достраивать какие-то современные сюжеты.
При рассмотрении проблем критического мышления мне было важно показать, что, с одной стороны, история становления философского знания неотделима от формирования «критической техники», теории и практики вопросно-ответных процедур (ВОП), умения работать с понятием. С другой стороны, важно было показать, что фундамент современного учебного курса «Критическое мышление» был сформирован еще в античной критической традиции, что в рамках курса по критическому мышлению важно было проанализировать проблемы взаимоотношений между критическим и догматическим мышлением в истории и современности.


563
Такая работа и была проведена мною вначале в статье «Критическое мышление: история и современный статус»8, потом в других статьях и в рамках моих учебных курсов, включая римское право. Оказалось, что без критического мышления невозможно себе представить становление и последующее развитие ни одной учебной и научной дисциплины. В частности, вне критического мышления трудно себе представить историю становления философии.
Философская проблема становления философии, как и любая иная, принадлежащая области философского знания, является дискуссионной. Не вступая в полемику по этому вопросу, я хотела бы заметить следующее. Если мы говорим о европейской философской традиции, опирающейся на письменные источники, то мы имеем полное право утверждать, что история формирования философского знания в своей «технически-формальной» части неотделима от «критической техники», от проблем концептуализации, теории и практики вопросно-ответных процедур. Именно античная «критическая техника» фактически становится, на мой взгляд, основанием того, что в XX веке определится под названием «Критическое мышление».
Дошедшие до нас тексты философов-досократиков не только свидетельствуют о том, что все они обсуждали космогонические проблемы, занимались поиском ответа на центральный вопрос древнегреческой философии: «Что есть все?»9, но и соотносили свои позиции между собой, критиковали друг друга. Вместе с тем, в соответствии с дошедшими до нас письменными источниками, наиболее четко критическая линия отрицания исходного тезиса аргументатора и противопоставления ему антитезиса реципиента проявилась в онтологических спорах между Парменидом и Горгием. Этим спорам я уделяю специальное внимание при рассмотрении истоков формирования идей критического мышления10 11.
При рассмотрении проблем становления идей критического мышления мне было важно проследить и обосновать тот факт, что критика базисных онтологических идей еще в античности не только становится основанием для развития философского дискурса, но и порождает внутри него ряд самостоятельных поддискурсов, в том числе лингвистический и политический. В свою очередь, способность суждения становится «наиболее политической из человеческих способностей», а Сократ оказывается тем, «кто заставляет перейти от мысли к суждению, используя освобождающее действие критики»11.
Для меня было важно показать и то, что античная практика критического философствования находит свое образцовое выражение в стиле вопрошающего философствования (собственно говоря, именно для этого я и конструирую само
8 Сорина Г. В. Критическое мышление: история и современный статус // Вестник МГУ. Сер. 7: Философия. 2003. № 6. С. 98-111.
9 Рожанский И. Д. Ранняя греческая философия И Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989. С. 10.
10 Сорина Г. В. Критическое мышление...
11 Кассен Б. Эффект софистики. М.; СПб.: Университетская книга, 2000. С. 130.
Логика. Логики. Судьба


Г. В. СОРИНА
564 понятие «вопрошающее философствование»), представленного, в первую очередь, в диалогах Платона. Сократовско-платоновский стиль вопрошающего философствования становится во многом образцом для всей последующей западной философской мысли. Этот стиль философствования не просто демонстрирует фактическую значимость критики, системы вопросно-ответных процедур для проведения и рационального обоснования выдвинутой позиции, но и содержит в себе образцы общей стратегии вопрошания в рамках любой иной области рассуждения. Вместе с тем критический стиль философствования проявляется не только в вопросительной установке. В нем представлены все возможные способы получения выводов, особая техника критического анализа понятий, способы формулировки суждений и «воздержания» от них, как заметил еще Диоген Лаэртский.
При рассмотрении историко-философских оснований критического мышления для меня было важно проследить и кантовскую позицию в этом вопросе. С точки зрения Канта, метод рассуждения, предложенный Сократом, позволяет как доказывать незнание собеседника-оппонента, так и отклонять его возражения. Кант считал, что именно этим методом он построил свою «Критику чистого разума»12. Этот же метод, с его точки зрения, лежит в основе творческой системы образования. По Канту оказывается, что становление философии и становление личности происходит на базе одних и тех же способов вопрошания. Хотела бы заметить, что анализ кантовского отношения к вопросам, вопросно-ответным процедурам (ВОП), в частности, в системе образования, насколько мне известно, впервые в виде специальной задачи был проанализирован именно в моих работах13.
В этом же контексте анализа вопросно-ответных процедур для меня было важно проследить отношение к вопросам Х.-Г. Гадамера. Как известно, из его размышлений следовало, что «структура вопроса предполагается всяким опытом», что «активность вопрошания» всегда позволяет охарактеризовать то, как происходит дело, что «логическая форма вопроса» присутствует в форме любого опыта14. В силу того, что ВОП были важной частью критического мышления, я в своих теоретических исследованиях уделяла специальное внимание теории вопросно-ответных процедур, анализу практики вопрошания в различных формах рассуждения и аргументации. В моих исследованиях была предложена специальная классификация уровней вопрошания, были выделены вопросы объектного и метауровней. Если кратко представить основные идеи этой классификации, то можно провести следующую аналогию. Вопросы объектного уровня фактически соответствуют вопросам нормальной науки Т. Куна, а вопросы метауровня, точнее множество таких вопросов, могут привести к научной революции15.
12 Кант И. Сочинения в 6 т. Т. 3. М.: Мысль, 1964. С. 96.
13 См., например: Сорина Г. В. Кантовские типы вопрошания и проблемы образования // Кантовский сборник. Калининград, 1991. С. 139-147.
14 Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М.: Прогресс, 1988.
15 См. о вопросах разного уровня: Сорина Г. В. Принятие решений как интеллектуальная деятельность. М.: Канон +, 2009.


Логика. Логики. Судьба
Для меня было важно показать, что техника ВОП еще в античности стала 565 основанием критической техники и одновременно основанием того, что Аристотель исходно назвал органоном, а затем в истории культуры закрепилась под именем «Логика». Эта же критическая техника, расширенная и закрепленная за счет результатов, полученных в рамках формальной логики, фактически стала основой того, что во второй половине XX века определилось под названием «Критическое мышление».
Критическое мышление — важнейшие характеристики. В качестве рабочей я вначале предложила, а затем использовала в ряде работ следующую характеристику, стремящуюся к определению критического мышления. Критическое мышление (Critical Thinking) — это способ мышления, направленный на выявление структурных особенностей рассуждения, проверку корреляции между обоснованно выдвинутыми тезисами и соответствующими им аргументами, оценку выдвинутых тезисов, характеристику контекстов рассуждений с учетом особенностей автора и читателя, оппонента и пропонента», т.е. рассуждающего субъекта16.
Мне было важно показать, что в реальном учебно-педагогическом процессе под рубрикой «Критическое мышление» представлена новая учебная дисциплина, в фундамент которой положена современная интерпретация классической формальной логики. Критическое мышление стало вполне самостоятельной областью теоретического знания и столь же самостоятельной учебной дисциплиной. В этом качестве в западной системе образования критическое мышление изучается как студентами, еще только получающими образование, так и профессионалами, повышающими свою квалификацию в самых разных областях, в том числе: права и экономики, менеджмента и делового администрирования, государственного и муниципального управления, социологии и политологии, связей с общественностью, других областях.
Обзор литературы по проблемам критического мышления может занять несколько страниц. В то же время, думаю, для понимания практической значимости критического мышления в западной системе образования важно подчеркнуть следующее. Разделы по критическому мышлению включены в различные варианты западных тестов для поступления в магистратуру и аспирантуру. Например, любой вариант GMAT (Graduate Management Admission Test) включает в себя, в качестве обязательных, разделы «Critical Thinking» или «Critical Reasoning».
В рамках критического мышления исследуется то, «как мыслит человек», принимая решения, планируя свою жизнедеятельность и фактически реализовывая свои практические планы. Эта линия критического мышления постепенно привела меня к исследованиям в области теории принятия решений17. Одна из задач критического мышления как раз и заключается в том, чтобы влиять на уровень
См., например: Сорина Г. В. Экспертный анализ текста: методология и практика. Учеб. пос.
М.: Изд. центр АНОО «ИЭТ», 2016. С. 22.
Сорина Г. В. Принятие решений...


Г. В. СОРИНА
566 «практической рациональности» общества, в том числе в вопросах принятия и реализации решений.
История формирования критического мышления как учебной дисциплины, в свою очередь, неотделима от истории зарождения неформальной логики. Исследования в области неформальной логики в нашей стране первой начала И. Н. Грифцова. Сравнительный анализ содержания как учебных курсов «Критическое мышление» и «Неформальная логика», так и теоретических исследований показывает их множественные пересечения. Все это проявилось и в рамках XX Всемирного философского конгресса, как было показано выше и, конечно, в нашей исследовательской деятельности. Тем не менее можно указать и, условно говоря, реперные точки отличия и развития обоих направлений развития современных вариантов классической логики.
Если говорить о судьбе неформальной логики в нашей стране, то именно И. Н. Грифцова первой представила собственную концепцию взаимоотношений между формальной и неформальной логикой, построила свой собственный образ неформальной логики18. В своих работах И. Н. Грифцова показывает значение неформальной логики как регулятивного инструмента коммуникации в отличие от классической логики, которая перестала «участвовать в жизни общества, в жизни отдельного человека»19 и которая исторически провозглашает свой принципиальный отказ от ориентации на исследование обыденных рассуждений, того, «как мыслит человек». Такая установка способствует развитию логики в качестве теоретической науки, но эта же установка способствует тому, что логика теряет свою практическую значимость. Конечно, этот процесс начался отнюдь не только в два последних столетия. Еще Г. Лейбниц писал о логике, что «толпа либо вообще не замечает предмета, либо оставляет его без внимания»20. Но если в начале XX века на первом месте стояла проблема теоретического обоснования логики (эта задача стояла и перед нашими учителями-шестидесятниками), то в конце XX века и в начале XXI века уже явным образом стоял вопрос о применимости того, что сделано в логике, к различным практическим сферам, включая практику рассуждений. Мы, семидесятники, уже обсуждали вопрос о «прагматическом повороте» в исследованиях логики второй половины XX века, когда проявился интерес к анализу обыденного языка и мышления, коммуникации, когда сформировался спрос на исследования повседневной жизни. В этих условиях стало особенно важным понять, насколько эффективно логика может принять участие в современных когнитивных исследованиях, насколько реально она может повлиять на уровень практической рациональности общества21.
18 Грифцова И. Н. Заметки к программе..Грифцова И. Н. Логика как теоретическая и практическая дисциплина. К вопросу о соотношении формальной и неформальной логики. М.: Эдиториал УРСС, 1998.
19 Грифцова И. Н. Логика как теоретическая и практическая дисциплина. С. 5.
20 Лейбниц Г В. Сочинения. М.: Мысль, 1984. Т. 3. С. 74.
21 Грифцова И. Н. Заметки к программе...


567
И. Н. Грифцова провела специальное исследование истории становления неформальной логики, которая в качестве самостоятельной области знания начинает формироваться в 70-е годы XX века и первоначально предстает в качестве учебной дисциплины (главным образом, в Канаде, США, Голландии, Бельгии, затем в Великобритании). В своих работах она представляет анализ философских, в первую очередь, теоретико-познавательных установок, принципов, влияющих на ту или иную трактовку логики, ее основных понятий и методов, которые в конечном счете и формируют соответствующий образ логики22, в данном случае ориентированный на анализ коммуникативных процессов. В то же время она показывает, что неформальная логика в коммуникативном пространстве культуры проявляется, в частности, в качестве логики языка (языка науки в том числе). Логика, в лице неформальной логики, словно оборачивается к проблемам бытия человека в мире. При этом в самом факте бытия человека в мире как бы переплетаются креативность, а значит, произвольность мышления и его аподиктичность. Но если проблемы креативности можно обсуждать, используя средства неформальной логики, вместе с тем ей же под силу и анализ проблем аподиктичности, то в рамках формальной логики можно говорить только о проблемах доказательности, т. е. аподиктичности. Свобода творческого мышления никак не может обсуждаться в рамках формальной логики. Однако без такой свободы невозможно создать коммуникативное пространство культуры и образования. В силу этого как раз и оказываются в широком контексте культуры востребованными неформальная логика, критическое мышление, аргументация.
Уже в XX веке становится очевидным, что использование формализованных искусственных языков и исчислений приводит, с одной стороны, к «превращению логики в довольно специализированную область знания, самодостаточную, занимающуюся, главным образом, разработкой собственных внутрилогических проблем»23, с другой — происходит процесс исчезновения логики из коммуникативного пространства культуры. Именно в таком контексте И. Н. Грифцова приходит к выводу о том, что логика, «...озабоченная обоснованием собственной теоретической самостоятельности, постепенно теряет свою практическую значимость»24, свое коммуникативное начало. Она делает вывод, с которым трудно не согласиться, что в XX веке доминирующим оказался тот образ логики, который создавался усилиями Г. Фреге, Б. Рассела, Д. Гильберта, логическими позитивистами, аналитической философией.
Именно в этом контексте И. Н. Грифцова обосновывает необходимость поворота философии логики к анализу проблем обыденного языка. И. Н. Грифцова занимает позицию, в соответствии с которой логика может принять участие в обсуждении множества проблем, формирующихся в современном коммуникативном
Логика. Логики. Судьба
22 Грифцова И. Н. Логика как теоретическая и практическая дисциплина.
23 Там же. С. 4.
24 Там же. С. 5.


Г. В. СОРИНА
568 пространстве, понимание которого, в свою очередь, требует анализа обыденного языка. Рационально выстроенное коммуникативное пространство призвано влиять на общий уровень «практической рациональности» общества. Эта классическая проблема в истории логики сформировалась отнюдь не только в логике XX века, она, как показывает И. Н. Грифцова, фактически уже была представлена у Аристотеля. «Трансдискурсивная» позиция Аристотеля, если следовать классификации авторов, предложенной М. Фуко, позволяет обосновать точку зрения, в соответствии с которой уже у Аристотеля представлены начала как формальной, так и неформальной логики25. Если трактовка логики Аристотеля как формальной, начиная со средневековья, стала общим местом, то обращение к логике Аристотеля в контексте ее «практической» составляющей позволяет предъявить ее неформальные аспекты, что и делает в своих работах И. Н. Грифцова.
Она подчеркивает, что в работах Аристотеля, в первую очередь в «Риторике», фактически рассматриваются различные формы живого и аффективного обращения людей к сомыслию, сочувствию и содействию. Фактически для определения границ исследуемого коммуникативного пространства бытия логики в системе культуры И. Н. Грифцова вводит понятие «образ логики»26. Так, образ практической логики она связывает с проблемой интенциональности. Оказывается, что суждения, содержащие интенциональные термины, определяют интенцию и последующих действий: их мотив, цель, желание, намерение и т.п. В своих исследованиях она, в частности, опирается на анализ историко-философских контекстов формирования того, что в XX веке будет названо неформальной логикой.
Обращение к разным образам логики в истории культуры позволяет показать, что логика в истории своего развития оказывается неразрывно связанной с проблемами коммуникации. Она с момента своего возникновения в трудах Аристотеля становится важнейшим инструментом проведения в жизнь политических, а затем, начиная со средневековья, и теологических идей. Постепенно она становится важнейшим регулятивным инструментом разных форм коммуникаций, включая коммуникацию в сферах теологии и политики. В истории мировой культуры отношение к логике все время менялось. Оно никогда не было однозначным. Но даже в периоды полного отвержения логики как науки она оставалась инструментом для доказательства и опровержения, формой для «публичного использования разума» как регулятивного инструмента коммуникации.
Особенно четко и последовательно это проявилось в той части современного поворота в логике, который оказался связан с теорией аргументации.
Отдельное место в этом движении заняли исследования по теории аргументации В. Н. Брюшинкина, его системная модель аргументации. Но прежде, чем рассказать о результатах В. Н. Брюшинкина в области теории аргументации, мне хотелось бы рассказать о его теоретических исследованиях проблем психологизма,
25 Грифцова И. Н. Логика как теоретическая и практическая дисциплина. С. 200-201.
26 Там же.


Логика. Логики. Судьба
без которых, на мой взгляд, не возник бы его постоянно действующий научно- 569 исследовательский международный семинар «Модели рассуждений». Его докторская диссертация «Логическое моделирование процессов мышления» (1990) посвящена в том числе анализу проблем психологизма. В диссертации он, в частности, представляет свою концепцию метапсихологизма.
Еще в книге, написанной мною в 1993 году, «Логико-культурная доминанта. Очерки теории и истории психологизма и антипсихологизма в культуре» я уже в первом очерке посвятила специальный параграф концепции В. Н. Брюшинкина. Параграф называется «“Новый психологизм” в программе метапсихологизма В. Н. Брюшинкина»27. Помню, что этому параграфу удивлялись мои коллеги как из поколения учителей, так и поколения друзей. Теперь я понимаю, что успела написать сразу, при жизни В. Н. Брюшинкина в рамках той исследовательской области в конце прошедшего столетия, в которой мы оба работали, о его собственных результатах28.
Уже в концепции нового психологизма В. Н. Брюшинкина, на мой взгляд, как бы просвечивает концепция разных моделей рассуждения в целом и в психологизме — антипсихологизме в частности.
Если очень кратко, то спор между психологизмом и антипсихологизмом, представленный в достаточно обширной литературе XX века, можно рассмотреть, используя современную терминологию, как длящийся сквозь века проект, о котором писали как в различных областях гуманитарной культуры, включая конкретные гуманитарные дисциплины, так и на метатеоретическом уровне. Как показали наши исследования, спор между психологизмом и антипсихологизмом в качестве важной пресуппозиции присутствует: во фрегевской концепции логики, определившей во многом современное состояние логики; в гуссерлевской феноменологии; в некоторых принципиальных положениях семиотики; в программных установках неопозитивизма; в концепциях раннего и позднего Витгенштейна; в попперовской методологии; в соссюровской лингвистической концепции; в бахтинской теории полифонии и диалогизма; в психологии искусства Выготского. Это — незавершенный список, ибо в той или иной форме спор между психологизмом и антипсихологизмом присутствует и в других пластах гуманитарного знания.
Можно выделить своеобразные миры психологизма и антипсихологизма в разных областях культуры. Даже в мире одной конкретной науки психологизм может проявляться в разных формах. Например, классификация только
Сорина Г. В. Логико-культурная доминанта. Очерки теории и истории психологизма и антипсихологизма в культуре. Монография (лауреат премии А. Ф. Лосева). М.: Прометей, 1993.
В. Н. Брюшинкин на три года раньше меня защитил докторскую диссертацию. Однако исторически случилось так, что я занималась антитезой «психологизм — антипсихологизм», начиная со своей первой курсовой работы и заканчивая докторской диссертацией. В. Н. Брюшинкин начал исследование данной антитезы именно в рамках своей докторской диссертации.


Г. В. СОРИНА
570 логического психологизма, предложенная В. Н. Брюшинкиным, выглядит следующим образом: «редукционистский психологизм — наивный психологизм — крайний психологизм.. .»29. Вместе с тем, я думаю, можно сказать, что то, что делает теорию психологистической в самых разных науках, определяется следующими тремя основными установками: (1) утверждение методологического и теоретического превосходства психологии над всеми другими науками; (2) декларация необходимости построения других наук на базе психологии; (3) выделение решающей роли субъекта в науке и культуре.
Отношение к субъекту, выявление его места в процессах, исследуемых в конкретных науках, сферах культуры, подчеркивание основополагающей роли субъекта или полное отрицание его значения в каждой конкретной сфере является важнейшей линией противостояния между психологизмом и антипсихологизмом.
В свою очередь, три основных тезиса антипсихологизма в комплексе гуманитарных наук прямо противостоят трем основным тезисам психологизма. Антипсихологизм исходит из следующих установок: (1) содержание ни одной науки, включая психологию, не может быть объяснено и обосновано в психологистических терминах, оно никак не связано с психическими процессами. В силу этого у психологии нет методологического и теоретического превосходства над всеми другими науками; (2) любая наука должна выстраиваться на собственных основаниях, ориентироваться на исследование своих собственных форм, определяющих ее содержание; (3) в науке не просто недопустимо все сводить к психическим процессам познающего субъекта, субъект вообще должен быть выведен за рамки науки. «Машина науки» выдает результаты без вмешательства человека. Человек же лишь должен знать метод, позволяющий ему использовать эту машину.
Соответственно разным установкам, образ гуманитарного мира по-разному выстраивался и по-разному выглядел в рамках психологизма и антипсихологизма. Можно выделить этапы подъема и спада интереса к проблемам данной антитезы. Причем я хотела бы специально подчеркнуть, что современные этапы такого интереса проявляются уже после того, как в 30-е годы XX столетия была провозглашена полная победа антипсихологизма над психологизмом30. В качестве только одного из примеров актуальности данной проблематики я хотела бы привести исследования современного австрийского профессора М. Куша, который дает социологическую интерпретацию проблем данной антитезы31.
В конце 80-х годов XX века этот интерес был очевиден. Так, именно в это время В. Н. Брюшинкин предложил программу возрождения психологизма в логике. Он назвал свою программу программой метапсихологизма. «Психологизм»
Брюшинкин В. Н. Логика, мышление, информация. Л.: Изд-во ЛГУ, 1988. С. 47.
См., в частности: Сорина Г. В. Логико-культурная доминанта.
Kusch М. The Sociology of Philosophical Knowledge: A Case Study and a Defense 11 The Sociology of Philosophical Knowledge / Ed. by M. Kusch. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 2000.


Логика. Логики. Судьба
Брюшинкина я считаю возможным охарактеризовать как анти-антипсихологизм, 571
что нетождественно классическому психологизму. Аналогичным образом, на мой взгляд, могут быть представлены некоторые идеи Выготского, позднего Витгенштейна, Бахтина32.
В чем же суть метапсихологизма В. Н. Брюшинкина? Проблему возвращения психологизма в логику Брюшинкин «встраивает» в общую концепцию философских взглядов на логику, связывая между собой «гуманитарную установку» в логике и возвращение в нее «человеческого фактора». Такое возвращение он рассматривает в рамках философии логики, где он анализирует проблему соотношения формализованных логических процедур и естественного мышления, которое, в частности, проявляется в процессах рассуждения и аргументации. В. Н. Брюшинкин писал, что «...философия логики начинается с разделения логических процедур, совершаемых при помощи формализованных языков, и естественного мышления, не пользующегося формализованными языками»33.
Понятие «естественное мышление» используется им для характеристики ежедневных «массовидных» процессов рассуждения, зависимых от запаса знаний, навыков субъекта, его психологических особенностей. Совершенно очевидно, что вводить «психологизм» в процессы «естественных рассуждений» нет никакой необходимости, ибо его просто невозможно «вынуть» оттуда.
Программа метапсихологизма Брюшинкина направлена на возвращение психологизма именно в логику. Формулировка такой задачи в общей форме, без детализации, внешне практически ничем не отличается от традиционного психологизма. Тем не менее различия между классическим психологизмом и психологизмом (метапсихологизмом) Брюшинкина носят принципиальный характер. В чем они заключаются?
Эти различия начинаются с дифференциации области логических исследований. В качестве объекта, служащего основанием для философских обобщений в логике, Брюшинкин выделяет новую и еще не вполне сформировавшуюся область символической логики — теорию поиска вывода. Эта теория начинает формироваться с конца 50-х годов и получает свое развитие в середине 70-х годов в работах С. Ю. Маслова. Брюшинкин ставит задачу возвращения психологизма в логические процедуры, но при этом сама логическая процедура понимается им как сложная система, состоящая из двух подсистем: поиска вывода и вывода.
Возвращение психологизма в логику, как показывает автор программы метапсихологизма, возможно только в рамках одной из этих подсистем: в поиске вывода, который ведется на метауровне исследования и позволяет в процессе поиска конкретного варианта вывода моделировать некоторые процессы естественного
32 Сорина Г. В. Методология логико-культурной доминанты: психологизм, антипсихологизм, субъект // Электронное научное издание «Альманах Пространство и Время». 2013. Т. 3. Вып. 2. URL: http://www.j-spacetime.com/actual%20content/t3v2/index. php
33 Брюшинкин В. Н. Логика, мышление, информация. С. 13.


Г. В. СОРИНА
572 мышления. В терминах психологизма и антипсихологизма анализируемая программа может быть изложена следующим образом. Для данной концепции «нового психологизма» характерны непсихологистическое истолкование процедуры логического вывода (сохранение основополагающего тезиса антипсихологизма в логике) и одновременно представление о логических процедурах (на уровне поиска вывода, осуществляемого субъектом) как некоторых моделях естественного мышления. Этот тезис уже, в свою очередь, является модификацией важнейшего тезиса логического психологизма, в соответствии с которым логика представляет процессы человеческого мышления. Фактически «новый психологизм», метапсихологизм Брюшинкина предусматривает синтез некоторых идей психологизма и антипсихологизма в логике. В начале XX века подобный путь синтеза по отношению к психологизму и антипсихологизму в эстетике был предложен Л. С. Выготским34. Такой синтез позволяет вернуть познающего субъекта в разные формы научного знания.
Различение в рамках логической процедуры вывода и поиска вывода позволяет Брюшинкину утверждать (а затем и показать на конкретных примерах анализа психологистической трактовки дедукции в секвенциальных системах Дж. Робинсона, концепции Ж. Пиаже, модели мышления С. Л. Рубинштейна и так далее), что символическая логика, не занимаясь эмпирическим исследованием мышления, «способна давать нам информацию (по крайней мере) о некоторых аспектах процесса мышления»35. Мне представляется важным подчеркнуть, что такая постановка вопроса не ведет к возвращению классического психологизма с его тремя основными признаками. Речь не идет о том, чтобы представить логический вывод как отражение какой-либо психической реальности. Важнейшая идея «нового психологизма» заключается в том, что в процедуре поиска вывода есть место для «человеческого фактора», для познающего субъекта.
Анализ, проведенный Брюшинкиным на логическом и психологическом материале, направлен на доказательство возможности и необходимости логического моделирования некоторых аспектов естественного мышления. В этой форме «нового психологизма» не реставрируются редукционистские идеи «старого психологизма» о необходимости построения и объяснения всех других наук на базе психологии. Как я уже отмечала, в этой концепции синтезируются некоторые идеи психологизма и антипсихологизма, а «человеческий фактор», рассуждающий субъект, оказывается существенным элементом символической логики.
В этом смысле, как я думаю, исследования в области психологизма стали одним из важнейших оснований для организации В. Н. Брюшинкиным в Калининграде его научно-исследовательского семинара по проблемам моделей рассуждений. Правда, этому семинару предшествовал еще и другой постоянно действующий научно-исследовательский международный семинар: «Логическое
Сорина Г. В. Методология логико-культурной доминанты...
Брюшинкин В. Н. Логика, мышление, информация. С. 37.


Логика. Логики. Судьба
кантоведение» («Logical Kant Studies»). На мой взгляд, этот семинар позволяет еще 573
раз подчеркнуть особое значение взаимодействия между учителями и учениками: шестидесятниками и семидесятниками. Семинар по логическому кантоведению первоначально был очень небольшим и четко объединял между собой учителей и учеников. Этот семинар задал, как говорил сам В. Н. Брюшинкин, новое направление логических и историко-философских исследований. Это направление «нашло признание со стороны одного из самых строгих наших логических авторитетов», В. А. Смирнова36. Вначале В. А. Смирнов отнесся с некоторой осторожностью к идее такого семинара. Но потом активно его поддержал, выступал с докладами. Главное — он поддержал саму идею проведения логических и историко-философских исследований.
Первый семинар состоялся в ноябре 1987 года. Он назывался «Философия Канта и современные логико-лингвистические исследования». В работе первого семинара участвовали: В. А. Смирнов, Е. Д. Смирнова, В. Н. Брюшинкин, И. Н. Грифцова, Г. В. Сорина, В. С. Меськов, В. А. Бочаров, А. Ф. Грязнов, а также калининградские философы и логики: Л. А. Калинников, А. Н. Троепольский.
В. А. Смирнов выступил на нем с главным докладом «Иммануил Кант и современная логика». Позже доклад был опубликован в «Кантовском сборнике». С точки зрения В. А. Смирнова, внимательное изучение кантовских работ позволяет, с одной стороны, проанализировать кантовские идеи с помощью логических средств, с другой — позволяет найти новые пути развития логики как науки. Эти идеи стали основной установкой для развития всего направления логического кантоведения. Лично для меня этот семинар стал толчком к исследованию кантовского отношения к вопросу, вопросно-ответным процедурам в трудах Канта.
Конечно, уже первый семинар по логическому кантоведению, как потом и все последующие, создавал особую систему человеческих отношений. Так, первый семинар, в отличие от последующих, которые проводились в Светлогорске, проходил в Калининграде. Но все-таки в один из дней В. Н. Брюшинкин организовал для участников семинара поездку в Светлогорск. В этот день была настоящая ноябрьская погода: «временами не дождило», но в основном целый день устойчиво «дождило». Иногда дождь был очень сильный, иногда — не столь сильный. Туфли Владимира Александровича промокли, гулять в них было просто нельзя, и мы все пошли искать магазин, где можно было бы купить обувь. 1987 год. Эпоха дефицита. Небольшой курортной город после закрытия курортного сезона. Нынешний Светлогорск очень отличается от Светлогорска той эпохи. Но! Владимиру Александровичу, а значит, и всем нам повезло: была ровно одна пара осенней обуви, именно того размера, который был нужен. Потом в автобусе долго шутили о том, как удачно был выполнен в Светлогорске «спецзаказ», определивший
Брюшинкин В. Н. В. А. Смирнов и Логическое кантоведение — 4 // Логическое кантоведение — 4. Калининград, 1998. С. 10.


Г. В. СОРИНА
574 возможность прогулки. Пожалуй, есть еще одно очень яркое впечатление, сохранившееся на всю жизнь, с того первого семинара. Мы спустились к морю, и все, кроме Елены Дмитриевны, спрятались под навес. Елена Дмитриевна одна очень долго стояла у самой кромки моря и смотрела вдаль. Вернулась она к нам промокшая до нитки (на ней было осеннее пальто с утеплителем), но какая-то тихо счастливая. Все последующие годы наших семинаров в Светлогорске беседа с морем, ведомая только ей одной, продолжалась у Елены Дмитриевны каждый год. В эти минуты ей никто не мешал. Это была личная беседа.
В 1989 году состоялся следующий семинар, «Логическое кантоведение — 2: Логика практического разума». На нем В. А. Смирнов также выступил с основным докладом: «О перспективах анализа учения И. Канта о праве и морали средствами современной логики». Этот доклад был опубликован в пятнадцатом выпуске «Кантовского сборника». К сожалению, в третьем семинаре В. А. Смирнов уже не смог принять участие. «Логическое кантоведение — 4» (сентябрь 1997 года) было посвящено памяти Владимира Александровича Смирнова. По договоренности, поддержанной участниками семинара, между В. А. Смирновым и В. Н. Брюшинкиным на 4-м семинаре планировалось рассмотреть проблемы психологизма и антипсихологизма в логике. Такое обсуждение состоялось. В частности, В. Н. Брюшинкин и я смогли представить свои концепции этого комплекса проблем на примерах из логики. Кроме того, свои доклады на этом семинаре представили Е. Д. Смирнова и Марк Наттурно (попперианец, один из крупнейших западных специалистов в области проблем психологизма — антипсихологизма в истории философии), который прилетел на семинар из Лондона37.
Семинар по логическому кантоведению фактически перешел, вместе со своими участниками, в семинар под общей рубрикой «Модели рассуждений» (МР). Вот как причины создания этого семинара прокомментировал В. Н. Брюшинкин в предисловии к сборнику научных статей, вышедших по результатам работы первого семинара. Сборник статей открывался следующей фразой:
Рациональность связана со способностью человека рассуждать и сообщать результаты своих рассуждений другим людям. На протяжении многих веков признанной теорией рассуждений была логика... В XX веке появились альтернативные модели рассуждений в рамках когнитивных наук, искусственного интеллекта, теории аргументации, новой риторики, ставящие перед собой задачу приближения моделей к реальным рассуждениям. Возникла задача исследования многообразия моделей рассуждений и их соотношения с логикой. Решению этой проблемы посвящена серия семинаров «Модели рассуждений»... являющееся продолжением семинаров по логическому кантоведению, регулярно проводимых в Калининграде / Светлогорске с 1987 г. На семинаре 2006 г. «Модели рассуждений — 1: Логика и аргументация», состоявшемуся 3-5 октября 2006 г. в Светлогорске, обсуждалась
37
Notturno М. The basic confusion of psychologism 11 Логическое кантоведение — 4. Калининград, 1988. С. 100-118.


проблема соотношения логики и теории аргументации в историческом и теоре- 575 тическом аспектах38.
Этому семинару и работам, подготовленным в его рамках, его результатам можно посвятить отдельную книгу.
Инвариантное название «Модели рассуждений» каждый раз конкретизировалось
...в виде подзаголовка: логика и аргументация; когнитивный подход; аргументация и риторика; аргументация, коммуникация, общество; теории и технологии аргументации; принятие решений: теория, методология, практика; модели рассуждений в междисциплинарных и трансдисциплинарных пространствах; аргументация в современной мировой общественной, политической и образовательной деятельности; логика и философия39.
Но все вместе они работали на один общий результат: обсуждения и анализа теории и практики способов рассуждения, выявления их рациональных оснований. У этого семинара были очень важные результаты. Непосредственно сам В. Н. Брюшинкин в рамках работы МР предложил свою собственную системную модель аргументации40.
Можно отметить еще два наиболее заметных и наиболее значимых в рамках академического сообщества результата: защиты докторских диссертаций по логике. Насколько я знаю, в настоящий момент это последние две докторские диссертации, защищенные по логике в нашей стране. Не буду заниматься прогнозом того, когда появятся следующие. Думаю, они появятся. Скажу несколько слов о тех, которые были написаны непосредственно под влиянием работы семинара по моделям рассуждений. Так как это достаточно смелое утверждение по поводу результатов других, то прежде, чем сформулировать его в рамках данной статьи, я позвонила коллегам, защитившим в2012ив2016 годах докторские диссертации по логике, и спросила, могу ли я написать о влиянии МР на подготовку и защиту их диссертаций. В обоих случаях я получила утвердительный ответ. При этом Д. В. Зайцев
Логика. Логики. Судьба
Брюшинкин В. Н. Предисловие. Модели рассуждений — 1. Логика и аргументация. Сб. науч, статей / Под общ. ред. В. Н. Брюшинкина. Калининград, 2007. С. 7.
Грифцова И. Н. Рассуждали в десятый раз (о 10-м Международном научно-исследовательском семинаре «Модели рассуждений») И Проблемы современного образования. 2016. №6. иЯЬ: http://www.pmedu.ru
Брюшинкин В. Н. Системная модель аргументации И Трансцендентальная антропология и логика: Труды междунар. семинара «Антропология с современной точки зрения» и VIII Кантовских чтений. Калининград: Калининградский ун-т, 2000. С. 133-155; Брюшинкин В. Н. Обобщенная системная модель аргументации // Аргументация и интерпретация. Исследования по логике, аргументации и истории философии. Калининград: Изд-во РГУ им. И. Канта, 2005. С. 11-17; Брюшинкин В. Н. Аргументорика: исходная абстракция и методология И Модели рассуждений — 2. Аргументация и рациональность. Калининград: Изд-во РГУ им. И. Канта, 2008. С. 7-19.


Г. В. СОРИНА
576 (профессор Московского университета) попросил меня подчеркнуть, что даже название его диссертации «Обобщенная релевантная логика и модели рассуждений» (2012) сформировалось под влиянием МР,что В. Н. Брюшинкин должен был быть его оппонентом, но, к сожалению, уже не успел41. В свою очередь, Е. Н. Лисанюк (профессор Санкт-Петербургского государственного университета) попросила отметить, что она занялась проблемами своего исследования, которые затем переросли в докторскую диссертацию «Логико-когнитивная теория аргументации» (2016), исходно для того, чтобы разобраться, что понимает В. Н. Брюшинкин под системной моделью аргументации. Не думаю, что можно привести еще один подобный пример, когда научно-исследовательский семинар стал бы основанием для подготовки и защиты двух докторских диссертаций. Я, в свою очередь, искренне благодарна коллегам, которые разрешили мне это написать.
Кроме того, хотела подчеркнуть, что этот семинар стал очень важной коммуникационной площадкой для логиков как нашей страны, так и зарубежных логиков. В его постоянном составе были участники из ведущих образовательных и научных учреждений России: МГУ им. М. В. Ломоносова, Московского педагогического государственного университета, Московского городского педагогического университета, НИУ «Высшая школа экономики», Института философии РАН, Государственного академического университета гуманитарных наук (ГАУГН), МГЮА им. О. Е. Кутафина, Всероссийской академии внешней торговли, СПбГУ, Казанского (Приволжского) и Уральского федеральных университетов, НИУ «Новосибирский государственный университет», ведущих университетов стран СНГ и, конечно, коллеги, друзья В. Н. Брюшинкина из Балтийского федерального университета, без организационного и творческого участия которых семинар просто не мог бы работать. Это: В. А. Чалый (принявший на себя руководство кафедрой после В. Н. Брюшинкина), А. Г. Пушкарский, Ю. Ю. Лёвкина (Мазур), И. А. Горьков, Д. В. Хизанишвили, Н. А. Глебова, в разные годы — еще многие преподаватели и аспиранты кафедры42.
Конечно, международные семинары, организованные В. Н. Брюшинкиным, носили самостоятельный характер, и всё-таки, на мой взгляд, в них нашли свое отражение не только автономная исследовательская деятельность, аналогичный опыт В. А. Смирнова, но и тот небольшой домашний семинар по И. Канту, который проводил с нами, студентами философского факультета МГУ, в 1976-1977 годах Б. С. Грязнов. Думаю, опыт этого семинара отразился, в частности, в идеях логического кантоведения.
Борис Семёнович Грязнов — это отдельная линия судьбы в истории нашей небольшой группы логиков-семидесятников. Б. С. Грязнов официально не проходил «по ведомству логики», скорее, он относился к категории историков философии и методологов науки. В нашу группу он пришел как доцент кафедры истории
В. Н. Брюшинкин ушел из жизни 7 июня 2012 года. Грифцова И. Н. Рассуждали в десятый раз...


Логика. Логики. Судьба
зарубежной философии. Мы были его последней университетской группой. Потом 577
он переехал в Обнинск, куда мы к нему ездили на семинары и конференции. Но его посмертная книга называется «Логика. Рациональность. Творчество»43. Очень емкое и точное название книги, отражающее весь творческий путь Б. С. Грязнова. Это название книге дали его коллеги и друзья. Он дружил со всеми ведущими логиками нашей страны и, конечно, с кафедрой логики философского факультета МГУ как отдельным и специальным институтом философского факультета Московского университета. Он часто выступал в качестве оппонента на диссертационном совете по логике. Роль Б. С. Грязнова в моей личной интеллектуальной биографии трудно переоценить. Именно он благословил меня на диплом по проблемам психологизма. «Благословляю» — именно так он произнес в коридоре 1-го ГУМа, когда я изложила ему основные идеи и структуру своего диплома по проблемам психологизма — антипсихологизма в логике и методологии науки. Это был февраль 1977 года. В тот день у него не было времени подробно обсуждать со мной какие-то детали моего диплома. Кроме того, он уже выразил свое отношение к плану моего диплома одним словом. Я сумела изложить ему этот план «за один коридор», как и было предложено: от парткома до кафедры логики44, где он должен был выступить в качестве оппонента на защите диссертации 3. А. Сокулер. Она защищала диссертацию на тему «Проблема квантификации в модальной логике». В том же 1977 году, но уже весной Борис Семёнович задал мне вопрос: «Каково место логики в системе культуры?» Этот вопрос стал для меня важнейшим вопросом на долгие годы. Свой вариант ответа на этот вопрос я смогла предложить лишь спустя годы, в 1996 году, в совместной статье с В. С. Меськовым «Логика в системе культуры»45.
В первой фразе этой статьи мы называем авторов ее центральных вопросов. Фраза звучит следующим образом:
Фактически у этой статьи есть еще два соавтора. Это наши учителя: Борис Семёнович Грязнов и Будимир Николаевич Пятницын. В 1977 году Борис Семёнович Грязнов сформулировал вопрос: «Каково место логики в системе культуры?» — и подарил его в качестве темы научно-исследовательской работы одному из нас. В то же время Будимир Николаевич Пятницын сформулировал похожий вопрос: «Что будет с культурой, если из нее убрать логику?» — и предложил другому из нас написать совместную работу на эту тему. В данной статье мы хотим поделиться нашим осмыслением ответов на эти вопросы46.
Именно Б. С. Грязнов познакомил меня с Н. В. Мотрошиловой. Это знакомство стало для меня важнейшей частью моей интеллектуальной биографии. Неля
43 Грязнов Б. С. Логика. Рациональность. Творчество. М., 1982.
44 Те, кто учился и работал в 1-м ГУМе (Первый гуманитарный корпус МГУ), хорошо помнят этот коридор.
45 Сорина Г. В., Месъков В. С. Логика в системе культуры И Вопросы философии. 1996. №2. С.93-103.
46 Там же. С. 93.


Г. В. СОРИНА
578 Васильевна никогда ничего не читала на моем курсе. Но я уходила со спецкурса по модальной логике, чтобы пойти на ее спецкурс по Гуссерлю. В те годы для меня очень важной была книга Н. В. Мотрошиловой «Принципы и противоречия феноменологической философии»47. В последующие годы важны были и другие книги Н. В. Мотрошиловой. Главное — ее книги всегда были нужны и в педагогической практике (в своем курсе по истории философии я всегда учитывала работы Нели Васильевны, рекомендовала их моим студентам), и в теоретической работе. Отношение к учителям. Здесь Н. В. Мотрошилова тоже однажды как бы задала для меня образец такого отношения. Она сказала мне, что является ученицей К. С. Бакрадзе, что гордится этим, что К. С. Бакрадзе, в свою очередь, был учеником Э. Гуссерля, что он, в свою очередь, тоже гордился этим. Думаю, что такая цепочка «учитель — ученик — ученик» — это очень важная линия развития культуры в любой области. Мои Учителя всегда говорили о своих Учителях. Когда я написала докторскую диссертацию «Логико-культурная доминанта. Философско-методологические проблемы» (1993) и Н. В. Мотрошилова дала свое согласие быть моим оппонентом, то всё в моем мире как бы остановилось в ожидании ее вердикта. Ее вывод был позитивным, что, в частности, для меня создало внутренние условия возможности защиты. Никогда не забуду одну фразу Нели Васильевны, которую она произнесла, когда отдавала мне подписанный и заверенный отзыв. Она сказала: «Раньше историю философии рассматривали без проблем психологизма. Но можно и так». «Можно» — для меня это было ключевое слово.
Однажды (это был 2004 год) Неля Васильевна пришла ко мне на семинар, который проходил просто в рамках учебного расписания по философии на психологическом факультете МГУ. Семинар был посвящен И. Канту и проводился в контексте Методологии экспертного анализа текста (МЭАТ). После окончания работы семинара она пригласила студентов в ИФ РАН и там наградила каждого из приглашенных студентов томом двуязычного Канта. Уже в 2005 году в книге «Форум молодых кантоведов» (по материалам Международного конгресса, посвященного 280-летию со дня рождения и 200-летию со дня смерти И. Канта) были опубликованы четыре статьи студентов филологического и психологического факультетов МГУ, которые работали со мной в контексте МЭАТ. Мои студенты в этом сборнике оказались единственными молодыми кантоведами, которые учились не на философском факультете.
Возвращаюсь к проблемам влияния Б. С. Грязнова на своих учеников. Б. С. Грязнов выдвинул поризматическую теорию развития науки48. В. Н. Брюшинкин, высоко оценивая ее эвристический потенциал, в дальнейшем в ряде своих работ развивал предложенный Б. С. Грязновым подход. Так, уже после ухода В. Н. Брюшинкина его калининградскими коллегами была издана написанная
Мотрошилова Н. В. Принципы и противоречия феноменологической философии. М.: Высшая школа, 1968.
Грязнов Б. С. Логика. Рациональность. Творчество.


Логика. Логики. Судьба
Владимиром Никифоровичем в соавторстве с его бывшей аспиранткой Ниной 579 Ходиковой монография «Теория поиска вывода. Происхождение и философские приложения»49, в которой проведена историко-логическая реконструкция происхождения теории поиска вывода из гильбертовской теории доказательств на основе поризматической модели происхождения теорий, предложенной Б. С. Грязновым, рассмотрены философские приложения теории поиска вывода, а в журнале «Вопросы философии» была опубликована статья, посвященная применению поризматической модели к исследованиям в области истории логики50.
Конечно, основное влияние на меня и моих друзей-коллег с кафедры логики оказали наши учителя логики и методологи. В то же время разные «ниточки влияния», как любила говорить Е. Д. Смирнова, на философском факультете проявлялись в разных ситуациях. Это могли быть совершенно неожиданные формы влияния представителей разных кафедр факультета. Более того«, такое влияние может проявиться и просто сегодня, что называется, «здесь и сейчас». Расскажу только об одном эпизоде, который чрезвычайно важен для моей современной научно-исследовательской деятельности. Сам же эпизод относится к третьему курсу, к семинарским занятиям по немецкой классической философии. В этом эпизоде, на мой взгляд, как бы сошлись разные «ниточки развития» времени, эпохи и личной интеллектуальной биографии. Семинары по Гегелю у нас вел молодой преподаватель кафедры ИЗФ Г. В. Березовский. Он только что защитил кандидатскую диссертацию на тему «Пьер Бейль: к характеристике мировоззрения и метода», был успешен и востребован. К нам на первую пару семинара он приходил на следующий день после семинаров в Высшей партийной школе (ВПШ). И, как бы не успев отдышаться от последней пары в ВПШ, достаточно долго и саркастически рассказывал о своих занятиях в этой школе. Потом мы переходили к обсуждению докладов. Так, мне Геннадий Васильевич дал доклад на тему «Проблема отчуждения в “Феноменологии духа” Гегеля». Эмоции третьекурсницы я даже не сумею описать. Но к этим эмоциям трепета, бесконечных сомнений по отношению к предложенной теме и возможности ее раскрыть добавлялись эмоции, связанные с тем, что в результате необходимости присутствия на семинаре в 9.00 (невозможно пропустить свой, хоть и совершенно неожиданный доклад) наша маленькая группа не сможет пойти в 8.00 в кинотеатр «Литва» на Мичуринском проспекте на фильм А. Тарковского «Зеркало». Это был фильм эпохи. Как известно, он вышел в прокат ограниченным тиражом, шел только в некоторых кинотеатрах и только в восемь утра51. В результате мы не попали в этот день на фильм, но, к счастью, сходили на другой день. Доклад я сделала в назначенный день. Весь
49 Брюшинкин В. Н., Ходикова Н. А. Теория поиска вывода. Происхождение и философские приложения. Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2012.
50 Брюшинкин В. Н. Поризматическая модель происхождения научных теорий и ее применение к исследованию истории логики И Вопросы философии. 2013. № 6. С. 41-45.
51 Потом, спустя годы В. В. Казютинский, который принимал меня в члены Дома ученых, поделился своими воспоминаниями о роли этого фильма в его жизни. Когда «Зеркало»


Г. В. СОРИНА
580 последующий семестр Г. В. Березовский ссылался на мой доклад как пример того, как надо делать доклады. Конечно, студентке это было приятно. Но главное в той теме для меня заключается в том, что я с тех пор не расставалась с проблемой отчуждения. Она была в моем дипломе, в обеих диссертациях. Сейчас я работаю над проектом, где эта тема является определяющей. Мой научно-исследовательский проект называется «Отчужденные формы научной коммуникации (философско-методологический анализ)»52.
Трудно в одной статье рассмотреть историю поколения, даже если в рамках поколения в качестве частного примера рассматривается только узкий круг друзей-логиков. Проблемы преподавания, которые мы обсуждали в аспирантские и последующие годы, остались для нас важными на всю последующую жизнь. В частности, я в контексте решения проблем преподавания разработала Методологию экспертного анализа текста (МЭАТ). Мое авторское право на эту методологию подтверждено патентом, авторским свидетельством. На эту тему я написала ряд статей и опубликовала два учебных пособия53.
В первом примечании к первому из этих пособий, изданному в 2016 году, я отмечала, что
...для меня как логика было важно заложить именно логические основания экспертной работы. Здесь, конечно, сказалось то, что метафорически можно назвать «методологической выучкой», которую формировала у студентов, аспирантов, специализирующихся по кафедре логики, Е. Д. Смирнова, профессор кафедры логики философского факультета. Именно благодаря ей формировался у нас, выпускников кафедры логики, логически ориентированный образ методологии исследовательской деятельности. Этот образ отнюдь не выстраивался в системе какой-то жесткой логической формализации, но предполагал умение работать с понятиями, вопросами, суждениями, умение делать выводы и выстраивать свою аргументацию. Все это и заложено в основание работы с аналитическими таблицами в рамках МЭАТ.
Так случилось, что последняя книга, которую читала Е. Д. Смирнова, было мое учебное пособие. Она успела его прочесть и позвонила мне, чтобы обсудить и поддержать. Конечно, я всегда буду очень благодарна Елене Дмитриевне и судьбе за этот звонок.
Думаю, что логико-аналитическое начало присутствует и в работах моих учеников — как аспирантов, которые приходили в философию из разных других предметных областей (среди моих аспирантов, успешно защитившихся, были
уже перестали показывать в Москве, он узнавал, где его показывают в Питере, и ехал туда на поезде, чтобы еще и еще раз посмотреть фильм А. Тарковского.
Исследование проблем отчужденных форм научных коммуникаций ведется при поддержке РФФИ, проект «Отчужденные формы научной коммуникации (философскометодологический анализ)», №20-011-00710 А.
Сорина Г. В. Экспертный анализ текста...; Сорина Г. В. Методология экспертного анализа текста (МЭАТ) в образовательном процессе. М., 2017. иКЬ: https://www.litres.ru/g-vsorina/metodologiya-ekspertnogo-analiza-teksta-meat-v-obrazovatelnom-processe/


581
специалисты, которые пришли в философию из истории, социологии, журналистики, связей с общественностью), так и дипломников, включая бакалавров и магистров. Линии учеников и учителей, где ты выступаешь как бы в качестве медиума, всегда пересекаются.
Невозможно в небольшой работе рассказать о логике и логиках, учителях и учениках, которые влияли друг на друга. В то же время, надеюсь, определенный набросок образа логики, логиков, судьбы, их объединившей, мне удалось представить.
Литература
Брюшинкин В. Н. Логика, мышление, информация. Л.: Изд-во ЛГУ, 1988.
Брюшинкин В. Н. В. А. Смирнов и логическое кантоведение в Калининграде // Логическое кантоведение — 4. Труды междунар. семинара. Калининград: Калининградский ун-т, 1998. С. 10-15.
Брюшинкин В. Н. Системная модель аргументации // Трансцендентальная антропология и логика. Труды междунар. семинара «Антропология с современной точки зрения» и VIII Кантовских чтений. Калининград: Калининградский ун-т, 2000. С. 133-155.
Брюшинкин В. Н. Обобщенная системная модель аргументации И Аргументация и интерпретация. Исследования по логике, аргументации и истории философии. Калининград: Изд-во РГУ им. И. Канта, 2005. С. 11-17.
Брюшинкин В. Н. Предисловие. Модели рассуждений — 1. Логика и аргументация. Сб. науч, статей / Под общ. ред. В. Н. Брюшинкина. Калининград, 2007. С. 7-8.
Брюшинкин В. Н. Аргументорика: исходная абстракция и методология // Модели рассуждений — 2. Аргументация и рациональность / Под общ. ред. В. Н. Брюшинкина. Калининград: Изд-во РГУ им. И. Канта, 2008. С. 7-19.
Брюшинкин В. Н. Поризматическая модель происхождения научных теорий и ее применение к исследованию истории логики // Вопросы философии. 2013. № 6. С. 41-45.
Брюшинкин В. Н., Ходикова Н. А. Теория поиска вывода. Происхождение и философские приложения. Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2012.
Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М.: Прогресс, 1988.
Грифцова И. Н. Заметки к программе построения неформальной логики И Научные труды Московского пед. гос. ун-та им. В. И. Ленина. Сер.: Социально-исторические науки. М.: Прометей, 1995.
Грифцова И. Н. О соотношении формальной и неформальной логики // Научные труды Московского пед. гос. ун-та им. В. И. Ленина. Сер.: Социально-исторические науки. М.: Прометей, 1997.
Грифцова И. Н. Логика как теоретическая и практическая дисциплина. К вопросу о соотношении формальной и неформальной логики. М.: Эдиториал УРСС, 1998.
Грифцова И. Н. Рассуждали в десятый раз (о 10-м Международном научно-исследовательском семинаре «Модели рассуждений») // Проблемы современного образования. 2016. №6. иКЬ: http://www.pmedu.ru
Грязнов Б. С. Логика. Рациональность. Творчество. М., 1982.
Логика. Логики. Судьба


Г. В. СОРИНА
582 Кант И. Сочинения: в 6 т. Т. 3. М.: Мысль, 1964.
Кассен Б. Эффект софистики. М.; СПб.: Университетская книга, 2000.
Лейбниц Г. В. Сочинения. Т. 3. М.: Мысль, 1984.
Маркин В. И. Владимир Александрович Смирнов: педагог и учитель И Владимир Александрович Смирнов. Сер.: Философия России второй половины XX века. М.: РОССПЭН, 2010. С. 225-238.
Мотрошилова Н. В. Принципы и противоречия феноменологической философии. М.: Высшая школа, 1968.
Романский И. Д. Ранняя греческая философия И Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989.
Сорина Г. В. Кантовские типы вопрошания и проблемы образования // Кантовский сборник. Калининград, 1991. С. 139-147.
Сорина Г. В. Логико-культурная доминанта. Очерки теории и истории психологизма и антипсихологизма в культуре. Монография (лауреат премии А. Ф. Лосева). М.: Прометей, 1993.
Сорина Г. В. Критическое мышление: история и современный статус // Вестник МГУ. Сер. 7: Философия. 2003. №6. С. 98-111.
Сорина Г. В. Принятие решений как интеллектуальная деятельность. М.: Канон +, 2009. Сорина Г. В, Методология логико-культурной доминанты: психологизм, антипсихологизм, субъект И Электронное научное издание «Альманах Пространство и Время». 2013. Т. 3. Вып. 2. URL: http://www.j-spacetime.com/actual%20content/tV/index. php Сорина Г. В. Экспертный анализ текста: методология и практика. Учеб. пос. М.: Изд. центр АНОО «ИЭТ», 2016.
Сорина Г. В. Методология экспертного анализа текста (МЭАТ) в образовательном процессе. М., 2017. URL: https://www.litres.ru/g-v-sorina/metodologiya-ekspertnogoanaliza-teksta-meat-v-obrazovatelnom-processe/
Сорина Г. В., Грифцова И. Н. Философские идеи Канта в контексте логики и педагогики И Иммануил Кант: наследие и проект. М.: Канон+, 2007. С. 451-469.
Сорина Г. В., Месъков В. С. Логика в системе культуры И Вопросы философии. 1996. №2. С. 93-103.
Стенограмма Всесоюзного совещания преподавателей логики высших учебных заведений 21-26 июня 1948 года. [Рукопись].
Kusch М. The Sociology of Philosophical Knowledge: A Case Study and a Defense 11 The Sociology of Philosophical Knowledge I Ed. by M. Kusch. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 2000.
Notturno M. The basic confusion of psychologism 11 Логическое кантоведение — 4. Калининград, 1988. С. 100-118.
Sorina G. Logic and Law in Russian and Western Culture H Twentieth Word Congress of Philosophy. Boston, 1998.


Сергей Анатольевич НИКОЛЬСКИЙ — доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник, заведующий сектором философии культуры Института философии РАН
Появилась возможность узнать, как на самом деле устроена жизнь...
(О себе как части поколения, жившего в середине 80-х — середине 90-х годов прошлого века)
Прекрасный и многообразий мир Института философии Академии наук СССР, а затем — РАН, каким он был в середине 80-х — середине 90-х годов прошлого века, показан глазами аспиранта, а затем научного сотрудника. Поступив в аспирантуру сектора критики современной буржуазной философии стран Запада, автор сочетал учебу и подготовку кандидатской диссертации в нем с заинтересованной работой в секторе философских вопросов биологии, поскольку занимался темой биологических основ поведения человека на примере философии американского натурализма. Автор учился, сотрудничал и дружил с Р. С. Карпинской, Т. А. Кузьминой, Н. С. Юлиной, В. М. Межуевым, Г. С. Батищевым, А. И. Алешиным, Э. Ю. Соловьевым. В дальнейшем работа над диссертацией расширилась, распространившись на тему отношений человека и природы, в том числе в практической аграрной деятельности советского человека. В этом, в соответствии с духом времени, существенную роль сыграли центральные партийные органы и инициатива народного академика Т. С. Мальцева. Работа с экономистами — Е. Ф. Сабуровым, А. В. Чернявским и другими, с аграрными историками и экологами — В. П. Даниловым, Т. Шаниным, В. И. Кирюшиным привела к тому, что автор в 1994 году в качестве министра был приглашен в правительство Автономной Республики Крым (Украина), работая


С. А. НИКОЛЬСКИЙ
584 в котором имел возможность подробно ознакомиться с состоянием и перспективами развития аграрно-промышленного комплекса полуострова. На этой основе им была подготовлена для Крыма программа аграрных реформ, к сожалению, из-за кризиса президентской власти и последовавшей отставки «московского правительства» не состоявшаяся. О том, как это видится в четвертьвековом временном интервале, притом что многих друзей и коллег уже нет в живых, настоящий текст.
Ключевые слова: человек, общество, природа, биология, история, культура, аграрная сфера, практика.
Настоящий текст — не мемуары, не эссе. И поскольку ничего подобного ранее я не делал и в ближайшем будущем более делать не намерен, то и серьезно прорабатывать жанровые особенности не стану. Пусть это будут памятные заметки, не более того. Возможно, они будут любопытны молодым людям, чей взгляд на мир еще не приобрел свойства застывшего бетона. Со сверстниками и старшими современниками я их не обсуждаю: у каждого из них свое восприятие мира, свои надежды, своя правда. А пытаться понуждать принять мою позицию — дело затратное и пустое.
Заметки будут состоять из двух отдельных сюжетов, как и по мере того они располагаются во времени и всплывают в памяти. Круги на воде. Итак...
* * *
В круге первом...
Он возник через несколько лет после того, как после аспирантуры и защиты кандидатской я был принят в Институт философии АН СССР в сектор философских вопросов биологии. Заведующей была моя фактическая научная руководительница кандидатской диссертации Регина Семёновна Карпинская. (Земля ей пухом). Ее стиль работы — привлечение к диалогу широкого круга ученыхбиологов (в том числе известных — Н. Воронцова, А. Яблокова, Ю. Шрейдера) — надолго стал и моим стилем тоже. Мы занимались тем, что именовалось биологией человека, и тема моей кандидатской была посвящена философии американского натурализма, а также возникшей в то время в США социобиологии.
Институт в моем восприятии был тем местом, входя в которое я задерживал дыхание на вдохе, и как оно потом восстанавливалось, не контролировал. Вообще, мой выбор и мечта заниматься философией были подготовлены и, что важнее, оплачены отказом от других, Богом данных и лично значимых жизненных событий. Ведь СССР в определенных отношениях продолжал оставаться формой закрепощения человека, в том числе — прикрепления его к месту жительства. Пословица «где родился, там и пригодился» действовала беспощадно и буквально. Это сегодня человек сделался более свободным — житель региона может приехать в столицу, снять жилье и поступить на работу. В советское время это было


585
невозможно. Свободно можно было сменить место жительства, лишь завербовавшись куда-нибудь в зону освоения новых территорий, например на стройку, или поступив, к примеру, после армии на работу в милицию. К этому часто прибегали жители сел. Но мотив — заниматься философией — в этой системе не существовал. Но вернусь ко времени реализации мечты.
В здании все еще было несколько учреждений — Институт экономики, журнал «Вопросы философии», «Палестинское общество». Философы жили на последнем, пятом этаже. По коридорам ходили люди с крайне разнообразными лицами. Они не были такими, как усредненные лица пассажиров метро. Все обладали своими повадками, и, как мне казалось, никто не подстраивался под другого. Некоторые, как, например, Вадим Михайлович Межуев, этим бравировали и любую тему старались свести к обсуждению именно его лица — его позиции, за которой на первом плане стояло собственное Я при полном отсутствии интереса к собеседнику. «Меня знают? Обо мне говорят?» — это то, что вполне искренне я часто слышал от него позднее, когда мы стали товарищами.
Последнему сопутствовало и то, что его жена, Наташа, была лучшей подругой Тамары Кузьминой, вдовы погибшего большого этика Олега Григорьевича Дробницкого. С Тамарой мы подружились всерьез и настолько, что своего сына Митю она отпускала со мной отдыхать к моим друзьям в Одессу. Из Одессы я звонил и сообщал, что Митька отказывается вставать ежедневно в 6 утра, чтобы идти на море. Но зато ел он за троих, тем более что еврейская мама Рима не только превосходно готовила, но и не разрешала вставать из-за стола, пока всё не будет съедено. На вопрос «Какого черта я тогда все это делала?» — ответа у меня не было. Сама мама Рима — мать моего детского друга Миши Фрейдлина — работала на двух ставках в парикмахерской, спала по 5 часов и готовила на семью и многочисленных друзей сына.
Тамара работала в секторе «Критики современной буржуазной философии» — единственном месте, где можно было всерьез заниматься западной философией. И поскольку моим номинальным руководителем была сотрудница этого сектора, то я пребывал там на законных основаниях. Руководил сектором интеллигентнейший Борис Тигранович Григорян, никогда не повышавший голоса и не менявший доброжелательного тона. Вообще интеллигентность в секторе выходила на необъяснимые уровни. Так, однажды в нем выступала польская ученая дама, которая, перечисляя дамский состав участников какой-то посиделки, сообщила, что среди прочих там были и б..ди. Сидевшая в конце комнаты Гаяне Михайловна Тавризян, специалист по французской философии, недослышала и обратилась к своей соседке — Азе Борисовне Зыковой, специалисту по испанской философии: «Азочка, дама только что в отношении женщин произнесла одно слово. Я недослышала, как она их назвала». Интеллигентная Зыкова ответила: «Гаяне, дорогая, ну, это слово, которое обозначает дам определенного поведения, которое начинается на букву “б”». Тавризян минуту подумала, а потом спросила: «А на какую оканчивается?»
Появилась возможность узнать, как на самом деле устроена жизнь. .


С. А. НИКОЛЬСКИЙ
586 Конечно, не стоит думать, что весь сектор и впрямь состоял из «дам-одуванчиков», ничего не знающих о жизни. Жизнь они знали отлично. Но умели вести себя так, как будто все злое и низкое существует где-то отдельно, и не пускали его в свой круг. Часто это к тому же сопровождалось откровенной самоиронией.
К примеру, позднее, проводя последний под эгидой ЮНЕСКО Международный день философии в Москве, я оказался в зале Дома ученых в кресле рядом с Ниной Степановной Юлиной, в то время уже достаточно пожилой и переживавшей не лучшие семейные времена после смерти мужа. В свое время она тоже была в секторе Григоряна. За кафедрой делал доклад Юрген Хабермас, и Юлина, несколько сомлев от его монотонного голоса, шепнула мне: «Сережа, я сейчас посплю, а потом буду выглядеть хорошо и ты подведешь меня к Хабермасу. Я за него замуж пойду».
Ироничное приятие жизни сопровождалось свободой, причем от рангов это не зависело. Когда к нам из аппарата ЦК КПСС (!) пришел директорствовать Георгий Лукич Смирнов, он с удивлением обнаружил, что все, включая лаборантов, в полной мере используют библиотечные дни, присутствуя на рабочих местах (столы в спину друг другу, поскольку, как говорил, институт располагался на одном этаже) только с 15 до 18 дважды в неделю. Как-то, зачем-то оказавшись в институте утром, я наблюдал картину: по пустому и полутемному коридору идет, заложив руки за спину, Георгий Лукич. Он поочередно подходит к каждой из секторских дверей, смотрит на табличку (у него, кажется, видел только один глаз), трогает ручку запертой двери и отходит. Следствием было распоряжение (недолго, правда, просуществовавшее), обязывавшее лаборантов ходить ежедневно и при этом расписываться в специальном журнале в отделе кадров. Георгий Лукич решил исполнение нововведения проверить. (Далее — из секторского фольклора.) Георгий Лукич открывает дверь в сектор Григоряна и видит: на длинном столе для заседаний, свесив ноги в сторону двери, лежит лаборантка Аня. На звук она поднимается, садится, некоторое время смотрит на директора и певучим голосом сообщает: «Никого нет». После чего снова ложится.
* * *
В аспирантские годы у меня не было друзей среди аспирантов. Наверное, потому, что аспирантура была заочной. Впрочем, и среди них устойчивых привязанностей я не наблюдал. Хорошими товарищами были Галя Горохова, специалист по китайской философии, впоследствии, как слышал, ушедшая в православие, и Володя Филатов, сегодня известный философ, профессор РГГУ.
Моим настоящим институтским другом, во многом повлиявшим на мое профессиональное становление, стал вначале кандидат, а потом доктор философии Альберт Иванович Алешин. Поменяв прекрасную трехкомнатную квартиру в центре Горького (Нижнего Новгорода) на однушку у подмосковной станции в Щелкове, они с женой и дочкой перебрались в Москву. Дочка Наташа поступила на философский факультет в МГУ, а Алик вначале преподавал, а потом все же


Появилась возможность узнать, как на самом деле устроена жизнь. .
стал работать в секторе Карпинской, в котором после защиты осел и я. Скрытый 587 диссидент и знаток-книгочей, Алешин стал моим настоящим старшим другом, с которым мы вместе радовались появлению в конце 80-х текстов Андрея Платонова. Вот пример одного из шедевров, который вызвал наш общий восторг:
В Москве он явился в Кремль и постучал рукой в какую-то дверь. Ему открыл красноармеец и спросил: «Что надо?»
— О Ленине тоскую, — отвечал Упоев, — хочу свою политику рассказать. Постепенно Упоева допустили к Владимиру Ильичу.
Маленький человек сидел за столом, выставив вперед большую голову, похожую на смертоносное ядро для буржуазии.
— Чего, товарищ? — спросил Ленин. — Говорите мне, как умеете, я буду вас слушать и делать другое дело — я так могу.
Упоев, увидев Ленина, заскрипел зубами от радости и, не сдержавшись, закапал слезами вниз. Он готов был размолоть себя под жерновом, лишь бы этот небольшой человек, думающий две мысли враз, сидел за своим столом и чертил для вечности, для всех безрадостных и погибающих свои скрижали на бумаге.
— Владимир Ильич, товарищ Ленин, — обратился Упоев, стараясь быть мужественным и железным, а не оловянным. — Дозволь мне совершить коммунизм в своей местности! Ведь зажиточный гад опять хочет бушевать, а по дорогам снова объявились люди, которые не только что имущества, а и пачпорта не имеют! Дозволь мне опереться на пешеходные нищие массы!..
Ленин поднял свое лицо на Упоева, и здесь между двумя людьми произошло собеседование, оставшееся навсегда в классовой тайне, ибо Упоев договаривал только до этого места, а дальше плакал и стонал от тоски по скончавшемуся.
— Поезжай в деревню, — произнес Владимир Ильич на прощанье, — мы тебя снарядим — дадим одежду и пищу на дорогу, а ты объединяй бедноту и пиши мне письма: как у тебя выходит.
— Ладно, Владимир Ильич, через неделю все бедные и средние будут чтить тебя и коммунизм!
— Живи, товарищ, — сказал Ленин еще один раз. — Будем тратить свою жизнь для счастья работающих и погибающих: ведь целые десятки и сотни миллионов умерли напрасно!
(Андрей Платонов. Впрок)
К сожалению, Альберт Иванович Алешин умер несколько лет назад от тромба в сердечном сосуде, и из прежних старших моих друзей со мной по-прежнему Эрих Юрьевич Соловьев и более близкие мне по возрасту Владимир Натанович Порус и Светлана Сергеевна Неретина. Конечно, в институте есть еще старшие коллеги, чье отношение для меня важно. Это Салам Керимович Гусейнов, с которым мы подружились в бытность его директором института, когда я был его заместителем. Это также принимавший меня в аспирантуру Владислав Александрович Лекторский, а также Мариэтта Тиграновна Степанянц. Но я, не преуменьшая их значимости, все же назвал бы их добрыми товарищами.
Если говорить о том, какие художественные произведения того времени оказали на меня особо сильное влияние, то назову следующие. Это проза Андрея Платонова, ранний Михаил Шолохов («Тихий Дон» и «Донские рассказы»), вся


С. А. НИКОЛЬСКИЙ
588 проза Варлама Шаламова и Виктора Астафьева. (Собственно, эти трое, на мой взгляд, могут считаться величайшими отечественными писателями XX века.) Также — военная проза В. Быкова, В. Гроссмана, В. Кондратьева, К. Воробьева, деревенская проза В. Распутина и Ф. Абрамова. Без них моя жизнь была бы много беднее. И конечно, кинематограф (Алексей Герман, Лариса Шепитько, Сергей Бондарчук, Василий Шукшин, Андрей Тарковский, Георгий Данелия, Анджей Вайда, Марлен Хуциев) и театр того времени — Анатолий Эфрос, Георгий Товстоногов, Юрий Любимов.
* * *
Несколько слов о так называемой проблеме «философских поколений». Думаю, что их существование связано прежде всего с наличным самосознанием исследователей, по каким-то причинам желающих сознавать себя в такого рода контексте. У меня такого самосознания нет. Более того. Я думаю, что объективно мы внутри философского сообщества можем фиксировать такое деление лишь при наличии большого общественного события или процесса, который затрагивает многих ученых и уже этим провоцирует их определенную сходную реакцию на него. И такая реакция может быть метафорически названа самосознанием «философского поколения». Так, событием второй половины 50-х годов прошлого века был XX съезд КПСС, развенчавший «культ личности» Сталина. К тому же для его оценки именно определенным, а не разрозненным философским сообществом было наличие в таковом центрального ядра с общей судьбой — философов-фронтовиков. Думаю, без них «поколение» бы не сложилось. При этом не важно, что XX съезд был всего лишь малой и неадекватной попыткой пробиться к глобальному феномену «советского». Попыткой ограниченной, предполагающей на том этапе всего лишь замену главной фигуры времени — Сталина, о котором многое было справедливо сказано как о «злодее», фигурой Ленина, и точнее, Ленина не времен «военного коммунизма», когда он мало чем уступал «зрелому Сталину», а Ленина «позднего», когда он весной 1921 года все же согласился на поворот к НЭПу. Сами они, как мне представляется, формулировали это так: нужно вернуться к раннему Марксу и позднему Ленину. Наследниками XX съезда ленинский «поворот» подавался как его мудрость, хотя на самом деле, на мой взгляд, это был шаг вынужденный, на который политик шел, опасаясь потерять власть под давлением непрекращающихся крестьянских восстаний. (Кстати, первым эту опасность почувствовал Троцкий, предложивший НЭП весной 1920 года, то есть годом раньше. Но тогда Ленин на это не пошел, еще веря в силу большевистского строя и успешно топя в крови сопротивляющуюся деревню.) Более подробно этот исторический момент был мной исследован в книге «Власть и земля. Хроника утверждения бюрократии в деревне после Октября»1. Книжка была результатом
Власть и земля. Хроника утверждения бюрократии в деревне после Октября. М.: Агропромиздат, 1990.


589
работы в «спецхране» Ленинки. Примечательно, что один из наиболее знающих специалистов в этой области — профессор Виктор Петрович Данилов, с которым мы были товарищами, отметил мою работу как наиболее обоснованное в то время высказывание по этому сюжету.
Завершая тему «философских поколений», скажу. В силу того, что после события «десталинизации» в стране не было соразмерного общественного явления, то и о «философских поколениях» других времен речь, насколько могу судить, не возникает.
Конечно, сильным общественным событием было развенчание гегемонистской роли КПСС в жизни общества, равно как и последующий распад СССР. Однако в силу того, что процессы эти не получили в общественном сознании явного консенсуса, то и реакции в форме целостности — в частности, «философского поколения» — на них не последовало. Примеров того, что представители последующих поколений философов не были солидарны по поводу распада КПСС и СССР и не могли образовать нечто похожее на «философское поколение» как отклика на XX съезд и пересмотр отношения к марксизму и ленинизму, можно привести много. Назову только один — показательную реакцию знающего специалиста, достойного человека и профессионала — Валентина Ивановича Толстых, недавно ушедшего. Свое самосознание он выразил, в частности, во многом автобиографической книгой под названием «Мы были». И главное, с говорящим подзаголовком: «Советский человек как он есть». На мой взгляд, в понятие «советский человек» Валентин Иванович вложил только то личное и, несомненно, позитивное, что советскому человеку и в самом деле было свойственно. Однако он ничего не сказал о том безобразном и даже ужасном, что тоже в советском человеке, к сожалению, было. И конечно, я об этом знаю, равно как и знаю многих философов из поколения Толстых, для которых определение «советский» звучит не так однозначно и даже скорее негативно.
Не думаю, что в означенное время середины 80-х — середины 90-х годов у многих исследователей появились какие-то особые проблемы для исследования, которых не было раньше. Наверное, в основном все продолжали заниматься тем же самым, но теперь делать это стало свободнее. Осмысление происходящих общественных сдвигов еще не начиналось, поскольку сами сдвиги едва наметились.
Параллельно с жизнью в институте я старался вникнуть в исследования интересовавших меня ученых — в МГУ на Ленинских горах слушал, на мой взгляд, революционный спецкурс по Гуссерлю Нели Васильевны Мотрошиловой, а в МФТИ (физтехе) в Долгопрудном — лекции Генриха Степановича Батищева о деятельностном подходе у Маркса. Генрих Степанович настолько высоко ценил свои мысли и авторство, что категорически запрещал что-либо записывать.
Также я сделал попытку посетить семинар Георгия Петровича Щедровицкого, но сразу же должен был от этой затеи отказаться. Георгий Петрович, выяснив, что я из Иинститута философии, не стесняясь в выражениях стал тут же на семинаре, мягко говоря, распекать его работников, а заодно и меня, потому как я в нем
Появилась возможность узнать, как на самом деле устроена жизнь. .


С. А. НИКОЛЬСКИЙ
590 работал. Загадка такого способа общения так и осталась для меня неразрешимой. Однако, прочитав недавно его книгу «Я всегда был идеалистом», ответ, который не слишком понравился бы автору, я все же нашел.
Слушал я и публичные лекции Александра Александровича Зиновьева, который поразил меня способностью подавать себя как единственный и исключительный центр понимания и толкования советского мироздания, вокруг которого, как вокруг солнца, вращалось все. Платой за эту систему миропорядка стали многочисленные книги Александра Александровича, в которых «все» с неизбежностью сопрягается с «обо всем», то есть со скольжением по верхам. Но все же иногда, надо отдать должное, представленным занимательно. Впрочем, о мертвых...
Большое эмоциональное воздействие на меня оказывала театральная и кинематографическая Москва. Это было то, что, за исключением Ленинграда, почти полностью отсутствовало в советской и, позднее, в российской провинции. Театры на Малой Бронной с постановками А. Эфроса, на Таганке, со спектаклями Ю. Любимова, гастроли Ленинградского Большого драматического театра Г. Товстоногова, «Иллюзион» и московские кинофестивали — если и не слишком развивали концептуальное мышление, то развивали безошибочный эмоциональный камертон на правду и ложь.
Любовь к кино у меня была давно, еще со времен школьной учебы в Луганске. У меня были прекрасные учителя — Нонна Николаевна по русской литературе и Борис Натанович Порус по физике. (Кстати, Борис Натанович как-то на уроке говорил о своем брате — Владимире Натановиче, сотруднике Института философии. И потом, через несколько десятков лет, мы с Володей стали друзьями, а Борис Натанович год назад умер у своего сына в Подмосковье.) В одном классе со мной учился ныне известный киновед, а по должности — главный киновед Госфильмофонда России — кандидат искусствоведения Женя Марголит. С ним мы разбирались в «Затмении» Антониони, смотрели фильмы итальянского неореализма, польские фильмы — «Пепел и алмаз» со Збигневом Цыбульским и «Пепел» с Даниэлем Ольбрыхским.
По итогам кандидатской мы в соавторстве с Р. С. Карпинской опубликовали в 1981 году в «Науке» мою первую монографию «Социобиология. Критический анализ». Но тут на нас «свалился» народный академик агроном-сибиряк Терентий Мальцев, и жизнь взяла новый курс.
Терентию Семёновичу в то время было более восьмидесяти, и он, усвоив верное понимание, что если в СССР что-то и делается, то лишь с санкции начальства, будучи дважды Героем Социалистического Труда, зачастил по высоким кабинетам ЦК партии. Тогда, после смерти Брежнева, генеральные секретари долго не засиживались, и потому Мальцев на Старой площади, где располагался аппарат руководства КПСС, был гостем частым. Смысл его идеи был прост: всегда отстававшее от передовых стран сельское хозяйство страны нельзя «поднять» без марксистско-ленинской философии.


591
На первый взгляд было смешно. Но за первой мыслью стояла вторая, серьезная. И когда спустя десять лет на брифинге в Крыму у меня, тамошнего министра сельского хозяйства, одна местная звездная журналистка спросила: «Какая связь между философией и навозом?», я ответил: «Человек».
Вот и Мальцев чуял, что глубокая яма отечественного сельского хозяйства не столько от отставания в технологиях и сортах, сколько от несвободы и скованности ума и рук работника. (Сам он, говорят, еще в 1947 году ухитрился получить лично от Сталина бумагу, разрешающую ему сеять — убирать не по приказам из райкома-обкома, а по личному усмотрению.) Но допустить, что советский человек не свободен, а в его голове есть нечто не совпадающее с «верным и потому всесильным учением Маркса и Энгельса» в интерпретации Ленина, Сталина и, далее по списку, генеральных секретарей и решений съездов и пленумов ЦК КПСС, он, конечно, не мог. По незнанию прежде всего. А если б и знал, то, наверное, не допустил бы по инстинкту выживания.
Так вот, после очередного похода агронома в ЦК КПСС в Институт философии была «спущена» директива — идеи народного академика поддержать и оформить. И эта директива плавно легла на мою голову — м.н.с., к.ф.н.
Начинать, как я понимал, надо было с истории. Но в какое время и что именно в ней следовало искать в первую очередь, мне подсказали те, кто давно этой проблематикой занимался, а иногда и жил — историки-аграрники, аграрникиэкономисты, географы, почвоведы.
Когда я говорю «жил», то имею в виду специалистов, сидевших в архивах, либо работавших на земле, либо проводивших полевые исследования на почвах хозяйств. То есть это в любом случае были люди, имевшие дело с реальностью непосредственно^ потому что было очень много «интерпретаторов» — тех, кто брал в руки материалы, полученные учеными и специалистами «первого ряда», и далее вводил в научное знание свое интерпретированное видение реальности. А поскольку интерпретации обязаны были быть согласованы с идеологическими установками, то, например, не допуская изгнанного из реальности марксизмомленинизмом-сталинизмом понятия «собственность», работников села интерпретаторы именовали не хозяевами земли, а «хозяевами на земле».
Знание о реальности было искажено разного рода идеологическими пристрастиями, мировоззренческой зацикленностью, «правильным» или, как сегодня предпочитают говорить, «патриотичным», российским видением истории. В особенности в этой проблематике преуспевали «народолюбцы» — славянофилы и евразийцы, которых медом не корми, а дай поругать либералов и «зловредный» Запад. И в истории «защитников народа» в качестве столпов были не только незначительные современные, но и особо значимые фигуры. Как, например, православный националист Федор Михайлович Достоевский, постоянно кусавший либерала Ивана Сергеевича Тургенева за его описание России из французского далека «через подзорную трубу», что не мешало «патриоту» Федору Михайловичу регулярно у Ивана Сергеевича одалживаться после очередного рулеточного проигрыша.
Появилась возможность узнать, как на самом деле устроена жизнь. .


С. А. НИКОЛЬСКИЙ
592 Среди моих старших товарищей, а потом и друзей, открывших для меня виде¬
ние реальности такой, какой она была, были наш крупнейший историк-аграрник Виктор Петрович Данилов, специалист по доколхозной деревне и коллективизации; знаток сельского хозяйства — почвовед Дмитрий Николаевич Дурманов; аграрник-экономист Гелий Иванович Шмелев, все ныне покойные; а также здравствующий эколог и почвовед академик Валерий Иванович Кирюшин.
Отдельно нужно сказать о приехавшем из Манчестера в Москву социологе крестьянства Теодоре Шанине, с которым Данилов познакомил меня в конце 80-х. Теодор на свои деньги сразу собрал из москвичей и молодых ученых регионов группу, с которыми мы начали долговременное включенное исследование мировоззрения сельских жителей ряда областей и республик СССР. Одновременно он был увлечен идеей создания годичного вуза — российско-британского негосударственного университета для молодежи с высшим образованием, с 1995 года ставшего известным как Московская высшая школа социальных и экономических наук, а впоследствии именуемого «шанинкой». В первый год накануне вступительных экзаменов Теодор позвонил мне: «Сергей, мои московские друзья просят меня о содействии при зачислении в Школу их детей. По английским правилам я тут же должен исключить их из состава абитуриентов. Что делать?» Это тоже была советская реальность.
Виктор Петрович и Теодор ввели меня в мир аграрной истории и социологии, в крестьяноведение. К сожалению, в феврале нынешнего года, немного не дожив до 90 лет, Теодор умер. Виктор Петрович трагически погиб еще раньше.
Параллельно среди моих товарищей и знакомых было много публицистов, писавших о прошлой советской и современной деревне. Среди наиболее знаменитых были Юрий Дмитриевич Черниченко и Анатолий Иванович Стреляный. Юрий Дмитриевич был на творческом пике не только потому, что много писал о деревне, но и потому что был бессменным ведущим еженедельной единственной в то время, да и сегодня тоже, аграрной телевизионной передачи «Сельский час».
Анатолий Иванович запомнился мне не только как блестящий публицист, но и как автор документального фильма «Архангельский мужик» о крестьянине Сивкове. В перестроечное время этот персонаж олицетворял отечественное единоличное хозяйство, на которое Анатолий Иванович, как и Юрий Дмитриевич, возлагал большие надежды как на альтернативу неэффективным колхозам и совхозам. Убежденный либерал, Анатолий Иванович с 1995 года в течение почти двадцати пяти лет успешно вел на Радио «Свобода» в Австрии передачу «Ваши письма». А Юрий Дмитриевич на заре перестройки был избран председателем «Крестьянской партии», пребывал депутатом Верховного Совета СССР и членом Совета Федерации. Он умер в 2010 году. Анатолий Иванович, слава Богу, жив и, насколько могу судить по его интересным постам в Фейсбуке, сейчас живет в Полтавской области Украины.
Экономистом-аграрником, энтузиастом развития в СССР крестьянских (фермерских) хозяйств был работник ЦК партии Владимир Федорович Башмачников. От него, примерно на рубеже 90-х, я впервые услышал термин «приватизация».


Появилась возможность узнать, как на самом деле устроена жизнь. .
Он был первым президентом созданной Ассоциации крестьянских хозяйств 593 и кооперативов России (АККОР), которая поднялась на волне создания фермерских производств, но потом отошла в тень под давлением задавивших фермерство аграрных монополий.
Среди моих товарищей-друзей нужно назвать и тогдашнего сотрудника нашего института Юрия Мефодиевича Бородая. Так же как и я, он был увлечен аграрной проблематикой, но в первую очередь искал, находил и акцентировал марксистские основания для утверждения в этом способе хозяйствования приоритета труда индивидуального товаропроизводителя над коллективным.
Вместе с Бородаем, Башмачниковым и сотрудницей Института И. И. Мюрберг (в то время — Ирой Ершовой) в 1991 году в партийном издательстве «Политиздат» мы коллективно выпустили книгу «Пути аграрного возрождения». Впрочем, механизм насильственной деколлективизации в то время был уже на полную мощность запущен, и книга прошла незамеченной.
Но, наверное, первым шагом на этом научно-государственном направлении понимания советской аграрной реальности была организованная мной в 1986 году в Полтаве, под неизменным руководством Р. С. Карпинской, Первая Всесоюзная конференция философов, ученых-аграрников и руководителей колхозов-совхозов под названием «Мировоззрение и сельскохозяйственая практика». Именно Полтава была избрана местом проведения, потому что тогдашним первым секретарем областного комитета Компартии Украины — фактического областного хозяина, был известный аграрник, сторонник и пропагандист так называемой безотвальной системы земледелия Федор Трофимович Моргун. Вот на эту конференцию и приехали многие из названных ранее моих товарищей-друзей.
Проходила она в здании областного комитета партии при закрытых для прессы дверях, вход в которое был по двум видам внутренних пропусков. Как говорили ее участники, таких речей они не слышали с 17-го года. Я тогда начал готовить монографию «Власть и земля. Хроника утверждения бюрократии в деревне после Октября», которую уже упомянул ранее, и потому мой доклад был посвящен теме бюрократии.
В 1989 году продолжением полтавской конференции стала конференция по экологической проблематике в Одессе, а позднее еще одна — в 1990 году в Москве с участием тогдашнего президента ВАСХНИЛ (Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина) академика А. А. Никонова и Теодора Шанина и приглашенных с помощью Теодора ряда иностранных специалистов, занимающихся тематикой аграрного производства и сельскими сообществами. Называлась она «Перестройка аграрного производства в СССР: проблемы и перспективы». Само собой, накануне и после конференций были изданы книги, а на основе материалов моей монографии «Власть и земля» в 1991 году по предложению одного из тогдашних ведущих «истматчиков» института, Юрия Константиновича Плетникова, я защитил в Институте философии докторскую.


594
С. А. НИКОЛЬСКИЙ
В круге втором...
Еще одна встреча с реальностью случилась в начале 1994 года. В Автономной Республике Крым — тогда части Украины, на выборах президентом стал крымчанин, практик-юрист Юрий Александрович Мешков. Не желая иметь правительство, связанное с местными элитарно-криминальными сообществами, он обратился также к крымчанину по рождению, экономисту, а в это время москвичу Евгению Федоровичу Сабурову, бывшему в недавнем прошлом вице-премьером российского правительства Ивана Силаева, с предложением приехать и проводить реформы на полуострове. Мое знакомство с Евгением Федоровичем состоялось незадолго до того, но его положительного обо мне впечатления хватило, чтобы пригласить меня поехать с ним и его командой ранней весной 1994 года в Крым в составе экспертной группы.
В Крыму в течение недели тогдашний аграрный министр знакомил меня с сельскохозяйственными и перерабатывающими предприятиями. Было их более сотни, поскольку они решали задачу обеспечения всеми продуктами порядка 10 миллионов ежегодно отдыхающих во Всесоюзной здравнице с мая по октябрь. После ознакомительных поездок мне нужно было делать сообщение на заключительной встрече с президентом Крыма о реформе отрасли. Присутствующие, вероятно, ожидали, что я, по аналогии с тогдашним российским опытом деколлективизации, предложу нечто подобное.
В этой связи надо отметить, что, несмотря на, кажется, достаточно квалифицированный состав тогдашних российских ученых-аграрников, почти все они были увлечены идеей дробления неэффективных колхозов-совхозов на мелкие фермерские (крестьянские) предприятия, которые, возможно, начали бы кооперироваться на свободной основе. Но случиться это могло, естественно, далеко не сразу. А отсутствие инфраструктуры, опыта и готовности у самих реформируемых их не смущало.
В этой связи точно в дату годовщины начала сталинской коллективизации (Бог или сатана решили посмеяться), то есть спустя 62 года, но тоже 27 декабря 1991 года, Б. Н. Ельцин подписал указ о принудительном роспуске колхозов-совхозов в течение 12 месяцев начиная с 1 января 1992 года. При наличии у них задолженности перед государством им предписывалось продать имеющуюся технику и покрыть долги. То, что в условиях диспаритета цен (социалистическое государство в интересах народа назначало низкие закупочные цены на сельскохозяйственную продукцию) три четверти предприятий были должниками, а кроме того, что некому было продавать технику для покрытия долгов, радикал-реформаторов не волновало. Им мнилось, что крестьяне тут же из колхозов побегут и станут эффективными индивидуальными производителями, как их раскулаченные деды или ныне живущие в США фермеры.
В результате колхозы-совхозы в массе своей рухнули, лишившиеся работы крестьяне — кто мог подались на городские заработки или в «челноки» (так


595
назывались люди, закупавшие дешевый китайский ширпотреб и продававшие его в России). Процесс этот охватил более двадцати миллионов вчерашних работников и жителей деревни. Аграрное производство еще сильнее упало. А в стране, никем не замеченная, случилась социальная катастрофа.
Пойти по этому пути в Крыму я не хотел. Было очевидно, что естественный рынок мог сложиться неизвестно когда и только на развалинах и обнищании производителей. К тому же их «рыночное» мышление характеризовалось, например, таким представлением. Когда я им говорил, что вместо того, чтобы клянчить дотации в министерстве, им нужно обращаться в банки, они отвечали: «Кредит должен быть беспроцентным и безвозвратным».
Поэтому в разработанной программе реформ я сделал акцент не на собственности, а на долгосрочной аренде земли с правом ее банковского залога под кредиты, а также на номинальном оформлении прав собственности на средства производства через имущественные паи, которые могли свободно обращаться между работниками на первом этапе только в пределах хозяйства (производства). Я рассчитывал на постепенное эволюционное возникновение больших и малых собственников за счет перераспределения паев между ними. И на это ориентировал в первую очередь руководителей и специалистов хозяйств районов, в которые регулярно по субботам выезжал для личного знакомства, поскольку в остальные дни они приезжали ко мне.
Но реальность открылась не только с хозяйственной стороны. Активно заселенный русскими переселенцами после Отечественной войны Крым (в начале 90-х они составляли более 70 процентов населения) был нацелен на возврат в Россию. Преобладающее настроение было «Назад в СССР!». В то же время начавшие возвращаться после военной депортации крымские татары в своей наиболее агрессивной части были настроены на вытеснение русских с полуострова, что сразу же вылилось в произвольные захваты земель и конфликты. Часть украинцев, живших в основном в северных районах, были против русификации и за более тесное сближение с материковой Украиной. К этому нужно добавить и активность бандитских крымских группировок, постоянно пополняемых за счет контингента, мигрирующего на «морской отдых» и для новых захватов собственности. Реформа и приватизация земли должны были, по мнению этих этнических и «профессиональных» групп, идти по их сценариям. Вряд ли мирным. Мои попытки наладить хозяйственные контакты с крымскими татарами в самом начале были пресечены тогдашним руководством меджлиса. В то же время их старания «приручить» меня и навязать свою логику преобразований тоже оказались безрезультатными.
Тупиковый характер ситуации усугублялся еще и тем, что наше «московское» правительство было бельмом на глазу у киевской власти. Им, в частности, сильно не понравился мой проект аграрных реформ и начальные меры руководства, когда я за бездеятельность и хозяйственную бестолковость уволил шестерых руководителей, систематически не выполнявших планы рисоводческих совхозов.
Появилась возможность узнать, как на самом деле устроена жизнь. .


С. А. НИКОЛЬСКИЙ
596 (Вообще же, нужно было додуматься организовывать производство риса в дефицитном по воде Крыму!)
Кроме того, и руководство России в это время свято блюло позицию невмешательства в крымские дела. Наши проекты реформ, в том числе строительства крымского моста, возведенного Россией недавно, в то время никому не были нужны.
Таким образом, когда президент Мешков осознал невозможность реформ из-за их блокирования Верховным Советом Крыма, в котором означенные социальные группы в полной мере были представлены, он не нашел ничего лучшего, как сделать попытку по примеру России распустить Верховный Совет. Однако в России за этим решением стояли вооруженные силы, в то время как в Крыму все было под контролем и в руках Службы безопасности Украины. Роспуск Верховного Совета кончился тем, что в отставку было отправлено детище крымского президента — «московское» правительство, а забаррикадировавшийся в своем кабинете Мешков в конце концов через несколько месяцев был отравлен и тем самым извлечен. Таким образом, попытка независимости Республики Крым в 1994 году завершилась ничем, и полуостров вслед за материковой Украиной ступил на путь постепенной экономической деградации при все большем распространении криминала, усиливающихся националистических игр руководства крымских татар и возрастающем личном обогащении коррумпированного киевского и крымского чиновничества.
* * *
Конечно, время второй половины 80-х — первой половины 90-х годов было и временем, когда подлинная действительность открывалась через возвращение (публикацию) ранее неизвестных великих литературных текстов — художественной философии. Для чтения, коему мое поколение с упоением предавалось, стали доступны романы и повести Андрея Платоновича Платонова — «Чевенгур», «Котлован», «Ювенильное море», «Джан»; полный текст романа «Жизнь и судьба» Василия Семёновича Гроссмана; нашел в себе силы написать «Прокляты и убиты» Виктор Петрович Астафьев. Это были произведения из «первых рук» — современников, участников, страдальцев. Это также было непосредственное выражение времени, документы эпохи. И если вообще говорить об адекватном понимании времени и жизни в нем особого философского поколения, то нужно отдавать себе отчет, что без такого рода пластов художественного знания (художественной философии) вряд ли можно что-либо понять в действительности, осознать ее «как она есть», а внутри нее и самих себя. Но это предмет уже другого разговора.


Ирина Игоревна БЛАУБЕРГ —
доктор философских наук, ведущий научный сотрудник сектора истории современной западной философии Института философии РАН.
Главный редактор журнала «История философии»
История философии как выбор и путь
В статье описаны обстоятельства, повлиявшие на выбор автором философии в качестве профессии. Историко-философская специализация, избранная на философском факультете, определила всю дальнейшую деятельность автора в журналах «Вопросы философии» и «Путь», а позже — в Институте философии РАН. В статье показано, какую роль играли «Вопросы философии» в советский период, как строилась работа в журнале, какие перемены произошли к концу 1980-х гг. Автор рассказывает об этапах своей научной работы — исследования философии А. Бергсона и концепций его предшественников — представителей французского спиритуализма XIX в.
Ключевые слова: история философии, философский факультет МГУ, журнал «Вопросы философии», журнал «Путь», Институт философии РАН, концепция А. Бергсона.
Эта статья — не портрет поколения, а просто впечатления, воспоминания, субъективные заметки о тех формах бытования философии в нашей стране, которые сыграли большую роль в моей жизни. Выделю три плана, или ракурса: учебу на философском факультете МГУ, редакторскую работу в философских журналах («Вопросах философии» и «Пути») и, наконец, научную работу в Институте философии. Это, собственно, три главных этапа моей «философской жизни». Если относить мое поколение к «семидесятникам» в соответствии со временем получения высшего образования, то период, когда я училась на философском факультете, точно вписывается в эти временные рамки: поступила в 1971 г., окончила


И. И. БЛАУБЕРГ
598 аспирантуру в 1979 г. Я далеко не сразу решила поступать именно туда: в школе вначале мечтала быть геологом, потом учительницей, подумывала о филологическом факультете. В итоге победила семейная традиция: влияние родителей, связавших свою судьбу с философией, конечно, сказалось на моем решении. С конца 1960-х гг. наш дом стал одним из главных центров разработки системного подхода: Э. Г. Юдин, В. Н. Садовский и И. В. Блауберг, мой отец, получили там кооперативные квартиры и часто собирались вместе для работы. Постепенно системный анализ пробивал себе дорогу, хотя вначале «в верхах» был встречен в штыки: ведь существовал диалектико-материалистический метод, при чем тут еще какой-то системный? Теперь все это хорошо известно, описано в воспоминаниях самих участников тех событий. Конечно, все это обсуждалось и переживалось дома, чему я бывала свидетелем. В нашей квартире порой появлялись неизвестные мне люди: как потом выяснялось, это были А. П. Огурцов, М. К. Петров и другие коллеги и знакомые родителей. От мамы я много слышала о перипетиях преподавательской работы, о том, какие сложности возникали с преподаванием философии в техническом вузе. Так или иначе, философия незримо присутствовала в нашей жизни.
Но были и другие обстоятельства, которые способствовали моему выбору профессии. Так, в школе, когда я училась в 10-м классе, наш историк Георгий Львович Никоноров вел для нас факультативно кружок по изучению «Капитала» Маркса. Кажется, «Капитал» был его любимой книгой. Мне сразу понравился этот процесс. Содержание занятий оказалось гораздо шире заявленного названия: например, вечерами в классе, после обсуждения «Капитала», речь вдруг заходила о Солженицыне. Тогда я впервые услышала названия некоторых его книг. Георгий Львович по договоренности с руководством Театра на Таганке (он был знаком с Ю. Любимовым) организовывал туда культпоходы, с тем условием, чтобы мы после просмотра писали свои отзывы о спектаклях. Довольно много мы тогда посмотрели, а ведь это был 1970 год, попасть на Таганку было очень сложно. Сильное впечатление произвел на меня, помимо прочих, спектакль «Что делать?». Чернышевский предстал там совершенно по-новому: это было настолько живо и интересно, что я ловила себя на желании оказаться не в зале, а на сцене, быть не внешним наблюдателем, а участником действия.
Теперь я иногда думаю, что в 17 лет поступать на философский рановато. Здесь действительно нужен какой-то жизненный опыт — ведь именно из него вырастают вопросы, которые становится необходимым обдумать, прояснить для себя. На нашем курсе учились студенты, старше меня лет на 10, чей выбор был, очевидно, более осознанным, чем у меня. Но время показало, что я все же не ошиблась: ни разу в жизни потом не пожалела, что пришла именно на философский факультет. Там нам давали полноценное образование: помимо собственно философских дисциплин, мы изучали основы высшей математики, всеобщую историю, психологию, историю искусств. Лекции по всеобщей истории создавали необходимую «канву», на которую потом накладывались сведения о соответствующих эпохах


599
философской мысли. На третьем курсе, когда началась специализация, я выбрала кафедру истории зарубежной философии. Она считалась тогда одной из лучших, а на мой взгляд, была лучшей на факультете. Сейчас я понимаю, насколько важно было то, что мы изучали историю философии последовательно, от предфилософии и философии Античности до концепций XX столетия. Позже, когда я узнала, что на Западе студенты выбирают себе интересующие их курсы, причем они могут быть не особенно связаны между собой, меня это очень удивило. В нашей памяти выстраивался и закреплялся весь многовековой процесс движения философской мысли. И общие знания о нем остались на всю жизнь, пусть что-то со временем уже и забылось. Такой способ преподавания создавал прочную основу, на которой могли размещаться потом специальные знания, связанные уже с самостоятельной научной работой. Мне, кстати, рассказывали, что сравнительно недавно бывали случаи, когда на философский факультет приезжали учиться иностранцы — специально для того, чтобы пройти историко-философский курс целиком. Эта особенность нашего образования помогала, думаю, нашим известным историкам философии писать обобщающие книги, посвященные проблеме, проходящей через века (приведу в качестве примера книгу П. П. Гайденко «Время. Длительность. Вечность», 2006). Жаль только, что в тот период, когда я училась, мы не изучали древние языки. Можно было освоить, например, санскрит, что с успехом сделали некоторые из моих сокурсников, но древнегреческий и латынь не входили в программу. Этот пробел я так никогда и не восполнила, хотя давно поняла, как такое знание важно для историка философии.
В нашем историко-философском образовании делался акцент на работу с источниками. Кафедра уделяла этому особое внимание. Мы сидели в библиотеке, писали конспекты, потом на семинарах обсуждали все прочитанное. Здесь, в отличие, скажем, от поколения «пятидесятников», в том числе моих родителей, нам повезло. С 1963 г. издавалась серия «Философское наследие», и к 1970-м г. мы получили возможность читать в переводе Платона, Бэкона, Канта, Гегеля... Использовали и издания прежних лет — учебная программа была довольно насыщенной. В нашей библиотеке гуманитарного корпуса на Ленинских горах были доступны и дореволюционные издания, например книги Ницше и Фрейда, первый том «Логических исследований» Гуссерля и др. Опора на первоисточники — один из главных принципов, который запомнился на всю жизнь. Из учебников читали, конечно, знаменитую трехтомную «Историю философии» («Серую лошадь»); вызывали интерес и регулярно публиковавшиеся тогда монографии из серии «Мыслители прошлого». В начале 1970-х гг. вышло объемное учебное пособие «Современная буржуазная философия». Разумеется, время с его идеологическими ограничениями оставило на нем свою печать, как и на многих других изданиях, особенно посвященных философским учениям XX в. Но в этой книге были главы, которые я и сейчас вспоминаю с удовольствием: они были так четко написаны и логически выстроены, что очень подходили для подготовки студентов. С большим интересом читали мы и коллективные труды по исследованию зарубежной
История философии как выбор и путь


И. И. БЛАУБЕРГ
600 мысли XX столетия, подготовленные в Институте философии, такие как «Совре¬
менный экзистенциализм», «Проблема человека в современной философии» и др. Запомнились и спецкурсы, которые вели в нашей группе В. И. Гараджа (по неотомизму), Б. С. Грязнов (по философии науки), Т. А. Кузьмина (по проблеме субъекта в западной философии). Преподавателей нашей кафедры всегда буду помнить всех, большинство из них — с благодарностью. Кафедра и сейчас сохраняет, насколько могу судить, тот дух интеллигентности и доброжелательности, который мы чувствовали и ценили. На втором курсе мы познакомились с человеком, которого можно назвать легендой философского факультета, — Василием Васильевичем Соколовым. Я слышала о нем от родителей, у них он тоже преподавал, и после нас успел поведать об античной философии многим поколениям студентов. До сих пор у меня хранятся конспекты его лекций. Нам он был особенно близок, ведь в одной группе с нами учился его сын — Алексей (теперь он тоже преподает на философском факультете). Из работ наших преподавателей мне вспоминается прежде всего книга Геннадия Георгиевича Майорова «Теоретическая философия Готфрида В. Лейбница» (1973). Я прочла ее, кажется, на одном дыхании: прежде не встречала так написанных книг.
Г. Г. Майорову я признательна и за то, что благодаря его посредничеству Валентин Фердинандович Асмус прочел нам спецкурс о Канте. Наша группа несколько раз ездила в Переделкино, чтобы его послушать. Это тоже было впечатлением, оставшимся в душе на всю жизнь. Не буду повторяться, я уже писала об этом в сборнике, посвященном В. Ф. Асмусу1. Но эта история имела продолжение: 30 лет потом, после кончины Валентина Фердинандовича, мы, несколько человек из нашей группы, ездили в Переделкино к его вдове, Ариадне Борисовне, продолжаем ездить и теперь, уже к их дочери. Этой традиции мы остались верны.
Куратором нашей группы была тогда Галина Яковлевна Стрельцова, с ней мы довольно много общались. Единственная женщина-преподаватель на нашей кафедре, она была уже автором книги о Сартре и начинала изучать философию Паскаля, которая стала позже главной темой ее исследований. Разработка ею в историко-философском ключе «метафизики сердца», стремление посмотреть на философские концепции с экзистенциально-антропологической точки зрения всегда привлекали меня. Но в те годы идеи Паскаля, как оказалось, еще были опасной темой, его порой могли назвать (и называли) «реакционным» философом, и на этой почве возникали разногласия (вспоминаю более позднее, уже из аспирантских времен, заседание кафедры, где по этому поводу развернулась настоящая дискуссия).
Как и мои родители, я никогда не относилась к «внутренней оппозиции». Тогдашнюю идеологическую ситуацию в стране многие из нас, и я в том числе, воспринимали как данность, стремясь найти — в этих условиях — возможности для
См.: Блауберг И. И. Последний спецкурс В. Ф. Асмуса И Валентин Фердинандович Асмус. М.: РОССПЭН, 2010. С. 203-206.


601
собственной работы. Конечно, в сознании это оставляло след, что сказывалось на отношении к теме собственных философских занятий, особенно когда речь шла о современной «буржуазной» философии: необходимо было соблюдать принятые «ритуалы» в написании курсовых и дипломных работ. При этом к власти не было никакого пиетета, в своем кругу без всякой опаски рассказывались «политические» анекдоты. Я особо не задумывалась о скрытых течениях на нашем факультете, но они подчас давали себя знать. Так, однажды с подготовкой стенной газеты нашего курса, в чем я тоже принимала участие, случилась история, похожая на ту, которую я гораздо позже прочла в «Детях Арбата» А. Рыбакова. Кто-то из соответствующих лиц слишком внимательно и предвзято прочел нашу газету и сделал надлежащие выводы, не имевшие, правда, никакого отношения к реальности. Началось разбирательство, и для некоторых наших товарищей это создало неожиданные сложности в дальнейшей их судьбе.
Поскольку существование наше отнюдь не сводилось к учебе, стоит упомянуть об иных его сторонах. На третьем-четвертом курсах сложился определенный круг общения, в который входили и мои «одногруппники», и студенты из других групп. Мы жили своей студенческой жизнью, отмечали праздники, дни рождения, сдачу экзаменов, собирались порой просто так, пели песни. Нельзя не вспомнить и привычные для тогдашних поколений студентов поездки на сельхозработы («на картошку»), и опыт работы в стройотрядах. Много путешествовали: кроме обычных ближних, подмосковных походов, запомнились еще поездки в Углич, Вологду, Таллин, Львов. (Тогда, кстати, существовала возможность посетить и социалистические страны в рамках т.н. производственно-ознакомительной практики. Так в 1974 г. я впервые побывала в Польше.) До сих пор мы общаемся. Некоторые из выпускников нашего курса успешно работают сегодня в Институте философии: Рубен Апресян, Ирина Бескова, Виктория Лысенко, Марина Киселёва, Наталья Смирнова. Многие преподавали и продолжают преподавать в московских вузах, в том числе в МГУ. Назову еще трех известных наших сокурсников: Федора Гиренка, возглавляющего сегодня кафедру философской антропологии в МГУ, Александра Разина, руководящего там же кафедрой этики, и Семёна Экштута, который еще в годы учения заинтересовался историей, а позже связал свою научную карьеру с этой дисциплиной, стал автором целого ряда книг по истории России.
Расскажу о впечатлениях, связанных с чтением, восприятием явлений культуры и порой тоже философски насыщенных. В те годы удавалось много читать; среди моих любимых авторов были Хемингуэй, Ремарк, Бёлль, Пруст, а особенно Фолкнер — в 1973 г. как раз вышел в «Иностранной литературе» его роман «Шум и ярость». Его я читала тогда запоем, в том числе на тех лекциях, которые казались мне не очень интересными (потом порой об этом жалела). В доме у нас была неплохая библиотека. Выписывали, кроме «Вопросов философии», толстые литературные журналы — «Новый мир», «Октябрь», «Юность», «Иностранную литературу». В университете бывали интересные лекции по истории музыки и др.
История философии как выбор и путь


И. И. БЛАУБЕРГ
602 Стоит вспомнить и знаменитые выставки художников-графиков, представителей неофициального искусства, проходившие со второй половины 70-х гг. на Малой Грузинской. Разумеется, большое место в жизни занимал театр. Я увлекалась тогда Юджином О’Нилом, читала его пьесы и, если что-то появлялось в наших театрах, старалась посмотреть (помню, его пьесу «Душа поэта» поставили в театре им. Пушкина). А потом началась эпоха театра на Юго-Западе, и все другие театры как-то отступили в сторону. Конечно, не потому, что этот театр находится в непосредственной близости от моего дома, а потому, что подбор пьес, камерная обстановка, способность актеров к столь искреннему, живому исполнению производили очень сильное впечатление. Я видела там много спектаклей, поражалась тому, как непрофессиональные актеры смогли так увлечь зрителей. Мне кажется, Валерий Белякович и его театр — свидетельство того, как много можно сделать в непростых условиях существования. Подняться практически на одном энтузиазме (помнится, артисты ходили по окрестным домам в поисках какого-нибудь реквизита, костюмов и пр.) и создать свою труппу, на спектакли которой зрители буквально ломились, — это дорогого стоит. Гоголь, Чехов, Шекспир, Ионеско (после постановки «Носорогов» театр на несколько месяцев был закрыт), Олби, Булгаков... До сих пор я уверена, что поставленный Беляковичем спектакль по пьесе Э. Олби «Что случилось в зоопарке» — один из лучших, которые я видела в жизни. Возвращусь к делам учебным. Моим научным руководителем по диплому и кандидатской диссертации был Алексей Сергеевич Богомолов. Ему я фактически обязана выбором направления научной работы, которому продолжаю следовать и теперь. Еще на первых курсах меня заинтересовала проблема интуиции и ее значения в истории философии. Здесь сыграла роль и книга В. Ф. Асмуса «Проблема интуиции в философии и математике», и монография Ю. М. Бородая «Воображение и теория познания», которую я увлеченно читала как своего рода философский детектив, и многое другое. Обе курсовые работы я писала по этим вопросам, рассматривая проблему интуиции в рационализме Нового времени; в дипломе присоединились учения немецкого классического идеализма и — по контрасту — Бергсона. (Кстати, подробное исследование интуиции в историко-философском плане — интереснейшая и очень плодотворная тема. Я давно надеюсь, что кто-то из молодых философов заинтересуется ею и сможет осилить эту сложную задачу.) Но самой концепцией Бергсона я дальше не собиралась заниматься, а присматривалась к французскому персонализму. И тут Алексей Сергеевич сказал свое веское слово: «Бери кого-нибудь одного. Вот, например, Бергсона. Его этико-социальную теорию у нас еще не исследовали». Я поняла его опасения, ведь обширную тему можно было и не «вытянуть» за три года, такие примеры известны. Скрепя сердце я согласилась, поскольку иначе пришлось бы искать другого руководителя. И это решение оказалось судьбоносным, хотя уже гораздо позже я полностью осознала, насколько интересно и важно было то, над чем я только начала работать при подготовке диссертации, и как об этом нужно писать (вначале все время вторгались — в качестве «критики» — какие-то привычные штампы). Именно


603
это я, среди прочего, имела в виду, говоря, что в философию рано идти в 17 лет. Ближе к 30 годам я посмотрела на то, чем занималась, совсем другими глазами.
Утвердив тему кандидатской, я показала А. С. Богомолову ее план, получила рекомендации насчет того, что стоит прочесть. Это были следующие книги: «Романтическая школа» Р. Гайма, «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека» И. Ильина, «Этика Фихте» Б. Вышеславцева и некоторые другие. Так произошла первая моя серьезная встреча с русской философией — ведь в ту пору на факультете вовсе не приветствовались такие авторы, как Ильин и Вышеславцев, их время пришло гораздо позже. Эти и многие другие книги, уже французских авторов, я начала осваивать, все больше погружаясь в мир Бергсона и бергсоноведения и тогда еще не подозревая, что творчество тех писателей, которых я с удовольствием читала в юности — Пруста, Фолкнера, — окажется довольно тесно связанным с темами моей научной работы.
Со студенческих лет я очень любила библиотеки. Занималась в Ленинке (теперь РГБ), Научной библиотеке МГУ, Иностранке, ИНИОНе, позже записалась в Историчку. Наиболее богатый фонд по моей теме был в ИНИОНе, куда я впоследствии ходила регулярно (последний раз была там недели за две до пожара). Это был особый мир, с его бесценными редкими книгами, отсутствие которых сейчас сильно изменило мои научные планы. Какие-то книги я держала на примете, но откладывала на потом: мол, еще успею, — а теперь уже неясно, где их искать. Интернет далеко не всегда может в этом помочь.
Завершая работу над диссертацией, я задумалась о дальнейших жизненных планах. Карьерные вопросы никогда меня не волновали. Хотя я окончила факультет с красным дипломом, понимала, что особого выбора нет. Большинство моих сокурсников стали после окончания факультета преподавателями, но преподавать я не хотела. Понимала, что в Институт философии не попасть, тогда это было очень сложно. Поэтому предполагала, что смогу устроиться в ИНИОН и вести там реферативную работу. Но тут в моей судьбе произошел неожиданный поворот: Леонид Иванович Греков, бывший тогда ответственным секретарем журнала «Вопросы философии», предложил мне место редактора (тогда это называлось «научный консультант») в отделе критики современной буржуазной философии. Место оказалось вакантным, поскольку занимавшему его до меня В. Ф. Кормеру пришлось уволиться после того, как его роман «Крот истории» был опубликован за рубежом. Я согласилась, и это определило мою жизнь на долгие годы: вот уже больше 40 лет не расстаюсь с редактированием (сейчас веду журнал «История философии» в нашем институте).
Журнал тогда занимал свое место в сложной иерархии: он был тесно связан с Институтом философии и выходил под его грифом, по производственной линии относился к издательству «Правда», а еще курировался непосредственно ЦК КПСС. В этом положении были свои преимущества: например, нас не посылали на овощебазу (чтобы не нарушать производственный процесс), что в те времена было большой редкостью. А если какой-то автор принимался немилосердно править
История философии как выбор и путь


И. И. БЛАУБЕРГ
604 верстку, можно было указать, что это «конъюнктурная правка» (для издательства «Правда» это было обычной ситуацией). В определенном смысле «Вопросы философии» были тогда центром философской жизни. В этот ведущий философский журнал стекались статьи авторов со всей страны, и публикация на его страницах могла радикально изменить судьбу человека (мне известны несколько таких случаев). Соответственно, журнал при тогдашнем немалом тираже расходился по всей стране, на него подписывались, его читали в библиотеках и даже в местах заключения, откуда в редакцию часто приходили письма. Философия шла в массы, и массы эти на нее откликались, как могли. Во время конференций в других городах, куда я ездила как представитель журнала, на встречах с читателями становилось ясно, как внимательно его читают в других городах, как умеют находить между строк то, что авторы не могли сказать открыто. Особое внимание привлекали передовые статьи, которые мастерски сочиняли наши сотрудники, с гордостью воспроизводившие потом в редакции свои языковые находки: «инвалиды холодной войны», «как мог бы сказать Маркс» и пр.
В «Вопросах философии» я проработала 12 лет (с 1979 до 1991 г.). Журнал располагался тогда в уютном двухэтажном особняке на Смоленском бульваре, во дворе многоэтажного дома, рядом с музеем скульптора А. С. Голубкиной. Часть второго этажа занимало Философское общество, что породило шутку: на первом этаже — вопросы, на втором — ответы. Небольшой коллектив, общее дело, которое ежемесячно выражалось в выходе очередного номера журнала (это нередко служило поводом для проводимого экспромтом редакционного торжества). При мне еще работала заведующая редакцией, Ольга Яковлевна Фридлянд, которая пришла в журнал практически сразу после его создания в 1947 г. Устная традиция передавала историю журнала, описывала разные ее этапы, особенно то время, когда главным редактором был И. Т. Фролов, а его заместителем — М. К. Мамардашвили. Период моей работы был иным, журнал тогда возглавлял В. С. Семёнов, человек довольно далекий от философии, что сказывалось, конечно, на политике журнала и его содержании. Мои бывшие сотрудники — В. К. Кантор и А. Е. Разумов — яркими красками описали тогдашнюю ситуацию2. «Нервом» редакционной жизни, как я со временем поняла, было подспудное, а порой и явное противостояние коллектива главному редактору. А мне журнал представлялся тогда каким-то островком свободы, что, конечно, звучит странно, если учесть контроль со стороны ЦК КПСС, но люди, близкие к журналу, меня поймут. Такое впечатление было связано прежде всего с атмосферой, которая в нем царила. Он был не только местом работы, но — для меня — школой самообразования, а для
Отсылаю к роману В. К. Кантора «Крокодил» (М.: Московский философский фонд, 2002). См. также: Разумов А. Е. Журнал в моей судьбе и памяти // Вопросы философии. 2017. № 10. С. 123-129.0 прошлом и настоящем «Вопросов философии» можно узнать из коллективной монографии: Философский журнал как феномен интеллектуальной культуры: проблемы и перспективы. К 70-летию журнала «Вопросы философии». М.: ЦГИ «Принт», 2017.


История философии как выбор и путь
многих философов — особым центром притяжения, клубом, где можно было 605 вполне свободно обсудить философские, политические и иные проблемы, сыграть в шахматы или нарды. Для части научных редакторов журнал был своеобразным «мужским братством», основанным на общих интересах. Поскольку мои интересы были несколько иными, я держалась ближе к редакторам старшего поколения — Армену Георгиевичу (так он себя именовал, хотя на самом деле звали его Цолак Геворкович) Арзаканяну и Геннадию Сардионовичу Гургенидзе, — которые вели отделы соответственно истории философии и философии психологии. Оба они были участниками Великой Отечественной войны: Г. С. Гургенидзе воевал на Малой земле, а А. Г. Арзаканян в начале войны был контужен, попал в плен, позже организовывал сопротивление в концлагере в Дахау...3 Их очень уважали в коллективе как профессионалов своего дела. Тематически ко мне ближе всего был А. Г. Арзаканян — человек очень знающий, полиглот, я у него многому старалась учиться. Он прекрасно знал немецкий язык (собственно, это его и спасло во время пребывания в плену), интересовался немецкой и итальянской философией, философией культуры. Работа в журнале, которая вообще дала мне немало уроков, укрепила и мое равнодушие к карьерным делам: ведь оба наши «аксакала» не имели никаких степеней.
Моим отделом руководил вначале Ю. Н. Семёнов, потом — Б. Т. Григорьян, который заведовал тогда соответствующим сектором в Институте философии. Понятие «критика современной буржуазной философии» охватывало разные типы статей — и чисто идеологические, и общетеоретические, и аналитические, посвященные конкретным направлениям и проблемам зарубежной философской мысли. Статьи третьего типа регулярно публиковались на страницах журнала, особенно под рубрикой «Философия за рубежом». Появлялись новые перспективные темы, молодые авторы, среди которых назову В. И. Молчанова, Б. Л. Губмана, А. М. Миграняна, А. И. Пигалева. Все они и сейчас продолжают плодотворную деятельность в своих областях. Работа над статьями была многоступенчатой: вначале этим занимался научный редактор, потом свое мнение высказывала редколлегия и, если оно было положительным, статья проходила «шлифовку» у литературного редактора. В тот период вообще существовала довольно высокая культура подготовки рукописей, среди прочего — переводов с иностранных языков: проводилась сверка, редактирование, в том числе литературное. Сегодня в этой области, на мой взгляд, какой-то разброд: в одних издательствах стараются «держать марку», в других же, как иногда кажется, не обращают внимания на качество переводов, да и вообще не обременяют себя редактурой, которая требует дополнительных финансовых затрат.
См. о нем воспоминания Виталия Георгиевича Горохова, который тоже в то время работал в журнале: Горохов В. Г. К 90-летию со дня рождения Ц. Г. Арзаканяна (1917-2003) // Вопросы философии. 2007. №8. С. 153-159.


И. И. БЛАУБЕРГ
606 Заседания редколлегии длились порой по несколько часов. В нее входили и убежденные борцы с враждебными влияниями, такие как Ф. В. Константинов (правда, в здании редакции он появлялся редко), и философы-профессионалы, хорошо известные в своих сферах знания, — Т. И. Ойзерман, И. Т. Фролов, В. Ж. Келле, В. А. Лекторский, А. С. Богомолов. Порой вспыхивали дискуссии, некоторые из них запомнились надолго. Многих сотрудников Института философии — авторов статей — я увидела впервые именно на этих заседаниях (тогда на них приглашались авторы).
Для повышения научной квалификации редакторов в журнале существовали хорошие возможности (дважды в неделю — библиотечные дни), и я ими постаралась воспользоваться, чтобы определить дальнейшие планы работы. В этом мне помог, в частности, давний интерес к польскому языку. В моей семье все его знали, и я в свое время освоила его по самоучителю. В Польше существовала сильная историко-философская школа, и в наших библиотеках можно было прочесть книги одной из наиболее известных тогда представительниц этой школы — Барбары Скарги. Она занималась французской философией как раз того периода, который меня интересовал. Я имею в виду XIX век — время философской деятельности предшественников Бергсона. Б. Скарга была автором прекрасной монографии и о самом Бергсоне. Я проштудировала в Иностранке эти книги, и они очень хорошо сориентировали меня и при подготовке к защите кандидатской диссертации, и после нее, когда стало ясно, что нужно продвигаться в XIX век, искать истоки бергсонизма. Я много читала в тот период и Мен де Бирана, который считается основоположником французского спиритуализма XIX в., и впоследствии это сыграло в моей научной работе очень важную роль.
Раз в несколько месяцев сотрудники редакции ездили в Госфильмофонд, расположенный недалеко от станции «Белые Столбы» по Павелецкой дороге. Эти поездки организовывал В. Кантор при содействии К. Разлогова. Обычно это мероприятие занимало целый день, за который мы успевали посмотреть несколько фильмов. Именно тогда мы увидели «Полет над гнездом кукушки», «Однажды на Диком Западе», «Крестного отца», некоторые фильмы Херцога и Фассбиндера и др. Теперешним юным поколениям трудно себе представить, что за теми фильмами, которые они без труда могут увидеть сейчас с помощью интернета, прежде приходилось — и то лишь по особому разрешению руководства Госфильмофонда — ездить в такую даль. Но впечатления, полученные там и долго сохранявшиеся, стоили того.
Как и всё мое поколение, я почти полжизни прожила в одной реальности, полжизни — в другой. И этот опыт по-своему уникален. Нам было уже за 30, когда в стране начались перемены, т.е. мы могли сознательно их воспринимать и пытаться дать оценку; вместе с тем мы достаточно долго жили в прежней стране, чтобы помнить ее реалии — и хорошие, и плохие. Я не склонна видеть все прошлое только в черном или белом цвете, равно как проводить односторонние сравнения с настоящим: здесь слишком много очень разных параметров, их бывает


607
сложно сопоставлять, да это и не входит в мою задачу. Расскажу только о том, как те события сказались на журнале. В постперестроечный период в нем, конечно, произошел качественный сдвиг. Это, впрочем, неточное, слабое слово. Журнал — не сразу, но постепенно — изменился радикально. В «Вопросы философии» пришел новый главный редактор — В. А. Лекторский, немного позже — ответственный секретарь А. А. Яковлев (он начал работать в журнале практически вместе со мной, но потом на несколько лет ушел в Институт философии). В то время на высшем уровне — Политбюро ЦК КПСС — было принято решение об издании на базе «Вопросов философии» книжной серии «Из истории отечественной философской мысли». Вскоре возникло ощущение прорыва какой-то дамбы, плотины. Ту проблематику, которая долгое время находилась под спудом — дореволюционную философию в России, — теперь можно и нужно было исследовать, издавать книги и статьи. В редакции был создан специальный отдел, где готовились к печати тома этой серии (отдел курировал А. А. Яковлев). Тираж журнала взлетел до невиданных высот; кроме того, большую часть его занимали отныне публикации работ русских философов. Теперь уже ясно, что это был один из важнейших этапов в советской (тогда еще советской!) истории философии, результатом чего стал настоящий расцвет исследований философии Серебряного века в России. Эти перемены не только происходили на моих глазах, но я была непосредственно в них вовлечена: буквально в каждый номер приходилось готовить очередную весьма объемную публикацию.
Изменилась и редколлегия: в нее вошли тогда, например, А. И. Володин, П. П. Гайденко, В. П. Зинченко, Н. В. Мотрошилова. В новом качестве — заместителя главного редактора — в журнал вернулся В. И. Мудрагей, несколько лет проработавший в издательстве «Правда». В тот период в журнал пришли новые сотрудники, некоторые из Института философии: В. П. Филатов, Б. И. Пружинин, Н. И. Кузнецова, каждый из них вел свое направление. Яковлев привлек к сотрудничеству с «Вопросами философии» замечательных переводчиков — М. Б. Гнедовского, А. Б. Григорьева, Н. Л. Трауберг. На страницах журнала стали публиковаться переводы работ Д. Бонхёффера, К. С. Льюиса и др. Впервые именно в журнале были напечатаны переводы статей, заложивших фундамент для долгих последующих обсуждений: «Конец истории» Ф. Фукуямы, «Модерн — незавершенный проект» Ю. Хабермаса. Ограничусь здесь лишь этими примерами, но их можно было бы привести немало. В целом в этот период журнал явным образом перестал быть лишь зеркалом философской ситуации в стране. Он менялся вместе с ней и одновременно указывал новые перспективы для интеллектуальной культуры, ставил новые вопросы и задачи. Несмотря на сильно возросший объем работы, который уже почти не оставлял времени для собственных научных занятий, в журнале мне стало гораздо интереснее. Закипела какая-то новая жизнь, постепенно исчезали старые клише, вся философия предстала в ином виде. Для меня было очень важно оказаться свидетелем и участником этих процессов. С упразднением цензуры постепенно исчезал и «внутренний цензор», который прежде,
История философии как выбор и путь


И. И. БЛАУБЕРГ
608 указывая необходимые границы, в чем-то помогал продвижению «неклассических» статей, но, безусловно, мешал свободе выражения. В конце 1980-х гг. мой отдел провел две большие конференции — по аналитической философии и феноменологии, их материалы были опубликованы в «Вопросах». Практически впервые удалось так свободно, без оглядки на идеологию, обсудить проблемы, которые интересовали участников.
Довольно долго я думала, что буду работать в «Вопросах философии» всю жизнь, ничего другого и не хотелось. Но получилось иначе. В начале 1990-х гг. возникла возможность создать свой философский журнал на базе издательства «Прогресс», где главным редактором был тогда Борис Васильевич Орешин, один из прежних сотрудников «Вопросов философии». Так появился на свет журнал «Путь» во главе с А. А. Яковлевым — один из первых новых философских журналов, которые готовились командой единомышленников. Он начал свою деятельность немного позже «Логоса», возникшего в 1991 г. Первый выпуск «Пути» вышел в начале 1992 г. Вот цитата из первого номера, поясняющая задачи журнала:
Наш журнал будет по мере сил способствовать становлению единого — Восточного и Западного — интеллектуального пространства, он будет объединять усилия философов различных стран, занимающихся жизненно важными проблемами. Ведь философские проблемы, по определению, — это те проблемы, без которых невозможно жить4.
В журнале были опубликованы работы К. Барта, Р. Бультмана, Э. Геллнера, В. Велыпа, М. Розова, В. Налимова, Дж. Пассмора, А. Грязнова, Е. Рашковского, О. Хаксли, А. Меня, Б. Родомана, А. Пшеворского, В. Бибихина, Л. Колаковского, Дж. Сёрля, М. Шапира, Р. Дарендорфа, Е. Барабанова, Г. Гачева и многих других.
Оба журнала — «Логос» и «Путь» — территориально располагались близко друг от друга («Логос» — во флигеле во дворе «Прогресса»), оба уже своими названиями отсылали к тем традициям, которые стремились продолжить. «Логос» соотносил себя со знаменитым журналом по феноменологии, русская версия которого издавалась в России до революции, а «Путь» — с журналом, издававшимся Н. А. Бердяевым в эмиграции. В книжном приложении к «Пути» — в «Библиотеке журнала “Путь”» — впервые вышла в оригинальной версии «История русской философии» Н. О. Лосского (не в обратном переводе с английского, как это было сделано прежде). Было издано собрание сочинений Н. Ф. Федорова; в малой серии вышли книги Шпета, Лосского, Бонхёффера, Поппера, Гейне, Налимова...
В то время возникла невиданная прежде свобода издательского дела. Новым явлением стали и частные книжные магазины, привлекавшие московских и иногородних интеллектуалов, такие как «Гнозис» или «Эйдос», расположившийся в Чистом переулке. Но одновременно появились и неожиданные препятствия,
Яковлев А. А. Претворение традиции // Путь. Международный философский журнал. М.: Прогресс, 1992. С. 8.


609
которые в итоге, вместе с иными экономическими и культурными факторами, постепенно привели издательскую деятельность к кризису. В начале 90-х гг., когда типографии стали частными, они так подняли расценки на печатание книг, что тиражи резко упали. К тому же рухнула сложившаяся система маркетинга, распространения книг и журналов. Наши издания можно было еще купить в нескольких крупных городах, но в другие места они уже не попадали. А интернет тогда находился у нас еще на раннем этапе развития, так что издательства и читатели оказались оторванными друг от друга.
Хорошо, что «Логос» продолжает существовать уже почти 30 лет, выживая в сложных условиях. Жаль, что «Путь» продержался лишь несколько лет (вышло всего 8 номеров). Он прекратил свое существование вместе с издательством «Прогресс», ставшим, как и другие крупные советские издательства, жертвой «первоначального накопления капитала» с соответствующими ему методами отъема недвижимости. В тот сложный период второй половины 1990-х гг., когда небольшая группа сотрудников «Прогресса» под руководством Б. В. Орешина пыталась спасти тонущее издательство, я отчетливо осознала, что многие мои надежды, связанные с 1991 г., оказались иллюзиями. Иногда я думаю: а чему здесь удивляться? Ведь и писатели, и философы Запада «предупреждали» нас: вспомним говорящие названия философских работ — «Быть и иметь», «Иметь или быть», «Восстание масс». Почему же мы ждали чего-то иного?.. Целый год и много душевных сил мы потратили на спасение издательства, чего-то даже добились, но участь его была предрешена: оно обанкротилось, а работу пришлось продолжить в созданном нами издательстве «Прогресс-Традиция», которое существует и поныне.
Да, журнала «Путь» давно уже нет, но я берегу его номера. Там опубликованы замечательные статьи и переводы, которые и теперь стоило бы перечитать. В середине 1990-х гг. у нас было много и других издательских планов, но какие-то из них реализовались уже на базе «Прогресс-Традиции», а иным не суждено было осуществиться.
В начале 90-х гг. произошло еще одно важное для меня событие — знакомство с Василием Васильевичем Налимовым (1910-1997), глубоким и оригинальным мыслителем, последователем идей мистического анархизма в России. Он был одним из авторов нашего журнала и книжной серии, но позже наше общение переросло эти рамки. Я узнала об удивительной судьбе В. В. Налимова, который, проведя 17 лет в колымских лагерях и ссылке, сумел потом создать целостную философскую концепцию, которую назвал «вероятностной герменевтикой». Математик по образованию, долгое время работавший вместе с Колмогоровым, он был подлинным философом по духу и призванию, все время открывавшим новые сферы деятельности и познания. Александр Павлович Огурцов, работая над очередным томом своей «Философии науки», хотел посвятить отдельную главу концепции Налимова. Но, к большому сожалению, не успел... Я включилась в подготовку к печати и изданию собрания сочинений Василия Васильевича, а после его кончины мы уже много лет продолжаем эту работу с его вдовой — Жанной
История философии как выбор и путь


И. И. БЛАУБЕРГ
610 Александровной Дрогалиной. Его книги — «Вероятностная модель языка», «Спонтанность сознания», «В поисках иных смыслов», «Реальность нереального», «Канатоходец» и др. — завоевали большой интерес читателей, в том числе молодежи. В. В. Налимов остается для меня примером мужества, силы духа, неугасимого философского стремления к осмыслению человека и мира.
Третий этап в моей жизни, который продолжается до сих пор, — работа в Институте философии. Я пришла туда в конце 2005 г. по приглашению Ирены Сергеевны Вдовиной. Вновь, как в случае с «Вопросами философии», судьба моя решилась как-то неожиданно. Я вовсе не планировала такого поворота. Книгу о Бергсоне, которая стала результатом многолетних моих занятий и чтений, я написала вне всяких институций, просто потому, что в какой-то момент осознала: могу ведь никогда не написать, зачем же столько лет этим занималась и столько интересного для себя узнала. А дальше не было определенных планов. Тут как раз в ИНИОНе мне встретилась Ирена Сергеевна, с которой мы неоднократно сотрудничали при подготовке и редактировании книг. Благодаря ей и началась моя новая жизнь. В институте, помимо моих бывших сокурсников, я увидела много знакомых лиц — этих людей я знала еще со времен университета и «Вопросов философии». Сектор современной западной философии, где я теперь работаю, тоже был не чужим: с А. М. Руткевичем, который прежде заведовал этим сектором, мы вместе учились в аспирантуре, многие сотрудники были мне знакомы.
В институте есть все возможности для научной работы, для творчества. В последние годы стала особенно популярной форма теоретических семинаров, которая очень меня привлекает. Мой интерес к французской философии, особенно к концепции Бергсона, от которой в ХХ-ХХ1 вв. пошло много интересных путей и направлений, подкрепляется тем, что и в других странах, как Запада, так и Востока, исследование этих проблем с 1980-х гг. получило новый стимул. Я слежу за работой Общества друзей Бергсона, воссозданного в начале 2000-х гг., вижу, какие новые темы возникают и плодотворно разрабатываются в разных странах; отмечаю, что в самой Франции растет интерес к истории спиритуализма, изучением которой я когда-то занялась под влиянием книг Барбары Скарги. Мои коллегиединомышленники в этой области — Артем Александрович Кротов из МГУ (сейчас он заведует кафедрой истории и теории мировой культуры на философском факультете), защитивший в начале 2000-х кандидатскую диссертацию по философии Мен де Бирана, а затем ставший автором ряда монографий о французской философии, и Виктор Павлович Визгин, сотрудник нашего сектора, замечательный философ, историк философии и науки, тоже обнаруживший в проблематике французского спиритуализма много интересного для себя. Все больше убеждаюсь в том, что концепции великих философов неисчерпаемы, что изучение их предшественников и последователей, путей их влияния в последующей философской мысли позволяет открывать все новые, малоизвестные страницы истории культуры и ее настоящего. Меня радует то, что к философии Бергсона все чаще обращаются молодые исследователи, причем порой из других областей культуры,


История философии как выбор и путь
например искусствоведения5. Вообще очень важно, что в философию приходит 611 молодежь, которая проявляет подлинный, а не формальный интерес к своей специальности, углубляется в историко-философские исследования, усматривая в них стимул к творчеству. История философии может стать для нее не просто сферой приложения способностей, а долгим путем самопознания и осмысления мира.
Литература
Блауберг И. И. Последний спецкурс В. Ф. Асмуса // Валентин Фердинандович Асмус / Под ред. В. А. Жучкова, И. И. Блауберг. Сер.: Философия России второй половины XX века. М.: РОССПЭН, 2010. С. 203-206.
Горохов В. Г. К 90-летию со дня рождения Ц. Г. Арзаканяна (1917-2003) И Вопросы философии. 2007. №8. С. 153-159.
Кантор В. К. Крокодил. М.: Московский философский фонд, 2002.
Разумов А. Е. Журнал в моей судьбе и памяти И Вопросы философии. 2017. № 10.
С. 123-129.
Ровенко Е. В. Время в философском и художественном мышлении. Анри Бергсон, Клод Дебюсси» Одилон Редон. М.: Прогресс-Традиция, 2016.
Философский журнал как феномен интеллектуальной культуры: проблемы и перспективы. К 70-летию журнала «Вопросы философии» / Ред.-сост. А. А. Гусейнов, Б. И. Пружинин. Сер.: Мысль и слово. М.: ЦГИ «Принт», 2017.
Яковлев А. А. Претворение традиции // Путь. Международный философский журнал.
М.: Прогресс, 1992. С. 3-8.
5
См.: Ровенко Е. В. Время в философском и художественном мышлении. Анри Бергсон, Клод Дебюсси, Одилон Редон. М.: Прогресс-Традиция, 2016.


Ольга Прокофьевна ЗУБЕЦ — кандидат философских наук, старший научный сотрудник сектора этики Института философии РАН
Поколение потерь
(эссе на заданную тему)
Поколение — социологическое понятие, и уже в силу одного этого оно неприменимо к философии, понимаемой как исключительно персональное, субъектное дело, как особый образ жизни в пространстве самодостаточного мышления. Философ не видит самого себя в принадлежности философскому поколению как некоторому множеству философов (хотя он и принадлежит своему поколению в качестве социального существа). Философское поколение для философа есть излишнее понятие, ибо оно воплощено в нем самом, в его единственности. Тем не менее, отвечая на вопрос о собственном философском поколении, автор определяет его как «поколение потерь» (отличное от потерянного поколения). Его потери многочисленны: потери единого философского основания, единого понятийного языка, единого набора комментируемых текстов (цитат), потери социального будущего — утопии, идеальной перспективы, и еще — потери востребованности в публичном пространстве, сознания собственной значимости — это потеря того, что было у шестидесятников. Поколение, которое может быть ассоциировано с перестройкой, не стало поколением революции (что подтверждает понимание произошедшего как финального этапа длительного процесса контрреволюции) и лишается антибуржуазного пафоса, бывшего ценностной основой философии по меньшей мере с XIX века.
Ключевые слова: поколение, философия, марксизм, философский факультет МГУ, Институт философии, этика, потеря.


613
Задача, поставленная передо мной — рассказать о своем поколении в философии, — содержит в себе нечто, что раздражает и отталкивает, но даже если усилием воли проигнорировать эту непосредственную реакцию, то она всё равно проявит себя в двух неустранимых противостояниях, в мягкой форме принимающих форму вопросов: во-первых, насколько я вправе судить о так называемом своем поколении, если я не пользуюсь этим понятием и не мыслю себя в качестве представителя некоего философского поколения? И во-вторых: как можно говорить о философском поколении, понимая философию как исключительно персонифицированное самодостаточное мышление, противонаправленное социологическому взгляду, противопоставляя единственность философа социологичности понятия поколения? Если следовать за Ортегой-и-Гассетом, поколение есть «множество похожих друг на друга созданий с новым жизненным восприятием», которые «входят в мир, наделенные особыми, характерными склонностями, предпочтениями, сообщающими их облику нечто общее, отличающее их от предшествующего поколения», которые к тому же — не современники, а ровесники и «каждый индивид таинственным образом узнает других членов своей группы: так муравьи из одного муравейника отличают друг друга по особому запаху»1. На принадлежащих одному поколению есть «невыводимая татуировка», особый муравьиный запах, какими бы разными ни были отдельные индивиды — они обречены принадлежать поколению. Но сколь ограничен успех социологического взгляда на философа, столь же сомнительно приложение к последнему понятий, рожденных в этой оптике.
Идея философского поколения, возможно, и возникает в голове историка философии — но только в той степени, в какой он смотрит на философию извне, как на совокупность индивидуальных биографий, объединяемых некоторыми значимыми событиями и темами. Но и тут возникают сомнения. Действительно, наверное, можно сказать, что целый ряд известных философов принадлежит к поколению, пережившему Лиссабонское землетрясение, что на многих из них эта природная катастрофа действительно повлияла, что они писали о ней. Но тем не менее в истории Вольтер, Руссо и Кант, кажется, не объединены понятием поколения, для них оказалось достаточным слова Просвещение. Точно так же целый ряд философов XX века пережили Аушвиц, который Лиотар сравнивает с Лиссабонским землетрясением, но тем не менее даже те из них, кто «заражен» темой Аушвица, не мыслят себя в качестве единого поколения. Получается, что поколение в философии не задается ни единством события, ни единством темы. Оно вообще не задается изнутри философии, но лишь принадлежностью к нефилософскому сообществу — через соотнесенность с литературой, искусством или особыми формами вхождения интеллектуалов в публичное пространство (так, во всяком случае, возникает философия Серебряного века или философы-шестидесятники). *
Поколение потерь
Ортега-и-Гассет X. Что такое философия. Лекция вторая // иИЬ: https://gtmarket.ru/laboга1огу/Ьа81з/5600/5602


О. П. ЗУБЕЦ
614 По Карлу Маннгейму, поколение — это группа индивидов одного возраста, столкнувшихся со значимыми историческими событиями в некий единый период времени. Наверное, как социальные существа, принадлежавшие к одному обществу, городу, даже району, мы действительно сталкивались с одними событиями политической жизни, а так же с тем, что нельзя назвать событием, но можно назвать общим течением жизни. Но событийное наполнение жизни, понимаемое, в первую очередь, как совокупность социально значимых событий, и есть именно то, от чего дистанцируется философ, уединяющийся в скорлупе своей мысли. Он не может не отрывать себя от поколения, не отделять и не выделять. В силу этого он ничего не может и не хочет сказать о социально-фактологическом наполнении своей жизни, общем с другими людьми. Его жизнь наполнена не социальными событиями, но событиями собственного бытия в мысли. По одной из классификаций я принадлежу «гагаринскому» поколению, основными событиями которого названы застой и начало системного кризиса СССР, афганская война, польская солидарность: это — смешное описание, дискредитирующее все подобные перечни. Вот эта цитата — одна из моих любимых: «С точки зрения политики ошибка этой новой и типично современной философии достаточно проста — она понимает и описывает сферу человеческого действия не с позиции “актера”, некоего действующего лица, а с позиции наблюдающего за действием зрителя»2. Можно ли описать поколение с точки зрения деятеля, если для деятеля поколение просто не видимо? В любом случае, описать с точки зрения деятеля и значит — с собственной точки зрения, со своего единственного места в мире, в истории.
В советской философии вообще есть, кажется, лишь одно поколение — поколение шестидесятников: но если поставить вопрос о нем как о философском поколении, то и оно оказывается неочевидным. В любом случае, скорее всего в философию это слово пришло с шестидесятниками, нужно для их описания и излишне вне них. Шестидесятниками считают тех, кто заявил о себе в шестидесятые годы (а не родился и не учился тогда). Точно так же шестидесятниками XIX века называют тех, кто заявил о себе в конце 1850-х и в 1860-х годах: используется именно это слово. Но когда заявили о себе люди, близкие мне по возрасту? И в чем это заявление? Или можно спросить себя — заявила ли я сама о себе и когда это случилось? Не будет ли точнее сказать, что это заявление скорее всего мерещится впереди, а если и случилось — то совсем недавно. Если оставить в стороне «заявленность» поколения и собственную интеллектуальную историю, если попытаться все же увидеть нас как некое единство, которое можно описать одним словом, то слово это будет — потеря.
2 Арендт X. О революции. М.: Европа, 2011. С. 65. В лучшем, как мне кажется, переводе В. В. Бибихина: «С политической стороны ошибка этой новой и типически новоевропейской философии относительно проста. Она заключается в описании и осмыслении всей области человеческого действия не в терминах действующего лица и деятеля, а с точки зрения зрителя, наблюдающего спектакль» (иИЬ: http://www.bibikhin.ru/o_revolutsii).


Поколение потерь
Бывают, наверное, поколения открытий, открытые в будущее. Бывают поте- 615 рянные поколения, лишние: те, которые кто-то терял, по которым кто-то тосковал, которые кому-то мешали. А бывает поколение потерь, по нему никто не тоскует, и оно само не тоскует по себе. Это поколение мыслится таковым в отказе от самого себя. Вот именно таким поколением потерь я бы могла назвать свое: потери эти были многогранны — потери единого философского основания, единого понятийного языка, единого набора комментируемых текстов (цитат), а еще потери социального будущего — утопии, идеальной перспективы, и еще — потери востребованности в публичном пространстве, сознания собственной значимости. И всё это, потерянное нами, было у шестидесятников.
Мы были молоды, а общество было старым. Мы еще не знали, что оно умирает, многим казалось, что оно еще в начале исторического пути, что лишь его вожди, к которым мы относились с некоторой юмористической отстраненностью, стары. Об этом было и в моей диссертации — о социальном и личностном старении: мне казалось, что будущее доминирует — идея коммунистического преобразования мира и собственная жизнь были именно там, впереди. Доминирование будущего — перспективная темпоральная направленность — казалось основанием подлинности, в том числе не иллюзорности морали, ценностей, об этом была моя диссертация. Темпоральное совпадение и резонанс индивидуального, личностного и социально-исторического времени — это и есть источник подлинности. Ошибка заключалась, скорее всего, не в самой этой мысли, а в переносе революционной идеи на общество, которое уже давно двигалось по пути контрреволюции. Но окончательно мы могли осознать потерю будущего, задававшегося антибуржуазной революцией, когда распался Советский Союз и буржуазность была заявлена в качестве предела совместного стремления.
Возможно, кто-то назовет это поколение поколением перелома: действительно, кандидатские защищались в атмосфере господства марксизма, общности языка, понятийной системы, основанной на марксизме, а вот докторские (а их было защищено множество) — уже в атмосфере повального отказа от марксизма и поиска иных оснований, а иногда и вообще без поиска, когда исследование посвящено некоторой проблеме и развертывается без обращения к философским началам, в некотором исходном вакууме, вне задания мира как целого. И сам вопрос о том, к какой философской традиции принадлежит автор или каково собственно его философское учение, воспринимается как излишний, притом что прежняя опора на марксизм явно или неявно отвергается. Открытость многообразия философских школ, способов помыслить мир в его целостности в большинстве случаев не стала толчком к самоопределению собственного персонального мышления. Потеря единого философского основания, единства языка и делает мое поколение поколением потерь. В результате большинство стали специалистами по тем или иным проблемам вне философски задаваемого мира, рассматриваемым вне целостного философского взгляда на мир как целое.


О. П. ЗУБЕЦ
616 В моих воспоминаниях (не претендующих на объективность) наиболее теоретически основательными, глубокими были те курсы, которые читались по трудам Маркса: в первую очередь, это был курс Елизаветы Ивановны Хессиной по политэкономии, который состоял в чтении «Капитала», и именно этого было достаточно, а из философских курсов — по-видимому, лекции Виктора Алексеевича Вазюлина тоже по «Капиталу» — но это уже не было первым, восторженно-формирующим свиданием с этим трудом, и я тут больше воспроизвожу оценку других слушателей, чем собственное восприятие. К сожалению, ни Ильенкова, ни Зиновьева не было среди наших преподавателей. Думаю, эти курсы имели принципиальное отличие и преимущество: в них речь шла о том, как нам самим мыслить, о том учении, которое принималось как основа нашего собственного философского мышления. Этим они отличались от изучения истории философии, которая, к сожалению, чаще всего (не всегда, наверное) представлялась совокупностью профессионального знания, объектом критики, как не-собственное основание. Больше, чем лекции на факультете, воспринимавшиеся как некая рутина с ее плавным течением, повлияли взрывные по своему характеру школы молодых ученых (когда я участвовала в качестве и ученика, и позже — учителя). Именно там философы (и часто — нефилософы) говорили именно от первого лица, а не как передатчики запрограммированного знания, и это отличало их от факультетских лекций в чем-то очень важном, возможно — главном для философии: лектор обычно говорил не о своем и не о себе, в лучшем случае он был интерпретатором, комментатором, систематизатором, ответственным за «не свою мысль», что по-своему абсурдно. Философия как предельно субъектное мышление, ставящее мыслящего в центр мира, не могла жить и заражать в этом лекционном пространстве. Школы молодых ученых были принципиально иными: на них круглые сутки «учителя» говорили о своем и о себе, были обнажены в своем философском качестве. Там я слушала и слышала В. М. Межуева (и это опять был Маркс, и свобода, но иная, чем та, что отвергалась мной в своей буржуазности) и А. А. Гусейнова (первая встреча с этикой Аристотеля, со столь труднодостижимым морально-философским перерождением), которых приняла полностью, а понимала со временем: их мысли как-бы вызревали во мне. Были и те, кого тоже слышала, но восприняла с недоверием, с ощущением вторичности: так было с И. С. Коном — он воспринимался скорее как просветитель. Были и отвергаемые — например, Батищев, выгонявший пытавшихся что-то записать. Решающей была возможность после лекции насладиться обладанием мыслью, когда она была такой, что я могла бы принять ее, сделать своей до такой степени, чтобы излагать ее от своего, от первого лица: не знать больше, а мыслить иначе, присвоить. Но так случалось очень редко. Точно — так было после выступлений Межуева, Гусейнова, позже — К. А. Свасьяна. Были и встречи: обед на балконе Праги с Мамардашвили, беседы с Н. 3. Чавчавадзе, прогулки, самые разные разговоры, то, что можно назвать жизнью рядом с людьми и молодостью с ее самоуверенностью, быстротой ума и неустойчивостью мысли, с доверием к собственной


617
субъективности. И было много упущений — столько было не услышано, не понято, недооценено.
А еще были имена-символы, имена-тайны, очерчивавшие отдаленную область высшего, подлинного, глубокого, изощренного, имена, значившие нечто большее, чем связанные с ними тексты и идеи, имена-пароли. Бахтин, Аверинцев, Лотман. Достать их книги или статьи было совершенно необходимо, не менее необходимо, чем прочитать. (Из них живьем я слушала только Аверинцева, он читал свои стихи в Доме кино, было плохо слышно, почти непонятно и не имело прямого отношения к имени — Аверинцев.) Все эти люди формально не были философами, не были марксистами. Но было еще одно имя — Ильенков, он был еще жив в мои студенческие годы, но я его никогда не видела. Зато его статья «Идеальное» в «Философской энциклопедии» наполняла каким-то почти телесным наслаждением, в ней философия из некоторого недостижимого стремления превращалась в осязаемую данность.
Так сложилось, что только через много лет важнейшим собеседником для меня стал Аристотель, он оказался ближе, роднее, чем моральные философы Нового времени, именно он положил в основание этики предельно метафизическое понятие поступка и человека как начала поступка. Когда же я попыталась текстуально отследить отношение к Аристотелю Маркса, то оказалось, что в моей интеллектуальной биографии и не было разрыва.
Наше поколение потеряло единство философского основания и понятийного языка, единство совокупности классических текстов. Для кого-то сейчас однообразие цитат и источников моего времени может показаться недостатком. Мы и сами могли иронизировать по этому поводу. Но сейчас, ретроспективно я бы описала это однообразие принадлежностью к единой школе мысли. Однообразие цитат — их сосчитанность и актуальная данность всем участникам разговора — это и опыт, например, тех, кто имеет дело с античной философией. И это ведет вовсе не к ограниченности, это позволяет сосредоточиться на главном, бежать вокруг заданной точки подобно паломникам, бегущим вокруг Каабы в Мекке.
Взгляд со стороны (не изнутри с точки своей центральности и единственности, для этого направления взгляда не может быть такого вопроса) на себя допускает вопрос: что во мне — от поколения, что во мне — общее с теми, с кем я объединен в идее одного поколения? Можно ли назвать этим общим некий событийный ряд? И что включить в этот ряд — то есть что было значимо, определяло идеи, область интересов, образ жизни? А что из событий прошло мимо? Наша юность сначала была сжата, в потом продлена — когда нас снова, уже тридцатилетних, накрыл и потащил вал новой, до того недоступной литературы. Эти годы непрерывного чтения и особого опыта политической жизни, выхода в живое публичное пространство должны были развернуть масштаб нашей мысли, породить великое, как это свойственно революциям. Но этого не случилось, как мне кажется. Возможно, от того, что кажущееся революцией в масштабах жизни поколения может быть завершением или вариантом контрреволюции — той контрреволюции, которая
Поколение потерь


О.П.ЗУБЕЦ
618 началась почти сразу, уже в 20-е годы прошлого века. И тогда понятно, что столь
вдохновляющее настроение перестройки и опыт выхода на площадь обернулось вовсе не революционной мыслью, не восторгом творчества, а пошлейшими усилиями вписаться в буржуазную реальность, воспеть мещанские ценности — то есть вернуться к так называемому нормальному ходу истории и жизни. Да, мы прочитали Солженицына, а потом — Шаламова. И сделали выбор в пользу Шаламова. Мы прочитали очень много непрочитанного прежде. Но остались поколением потерь, а не обретений. Мы читали непрочитанное — непрочитанную советскую литературу, непрочитанные труды зарубежных философов. «Непрочитанное ранее» — это определение несет что-то безнадежное и печальное: мы перерождались без перерождения, мы уютно чувствовали себя в совершенно изменившейся идеологической и повседневной реальности, продолжали писать, публиковаться, читать лекции, защищаться, делать карьеру. И именно это оборачивается тайной подсказкой: что-то ненастоящее, неглубокое, неподлинное подобно хронической и почти бессимптомной болезни было и есть в нас. Как легко мыслящие себя марксистами стали антимарксистами, научные коммунисты переименовались в политологов, критики западной философии — в ее восторженных апологетов. Дело не в оценке содержания этих изменений, а в самой их легкости, незаметности. Чем же мы были, если так успешно вписались в ход истории? И какие у нас основания считать, что тогда были ничем, а сейчас стали всем? Мы потеряли временную перспективу — а что это означает для философской мысли, если она перестает быть утопией культуры, ограничивая себя ее рефлексирующей ретроспекцией! Мы потеряли чувство востребованности — философ стал маргиналом. Из носителя и автора господствующей идеологии он стал провинциалом культуры. Возможно, это и более комфортно для философии как таковой, возможно, это и благотворно для нее, странно сочетающей уединение со способностью взбегать на баррикады. Но это все равно безусловная потеря: ведь и потери бывают благотворны.
Где временная граница между поколениями? На моем курсе (мы учились на философском факультете в 1976-1981 гг.) были люди лет на 10 старше меня, а среди моих преподавателей — их ровесники и даже кто-то моложе. (И самой мне пришлось вести занятия на ИПК при МГУ с людьми, намного, иногда в несколько раз старше меня, что было предметом непрестанной критики.) Отношение «учитель — ученик» совершенно очевидно обладает приоритетом в моем восприятии, так что Доброхотов, Подорога и многие другие не принадлежат к моему поколению, ибо они — учителя. Так, я ходила слушать первый, наверное, спецкурс Александра Львовича Доброхотова у вечерников — о Демокрите и немецких романтиках. Там меня увлекла мысль о схожести атома Демокрита и идеи Платона: когда столь много говорилось о разведении материализма и идеализма, это звучало крамолой и уже в силу этого было невероятно притягательным. В пространстве академической и университетской жизни не деление на поколения, а принадлежность к ученикам или учителям воспринимается мной как значимое, возможно — из-за того, что я пришла в университет прямо из школы, в которой граница между


619
учителем и учеником является определяющей. Поэтому, например, Александр Львович Доброхотов для меня навсегда принадлежит к поколению учителей — именно потому, что я слушала его спецкурс, слушала его как преподавателя. А многие, кто даже старше него, остаются для меня учениками, такими же, как и я сама. Эта граница намного более неодолима, чем та, которая пролегла позже — между мной как преподавателем и теми, кто слушал меня по воле расписания занятий.
Как-то незаметно юношеское неприятие обыденности, эмпирической повседневности, опирающееся на антибуржуазность, бывшую для меня своего рода семейным стилем и традицией, перешло в стремление к небанальному высказыванию: то есть философия сначала и в первую очередь была для меня путем к такому высказыванию, которое не принимается обыденным сознанием, непонятно и часто неприемлемо для нефилософа. Именно это стало своего рода ориентиром, заменой стремлению к истине, которое казалось чем-то сомнительным, если не бесчеловечным, а истина и познание с самого начала были заключены в некоторые кавычки, лишены превосходства, приоритета (тем более что познание давалось легко, без усилий именно в силу изобретательности ума, а не дисциплины памяти): возможно, именно это сейчас, через много лет, объясняет тот странный выбор кафедры, который я сделала на третьем курсе.
Увлекала философия как противостояние повседневному опыту, банальности основанных на нем высказываний, и в этом она резонировала с «идеализмом» марксизма, его неприятием буржуазной пошлости и устремленностью к миру и к мысли через отрицание, критику.
Марксизм принципиально не банален. И эта его черта была воспринята мной всерьез — еще тогда, когда я писала реферат по политэкономии о семье и браке, так рассмешивший своей наивностью Хессину. Через лет пять-шесть я читала лекции по линии общества «Знание» — огромным женщинам с распаренными руками в каком-то цеху или нескольким сотням военных, примаршировавших в необозримо длинный и узкий зал. Как смешна была эта лекция, читавшаяся девчонкой, о конце брака, о пошлости и разрушенности семьи, о подлинности любви (что впоследствии привело к понятию любви как вне- и антинормативности, ничемне-обусловленности). И все же эта марксистская критика мира порождала то, что не способны породить многие иные учения: этот задающий взгляд на настоящее из будущего, этот восторг и энергию мысли, столь критичной к пошлости и обману повседневной жизни. Взгляд, совершенно лишенный моралистической риторики, развенчивающий идеологию, религию, мораль.
Может быть, в силу семейных традиций эпоха революции была в моем представлении невероятным творческим всплеском, воплощением свободы, отказа от множества социальных пут: экономических, гендерных, возрастных и национальных. Это было то, чему я доверяла: там, именно в этом времени мой дед дружил с Хлебниковым, они с бабушкой-синеблузницей ходили на спектакли Мейерхольда (о которых она так любила восторженно вспоминать). Однажды, когда мы с дедушкой ехали на троллейбусе вдоль Тверского бульвара, он показал на толпу
Поколение потерь


О. П. ЗУБЕЦ
620 на тротуаре и сказал: «Умер великий артист» (может быть — режиссер, тут память меня подводит). Мне было, наверное, лет пять. Это было поколение, способное кого-то и что-то считать великим. Мое поколение не способно на это. И еще это прошлое было страстно антимещанским и атеистичным. Атеистичным было и мое поколение, во всяком случае так оно было повернуто ко мне. Но оно уже не было ни антимещанским, ни революционным: в нем тлело нечто перегоревшее, но согреть и осветить этот огонь уже не мог. На нынешних встречах одноклассников я с удивлением узнаю, сколько среди них, оказывается, тогда было антисоветчиков и верующих. Я этого не знала, не видела и, пожалуй, не верю. Даже если я не мыслю себя в принадлежности поколению (точно так же как враждебно настроена к любому социологическому, социально-групповому само-помысливанию), то кому есть до этого дело?! Взгляд извне все равно будет определять и расставлять. Отрицание этого взгляда при сохранении идеи поколения означает, что остается только попробовать представить себя самого в качестве единственного и уже в силу этого наиточнейшего олицетворения своего поколения, сказать: «Мое поколение — это я» — и ослепнуть и оглохнуть к пониманию сомнительности этого утверждения и очевидности правоты несогласия с ним.
Я часто общаюсь с одноклассниками и, пожалуй, могу сказать, что мы принадлежим к одному поколению, несмотря на различия профессий, интересов, взглядов, биографий и даже уже стран. Но я почти не общаюсь с однокурсниками и не мыслю себя в принадлежности им как поколению: дело здесь, скорее всего, не в различии наших детских лет, возраста, среды и т.п. Дело здесь — в самой философии. Разве мы мыслим историю философии поколениями? Нет, только отдельными именами, и еще немного — эпохами и странами, которые если и важны, то для историков философии, но не для самих философов в их общении друг с другом. Великие философы не принадлежат своему поколению, они сами — каждый в своей единственности — задают философию в ее полноте. Иными словами, как мне кажется, понятие поколения неприменимо к философии, более того — философия отменяет идею поколения: у меня может быть больше общего с мыслителем, на два тысячелетия старшим, его тексты могут восприниматься мной с большей легкостью и вызывать больший ответ, чем те, кто родился в одно со мной время или сидел со мной в поточной аудитории первого гуманитарного корпуса.
Но как тогда мне ответить на вопрос о своем поколении? Социологически я действительно принадлежу ему, но в пространстве философии — категорически нет. И описать то, что называют поколением, я могу лишь исходя из собственного интеллектуального движения, допуская поколение, представленное мной самой в моей единственности. Я и есть поколение, если уж кому-то угодно это слово, хотя оно совершенно излишне для самоопределения, для самоощущения философа.
Юность — странное сочетание таланта и глупости, живости ума и его неоправданной претенциозности. Мир моих биологических пристрастий разрушился под ножом, которым надо было резать лягушку (в серьезном биологическом кружке,


621
заседавшем в каком-то подвале в районе Никитской). Исследование животного и любовь к нему оказались несовместимыми: так я оказалась на философском факультете — здесь еще не было для меня ни любви, ни насилия. Просто — некое умное место. Да, я знала три источника и три составные части марксизма — о них спросили на собеседовании. Первое собрание курса было шоком: тут были совсем другие люди. Большинство — старше меня. После службы в армии, работы во всяких трудных местах они резко повернули свою жизнь — с разными целями, большая часть которых мне были понятны, но чужды: благополучность детства не требовала ни борьбы, ни сильного стремления, я была бесцельна и просто отдалась течению факультетской регламентации жизни — лекции, семинары, конспекты, домашние задания. Самые запомнившиеся преподаватели первого курса: Петр Яковлевич Гальперин (психология) — он был так красив и так свободен, именно он, не спрашивая, исправлял поставленные ассистентами тройки на пятерки, полностью принимая на себя ответственность и за хороших, и за плохих студентов и заодно обесценивая любые оценки; меня захватило, что в течение целого года Гальперин говорил только о поиске предмета психологии и так и не находил его: это было что-то очень важное и для понимания философии, а еще это было первым столкновением с персонифицированным противостоянием теорий, учений (Гальперина и Леонтьева) — хотя, кажется, Петр Яковлевич не рассказывал о нем, но мы это знали и воспринимали как противостояние личностей: и возможно, с тех пор философская идея стала для меня неустранимо персональной; Евгений Казимирович Войшвилло — увлеченный предметом, дававшимся мне так легко; Хессина — политэкономия, чтение «Капитала», и это определяет все: курс был невероятен просто потому, что мы читали, конспектировали, пересказывали «Капитал». (И еще ее уже упоминавшаяся снисходительная ирония по отношению к моему доверчиво-максималистскому увлечению марксистской критикой семьи в первом в жизни реферате.) На первом курсе таких значимых преподавателей было несколько, это было предельно концентрированное время учебы. А. Н. Чанышев рассказывал свои книги по досократикам, иногда его книги рассказывал (почти читал) В. В. Соколов. Но чем больше становилось философских предметов, тем меньше было таких людей. (Это как-то перекликается с тем, что немногие наиболее значимые (на мой взгляд) для моральной философии тексты в XX веке были написаны не профессиональными этиками, в частности — М. М. Бахтиным, Ханной Арендт, В. В. Бибихиным.) А. С. Богомолов начал курс, но вскоре прервал его из-за здоровья — и я не успела узнать его.
Я не шла туда, куда меня звали — не знаю почему. Ко мне хорошо относились два преподавателя факультета — судя по тому, что они звали меня на свои кафедры: это К. Я. Войшвилло и М. П. Новиков, логика и атеизм. Но что-то в моем характере не позволило согласиться и пойти на одну из этих кафедр. Я избрала кафедру, на которую меня не звали, даже, пожалуй, время от времени мне казалось, что меня не очень то хотят там, на которой я чувствовала себя неуютно, не была любимой или обласканной и предмет которой ускользал от меня, — на кафедру этики.
Поколение потерь


О. П. ЗУБЕЦ
622 И впоследствии я ничего не знала ни о сотрудниках кафедры, ни об их взаимоотношениях — знала лишь, о чем они пишут и говорят. Я не понимала, где оказалась и зачем — но именно это отсутствие знания и интуитивное ощущение, что знанием здесь ничего не решишь, что оно здесь не главное, а главное — уловить очень труднодоступную нить мысли, которую никто из окружающих не может протянуть, передать. И еще меня все время мучило чувство, что для того, чтобы быть моральным философом, надо чтобы что-то очень существенное совершенно перевернулось в мышлении, чтобы совершилось что-то невероятно трудное, почти неодолимое; и вот этого всё меняющего переворота во мне не было — я выбрала этику, потому что стремилась к выбору, а значит к противо-движению, а в результате продолжала двигаться в обычном русле «научного взгляда на мир». Мне обычно все давалось легко — чтение, некоторое понимание, размышление; мне нравилось изобретать: например, показать, что потребитель не потребляет, что время порождено любым типом движения и возраст задается характером этого движения, а не количеством лет, т.п., так я интуитивно открывала темы, которые становились предметом интереса многих несколько позже — позже меня. И все же было больно и тревожно ощущать мыслью, что я не понимаю, что такое этическое, что такое моральная философия: что для этого во мне слишком много научно-познавательного, хотя весьма изобретательного и самостоятельного, но нет этого слома, этого сумасшествия, которое необходимо для мышления о морали. Я как будто повисла между двумя вершинами, не ощущая убеждающей опоры. Прошло много-много лет, когда, как мне кажется, это искомое перерождение способа мыслить случилось — и это самое важное и самое лучшее, что может случиться с тем, кто занимается философией: когда он порывает с повседневным опытом и с научноотстраненным взглядом и пускается во все тяжкие и с самого начала. Вот тогда, когда перестают принимать коллеги, когда с тобой не согласится ни один человек с улицы, — тогда можно позволить себе радость альпиниста, добравшегося до вершины, до такого узкого и опасного совершенно пустого пятачка, с которого можно смотреть и не желать ничего иного. Возможно и скорее всего, я еще не дошла до этого странного места, и все же что-то случилось, именно то, что не случилось во время учебы и долго после нее. Возможно, Аристотель был прав, оговаривая, что юношам многого не хватает для занятия философией. Возможно, с другими, с моими однокурсниками, подобное случилось раньше — я не смею судить об этом. Отношения с избранным жизненным занятием разворачивались в отношения с книгами, схватываемые в трех сюжетах. У художника Рождественского (он, кажется, выставлялся на Малой Грузинской) мы (я и сестра) покупали ксероксы основных работ Ницше, пару трудов Фрейда, что-то еще. «Генеалогия морали» Ницше (потом уже издававшаяся как «К генеалогии морали») была исчеркана мной. Печать копии была очень нечеткой, и приходилось очень напрягать зрение, разбирать текст, иногда гадая о нечитаемых словах. (Я уж не говорю, что это был текст с ятями.) Это было совершенно особое чтение — когда напряжение понимания гармонировало с напряжением видения. Возможно, поэтому через много


623
лет, несмотря на стоящие на полках другие издания Ницше, наверняка более точные и уж точно несопоставимо легче читаемые, я все равно предпочитала это старое издание, даже ссылаться на которое уже неприлично. Вторая история такова. Мы ходили на квартирник к Саше Кривомазову. Я была только на двух-трех. Надо было ехать куда-то далеко на окраину Москвы (так мне казалось). В однокомнатной квартире собиралось много людей. Но кое-что оттолкнуло меня сразу от всего происходившего: в комнате было много книжных шкафов или полок — почти все стены были ими заняты. И корешок каждой книги был аккуратно заложен листом белой бумаги. Каждый из тысячи корешков. Это, конечно, можно было объяснить — посторонние люди не должны были видеть это богатство. Возможно, не должны были и отвлекаться от происходящего. Не должны были воровать и выдавать. Но это было страшно, отвратительно. Эти белые листы, предназначенные для написания текстов, книг, статей, служили чему-то противоположному. Третья история — как я купила собрание сочинений Маркса. Это случилось тогда, когда все происходящее подсказывало, что это огромное собрание сочинений не нужно, поздно покупать. Клара Ароновна Шварцман уезжала в Израиль и предложила мне купить у нее Маркса-Энгельса. Ей надо было освободить квартиру, и деньги тоже были не лишними. Почему она предложила мне — не знаю. Может быть, я просто услышала сказанное для многих. Но я купила, приехала, долго и тяжело таскала. Сейчас нечитаемый ксерокс Ницше и коричневая громада собрания сочинений соседствуют. Они формируют пространство моего упрямства, сопротивление потерям. Моему поколению приходится решать, что делать со множеством книг, написанных и купленных тогда, в конце 70-х и начале 80-х, которые сейчас отвержены, обессмыслены, смешны, эти многочисленные сборники, в которых есть одна статья, ради которой и была некогда куплена книга. Тезисы конференций с одним-двумя именами, из-за которых невозможно выбросить эту никогда не читаемую книгу. Но и не только из-за этих имен, а просто потому, что это было, и было отчего-то важно. Это — смешной выбор, перед которым стоит мое поколение. То, что выбрасываешь сам — уже не есть потеря. Потеря в том, что мы вынуждены выбирать. В том, что библиотека вывезена на дачу.
Моя диссертация была посвящена так называемой темпоральности, попытке понять мораль с помощью понятий социального, личностного и т. п. времени. Общая идея заключалась, кажется, в том, что перспективная направленность времени лежит в основе моральной регуляции поведения, а изменение этой направленности на ретроспективную превращает мораль в иллюзию. Сейчас я, нынешняя, не подписалась бы под этим текстом, невзлюбила бы его за наукообразность и за то понимание морали, которое для меня абсолютно неприемлемо. Хотя само обращение к не-хронологическому, не-физическому времени в то время было чем-то совершенно новым, «категории средневековой культура» Гуревича были единственным источником по школе Анналов. Странным образом я снова вернулась к трудам Ле Гоффа (о котором мало знала в аспирантские времена, и тем
Поколение потерь


О. П. ЗУБЕЦ
624 не менее из вторых рук оказалась под его влиянием), когда начала писать об аристократизме как системе ценностей, потом об аристократизме как особом идеале и способе жизни. Я описывала его через понятия праздности, дара, центральности и единственности, поступания. Небольшой параграф о величавом у Аристотеля, очевидно аристократическом образе, перерос в отдельную тему — о Величавом. Появились понятия поступка, субъектности, начала. И так получилось, что аристократизм стал для меня основанием поступания как такового, Аристотель вступил в диалог с Бахтиным, для которого центральность и единственность — важнейшие понятия философии поступка. И вот уже мораль невозможно понимать как способ ценностно-нормативной регуляции, но лишь как форму субъектного бытия в поступке, вне которого нет ни меня, ни моего мира. И вот уже философия возможна лишь как самодостаточное мышление от первого лица, а моральная философия — как первая философия. Не помню, как случилось, что я встретилась в интернете с фильмом Клода Ланцмана «Шоа» — это очень длинный и очень тяжелый фильм. И я посмотрела его без пауз. И с того момента нарастающей волной меня подхватило, и я уже читала и писала всё более и более об Аушвице. И оказалось, что только моральная философия, основанная на понятии поступка (а значит — единственной центральной ответственности за весь мир), может сохранить право и способность мыслить после Аушвица, возможность мышления для того, кто ответственен за него, а только таковым и может быть нынешний моральный философ. Мысли и стиль восьмидесятых были потеряны мной, сброшены и затоптаны. Но это касалось только этики. В том виде, в каком она понималась и мной, и большинством в восьмидесятые, она была отталкивающей.
Философ не принадлежит поколению хотя бы в силу своего разрыва с социумом, который необходим для мыслительного уединения и свободы, для погружения в пространство философии как самодостаточного мышления. В отличие от ученых, которым для погружения в свою область необходимо быть современными, быть в необходимом диалоге с учеными своего поколения, своего времени, знать последние достижения, философ скорее обретет почву под ногами, если обратится к тем, кто невероятно отдален во времени от него самого или, что точнее, просто, как и он, принадлежит иному времени. Он не доверяет ни известным интерпретациям, ни переводам, но нуждается в том, чтобы начать как бы совершенно заново, положив себя началом и будучи таким началом мира. «Мысль только тогда мысль и плодотворна, когда она ничем не связана: в этом ее сила в сравнении с другими плотскими делами. Так нет же. Взяли ее и заковали в условия времени, чтобы обессилить, обезличить ее. И именно эта-то форма обессиленная стремится поглотить всё. Философы, мудрецы свои думы высказывают к первому числу месяца, и пророки тоже»3 — о том же сетует Лев Николаевич Толстой.
Толстой Л. Н. Дневник и записные книжки. 1890 г. // Толстой Л. Н. Поли. собр. соч.: в 90 т. Т. 51. М.: Художественная литература, 1952. С. 107.


625
Что в таком случае может значить для философа поколение?! Оно так же мало значит для него, как и его фактическая биография, которая очевидно проигрывает истории его собственного мышления. Подобно Аристотелю — если вспомнить то, сколько слов уделял его биографии в своих лекциях Хайдеггер, — он «родился, жил и умер». Этим Хайдеггер как будто отвечает многочисленным авторам, столь яростно сделавшим своим предметом хайдеггеровский нацизм — описание жизни философа не заслуживает более этих трех слов, каковы бы ни были перипетии его биографии, сколько бы много сомнительных или неуспешных шагов он ни предпринимал в качестве социального индивида, а философы чаще всего были неуспешны в этом качестве. Небольшое отличие моего поколения — это то, что мы родились и большинство еще живы. Это значит, что подобно тому, как совершающий поступок не знает его смысла, как смысл подвига героя не дан ему, пока он жив, так и нам не дано знать, какими определениями наградят нас, когда наша индивидуальная история завершится. Пока мы живы — эти определения нам неизвестны и не нужны. Только шестидесятники получили свое определение при жизни, только они стали поколением, но не философским поколением. Те, кто заявил о себе в период перестройки, почему-то не стали поколением перестройки — значит, или дело вовсе не в значимых социальных поворотах, или то, что связано с оттепелью, намного более колоритно, чем то, что произошло в перестройку. Подобное предположение кажется странным, противоречащим всем социально-историческим оценкам, в его пользу говорит только одно — существование понятия «шестидесятники». И оно говорит, что тогда как перестройка и последующий поворот увенчали и завершили семидесятилетнее контрреволюционное движение (что очевидно, если говорить о смене формы собственности и разрастании государственно-бюрократической машины), оттепель была сопротивляющимся ему усилием, поиском того, что уничтожалось, искажалось, умертвлялось этим движением.
Мне кажется, что учеба протекала какой-то внешней каймой моей жизни, она не затрагивала глубины, была легкой. Когда разрушилась страна, разрушился прежний язык, это не стало для большинства ни трагедией, ни радостным поворотом. Появились новые темы, новые запросы. Для меня они были, скорее, отталкивающими — в силу таящихся за ними мелкобуржуазных идеалов. Уходил в прошлое марксизм, который нес в себе запал духовного идеализма, мечты, утопии. Именно так сказал мне о нем один английский философ на конгрессе в Брайтоне — он сказал, что марксизм и наша страна притягательны для него своим идеализмом. На вопрос — где он работает, он ответил, что нигде, что он живет в замке. Все это казалось мне тогда чужеродным и ошибочным. А через лет десять я начала писать о замке, об аристократизме. Возможно, оттого, что не могла принять буржуазность — ни идею взаимности и равенства, ни ценность отчужденного труда, ни возможности рынка. Не могла принять и нововременную идею морали, пропитанную рыночным духом. Мне понятен этот путь, но вряд ли он может что-то сказать о пути тех, с кем мы некогда сидели в первой поточной.
Поколение потерь


О. П. ЗУБЕЦ
626 Пространственно философский факультет МГУ периода моей студенческой и аспирантской жизни и Институт философии (в той мере, в какой я с ним тогда сталкивалась) — это коридоры: два совершенно разных коридора. В моем восприятии того времени — светлый, малоорганизованный, обжито-обшарпанный коридор одиннадцатого этажа стекляшки с путаницей разномерных аудиторий и кафедр, парткома, профкома, комитета ВЛКСМ. И темный, скрипучий, высокопотолочный коридор Института философии — в нем ты сразу ощущал себя чужеродным, он изгонял, ставил на место. За время учебы я была там лишь пару раз (какая ошибка, какая потеря!), каждый раз это было связано с сектором этики — чужим, неприветливым, неинтересным. Институт казался самодовольным (вряд ли — самодостаточным), негостеприимным, выталкивающим. Сначала мне казалось, что именно факультет МГУ — самое прекрасное место для философа, самое подлинное и живое. Но когда стало ясно, что кафедра не жаждет заполучить меня в качестве сотрудника (уже защитившегося тогда), когда самые близкие мне ее сотрудники перешли в институт, когда я проработала несколько лет на кафедре философии ИПК, раздражая своим присутствием ее руководство, — всё изменилось. Переход в институт не был одномоментным — он еще долго казался чужим, не теплым. Думаю, институт и сейчас для тех, кто приходит в него извне, — совсем не легкое дыхание. Мне кажется, он немного теплеет, когда ты начинаешь узнавать людей в лицо и одновременно находишь для себя уединенное место. Место, где собрались философы, не может быть ни уютным, ни гостеприимным — что же тут поделаешь. А если оно становится таковым, то перестает быть философским.
Литература
Арендт X. О революции. М.: Европа, 2011.
Ортега-и-Гассет X. Что такое философия. Лекция вторая // иЯЬ: https://gtmarket.ru/labога1огу/Ьа81з/5600/5602
Толстой Л. Н. Дневник и записные книжки. 1890 г. И Толстой Л. Н. Поли. собр. соч.: в 90 т. Т. 51. М.: Художественная литература, 1952.


Марина Федоровна БЫКОВА — доктор философских наук, профессор Университета Северной Каролины (США). Главный редактор журналов Studies in East European Thought и Russian Studies in Philosophy. Почетный сотрудник Института философии РАН
Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения
Откликаясь на творческий проект по воссозданию динамики истории отечественной философии через призму деятельности сменяющих друг друга поколений философов, данная статья обращается к поколению восьмидесятников, тех, кто вступил в сознательную профессиональную жизнь в конце 1970-х — середине 1980-х годов. Цель статьи в том, чтобы хотя бы пунктирно обозначить основные идеи, поиски и стремления, ставшие основополагающими для этого философского поколения, к которому автор относит и себя. Разговор о философском поколении восьмидесятников предваряется подробным обсуждением теории поколений, разработанной в 1990-е годы американскими историками Уильямом Штраусом и Нилом Хоувом и получившей широкое распространение в современной философии истории. Автор также размышляет о феномене философских поколений и оправданности использования данного понятия в качестве критерия развития философской мысли в определенный период времени, совпадающий с временными рамками опыта философствования одного поколения. Предлагаемый анализ основных характеристик философского поколения восьмидесятников является во многом результатом собственных авторских рефлексий на ее личный опыт философской работы и погружения в мысль.
Ключевые слова: теория поколений, Уильям Штраус, Нил Хоув, философское поколение, неизвестное поколение, поколение странников, перестройка, гласность, XVIII Всемирный философский конгресс в Брайтоне, И. Т. Фролов.


М.Ф. БЫКОВА
628 История философии занимает центральное место в философских исследованиях нашего времени, оказывая существенное влияние не только на наше понимание исторического развертывания опыта философствования, но и на разработку новых идей и подходов к насущным проблемам современности. Неслучайно вопрос о способах типологизации истории философии остается ключевым методологическим вопросом философской науки. Известны различные попытки классификации историко-философского процесса — от узких периодизаций, прослеживающих развитие определенных проблем или специфических подходов к философии, объявляемых господствующими в тот или иной исторический период, до более широких типологий, ставящих историю философии в общую связь с развитием цивилизации и культуры человечества. И хотя ни одна классификация не способна всецело отразить живую динамику процесса развертывания философского знания, некоторые из предложенных типологий представляют существенный интерес как с эвристической точки зрения, так и в аспекте обнаружения наиболее значимых тенденций развития философии на протяжении всей ее многовековой истории или в какие-то конкретные периоды. При этом определяющим является вопрос о критериях или способах, которые должны быть положены в основу систематизации истории философии.
В этом смысле проект о философских поколениях, как мне кажется, являет собой продолжение данных поисков, которые теперь предстают в новом, нетрадиционном ракурсе. Замысел проекта состоит в том, чтобы попытаться воссоздать (и в каком-то смысле, хотя бы пунктирно, обозначить) историю отечественной философии посредством реконструкции тех объединяющих интеллектуальных, ценностных и теоретических ориентиров, которые присущи определенным поколениям философов. При этом речь идет о наиболее приближенном к нам историческом периоде, а именно отрезке времени, непосредственно совпадающем с временными рамками жизни самих авторов. Иными словами, речь идет о попытке изложить историю развития отечественной философской мысли ее непосредственными участниками с помощью воссоздания разнообразных дискурсов философского поиска, характерных для различных философских поколений.
Даже для не совсем сведующих во всех перипетиях творческой мысли нетрудно понять амбициозность и трудоемкость данного замысла, и особенно в силу того, что авторы данного реконструктивного проекта оказываются внутри того философского дискурса, который сам выступает предметом их непосредственного исследования, являясь не только участниками, но также и со-творцами смыслов, сформированных в динамике философского творчества их собственного поколения и исторического времени. Такой взгляд «изнутри», без необходимой временной дистанции, кажется противоречащим всем принципам исторического исследования, будь то эмпирическая история (цивилизации и культуры) или историческая рефлексия над развитием самой философии. И все же мне представляется данный замысел не только заманчивым и будоражащим мысль, но и перспективным, особенно в смысле обозначения структурной модели интеллектуальной


Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения
жизни конкретного философского поколения и определения долговременных 629 связей, объединяющих эпохи и простирающихся сквозь время и сменяющуюся череду поколений. И хотя задача воссоздания общей картины развертывания философского знания через связь поколений и многообразные формы их философствования, конечно, выходит за ограниченные рамки одной статьи и может быть результатом только совместных усилий многих авторов, я вижу свою цель в том, чтобы попытаться представить штрихи к портрету моего философского поколения и хотя бы пунктирно обозначить те основные идеи, поиски и стремления, которые стали основополагающими для нас, его представителей. Однако прежде чем перейти к характеристике того поколения, с которым я себя ассоциирую, мне представляется необходимым определить некоторые основополагающие понятия и концепции, которыми мне предстоит оперировать. Поэтому я начну с обсуждения так называемого поколенческого подхода, весьма распространенного в современной философии истории; затем поговорю о феномене философских поколений и оправданности использования данного понятия в качестве критерия развития философской мысли в определенный период времени, совпадающий с временными рамками опыта философствования одного поколения; и только после этого я попытаюсь кратко — широкими мазками — хотя бы отчасти воссоздать портрет моего собственного поколения философов, главным образом опираясь на мой личный опыт философской работы и погружения в мысль.
1
Интерес к исследованию роли и места поколений в объяснении истории не есть нечто принципиально новое. Первые упоминания понятия «поколение», а также ссылки на его значение для понимания процесса исторической преемственности можно обнаружить уже в работах Платона. Однако функциональную роль для описания истории понятие «поколение» приобретает только в эпоху Просвещения, и такое применение связано, прежде всего, с именем итальянского философа Джамбаттиста Вико, заложившего в своих работах основы разделу знания, именуемого сегодня культурной антропологией. Именно Вико впервые сформулировал мысль о том, что общество развивается по своим собственным внутренним принципам и законам, не зависящим от божественной воли или священной истории мироздания, и что социальная динамика определяется процессом смены поколений. Как истинный мыслитель эпохи Просвещения, Вико ассоциировал прогресс в развитии общества с разумом и познанием. Он понимал историю как сменяющуюся преемственность поколений, связанных единством законов разума и ростом рационального знания. Эти положения получили свое дальнейшее развитие в рамках философии истории, которая берет свое начало с конца восемнадцатого века, эпохи осмысления итогов первых буржуазных революций в Европе. Именно тогда возникают классические концепции объективного исторического процесса, а также прогрессивистские теории поступательного


М.Ф. БЫКОВА
630 социального развития. Для начала двадцатого века характерно принципиальное различение и разведение теорий исторического процесса и исторического познания. В результате на фоне постепенного угасания роли классической исторической онтологии (здесь достаточно вспомнить работы Шпенглера и Тойнби, в которых исторический процесс уже предстает радикально дефрагментированным) набирают силу исследования сущности исторического познания. Особый стимул развитию исторической эпистемологии был дан неокантианством. Поставив под сомнение господствующую теорию объективного исторического процесса, Вильгельм Виндельбанд, Генрих Риккерт и их последователи выдвинули идею о специфике исторического, а в широком смысле — и всего гуманитарного познания и попытались нащупать его отличительный метод, не совпадающий с естественно-научным (сциентистским) способом освоения реальности1. Поиски такого особого метода привели уже Макса Вебера к заключению о необходимости расширения границ классической научной рациональности. Историческая наука оказалась выведенной за пределы действия универсальных научных закономерностей, что в определенном смысле повредило ее репутации среди ученыхестественников, породив их скептическое к ней отношение. Однако одновременно это позволило привлечь внимание к специфике гуманитарного знания и его отличию от естественно-научного.
Последующая трансформация исторической эпистемологии обнаружила серьезный дефицит теорий, которые могли бы лечь в основу исторического объяснения. Предпринятые в двадцатом веке попытки толкования историчности не только дезавуировали базовые концепции философии истории, но и оказались несостоятельными с точки зрения выработки какой-либо успешной типологии истории. Здесь достаточно вспомнить феноменолого-герменевтическую концепцию внутреннего историзма субъекта, сформулированную Гуссерлем и специфически развитую Хайдеггером. Хотя данная концепция максимально расширяла границы историчности, глобальная историчность субъекта отнюдь не позволяла разрешить классические проблемы социальной истории. Неудачной оказалась и предпринятая в аналитической философской традиции попытка построения рациональной объяснительной структуры по типу причинно-следственной связи. Изначально данная структура исторического объяснения рассматривалась философами-аналитиками как комплекс высказываний, наподобие тех атомарных высказываний, которые были предметом исследования Витгенштейна и Рассела2.
Cm.: Rickert H. Die Probleme der Geschichtsphilosophie: eine Einführung. 3rd ed. 1924. (New ed. Berlin: Celtis Verlag, 2013); Rickert H. Kulturwissenschaft und Naturwissenschaft (1899). 6. und 7. durchgesehene und ergänzte Aufl. Tübingen: Verlag von J. C. B. Mohr (Paul Siebeck), 1926; Windelband W. Geschichte und Naturwissenschaft (1894) (Reprinted in: Windelband W Präludien. 1915. Vol. 2. P. 136-160); Windelband W. Kritische oder genetische Methode? (1883) (Reprinted in: Windelband W. Präludien. 1915. Vol. 2. P. 99-135).
Russel B. Logical Atomism (1924) // Logic and Knowledge / Ed. by R. C. Marsh. London: Allen & Unwin, 1956. P. 323-343.


Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения
Однако впоследствии границы объяснительной структуры расширились до все- 631 го текста и сам метатекст и его концептуальный дискурс (литературный нарратив) стали предметом пристального изучения. В 1970-1980-е годы использование нарративистской методологии в историографии получило бурное развитие в аналитической и континентальной традиции3. Нарративистский проект был объявлен перспективным направлением исторической эпистемологии, и именно с ним связывали надежды на развитие историографии и гуманитарного познания в целом. На протяжении более двух десятилетий исследователи пытались создать так называемую типологию исторических тропов. Если коротко, то речь шла об использовании формалистской методологии для изучения истории и разработке теории (тропологии), делающей упор не на выяснение смысла истории, а на выработку риторики (тропов) написания истории, где последняя представала в форме нарративов.
Однако совсем скоро стала очевидна несостоятельность данного проекта, ибо система исторических нарративов требовала признания существования некоей связующей идеи, лежащей в основе самих нарративов и обеспечивающей целостность их восприятия. При этом данная идея не подлежала никакому рациональному (логическому) объяснению, что влекло за собой массу спекуляций. Неудивительно, что главные идеологи современной нарратологии, Поль Рикер и Франклин Анкерсмит, вынуждены были в результате признать необходимость интуиционистского (или даже религиозного) решения ключевой проблемы. Источником неудач исторической эпистемологии стала попытка подчинить историю целям построения самостоятельных учений и концепций, которые должны были якобы объяснить логику развертывания исторического процесса. Главным становился не объективный смысл истории, а соответствие того или иного «тропа» нарративному замыслу, выступающему основным принципом объяснения истории. Иными словами, упор делался на принцип, а не на эмпирический исторический материал.
Поэтому неслучайно, что в 1990-е годы на передний план выходят теории, основанные на эмпирически выводимых и проверяемых закономерностях. А поскольку главной особенностью эмпирических исследований является поиск повторяющихся с определенной регулярностью паттернов, то наблюдается массовое возвращение к циклическим моделям.
Отсюда — возрождение интереса к феномену смены поколений, который объявляется чуть ли не основным критерием цикличности истории. И действительно, именно поколенческий подход является сегодня едва ли не наиболее распространенным и часто используемым приемом при обращении к социальной
White Н. Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-century Europe. Baltimore; London: Johns Hopkins University Press, 1973; RicoeurP. Time and Narrative (translation of «Temps et recit» 1983) / Transl. by K. McLaughlin, D. Pellauer. Vol. 1. Chicago: University of Chicago Press, 1984; Vol. 2.1985; Vol. 3.1988. См. также: White H. The Content of the Form: Narrative Discourse and Historical Representation. Baltimore; London: Johns Hopkins University Press, 1987.


М.Ф. БЫКОВА
632 истории и изучении закономерностей ее развития. Суть данного подхода состоит в объяснении исторической и социальной динамики через процесс взаимодействия и смены поколений. Он был впервые сформулирован двумя американскими историками — Уильямом Штраусом и Нилом Хоувом — в их совместной книге «Поколения: История будущего Америки, 1584-2069 годы», опубликованной в 1991 году4. Данная работа, первая в серии из пяти книг5, посвященной поколенческому подходу, представляет историю США как последовательность англоамериканских биографий поколений начиная с 1584 года и по настоящее время. Основной тезис авторов состоит в том, что в американской истории можно увидеть и проследить теоретически повторяющийся цикл поколений. Именно данная цикличность и становится предметом обсуждения Штрауса и Хоува, которые постулируют модель из четырех повторяющихся фаз, типов поколений, а также с определенной периодичностью возобновляющихся этапов духовных пробуждений и светских кризисов, прослеживаемых начиная с колоний-основателей Америки и до наших дней. По их мнению, история США движется по 80-90-летним циклам6, а поколения проходят через 20-22-летние периоды влияния или эры, называемые поворотами. В циклах есть взлеты и падения, чередующиеся с крупными историческими кризисами, такими как Американская революция, Гражданская война и Вторая мировая война. Каждое из четырех поколений, определящих конкретный цикл, воплощает фундаментальные характеристики, и эти характеристики повторяются на протяжении всей истории.
В своей книге 1997 года «Четвертый поворот» авторы расширили свою оригинальную теорию, включив дополнительный материал как по истории Северной Америки, так и по всемирной истории. Сосредоточив внимание на четвертом цикле американской истории (совпадающей с периодом образования США), они описали типологию поколений и повторяющихся эмоциональных дискурсов, характерных для этой эры7. Одновременно авторы также изучили поколенческие
Strauss W., Howe N. Generations: The History of Americas Future, 1584 to 2069. New York: William Morrow and Company, Inc., 1991.
Последующие четыре книги, помимо указанного ниже тома 1997 года, также включали: Strauss W., Howe N. 13th Gen: Abort, Retry, Ignore, Fail? New York: Vintage Books, 1993; Strauss W., Howe N. Millennials Rising: The Next Great Generation. Knopf Doubleday Publishing Group, 2000; и Strauss W., Howe N. Millennials & K-12 Schools: Educational Strategies for a New Generation. Great Falls: Life Course Associates, 2007.
Авторы называют полный цикл «естественным столетием», используя для этого латинский термин saeculum, означающий период времени, примерно равный потенциальной жизни человека или, что то же самое, полному обновлению человеческой популяции (Strauss W., Howe N. The Fourth Turning: What the Cycles of History Tell Us About Americas Next Rendezvous with Destiny. New York: Broadway Books, 1997. P. 14-15). О значении термина «saeculum» см.: Dunning S. Bilynskyj. Saeculum 11 The Oxford Classical Dictionary I Ed. by S. Hornblower, A. Spawforth, E. Eidinow. 4th ed. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 1338-1339.
Strauss W, Howe N. The Fourth Turning...


633
тенденции в других частях мира и описали аналогичные циклы в нескольких развитых странах8, что придало их теории некий универсальный характер.
Сразу оговорюсь, что теория поколений Штрауса — Хоува вызвала весьма неоднозначную реакцию в академической среде. В то время как некоторые приветствовали четкую и ясную типологизацию истории на основе поколенческого подхода, многие критиковали теорию поколений как чрезвычайно детерминистскую, несостоятельную и не подкрепленную строгими доказательствами9. Ряд историков и журналистов открыто заявили о «лженаучном» характере теории10 11, определив ее как «тщательно продуманный исторический гороскоп, который никогда не выдержит научного доказательства»11. Один из наиболее сильных аргументов академической критики, имеющий непосредственное отношение к обсуждаемой в данной статье проблематике, состоял в упреке авторов теории в типологизации истории в соответствии с принадлежностью к тому или иному поколению, в результуте чего поколенческая классификация становилась более значимой, нежели классификация по иным признакам, таким как, например, принадлежность к тому или иному экономическому классу, расовая типологизация, различение по полу, по религиозным или политическим взглядам12. Как бы то ни было, модель Штрауса и Хоува стала очень популярной в маркетинговых исследованиях, а впоследствии появились попытки ее использования в исследованиях в области экономических и других социальных дисциплин. Однако непосредственное применение поколенческих циклов к чему-то отличному от стиля в одежде и вкусов в искусстве сразу привело к ряду серьезных проблем. Не только резко возросла степень погрешности объяснений, но также стало ясно, что поколенческий подход если и обладает какой-то предсказательной силой, то весьма незначительной. Все это только укрепило скептицизм и недоверие в аспекте ее теоретической и практической ценности.
И все же я рискну утверждать, что поколенческий подход может иметь важное значение для объяснения феномена историчности, а также способен быть функциональным при описании объективно-закономерных процессов истории, включая историческое развитие знания, в том числе философского. Это, однако, не означает, что его автоматическое применение позволит получить искомый
Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения
8 Strauss W., Howe N. The Fourth Turning... P. 119-121.
9 См., например, статьи в весьма уважаемых изданиях: Brooks D. What’s the Matter With Kids Today? Not a Thing 11 The New York Times. 5 November 2000 и Hoover E. The Millennial Muddle: How stereotyping students became a thriving industry and a bundle of contradictions 11 The Chronicle of Higher Education, Inc., 11 October 2009; а также отзыв на первую книгу Штрауса и Хоува: Jones G. L. Strauss W., Howe N. «Generations: The History of Americas Future, 1584-2069» (Book Review) 11 Perspectives on Political Science, Fall 1992. Iss. 21. Vol. 4. P. 218.
10 Fernholz T. The pseudoscience that prepared America for Steve Bannons apocalyptic message 11 Quartz. 27 May 2017.
11 Alter J. The Generation Game // Newsweek. 14 April 1991.
12 Lamb B. Generations: The History of Americas Future // Booknotes. 14 April 1991.


М.Ф. БЫКОВА
634 результат. Как и всякая обобщающая методология, он требует уточнения в приложении к конкретному материалу, коим для нас является процесс философского познания. Более того, в данном случае речь должна идти не просто о понятии «поколение» вообще, а о философском поколении, группе людей, жизнедеятельность которых не просто выпадает на один и тот же период времени, а которые, кроме того, являются непосредственными созидателями, творцами философских смыслов и философского дискурса своей эпохи. Такое уточнение я попытаюсь предпринять в следующем разделе статьи, но прежде чем перейти к обсуждению темы философского поколения, позволю себе коротко остановиться на понимании поколения Штраусом и Хоувом.
В данном случае меня не интересуют детали применения концепции поколений к описанию социальной динамики и построению моделей истории. И не только потому, что именно практическое применение теории поколений остается во многом проблематичным и недостаточно проработанным, вызывая наибольшие споры среди специалистов. Объяснение сущности исторического процесса в значительной степени относится к непосредственной проблематике философии истории и выходит за рамки настоящего рассмотрения. Для наших же целей важно выяснить, что Штраус и Хоув вкладывают в понятие поколения и каковы те закономерности, которые они зафиксировали в смене поколенческих архетипов. Кроме того, интерес представляют способы выделения самих поколенческих структур, а также принципы определения их хронологических рамок. Прояснение данного круга вопросов позволит более точно раскрыть концептуальный смысл понятия «философское поколение», а также выявить его инструментальную роль при описании динамики развития философского знания.
Прежде всего важно понять, в каком смысле Штраус и Хоув употребляют понятие «поколение»? Традиционно поколение определяется как совокупность людей, родившихся и живущих примерно в одно и то же время, под коим понимается определенный исторический период. Временной цикл поколения составляет 20-30 лет, в течение которых родившиеся дети вырастают, становятся взрослыми и заводят своих собственных детей, сами становясь родителями. Таким образом, это структурный термин, обозначающий природную динамику связи между родителями и детьми. В биологических науках данная связь определяется как биогенез, воспроизводство или деторождение. В отличие от этого, Штраус и Хоув используют термин «поколение» как социальную категорию, совпадающую по содержанию с применяемым в социологии и других социальных науках понятием когорты, обозначающим группу субъектов, имеющих общие характеристики и объединяемых опытом каких-то значительных событий, происходящих в исторический отрезок времени, совпадающий с периодом их собственной жизнедеятельности.
У Штрауса и Хоува социальное поколение определяется как совокупность всех людей, рожденных примерно в течение двадцати с небольшим лет и чей жизненный ритм примерно совпадает по фазам жизни, состоящим из детства, юношества,


Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения
среднего возраста и старости. Поколения идентифицируются (от года рождения 635 до последнего года жизни) путем поиска когортных групп, измеряемых по трем критериям. Во-первых, представителей одного поколения связывает то, что авторы называют возрастным местом в истории (an age location in history): они переживают ключевые исторические события и определенные социальные тенденции, находясь на одном и том же этапе жизни, в одном и том же возрасте. В этом смысле представители поколения формируются эпохами, с которыми они сталкиваются в детстве и юношестве. Это, в свою очередь, приводит к тому, что, во-вторых, представители одного поколения имеют определенные общие убеждения и ценности, им присущи единые поведенческие структуры. И наконец, в-третьих, осознавая общность пережитых событий и опыта, а также схожесть черт характера со своими непосредственными сверстниками, их объединяет острое чувство принадлежности к данному поколению13.
Иными словами, согласно Штраусу и Хоуву, социальное поколение не столько определяется чисто возрастными показателями (исключительно годом рождения или примерно одинаковым возрастом), сколько схожей системой ценностей, формирующейся под влиянием общественных, политических и социальных событий, экономических и технологических прорывов, а также определенного типа воспитания в семье и обществе (и прежде всего через существующую в данный период систему образования). Мы сами можем не замечать присутствия данных ценостей. Действуя незаметно, они во многом определяют наше поведение, а именно то, как мы общаемся друг с другом, как решаем конфликты и строим отношения с другими, как развиваемся, каковы наши предпочтения в еде и одежде, выборе и манере покупок, что и как нас мотивирует, что является важным в жизни, каковы наши цели и как мы их формулируем, что мы ценим в других, каковы критерии нашего общения с людьми и т.д.
В соответствии с теорией Штрауса — Хоува в настоящее время можно обнаружить пять поколений, которые состоят в различных общественных отношениях (семейно-родственных, социальных и т.д.) и потому сложным образом взаимодействуют друг с другом. Самое старшее из ныне живущих и действующих поколений — это поколение людей, рожденных в 1923-1943 годах14. Его обычно именуют «потерянным» или «молчаливым» (silent generation) поколением, чья система ценностей сформировалась до 1953 года под влиянием таких событий, как Великая депрессия 1930-х годов, Вторая мировая война, послевоенное восстановление разрушенных стран и экономик и связанные с этим политические и социальные перипетии. К ценностным установкам данного поколения принадлежат
13 Strauss W., Howe N. Generations... P. 58-68.
14 Иногда еще указывают на наличие шестого, более старшего («величайшего») поколения, рожденных в 1900-1923 годах. Однако на сегодняшний день в живых остались лишь единицы из тех, кто относится к данному поколению, и в силу их значительного возраста они не играют активной роли в социальной жизни общества.


М.Ф. БЫКОВА
636 преданность, терпение, честь и достоинство, следование правилам и уважение к статусу и авторитетам. За потерянным поколением следует поколение демографического взрыва, беби-бумеров (Baby Boomers), рожденных в 1943-1963 годах и воспитанных на ценностных ориентирах, господствующих до 1973 года. Экономические и социальные прорывы в жизни общества (освоение космоса, значительные медицинские открытия, разработка новых систем и методик образования и т.д.) оказали решающее влияние на формирование поколения с психологией победителей, чьи основные ценности включают оптимизм, идеализацию коллективного начала (коллективизм), веру в силу разума и государственное управление, уверенность в будущем и заинтересованность в личностном процветании, как с точки зрения собственного развития, так и в аспекте вознаграждения и упрочения своего профессионального и финансового положения.
Три последующих поколения — это ныне часто обсуждаемые поколения X, Y и Z. Поколение X (или Иксеры), которое Штраус и Хоув считают 13-м в череде сменяющихся поколений и называют «неизвестным», по их классификации состоит из людей, рожденных в 1963-1983 годах и сформировавшихся до 1993 года в динамично изменяющемся мире под влиянием таких событий, как продолжение холодной войны, развязывание войны в Афганистане, распространение СПИДа и широкая доступность и применение наркотиков. Будучи «детьми с ключом на шее», люди, рожденные в тот исторический период времени, с детства привыкли всё делать самостоятельно: будучи школьниками, они сами (без участия родителей) приходили из школы домой, сами находили чем занять себя во внеурочное время и сами же успешно организовывали свою внешкольную деятельность (занятия музыкой, участие в спортивных секциях и клубах по интересам). Неудивительно, что основная отличительная черта этого поколения — самостоятельность, но также уверенность в себе и индивидуализм как реакция на современный им социум, мало располагающий к коммунальности и коллективизму. Типичные характеристики Иксеров: образованность (означающая не только наличие хорошего уровня образования, но также основательную просвещенность и культуру), готовность к изменениям, глобальная информированность (включая глубокое понимание мировых политических и экономических процессов), надежда только на себя и собственные силы, здоровый прагматизм, способность выживать в критических ситуациях, неиссякаемая любознательность, упорный трудоголизм и значительный запас терпения, особенно в случае необходимости преодоления жизненных или профессиональных трудностей.
На смену Иксерам пришло поколение Игреков (generation У). Рожденных на рубеже тысячелетий, в 1983-2003 годах, их называют «миллениалы» или «сетевое» поколение, имея в виду, прежде всего, появление интернета. Формирование этого поколения, выпавшее на преднулевые и нулевые, проходило под знаком бурного развития информационных технологий, практически отсутствующих ранее. В отличие от предыдущего поколения, детство и юношество которого прошло всецело в доинтернетовскую эпоху, одним из самых больших достижений которой


637
было распространение роторных телефонов, для Игреков мобильники, смартфоны и интернет — их привычная действительность. Тотальная доступность информации, в том числе музыки, фильмов и книг, а также возможность общаться с людьми из любого уголка Земли сформировала не только вкусы и предпочтение Игреков, но и их систему ценностей. Отличительной особенностью миллениалов является их неудержимое стремление к самореализации. Уверенные в себе, они берутся за любую работу (даже ту, к которой профессионально не подготовлены) и стремятся ее выполнить, полагаясь на собственную креативность и предприимчивость. В работе и обучении им свойственно чувство ответственности и достоточно высокая трудовая этика. Для них определяющим в выборе профессии, а также любой контрактной работы является уровень вознаграждения.
Дети миллениалов — это ныне формирующееся поколение Z (digital children of generation У), состоящее из тех, кто родился после 2003 года. К событиям, оказавшим (или оказывающим) непосредственное влияние на это поколение, относятся мировой финансово-экономический кризис, Веб 2.0 (методика разработки систем путем расширения их содержания по мере их использования), развитие новых мобильных технологий, а также развертываемый на наших глазах кризис, связанный с эпидемией коронавируса (COVID-19), последствия которого для мировой экономики и цивилизации в целом пока неизвестны. Какие ценности сформируют нынешние дети под воздействием всех этих событий и их последствий, сказать пока трудно и преждевременно. Зетов называют «цифровым поколением», и неслучайно, ибо они в прямом смысле слова растут в цифровом пространстве — в чатах, форумах, виртуальных и медийных сообществах. Это делает их социально активными, формируя потребность постоянно обмениваться информацией. Однако их активность особого типа. В отличие от их родителей (поколения Игреков), а особенно бабушек и дедушек (поколения Иксов), они растут «молчаливыми» домоседами, каждый уткнувшись в свой собственный гаджет, без особого стремления к непосредственному личному общению. Точно предсказать, как это скажется на их психике и манере поведения, пока сложно. Но ясно, что их поколенческие черты будут существенно отличаться от тех, которые свойственны предыдущим поколениям.
Читатель может быть удивлен, почему я уделяю столько места описанию и разбору типологизации поколений, разработанной Штраусом и Хоувом. Данное обсуждение важно не только в связи с необходимостью выработки более точного понимания основных идей и результатов теории поколений, которая получила сегодня широкое распространение в мире и на которую возлагаются большие надежды, в том числе в аспекте развития новых концепций образования. Мне также представляется, что идея проследить зависимость между историческими событиями различных эпох и поведенческими моделями поколений, сформированных в эти эпохи, может быть продуктивной с точки зрения выработки концепции философского поколения, которое, собственно, и представляет мой главный интерес в настоящей статье и к чему я обращаюсь в следующем разделе.
Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения


638
2
М.Ф. БЫКОВА
Говоря о философском поколении, прежде всего, следует уточнить коннотацию, в которой используется понятие «поколение» в данном словосочетании, а также определить временные границы самой поколенческой структуры, подлежащей рассмотрению.
Когда мы говорим о философском поколении, то ведем речь о специфической конструкции, не совпадающей по своему содержанию с феноменом социального поколения, положенным в основу теории Штрауса — Хоува, о которой шла речь выше. Обращаясь к обсуждению философского поколения, нас интересуют горизонтальные связи и личные контакты между профессионально занимающимися философией индивидами внутри одного (социального) поколения. Поскольку подобного рода содержательные контакты могут возникнуть, только когда данные индивиды достигают определенной профессиональной зрелости, то ясно, что типологизация философских поколений по датам рождения их представителей является несостоятельной. Более точной в этом смысле будет классификация поколений в соответствии с периодом вступления в самостоятельную интеллектуальную жизнь в качестве философа его основных представителей, что может выходить за специфические возрастные границы того или иного поколения. Окончание университета и защита даже первой (кандидатской) диссертации не у всех происходит в одном и том же возрасте. Некоторые, как известно, приходят в философию с существенной задержкой, часто разочаровавшись в изначально избранной профессии, или в результате пробудившегося интереса к философским рефлексиям и поискам. Поэтому люди, рожденные в разные десятилетия — разрыв здесь может быть значительным, — могут принадлежать к одному и тому же философскому поколению. Однако это не означает, что в случае философских поколений границы социальных поколений оказываются абсолютно размытыми и определение поколенческих характеристик становится принципиально невозможным.
Рискну утверждать, что идея Штрауса и Хоува о существующей прямой зависимости между историческими событиями и поведенческими моделями поколений сохраняется и при рассмотрении философских поколений. Более того, схожесть ценностных установок, сформировавшихся под влиянием одних и тех же социальных событий и особенностей воспитания, в случае философских поколений оказывается еще более явной, нежели с социальными поколениями. И что интересно, сходная система ценностей транслируется в единый философский дискурс, в рамках которого проводятся исследования и ведутся дискуссии как в философии, так и в смежных дисциплинах в опеределенный временной период, совпадающий с периодом деятельности конкретного философского поколения. Конечно, данная корреляция не должна пониматься как детерминистски обусловленная, но она присутствует и во многом является определяющей.


639
Если попытаться представить типологию философских поколений, ныне действующих в России, то я бы выделила (1) всем хорошо известное поколение шестидесятников — тех, которые появились на профессиональной философской сцене в конце 1950-х — начале 1960-х; (2) поколение восьмидесятников, вступивших в профессию в 1970-1980-е; (3) наиболее многочисленное на сегодняшний день и, пожалуй, самое активное из ныне действующих поколение 1990-х; и (4) самое молодое, только набирающее силу, поколение нулевых.
Нетрудно заметить, что моя типология философских поколений в определенном смысле коррелируется с типологией социальных поколений, представленной Штраусом и Хоувом. Действительно, каждое из выделенных философских поколений является частью определенного социального поколения, и первым, естественно, свойственны поведенческие признаки и характеристики, присущие вторым. Однако общие (совместно) пережитые события не просто оказывают на представителей философских поколений всеобщее формирующее воздействие, определяя их ценностные установки, но также серьезно влияют на их философские позиции и вырабатываемые ими философские дискурсы. При этом нетрудно назвать те ключевые события, которые стали смыслосозидающими для каждого из выделенных российских философских поколений. Для философов-шестидесятников это развенчание культа личности Сталина и хрущевская оттепель (середина 1950-х — середина 1960-х годов); для восьмидесятников — начавшаяся перестройка и гласность (1985-1991), инициированные М. С. Горбачевым, и последовавший переход к рыночной экономике; для философского поколения 1990-х — распад СССР (1991) и государственный суверенитет России (2002); для поколения нулевых — Крымский кризис (2014) и начало нового витка холодной войны. Эти, во многом противоречивые, события привели к радикальным переменам в российском обществе и внесли существенные изменения в социальный и политический ландшафт как внутри страны, так и на международной арене, что не могло не сказаться на ценностных и поведенческих ориентирах и принципах формирующихся под их воздействием поколений, и особенно образованной внутри их интеллектуальной элиты.
Я лично отношу себя к поколению восьмидесятников, кто вступил в сознательную профессиональную жизнь в конце 1970-х — середине 1980-х годов. Будучи одним из самых молодых представителей своего философского поколения (я окончила университет в 1982 году и защитила кандидатскую в 1985 году), хотя я и застала период застоя в социальной, политической и экономической жизни страны, формирующее влияние на меня как философа всё же оказали события, связанные с перестройкой и гласностью, и их последствия во многом определили пути развертывания моей профессиональной карьеры. Длительный и болезненный период стагнации и засилья геронтократии в политическом руководстве страны в основном выпал на мои студенческие годы. При этом моя аспирантская жизнь проходила уже под знаком предчувствия грядущих перемен, а начало профессиональной карьеры (январь 1986 года) практически совпало с началом
Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения


М.Ф. БЫКОВА
640 периода перестройки, официально объявленной новым государственным курсом в январе 1987 года, но начатой значительно раньше15.
К перестройке можно относится по-разному, и, несомненно, сам этот период был совсем не простым для всех, кто оказался в водовороте тех событий. Не вдаваясь здесь в анализ итогов перестройки, о чем уже много сказано и написано как в нашей стране, так и за рубежом16, подчеркну, что для моего философского поколения последствия перестройки были весьма неоднозначными и часто болезненными. С одной стороны, связанный с перестройкой процесс политических и социальных преобразований и, прежде всего, политика относительной открытости, существенное ослабление цензуры и снятие существовавших в советском обществе многочисленных информационных барьеров, а также отказ от официальных идеологических запретов на критику привели к оживлению общественной и культурной жизни. Мы зачитывались произведениями неофициальной советской литературы — от Андрея Платонова и Даниила Хармса до Юрия Трифонова и Вениамина Ерофеева, — которая в конце 1980-х годов впервые становится доступной широкому читателю. Мы стали свидетелями открытия спецхранов и получили доступ к многочисленным философским источникам — как отечественных, так и зарубежных мыслителей, — только вчера находившимся под идеологическим запретом и доступным лишь единицам, и то по специальным разрешениям, получаемым в первых отделах. Кроме того, сопутствующая перестройке политика «нового мышления» привела к важным изменениям в отношениях с Западом, во многом ускорив процесс завершения холодной войны и обусловив падение «железного занавеса». Трудно переоценить важность данных событий и то непосредственное влияние, которое они оказали на молодое поколение особенно научную интеллегенцию. Возобновились и стали расширяться научные контакты и обмен литературой с Западом; международные встречи и конференции получили широкое распространение. К нам приезжали западные исследователи, а нас приглашали и нам были рады за границей. В каком-то смысле период перестройки можно, хотя и с некоторыми уточнениями, сравнить с периодом хрущевской «оттепели» начала 1960-х, хотя открытость конца 1980-х имела более широкий размах и затрагивала практически все основные сферы общественной
Как известно, официальный старт перестройке, предполагавшей кардинальную реформу всей системы управления, был дан на январском пленуме ЦК КПСС 1987 г., хотя программа ускорения социально-экономического развития страны была выдвинута уже на апрельском пленуме ЦК КПСС 1985 г. и провозглашена в качестве курса партии на ее XXVII съезде, проходившем с 25 февраля по 6 марта 1986 г. См.: XXVII съезд КПСС: Материалы. М.: Политиздат, 1986.
См.: Абалкин Л. И. Курсом ускорения. М.: Политиздат, 1986; Байков В. Д. Ленинградские хроники: от послевоенных 50-х до «лихих 90-х». М.: Карамзин, 2017; Golitsyn A. The Perestroika Deception [The Worlds Slide towards the Second October Revolution]. London; New York: Edward Harle, 1984; Kotkin St. Armageddon Averted. Oxford: Oxford University Press, 2001; LaFeber W America, Russia, and the Cold War, 1945-2000. New York: McGraw Hill, 2002.


641
жизни. Все это, конечно, не могло не стимулировать развитие философской рефлексии и создавать новые возможности для нас, только начинающих профессиональную деятельность.
Однако, наряду с весьма позитивными изменениями, перестройка вызвала и ярко выраженные негативные последствия. Попытка демократизации общества, не имеющего навыков демократии, не могла быть успешной, что немедленно проявилось как в экономической, так и в социальной жизни. Поспешный переход к рынку в экономике привел не только к дефициту продуктов, но и к навязыванию хозяйственно-контрактных отношений в науке и научно-педагогической работе. В результате многие ученые, включая гуманитариев, если и не лишились работы, то были переведены на 30-40 % зарплаты; остальное им предлагалось добывать самим с помощью контрактной деятельности — и это в условиях упадка экономики и отсутствия каких-либо фондов или структур, наделенных полномочиями финансирования науки. Более того, само общество переживало серьезный кризис ценностей. Разрушительная критика привычных традиций и ценностей советского общества породила моральный вакуум. Воспитанные на принципах советской морали, люди не имели опыта жизни в новом (принципиально ином) обществе; они просто не знали, какой может быть другая мораль. Ее культивирование требовало не только времени, но также и опыта жизни в условиях рынка, формирующего определенную систему идеалов и ценностей. Многие, включая представителей интеллигенции, были психологически не готовы к условиям конкуренции на рынке, который может быть эффективным, только если люди сами отвечают за себя и не ждут помощи от государства или каких-либо государственных или общественных структур. К тому же появление новых возможностей обогащения быстро обесценило принятые в советском обществе символы благосостояния и жизненного успеха. Ценность образования, научных степеней и позиций резко снизилась. Профессия ученого в академическом и учебном заведении утратила свой престиж. Те, кто только вчера рассматривался успешным в жизни и карьере, по новым стандартам оказывались едва ли не неудачниками. К этому стоит добавить сформировавшееся открыто негативное отношение общества к философии, которая стала всецело отождествляться с марсксизмом-ленинизмом, догматизм которого выступил предметом всеобщей критики — ставшей в 1980-1990-е годы не только модой, но и признаком хорошего тона. Трудности переходного периода создавали серьезные барьеры для философского творчества, особенно для тех, кто вступил в профессиональную жизнь в конце 1970-х и к концу перестройки уже успел найти свое место в философии и профессии. Создавшаяся ситуация явно не располагала к академической карьере в философии, в результате чего многие из моих философствующих сверстников совсем ушли из философии, а некоторые просто отказались от занятий философской наукой, перейдя в различные общественные и государственные структуры, а также вузы, где они могли ограничиться чисто преподавательской деятельностью, за которую вдруг стали платить больше, чем за научную (во времена моей молодости от преподавателей вузов
Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения


М.Ф. БЫКОВА
642 не требовалось научных результатов). Стоит упомянуть и о еще одной категории представителей моего поколения — это те, кто в надежде на продолжение философской карьеры уехал на Запад. И хотя таких было немало, в результате только единицы из них остались в философии; ббльшая часть была вынуждена перейти в другую область знаний или полностью сменить профессию. Поэтому я рассматриваю мое философское поколение как в определенном смысле потерянное: кого-то мы растеряли по пути, а кто-то и сам потерялся в новой реальности. Это, конечно, не означает, что мое поколение распалось или вообще оказалось утраченным. Отнюдь нет; наиболее упорные сохранились и образовали ядро поколенческой когорты, многие представители которой и сегодня продолжают успешно работать в философии. Назвать всех достойных упоминания, конечно, невозможно. Несмотря на поколенческие «трудности роста», в моем философском поколении достаточно много ярких мыслителей, сумевших внести серьезный вклад в развитие философской мысли, работы которых получили достойное признание в нашей стране и за рубежом. Поэтому назову только нескольких.
Среди них недавно ушедший от нас Валерий Подорога (1946-2020)17, один из крупнейших русских философов-постмодернистов, разработавший направление аналитической антропологии. Другое не менее известное имя — Рубен Апресян18, признанный эксперт в области истории и теории моральной философии, происхождения морали, нормативной и прикладной этики. Еще один яркий представитель поколения восьмидесятников — Александр Доброхотов, оригинальный мыслитель, прославившийся своими работами по культурологии и истории философии19.
Среди более молодых представителей моего философского поколения хочу упомянуть Елену Петровскую, талантливого философа, антрополога и культуролога, выпустившую более десятка значимых книг по культурной антропологии
После окончания философского факультета МГУ В. А. Подорога поступил в аспирантуру Института философии АН СССР, которую он окончил в 1974 г. Свою кандидатскую диссертацию он защитил в 1979 г., а докторскую — в 1991 г. Автор более двадцати монографий, вся его философская карьера прошла в Институте философии.
Выпускник философского факультета и аспирантуры МГУ, Р. Г. Апресян защитил кандидатскую диссертацию в 1979 г.; доктор философских наук с 1993 г. Его профессиональная карьера началась в МГУ в 1981 г., а затем (1987) получила успешное развитие в Институте философии РАН, который и по сей день является его основным местом работы. С 1994 г. он возглавляет институтский сектор этики, а с 2012 г. одновременно является заведующим отделом аксиологии и философской антропологии. С недавних пор он также руководит журналом «Человек».
Выпускник философского факультета и аспирантуры МГУ, А. Л. Доброхотов защитил кандидатскую диссертацию в 1978 г. и докторскую в 1991 г. В течение первых 30 лет своей профессиональной карьеры он преподавал в МГУ, где возглавлял кафедру истории и теории мировой культуры на философском факультете. С 2009 г. он — профессор кафедры наук о культуре факультета философии НИУ ВШЭ.


643
и современной теории и философии искусства20. Наряду со своей активной научной работой, Елена также является главным редактором созданного ею и издаваемого с 2002 года оригинального по замыслу и исполнению журнала «Синий диван», публикующего статьи по современной философии и искусству.
Не могу не назвать Алексея Кара-Мурзу, с которым мы в 1980-х— в то время еще совсем молодые и начинающие исследователи — вместе работали и в разные годы возглавляли Совет молодых ученых Института философии (тогда еще АН СССР). Известный политолог и авторитетный специалист в области политической теории, истории русской политической мысли и либерального реформаторства, Алексей — историк по образованию, посвятивший себя философии и добившийся в своей области ярких результатов21. Хочу также упомянуть еще одного, как мне кажется, значимого и весьма репрезентативного представителя моего философского поколения. Это Дмитрий Никулин, который сейчас живет и работает в США, оригинальный мыслитель с широким кругом интересов — от философии и истории науки поздней античности и раннего Нового времени (XVII век) до философии диалога и философии истории. Так же как и я, он воспитанник Института философии РАН и стипендиат Фонда Александра фон Гумбольдта (Германия)22.
Эти творцы смыслов — те яркие маяки, по которым, по-видимому, и будет опознаваться (и оцениваться) мое философское поколение. Их многочисленные работы известны далеко за пределами нашей страны и их идеи уже вошли в ткань философской мысли современности, являясь предметом обсуждения и изучения как специалистов, так и широких читателей. И я благодарна судьбе за то, что наши дороги пересеклись.
Хочу еще раз подчеркнуть, что восьмидесятники, к которым я себя отношу, хотя отчасти (в вышеобозначенном смысле) и являются «потерянным» поколением,
Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения
В отличие от многих моих сверстников, пришедших в философию после философского факультета, Е. В. Петровская — выпускница МГИМО (1984). Она окончила аспирантуру и защитила кандидатскую диссертацию (1988) в ИФАНе, где она ныне руководит сектором эстетики.
А. А. Кара-Мурза окончил (в 1978 г.) историко-филологический факультет Института стран Азии и Африки МГУ. Кандидат исторических наук (1981), он защитил докторскую по философии (1994) в Институте философии АН СССР, где он работает с 1981 г., являясь заведующим сектором философии российской истории и возглавляя отдел социальной и политической философии.
Д. Никулин окончил аспирантуру ИФАНа, где его научным руководителем была Пиама Павловна Гайденко. После защитить! кандидатской диссертации (в 1990 г.) он уехал на стажировку в Германию, где провел несколько лет, занимаясь научной работой в университетах Эссена и Гейдельберга. Он несколько лет скитался по миру в поисках академической позиции, работая по коротким контрактам в Норвегии, Исландии, Чили и др. странах. Но все это время он не прекращал активно заниматься философией и публиковаться. Ныне он профессор философии в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке (The New School for Social Research), известный далеко за пределами своего университета.


М.Ф. БЫКОВА
644 несмотря на обстоятельства, сумели реализовать свой потенциал. Наше время не просто породило интересных мыслителей, но и научило нас надеяться и полагаться только на самих себя. И действительно, определяя основные характеристики восьмидесятников, трудно не заметить поколенческую готовность к изменениям, некоторую гибкость в определении своих целей, а также стремление учиться в течение всей жизни. Данная гибкость отличается от конформизма и всесоглашательства, являясь скорее проявлением здорового прагматизма, воспитанного эпохой глобальных социальных перемен и внезапных измений общественного и политического ландшафта. Мы — странники, способные выживать в критических ситуациях. А еще мы неисправимые трудоголики, относящиеся к своей профессиональной деятельности как к любимому хобби: готовы жить на чужбине, работать за минимальное вознаграждение, главное для нас — заниматься своим делом и быть продуктивными. В отличие от предшествующего нам поколения шестидесятников, которые всегда держались вместе, мы разрозненны. Наши отличительные черты — самостоятельность и независимость, что проявляется во всем: в решениях, суждениях, мыслях и поступках. Мы умеем радоваться успехам друг друга и искренне переживать за неудачи других как за свои собственные, но в философии мы индивидуалисты. И, наверное, поэтому трудно найти в нашем поколении какие-то сформировавшиеся научные школы, группы или направления. Каждый творит в своей собственной области и, даже трудясь над одним проектом, пытается работать в одиночку. Хотя это отнюдь не означает отсутствия интеллектуальных и эмоциональных связей и контактов внутри поколения. Ибо именно в такого рода связях и состоит наша сила и залог успеха каждого по отдельности и в целом. Данное размышление возвращает нас к нашей прежней теме, а именно к обсуждению феномена философского поколения и его значения. Действительно, не является ли надуманным сам разговор о философских поколений, насколько он важен и до какой степени наше профессиональное поколение оказывает на нас формирующее влияние?
Обращаясь к теме философского поколения, мы сразу же попадаем в область обсуждения вопроса о развертывании интеллектуальной истории, в частности и особенности истории формирования философских смыслов. Ибо минимальная единица интеллектуального изменения — это поколение как отрезок времени23, необходимый для того, чтобы произошли значительные сдвиги в философских предпосылках и подходах. Речь отнюдь не идет о серьезных структурных изменениях — что может быть выявлено только по прошествии десятилетий и при участии новых поколений философов и что является результатом влияния
23 Как я попыталась показать выше, Штраус и Хоув ограничивают данный отрезок времени примерно двадцатью — двадцатью двумя годами. Однако имеются и другие позиции относительно временных границ поколения. Так, американский социолог Рэндалл Коллинз (Randall Collins) считает, что временные рамки поколения должны быть определены как тридцать три года. См.: Collins R. The Sociology of Philosophies: A Global Theory of Intellectual Change. 4th ed. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002. P. 60. (1st ed. 1998).


645
произошедших перемен. Интеллектуальное поколение ассоциируется с самим фактом наличия изменений философских предпосылок, изменений, которые это поколение инициирует.
Если интеллектуальная история в ее целостности может быть представлена как органический процесс смены поколений интеллектуалов (в нашем случае философов), то сюжет интеллектуальной истории в каждый определенный период времени пишут именно связи и отношения, существующие внутри действующего в определенное время поколения. Такие связи являются одновременно и вертикальными (цепь взаимоотношений «наставник — ученик», пересекающих сразу несколько поколений) и горизонтальными (знакомства и контакты между сверстниками). Именно горизонтальные связи, когда творческие индивиды оказываются вовлеченными в официальные и неофициальные объединения интеллектуально равных, и образуют необходимые условия для интеллектуального поиска. Причем данные объединения могут включать как сторонников, так и противников и состоять как из тех, кто принимает и разделяет идеи других участников, так и из тех, кто не соглашается с выдвигаемыми идеями и их открыто критикует, что позволяет интеллектуалам быть критичными к своим собственным результатам и постоянно их корректировать. Кстати, в этом проявляется положительный эффект критики, на который обращал внимание Гегель, настаивая на том, что всякая претендующая на успех философская система (и концепция) должна быть самокритичной.
Новые философские идеи и подходы могут формироваться только через тесную связь философствующих индивидов с их интеллектуальным сообществом, и широта распространения самих идей и их последующее влияние в обществе в значительной степени определяется данными связями. В действительности все мы творцы философских смыслов — от «звезд» до сторонних наблюдателей — часть одного и того же силового поля. Соединяющая нас сеть отношений, существующие между нами связи придают нам силу, формируют и распространяют наши идеи. Каждый из нас развивается внутри своего собственного социума, коим предстает не только историческое время и связанные с ним социальные и общественные события, но и наше непосредственное интеллектуальное окружение, наши сверстники, с которыми мы обсуждаем новости дня, обмениваемся мнением о прочитанных книгах и просмотренных выставках, говорим о новых трендах в культуре и моде, спорим на профессиональные темы, постоянно находясь с ними в контакте. Эти отношения могут вдохновлять, разочаровывать, вызывать критическую реакцию, но они всегда создают для нас благоприятный эмоциональный фон, придают энергию, необходимую для творчества. Как наша индивидуальность, так и наше понимание философских проблем формируется в связи и противостоянии с окружающими нас интеллектуаллами и, прежде всего, с нашими сверстниками, — друзьями и соперниками — а также с многообразием интеллектуальных позиций, которые они сами представляют. Такое взаимообогащающее общение порождает интеллектуальные проблемы, а стало быть, и вопросы, над которыми мы сами размышляем.
Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения


М. Ф. БЫКОВА
646 Горизонтальные (внутрипоколенческие) связи действительно существенны. И дело здесь не во влиянии друг на друга в общепринятом смысле этого слова, т.е. когда один передает по цепочке другому какие-то мысли и идеи. Я бы предположила, что существуют три взаимопересекающихся, но концептуально различных процесса, которые проявляются через личные контакты и межличностные связи. Первый — это передача того, что обычно именуется культурным капиталом, а также важных навыков того, как с ним оперировать. Второй важный процесс состоит в передаче эмоциональной энергии, источником которой может быть общее чувство пережитого успеха или общность помыслов и интересов. Все это, в свою очередь, дает важный энергетический заряд и стимулирует творческое вдохновение, без чего творчество и творческая деятельность невозможны. И наконец, третий процесс связан со здоровым соперничеством в рамках группы или когорты ровесников, что придает веру в себя и формирует чувство интеллектуальных возможностей24.
Конечно, данные процессы действуют как в вертикальных, так и в горизонтальных типах личных связей и контактов. И вертикальные связи — отношения между наставником и учеником, пронизывающие несколько поколений, — порой выходят на первый план, становясь более значимыми, чем горизонтальные связи между сверстниками внутри одного поколения. Однако эти два типа личных связей различаются по своей структуре и содержанию. Сколь бы доверительными ни были отношения между наставником и его учеником, сама их связь подразумевает доминирование одного над другим, а также наличие их определенной зависимости друг от друга. Абсолютно иная ситуация складывается при отношении между интеллектуалами-сверстниками — они общаются на равных и остаются независимыми друг от друга как в своих суждениях, так и в действиях.
Групповые личные контакты и взаимодействие внутри поколения не только стимулируют мысль и инициируют поток продуктивных идей, но также имеют сильный эффект эмоционального побуждения к творчеству, соизмеримый с контактами с единомышленниками. Устанавливая связи и общаясь друг с другом, интеллектуалы-сверстники не обязательно передают друг другу какие-то знания или другого рода интеллектуальный капитал. Они могут не узнать друг от друга ничего существенного для их непосредственной области знания или исследования. Что возникает как результат их внутрипоколенческой связи — это, собственно, единая, общая интеллектуальная сфера, в рамках которой происходит формирование собственных интересов и идей. Во взаимоотношении с философствующими сверстниками нащупываются требующие анализа понятия и концепции и выкристаллизовываются выступающие на первый план темы для обсуждения. Кто мы и какие философские проблемы будоражат наши мысли, во многом
Коллинз выделяет схожие процессы при обсуждении значения личных связей между именитыми философами («звездами») для стимулирования их собственных идей и творчества в целом. Подробнее об этом см.: Collins R. The Sociology of Philosophies... P. 68-73.


зависит и определяется нашим непосредственным окружением — тем философ- 647 ским поколением, к которому мы принадлежим. Совместными усилиями мы созидаем друг друга. И в этом состоит непреходящее значение поколения.
В настоящем разделе я попыталась описать основные черты философского поколения 1980-х, к которому я себя отношу. Но портрет моего поколения, наверное, будет незаконченным, если я прервусь на этой — в большей степени теоретической — ноте и не приведу никакого эмпирического материала. Поэтому в следующем (и последнем) разделе статьи я позволю себе поделиться личным опытом погружения в философскую мысль. Надеюсь, читатель найдет этот рассказ небезынтересным.
3
Мой путь в философию был во многом традиционным для представителей моего поколения — философский факультет университета, аспирантура по философии, а затем защита кандидатской и докторской диссертаций. Правда, в отличие от многих, с кем мне довелось учиться в аспирантуре и начинать свою профессиональную карьеру, моей aima mater является не МГУ, а РГУ — Ростовский государственный университет, в 2006 году переименованный в Южный федеральный университет25.
В конце 1970-х, когда я туда поступала, РГУ был одним из наиболее престижных университетов страны, уступая лишь Московскому и по ряду (в основном научных) специализаций — Ленинградскому. Кстати, в период моего обучения в РГУ ректором университета был Юрий Андреевич Жданов, сын близкого соратника Сталина и главного идеолога партии А. А. Жданова. Кстати, сам Юрий Жданов был в молодости — хотя и весьма мимолетно — связан со Сталиным родственными узами, будучи в течение трех лет (1949-1952) женат на его дочере Светлане Аллилуевой. Хотя на заре своей научной карьеры Жданов-младший сыграл весьма неблаговидную роль в развитии советской физиологии26, в РГУ, и особенно
Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения
Своими воспоминаниями о моих университетских годах я поделилась в интервью, недавно опубликованном в «Историко-философском ежегоднике». Там же читатель найдет более подробный рассказ о том, что привело меня в философию и как после РГУ я оказалась в Москве, поступив в аспирантуру Института философии АН СССР. См.: Быкова М. Ф„ Синеокая Ю. В. Испытать жизнь сполна. Интервью с М. Ф. Быковой // Историко-философский ежегодник 2020. М.: Аквилон, 2021. С. 283-322.
Ю. А. Жданов был одним из вдохновителей так называемой «Павловской сессии» — совместного заседания Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, состоявшегося летом 1950 г. с целью борьбы с попытками отклонений от учения И. П. Павлова, а также с влиянием Запада на советскую физиологию. Годом позже (в октябре 1951 г.) подобное заседание было проведено уже президиумом Академии медицинских наук с привлечением правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров. На нем была высказана критика в адрес ряда отечественных ученых-психиаторов, попавших под «пагубное влияние западной мысли».


М. Ф. БЫКОВА
648 ростовские философы, о нем до сих пор вспоминают с симпатией и благодарностью. Это по его инициативе и при его участии в Ростовском государственном университете был создан философский факультет. В научной академической среде Ю. А. Жданов был известен как талантливый химик-органик, и именно по этой специальности в ноябре 1970 года он был избран членом-корреспондентом АН СССР. Но интересно, что свою первую кандидатскую диссертацию27, защищенную в 1948 году, он написал по философии, будучи аспирантом Института философии АН СССР, где он обучался под руководством ныне широко известного философа и логика Б. М. Кедрова, который наряду с философскими трудами также славен яркими работами по химиии, а также истории и методологии науки. Философский факультет РГУ в качестве самостоятельного подразделения был создан в 1972 году28, за пять лет до моего поступления. Следует заметить, что в мое время на философском факультете РГУ работали потрясающие специалисты. Многие из них были новоиспеченными кандидатами наук, защитившимися в МГУ или в Институте философии АН СССР, где они учились и работали под руководством Э. В. Ильенкова, А. А. Зиновьева, Т. И. Ойзермана, И. С. Нарского, В. В. Соколова, В. А. Смирнова, В. Ж. Келле, а также других ярких представителей философской мысли того времени. Когда я пришла на факультет, там царил дух Ильенкова и большинство из моих преподавателей не скрывали своей приверженности идеям Эвальда Васильевича. Так что не удивительно, что мое знакомство с работами Э. В. Ильенкова произошло еще в студенческие годы. Кстати, и М. К. Мамардашвили я открыла для себя еще будучи студенткой РГУ Он приезжал к нам с лекциями, и я помню, что на меня тогда произвели глубокое впечатление его размышления о Декарте и Канте, пробудив у меня интерес к серьезному чтению их работ. Кроме начинающих преподавателей на факультете трудились и мэтры (В. Е. Давидович, Е. Я. Режабек, А. В. Потемкин, Ю. Р. Тищенко, Т. П. Матяш, В. П. Макаренко), лекции которых пытались не пропускать. Несмотря на многообразие индивидуальных научных интересов наших педагогов, многие были увлечены темами, так или иначе связанными с тем, что сейчас называется культурологией. В результате в Ростове сложилась интересная философско-культурологическая школа, входящая в число ведущих школ России. Но тогда эта школа только еще формировалась, и я чуть было не оказалась в аспирантуре по культурологии, куда меня настойчиво приглашали мои ростовские педагоги.
Но я решила попробовать свои силы и отправилась поступать в конкурсную аспирантуру ИФАНа в Москву, и, к моей огромной радости и удивлению (в то время в конкурсную аспирантуру принимали только москвичей), была принята.
Его вторая кандидатская диссертация, защищенная в 1957 г., была по химии, дисциплине, которую он изучал, будучи студентом МГУ, а позже и преподавал вначале в своей alma mater, а потом и в РГУ.
До этого в РГУ имелось лишь отделение философии, которое являлось частью экономико-философского факультета, созданного в 1965 г.


649
Так осенью 1982 года я оказалась в Институте философии, где несколькими годами позже (в январе 1986) началась моя профессиональная карьера.
Поступление в аспирантуру ИФАНа стало для меня поистине значительным событием. Признаюсь, что никогда ранее я не испытывала такого воодушевления и подъема, как после зачисления в аспинтуру. И все мои аспирантские годы я до сих пор вспоминаю с особым теплом и признательностью. Без сомнения, это были решающие годы для моего формирования в качестве исследователя, годы серьезного погружения в философию. Если РГУ дал мне необходимую базу, познакомив меня с азами философской культуры, то ИФАН ввел в мир философии и развил вкус к серьезной философской работе. Поэтому в моем сознании ИФАН является не в меньшей степени моей aima mater, чем РГУ.
Научным руководителем моей кандидатской диссертации была Нелли Васильевна Мотрошилова, с которой нас по сей день связывают не только продуктивные коллегиальные контакты, но и теплые дружеские отношения. Она сыграла ключевую роль в моем становлении в качестве исследователя, за что я ей искренне признательна. Признанный знаток немецкой и русской философской культуры, один из крупнейших российских историков философии, она научила меня серьезной историко-философской работе с опорой на анализ философских текстов на языке оригинала. Я благодарна ей за привитие культуры текстологического анализа, за то, что она помогла мне сориентироваться в море западной литературы по моему предмету исследования (философия Гегеля), а также и за то, что щедро делилась со мной не только своими знаниями, но и своими контактами на Западе, в частности и особенности в Германии. (Об этом более подробно речь пойдет ниже.) Будучи аспиранткой, мне также удалось всерьез подтянуться и в теории познания (эпистемологии), и в философии сознания, и в социальной философии, и в этике, не говоря уже о различных периодах и фигурах в истории философии. Наряду с потрясающими аспирантскими курсами, которые нам читали лучшие отечественные специалисты (В. А. Лекторский, Г. С. Батищев, В. С. Швырев,
A. П. Огурцов, Н. А. Автоновома, А. Г. Спиркин, Ф. Т. Михайлов, В. М. Межуев,
B. Ж. Келле, В. И. Толстых, Т. И. Ойзерман, А. В. Гулыга, Т. В. Васильева, П. П. Гайденко, Ю. А. Шичалин и др.), мы, аспиранты, имели (и активно использовали!) возможность участвовать в лекциях, семинарах, встречах и симпозиумах, которые проводились в ИФАНе, МГУ и других московских центрах философской мысли. Философская жизнь в Москве бурлила, и чем ближе и настойчивее становились перемены, инициированные перестройкой, тем это бурление становилось все активнее. И это окрыляло и придавало энергии для самостоятельного творчества. То была счастливая пора школярства, а также поиска чего-то нового. Оказавшись в водовороте интеллектуальных событий, все мы — тогда еще юные и только начинающие свой путь в философии — являлись не только свидетелями, но и в определенном смысле со-созидателями новых философских подходов и смыслов. В то время пробиться в профессии было совсем непросто. Хотя философия преподавалась практически во всех вузах, во-первых, в большинстве своем,
Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения


М.Ф. БЫКОВА
650 то были курсы по марксистско-ленинской философии (с некоторыми незначительными вариантами), а, во-вторых, на должность преподавателя философии принимали только членов партии. Парадоксальным образом, членство в партии не было условием поступления в аспирантуру или на работу в ИФАН. Поэтому неслучайно, что здесь образовалась высокая концентрация ярких, либерально настроенных интеллектуалов, разочаровавшихся в идеологическом и партийном догматизме и занимающихся философией по-новому. Стандарты качества новой философии были очень серьезными, что, конечно, стимулировало высокий уровень философских исследований. Публикации книг становились событиями — и не только в жизни авторов, но в жизни всего философского сообщества. Книги читали, обсуждали, о них спорили до хрипоты, соглашаясь или опровергая позицию автора. Профессиональные философские журналы — а их было всего несколько («Вопросы философии», «Философские науки» и несколько университетских «Вестников») — были истинными форумами для живых дискуссий. Журналы выписывали, читали и перечитывали от корки до корки; они были своеобразными «законодателями моды», определяя приоритеты и задавая тон обсуждениям тех или иных философских тем и проблем.
В самом институте научная философская жизнь тоже кипела, и мы, молодежь — аспиранты и молодые сотрудники — были в нее активно вовлечены. Помимо общеинститутских мероприятий, в которых мы принимали деятельное участие, мы также организовывали свои собственные. Основная инициатива принадлежала Совету молодых ученых института (в который я входила на протяжении нескольких лет), но он объединял вокруг себя достаточно много энергичной молодежи, в буквальном смысле слова фонтанирующей новыми мыслями, идеями и предложениями. Мое непосредственное окружение в период моего обучения и первых лет работы в ИФАНе включало таких представителей моего философского поколения, как А. А. Кара-Мурза, Л. П. Поляков, В. П. Перевалов, Е. В. Петровская, Е. В. Ознобкина, А. А. Сыродеева, Н. Любомирова, В. С. Малахов, Е. Н. Князева, А. Л. Алюшин, М. М. Федорова, М. К. Рыклин и многие другие сегодня хорошо известные специалисты-философы, внесшие значительный выклад в развитие и пропаганду философского знания.
Хочу остановиться на одном ярком событии, которое было в каком-то смысле знаковым для моего философского поколения и которое оказало большое влияние на мое собственное профессиональное становление и, как я полагаю, на профессиональное развитие других представителей моего поколения, сопричастных к событию. Речь пойдет об участии молодежной делегации СССР в XVIII Всемирном философском конгрессе в Брайтоне (Великобритания) в августе 1988 года29. Мне довелось быть в составе той делегации, участие которой в Международном
Подробно о подготовке конгресса и участии в нем делегации советских философов см.: Корсаков С. Н. XVIII Всемирный философский конгресс (Брайтон, 1988) в истории отечественной философии И Философские науки. 2009. № 5. С. 146-158.


Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения
философском конгрессе явилось историческим событием, ставшим возможным 651 в результате инициированной М. С. Горбачевым политики перестройки и гласности. Решающую роль в организации данной поездки сыграл Иван Тимофеевич Фролов, который в то время был помощником М. С. Горбачева. И. Т. Фролов возглавлял Научный совет АН СССР по философским и социальным проблемам науки и техники, а также являлся президентом Философского общества СССР, будучи избранным на данный пост в январе 1987 года. Именно Фролов настоял на вступлении ФО СССР в Международную федерацию философских обществ (МФФО), что привело не только к расширению международных связей ФО СССР, но также привлекло внимание западных исследователей к философскому развитию в СССР, создав благоприятные условия для его (уже во многом беспристрастного) изучения. Это стало серьезным поворотным пунктом в отношении к ситуации в философии в нашей стране. Если раньше она всецело отождествлялась с догматическим марксизмом, то теперь открылись пути для изучения работ советских философов, которые не только давно размежевались с догматизмом, но и развивали новые прогрессивные идеи, во многом созвучные с теми, которые разрабатывались их коллегами на Западе.
В январе 1988 года Фролов возглавил Советский оргкомитет конгресса, сменив на этом посту консервативного по своим взглядам и установкам П. Н. Федосеева. В считаные недели после избрания Фролов выступил с инициативой расширить участие советских философов в конгрессе и наряду с мэтрами отправить в Брайтон группу молодых ученых. Поездка на конгресс молодежной группы30 стала поистине историческим событием, и по собственному опыту могу сказать, что это не осталось незамеченным международными участниками конгресса, которые не только заметили, но и с ликованием восприняли столь значительное омоложение советской делегации на конгрессе. Как позже со мной делился впечатлениями о Философском конгрессе в Брайтоне один из моих старших западных коллег, это «вселяло надежду, что философия в России еще жива и сможет возродиться после стольких лет господства ортодоксальной мысли».
Молодежная группа состояла из 30 человек, правда, активно занимающихся философскими исследованиями было гораздо меньше. Ибо в группу вошло около десятка преподавателей Высшей комсомольской школы (ВКШ), а также отвечающие за логистику представители советского оргкомитета конгресса; не обошлось и без комсомольских функционеров. Правда, все мы были моложе 35 и являлись горячими сторонниками политики обновления, гласности и открытости; нас объединяло неудержимое стремление к обновлению общества, и мы искренне верили в результативность перемен. Члены молодежной группы не являлись частью официальной советской делегации, которая в соответствии с протоколами
Молодежная группа отправилась на конгресс по линии Комитета молодежных организаций СССР и при финансовой поддержке ЦК ВЛКСМ. Более подробно об этом см.: Корсаков С. Н. XVIII Всемирный философский конгресс... С. 149.


М. Ф. БЫКОВА
652 МФФО включала всего 20 человек. Наша поездка была организована во многом как туристическая и наряду с Брайтоном мы также посетили Лондон, Кембридж и Оксфорд. В отличие от Брайтона, где мы были размещены в маленьком и недорогом отеле категории В&В (bed & breakfast), в других местах мы жили в студенческих общежитиях, где мы впервые увидели, в каких комфортных условиях живут студенты на Западе (в частности, в Великобритании). Для многих из нас это была первая поездка за границу или, по крайней мере, в то, что у нас тогда именовали выездом в капиталистическую страну, и мы с интересом — и порой удивлением — воспринимали всё увиденное. В местах, которые мы посещали, у нас было достаточно свободного времени, и мы могли свободно перемещаться по городу, посещать музеи, выставки и просто наблюдать за повседневной жизнью Запада. То был незабываемый опыт. И хотя после этого я побывала в сотне других стран и мне довелось пожить в Европе, а теперь и в США, тот бесценный опыт открытия и узнавания чего-то другого остался со мной навсегда.
Не все участники молодежной группы были включены в программу конгресса, но каждый из нас имел привилегии участников, и мы могли принимать участие во всех официальных мероприятиях конгресса. Насколько я помню, по крайней мере трое — Елена Петровская, Алексей Кара-Мурза и я — выступали на секциях, но вовсе не наши собственные выступления на международном философском форуме произвели на нас самое яркое впечатление. Пожалуй, самое глубокое воздействие на нас оказали выступления на конгрессе западных философов, имена которых нам были знакомы только по публикациям. Программа конгресса, проходившего под общей темой «Философское понятие человека», была очень насыщенной — и не только по количеству пленарных, секционных и других заседаний31, но также, и это, пожалуй, то, в чем состоит ценность подобных мероприятий, по концентрации присутствующих на нем мировых философских «звезд»32. В конгрессе принимали участие Поль Рикёр, Карл Поппер, Юрген Хабермас, Эмануэль Левинас, Эвандро Агацци, Дональд Дэвидсон, Энрике Дуссель, Майкл Даммит и многие другие. Помню, что мы в буквальном смысле бегали с одного заседания на другое, пытаясь не пропустить ключевых выступлений. К тому же Елена Петровская и я еще помогали с переводами — Лена с английским, а я с немецким — во время официальных встреч нашей делегации с западными коллегами. Было много и других встреч и бесед. Так, в Брайтоне мне посчастливилось познакомиться и отобедать с Полем Рикёром, а также быть приглашенной на неофициальную встречу с Юргеном Хабермасом. Хабермас мне даже подписал на память свою книгу, которая до сих пор занимает почетное место в моей домашней библиотеке.
Детальная Программа Конгресса приводится в выше названной статье: Корсаков С. Н. XVIII Всемирный философский конгресс... С. 150-153.
Советская делегация тоже была очень представительной и включала наших лучших специалистов практически по всем философским дисциплинам. Подробно о составе советской делегации см.: Корсаков С. Н. XVIII Всемирный философский конгресс... С. 153.


653
Это была первая прочитанная мною книга Хабермаса; она заставила меня всерьез задуматься о теме индивидуальности (и «Я») в немецком идеализме. После Брайтона я неоднократно встречалась с Хабермасом на различных конференциях, но я до сих пор помню ту первую встречу.
Следует отметить, что советские участники были весьма востребованными на конгрессе, и не только во время официальных секций и симпозиумов, но и после их окончания. И мы, молодежь, тоже вызывали интерес западных участников: к нам подходили, заговаривали, распрашивали о нынешней ситуации в СССР, дарили свои публикации. Такое внимание окрыляло и придавало силы, давало ощущения включенности в профессиональное сообщество. Нужно признать, что у нас не было никаких иллюзий относительно нашего тогдашнего научного уровня, но общение в кулуарах конгресса как-то заряжало и настраивало на работу. Я помню, что по возвращении из Брайтона я прочитала все привезенные оттуда книги и оттиски статей, подаренные мне различными участниками конгресса, а потом заказала через ИНИОН десяток новых немецких книг по Гегелю и погрузилась в чтение...
Говоря о моем собственном профессиональном развитии, нельзя не упомянуть мою научную стажировку в Германии и Швейцарии в качестве стипендиата Фонда А. фон Гумбольдта в 1989-1990 годах. В Германии я занималась научной работой в Кёльнском университете, где я в целом провела год, с коротким интервалом, когда я возвращалась на несколько месяцев в Москву. Моим научным руководителем в Кёльне был немецкий историк философии Клаус Дюзинг (Klaus Düsing), входящий в число лучших мировых специалистов по Гегелю. Темой моего проекта была философия субъективности Гегеля. Материалы, наработанные в Кёльне, легли в основу моей докторской диссертации, которую я защитила в мае 1993 года, а также были опубликованы в качестве книги33. Полученная мною в 1990 году. Европейская стипендия позволила мне провести два месяца в Университете Цюриха (Швейцария), где я работала под руководством Ханса Брауна (Hans J. Braun) над проектом, посвященным проблематике субъекта и субъективности у Л. Фейербаха. Результаты научной работы были позже опубликованы в качестве статьи, а также оказались полезными для моих дальнейших исследований по Фейербаху, философией которого я продолжаю заниматься.
Формирующее значение моего пребывания в Кёльне и Цюрихе трудно переоценить. И сегодня, несколько десятилетий спустся, оглядываясь назад, я не могу не признать, что это дало замечательный старт моей карьере в качестве историка философии и исследователя немецкого идеализма, Гегеля и немецкой философии в целом. Научная стажировка за границей, и особенно в Германии, позволила мне не только наработать массу интересного материала, но и значительно улучшить мой немецкий. Так что под конец моего пребывания я уже могла довольно
Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения
Быкова М. Ф. Мистерия логики и тайна субъективности. О замысле феноменологии и логики у Гегеля. М.: Наука, 1996.


М. Ф. БЫКОВА
654 свободно писать на языке, что позволило мне сделать ряд докладов на специализированных конференциях и опубликовать несколько статей в немецкоязычных журналах и книгах. Все это дало существенный толчок в моем научном развитии, позволив нащупать и сформулировать перспективные темы исследования, а также апробировать новые интерпретации гегелевских концепций и философии в целом. Многими темами, которые мне удалось определить для себя в качестве перспективных, я продолжаю заниматься и сегодня.
С годами мои профессиональные и научные связи с Германией только развивались и укреплялись, и даже сейчас, когда я живу и работаю в США, я много времени провожу в Германии: меня часто приглашают в Германию с докладами, на конференции, а также и для более длительного пребывания в качестве приглашенного профессора и исследователя.
Мой переезд в США был во многом связан с семейными обстоятельствами, а именно с приглашением моего мужа, ученого-специалиста в области технических наук (также защитившегося в Москве), на работу в один из американских университетов. В 2000 году я получила профессуру в Университете Северной Каролины в США, в котором я тружусь по сей день. Для меня — специалиста по немецкой философии, профессионально работающего на немецком языке, а также в традиции континентальной философии — строить профессиональную карьеру в англоязычной стране было непросто. И не только из-за языкового барьера (до этого мне никогда не приходилось преподавать и профессионально функционировать на английском), но, прежде всего, из-за существенных различий как в ментальности людей, так и в традициях академии и академической работы. Все американское было вначале непривычно и чуждо. Хотя мне всегда было интересно открывать для себя и познавать что-то новое. Сегодня, с высоты моего более чем двадцатилетнего стажа работы в американском университете, могу признаться, что, несмотря на трудности, опыт был очень полезным как в профессиональном, так и в личном плане. Американская академия34 существенно отличается как от европейской, так и от российской — и по учебной нагрузке профессора, и по поддержке со стороны различных университетских структур, и по требованиям к научной работе. В США от университетского ординариуса ожидается высокая научная продуктивность и широкое национальное и международное признание, выражающееся не только в публикациях в ведущих изданиях и издательствах, но и в приглашениях возглавить профессиональные журналы и быть избранным в научные
Слово «академия» (academia) в американском лексиконе означает систему высшего (главным образом, университетского) образования. Хотя в США и существуют разного рода академии, в том числе Американская академия искусств и наук (American Academy of Arts and Sciences), они являются чисто общественными, чаще профессиональными, союзами и организациями, а вовсе не какими-либо институализированными структурами. Членство в подобных академиях очень почетно и решается на основе прямого и единогласного (!) голосования всех ныне действующих членов, но оно рассматривается как знак признания определенных заслуг и достижений того или иного индивидуала в его профессии.


Обрести себя: штрихи к портрету моего поколения
и консультационные советы различных международных научных организаций. 655 Имея в виду, что в американской академии (как, впрочем, и во всех других областях жизни американского общества) существует немыслимо жесткая конкуренция, здесь непросто быть успешным. Работать приходится много, напряженно и постоянно, но это держит в форме, заставляет критически смотреть на свои собственные результаты и все время расти и совершенствоваться.
Мне представляется, что мой путь в профессии является во многом характерным для моего философского поколения. Я имею в виду не только и не столько странствия по миру и работу сразу на нескольких языках и в различных традициях. Речь идет, прежде всего, о готовности к изменениям и способности неуклонно и настойчиво идти к своей цели, превозмогая все трудности и надеясь только на самого себя. При этом мы остаемся оптимистами (хотя и иногда оптимистами-романтиками), умеем радоваться жизни, сохранять в памяти ее значимые моменты и не забывать истинные ценности. И еще рано ставить точку в профессиональных достижениях моего философского поколения; наша творческая биография продолжается, как и связанная с ней страница в истории философской мысли в России.
Литература
XXVII съезд КПСС: Материалы. М.: Политиздат, 1986. Абалкин Л. И. Курсом ускорения. М.: Политиздат, 1986.
Байков В. Д. Ленинградские хроники: от послевоенных 50-х до «лихих 90-х». М.: Карамзин, 2017.
Быкова М. Ф. Мистерия логики и тайна субъективности. О замысле феноменологии
и логики у Гегеля. М.: Наука, 1996.
Быкова М. Ф., Синеокая Ю. В. Испытать жизнь сполна. [Интервью с М. Ф. Быковой] // Историко-философский ежегодник 2020. М.: Аквилон, 2021. С. 283-322.
Корсаков С. Н. XVIII Всемирный философский конгресс (Брайтон, 1988) в истории отечественной философии И Философские науки. 2009. № 5. С. 146-158.
Alter J. The Generation Game // Newsweek. 14 April 1991.
Brooks D. What’s the Matter With Kids Today? Not a Thing // The New York Times. 5 November 2000.
Collins R. The Sociology of Philosophies: A Global Theory of Intellectual Change. 4th ed. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002. (1st ed. 1998).
Dunning S. Bilynskyj. Saeculum // The Oxford Classical Dictionary / Ed. by S. Hornblower, A. Spawforth, E. Eidinow. 4th ed. Oxford: Oxford University Press, 2012. URL: https:// oxfordre.com/classics/view/10.1093/acrefore/9780199381135.001.0001 /acrefore9780199381135-e-8233
Fernholz T. The pseudoscience that prepared America for Steve Bannons apocalyptic message // Quartz. 27 May 2017.


М.Ф. БЫКОВА
656 Golitsyn A. The Perestroika Deception [The World s Slide towards the Second October Revo¬
lution]. London; New York: Edward Harle, 1984.
Hoover E. The Millennial Muddle: How stereotyping students became a thriving industry and a bundle of contradictions // The Chronicle of Higher Education, Inc., 11 October 2009.
Jones G. L. Strauss W, Howe N. «Generations: The History of Americas Future, 1584-2069» (Book Review) // Perspectives on Political Science, Fall 1992. Iss. 21. Vol. 4. P. 218.
Kotkin St. Armageddon Averted. Oxford: Oxford University Press, 2001.
LaFeber W. America, Russia, and the Cold War, 1945-2000. New York: McGraw Hill, 2002.
Lamb B. Generations: The History of Americas Future 11 Booknotes. 14 April 1991.
Rickert H. Die Probleme der Geschichtsphilosophie: eine Einführung. 3rd ed. 1924. (New ed. Berlin: Celtis Verlag, 2013)
Rickert H. Kulturwissenschaft und Naturwissenschaft (1899). 6. und 7. durchgesehene und ergänzte Aufl. Tübingen: Verlag von J. C. B. Mohr (Paul Siebeck), 1926.
Ricoeur P, Time and Narrative (translation of «Temps et récit» 1983) / Transi, by K. McLaughlin, D. Pellauer. Vol. 1. Chicago: University of Chicago Press, 1984; Vol. 2.1985; Vol. 3.1988.
Russel B. Logical Atomism (1924) H Logic and Knowledge / Ed. by R. C. Marsh. London: Allen & Unwin, 1956. P. 323-343.
Strauss W, Howe N. Generations: The History of Americas Future, 1584 to 2069. New York: William Morrow and Company, Inc., 1991.
Strauss W, Howe N. 13th Gen: Abort, Retry, Ignore, Fail? New York: Vintage Books, 1993.
Strauss W, Howe N. The Fourth Turning: What the Cycles of History Tell Us About Americas Next Rendezvous with Destiny. New York: Broadway Books, 1997.
Strauss W, Howe N. Millennials Rising: The Next Great Generation. Knopf Doubleday Publishing Group, 2000.
Strauss W, Howe N. Millennials & K-12 Schools: Educational Strategies for a New Generation. Great Falls: Life Course Associates, 2007.
White H. Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-century Europe. Baltimore; London: Johns Hopkins University Press, 1973.
White H. The Content of the Form: Narrative Discourse and Historical Representation. Baltimore; London: Johns Hopkins University Press, 1987.
Windelband W. Kritische oder genetische Methode? (1883) (Reprinted in: Windelband W. Präludien. 1915. Vol. 2. P. 99-135.)
Windelband W. Geschichte und Naturwissenschaft (1894) (Reprinted in: Windelband W. Präludien. 1915. Vol. 2. P. 136-160.)


Алексей Алексеевич КАРА-МУРЗА — доктор философских наук, профессор, заведующий сектором философии российской истории Института философии РАН
О нашем поколении
В тексте главного научного сотрудника Института философии РАН, принятого на работу в Институт философии в конце 1980 года и бывшего в первой половине 1980-х годов секретарем институтского комитета комсомола, рассказывается о судьбе «поколения восьмидесятников», пришедших в отечественную философию в переломную эпоху новой, на этот раз горбачевской, «оттепели». Автор вспоминает приподнятую и воодушевляющую атмосферу тех лет, многочисленные (и ранее совершенно невозможные) научнотворческие инициативы институтской молодежи перестроечных и первых постсоветских лет. Автор делится воспоминаниями о своих учителях и наставниках, а также о своих молодых друзьях и коллегах, которые ныне составляют «цвет» Института философии.
Ключевые слова: Институт философии, «философское поколение», комсомол, перестройка, молодежные инициативы.
В наш московский академический Институт философии я попал в 1980 году, можно сказать, случайно. К тому времени я, наверное, даже толком не знал, где такой институт находится. Хотя я коренной москвич и все ранние годы прожил в центре (на Кирова/Мясницкой, на Жданова/Рождественке, у Елоховского собора), я, каюсь, не обращал отдельного внимания на стоящий в глубине квартала на Волхонке бывший особняк князей Голицыных, в котором потом пройдут тридцать пять лет моей жизни.
Меня ничего не связывало с этим домом и с обосновавшимся там учреждением, хотя в 1970-е годы, еще будучи студентом, а потом аспирантом МГУ, я был


А. А. КАРА-МУРЗА
658 достаточно глубоко погружен в академическую жизнь Москвы. По профилю своего образования я десятки раз был и в Институте востоковедения на родной улице Жданова, и в Институте всеобщей истории у станции метро «Академическая», где работал мой научный руководитель, теперь академик Аполлон Борисович Давидсон. Но более всего, по нескольку раз в неделю, я бывал в ИНИОНе с его уникальной библиотекой и в Институте Африки — сначала в Староконюшенном переулке, а потом и в новом здании — у Патриарших.
По университетскому образованию я историк — вслед за отцом, окончившим истфак МГУ, а потом несколько десятилетий проработавшим главным редактором историко-педагогического журнала. Дипломированным историком был и мой покойный брат Владимир, более известный как тележурналист. Я же окончил кафедру африканистики историко-филологического факультета Института стран Азии и Африки при МГУ. Помимо детской тяги к дальним путешествиям (почему-то именно в Центральную Африку и на острова Тихого океана), меня с ранней школы влекло к исторической науке. С первых студенческих лет в старом здании МГУ на Моховой, я активно работал в исторической секции научно-студенческого общества (НСО), побеждал на конкурсах научных работ и на последнем курсе возглавил объединенное НСО всего института.
Мой дальнейший карьерный путь был примерно ясен и для меня, и для моих однокашников, и, видимо, для моего тогдашнего вузовского начальства. Помню, от меня очень быстро отстали пришедшие к нам на Моховую «вербовщики в погонах»: не секрет, что ИС А А (там в мое время на десять ребят приходилась одна девушка; сейчас — ровно наоборот) был одним из главных кадровых резервуаров и для нашей внешней разведки, и для разного рода забугорной работы «под прикрытием» (на моем курсе, например, учились семь или даже восемь будущих генералов). Бегло просмотрев мое личное дело и задав пару вопросов, офицеры разочарованно переглянулись: парень вроде и соображает, но для серьезной службы Родине потерян — пусть идет себе в аспирантуру.
Я и пошел тогда в аспирантуру той же кафедры африканистики, продолжив писать на тему удавшегося, по всем отзывам, диплома: «Формирование новых элит в странах Тропической Африки». Сейчас бы эту тему определили, скорее всего, по ведомству sciences politiques, но в те годы такой специальности у нас в стране попросту не было.
Я сейчас совершенно не помню деталей того, что случилось со мной на последнем году аспирантуры. И никто из моих друзей-аспирантов (с некоторыми мы дружим более сорока лет) тоже не в состоянии мне помочь: каким образом меня вдруг угораздило оказаться в нешуточном конфликте с самим ректором ИСАА?! По-видимому, я тогда «заигрался», переоценив свою роль «молодежного вожака» (я по-прежнему был руководителем НСО), и, наверное, повел себя демонстративно независимо. А ведь это был еще только рубеж 80-х: идеологическую борьбу, тем более в идеологическом вузе, — никто не отменял. Начальству, наверное, резала глаз и моя очевидная приязнь к определенного склада профессорам


659
и преподавателям, носившим печать идейного фрондерства. Уникальным специалистам, знавшим в совершенстве редкие языки, такое поведение годами сходило с рук, но плодить в серьезном вузе новых полудиссидентов за счет новобранцев из молодежи руководство, конечно, никак не планировало.
Как бы там ни было, перспектива моего беспроблемного распределения на кафедру довольно быстро затуманилась, а потом и рассосалась. Более того, сведущие люди донесли, что даже спокойно защититься в ИСАА мне вряд ли дадут. С поста председателя НСО пришлось уйти. Последним моим «звездным часом» в университете, как сейчас помню, стало бригадирство в начале лета 1980 года в сводной бригаде аспирантов МГУ: надо было срочно доделывать за строителями олимпийский гостиничный комплекс в Измайлове (я и сегодня, когда проезжаю мимо, обязательно небрежно так бросаю таксисту: «Мы строили...»).
Олимпиада-80 успешно закончилась, а вопрос с моей будущей защитой и распределением еще больше «завис». И тут случилось «обыкновенное чудо» — иначе назвать это я не могу. Где-то осенью, по-видимому вечером, к нам в коммунальную квартиру на Разгуляе прозвонилась не очень трезвая (как мне показалось) моя бывшая однокурсница Наташа О., по специальности китаистка, и полушутя (или мне опять так показалось?) сообщила, что в Институте философии Академии наук СССР, в секторе философии Востока ищут молодого сотрудника — и почему-то именно «африканиста»! Я бы, наверное, еще долго смеялся, но Наташа вызвалась уже на следующий день лично отвести меня в тот самый институт, в тот самый сектор и познакомить меня с заведующей — «чудесной», по ее словам, Мариэттой Тиграновной Степанянц.
Вот так я и появился в «желтом доме» на Волхонке, 14. Мариэтта Тиграновна действительно оказалась замечательной женщиной и очень живо рассказала, как из института уволился (или вынужден был уволиться) известный ученый-африканист (его книги я, конечно, читал), освободилась таким образом «ставка», заполнить ее нужно очень быстро, иначе... ну и т. д. Присутствовавшая при разговоре Наташа О. еще раз подтвердила мои бесспорные достоинства: африканист-натурал (что и требовалось), победитель олимпиад, комсомольский активист, бригадир, кандидатская по африканистике почти готова...
Окончательно, как я понимаю, дело решил принесенный мною с собой (на всякий случай — и, как оказалось, очень кстати) старый текст «курсовой» за третий год обучения: «Философские (sic!) аспекты становления классов и государства в средневековой Руанде». Блеклый текст (чудом сохранившийся третий, если не четвертый, машинописный экземпляр), зато с исключительно удачным названием (работа, конечно, была чисто историко-политологическая и никак не философская), по-видимому, и стал решающим аргументом моего приема на работу. Этот текст потом неизменно фигурировал и на столе курирующего тогда восточный сектор замдиректора, а потом и перед самим директором, оригинальным человеком, как мне объяснили, «другом самого Брежнева». Замусоленная старая курсовая стала, таким образом, главным доказательством моей философской профпригодности: спасибо
О НАШЕМ ПОКОЛЕНИИ


А. А. КАРА-МУРЗА
660 далекой Руанде, в которой я никогда не был и в которой больше половины населе¬
ния говорит на до боли знакомом мне (а сейчас прочно забытом) языке суахили!
Некоторая несерьезность обстоятельств моего поступления в ИФАН не отменяла того факта, что у меня, конечно, были неплохие козыри для профессиональной работы на новом месте. Я очень хорошо знал тогда французский язык (спасибо спецшколе), несколько хуже — английский, мог читать и на португальском (это уже от университета). Свою задачу в секторе Востока я понял так: доказать, что и в Тропической Африке была и есть «своя философия».
Ряд обстоятельств мне благоприятствовал. Во-первых, выпускники ИСАА по определению не были европоцентристами: каждый знал и обожал свою далекую локальную культуру. «Цивилизационный» подход к гуманитарным наукам в нашей среде всегда превалировал над господствовавшим тогда «формационным», к которому востоковеды относились с нескрываемой иронией, переходящей в презрение. Пресловутая формационная «пятичленка» в востоковедной среде считалась ругательным словом.
Во-вторых, способствовало делу и мое тогдашнее, наивное, но искреннее, очень своеобразное представление о философии, которое любой выпускник философского факультета высокомерно определил бы как глубоко непрофессиональное. Под философией я понимал (а в какой-то степени понимаю и сейчас) просто мудрость: остальное — как говорится, «дело техники». Вывод напрашивался сам собой: если в локальном социуме есть своя «мудрость» (пусть даже весьма немудреная), значит есть и «своя философия». Надо добавить, что это был в те годы очень модный тренд в востоковедении и африканистике: в разных экзотических странах сотни автохтонов (парадокс: европейски образованных) упражнялись на тему так называемой этнофилософии. Нехитрая логическая цепочка: «автохтонная культура — патриотическая элита — самобытная этнофилософия» — была мне внутренне близка, а в исследовательском смысле — еще и весьма удобна. Литературы по теме было полно, языки я знал, навыки исследовательской работы были наработаны в университете. И я, припоминаю, еще до защиты кандидатской (которая успешно состоялась-таки в МГУ в 1981 году) прикинул: перспективы в Институте философии у меня есть, и неплохие; можно начинать задумываться и о докторской.
Разумеется, надо сказать несколько добрых слов о замечательном «восточном» секторе М. Т. Степанянц, в котором я проработал все 80-е годы. Я тогда понял, что буквально означает выражение: «кататься, как сыр в масле». Мне симпатизировала и всячески помогала не только Мариэтта Тиграновна, но и старшие коллеги: Е. А. Фролова (арабская мысль), В. Г. Буров (Китай), Ю. Б. Козловский (Япония). Но особенно я сблизился со «средним поколением» сектора. Гуля Шаймухамбетова, Оля Мезенцева, Володя Зайцев, Адик Михалев — увы, никого из них уже нет в живых. Светлая память!
Между тем общественные настроения «за окном» менялись и сильно меняли нас. А я, надо признаться, всегда был «социально чувствителен». Не люблю выражение: «социально активен», хотя с середины 80-х возглавил в институте


661
комсомольскую организацию, а потом несколько лет фактически руководил Советом молодых ученых (молодежи, в подавляющем большинстве неостепененной, в институте было тогда много). Именно эта сторона жизни (назову ее условно «общественной»), возможно, в не меньшей степени, чем собственно занятия наукой, сформировала наше институтское поколение «восьмидесятников».
«Поколение», как мне представляется, не стоит путать с «возрастным срезом» — это принципиально разные, хотя и пересекающиеся сущности. «Поколения» создаются по преимуществу горизонтальными неформальными связями — чаще всего вопреки вертикально выстроенным связям служебным. Несмотря на то что я всегда считал и считаю Институт философии учреждением уникальным, я все-таки не настолько сентиментален, чтобы отрицать, что и в годы моей молодости, и сегодня институт наш строился и строится вертикально-иерархически par exellence.
Иначе и быть не может — или не быть мне заведующим кафедрой прикладной политологии (в ГАУГНе)! Речь может идти лишь о той или иной степени «просвещенности» этого вполне естественного и даже органичного авторитаризма. Институтские старожилы уверяют, что когда-то отдельные сегменты нашего института (и даже весь он в целом — кто бы мог представить!) управлялись «совсем не просвещенно», но я тех варварских времен почти не застал. По крайней мере, наш, «восточный», сектор всегда принадлежал к числу наипросвещеннейших: в самом деле, свободно читать в оригинале суфиев, вайшешиков или джайнистов — это не то же самое, что, пыхтя, «овладевать» Марксом и даже Гегелем в русских переводах.
Но даже самый просвещенный авторитаризм, повторяю, не может стимулировать развитие текущих мимо него низовых человеческих «токов», в том числе поколенческих. Разумеется, такое товарищество (прямо как grass-roots movements'.) активно формировалось в наше время и на суглинистых почвах подшефных совхозов, и на пахучих просторах плодоовощных баз, но подобное его произрастание (и даже цветение!) было лишь побочным следствием неукоснительного выполнения разнарядок, спущенных из райкома партии.
Мне, наверное, всё равно бы никто не поверил, если бы я стал отрицать наличие элементов авторитаризма в моем собственном стиле руководства сначала комитетом ВЛКСМ института, потом научным сектором, затем отделом, секцией Ученого совета, многочисленными исследовательскими проектами. И тем не менее (спросите кого угодно — пусть даже сотрудников других подразделений!) «Мурза» в своей работе всегда старался находить время, силы и средства (!) для последовательного культивирования товарищества в отношениях с коллегами. Может быть, поэтому мне действительно есть что рассказать о моем поколении в целом.
«Формирование поколения» я бы уподобил трудной и в чем-то рутинной лепке из глины. Кто здесь является Мастером — время, судьба или некие высшие силы — мне неизвестно. Я знаю другое: у масштабных скульптурных проектов всегда есть невидимый миру каркас из прочной арматуры. В отношении нашего поколения
О НАШЕМ ПОКОЛЕНИИ


А. А. КАРА-МУРЗА
662 таким каркасом стала поначалу не собственно философия, а околонаучная молодежная практика. Я могу даже обозначить относительно точные хронологические пределы, когда этот новый поколенческий «каркас» в основном сформировался. Это были годы, немного утрируя, двух «комсомольских секретарств»: моего (1983— 1986) и Марии Михайловны Федоровой (1987-1989) — моей преемницы, бывшего зама, старинного друга, а ныне бесспорного лидера новейшей российской политической философии и теоретической политологии. Характерно, что в указанный период именно к нашему, «комсомольскому», сообществу (а вовсе не к «своему» партбюро) «прилепилась» группа молодых институтских партийцев — Наталья Козлова, Александр Захаров, Федор Блюхер, Марина Быкова.
Если, обернувшись, взглянуть на тогдашнюю политику советского руководства (начиналась полная противоречий «эпоха Горбачева»), то одной из ее главных характеристик стало откровенное идейное попустительство в отношении гуманитарно ориентированной молодежи. Это был период расцвета всевозможных «молодежных школ», «инициатив», «творческих молодежных коллективов» и т.п. С добрым чувством вспоминаю одно из расширенных заседаний тогдашней дирекции института. При обсуждении какого-то вопроса академик Смирнов (Георгий Лукич, разумеется) вдруг повернулся в мою сторону и спросил: «А что по этому поводу думает комитет комсомола?» На что сидящая неподалеку тогдашняя завотделом кадров с чувством выдохнула: «Это не комитет комсомола! Это — банда!» Из случившихся в ту пору с институтской молодежью чудес назову лишь самые фантастические... Поездка группы молодых философов в 1988 году на Всемирный философский конгресс в Брайтон! Вспоминаются лица друзей и подруг, не только увидевших тогда «живьем» Поппера, Хабермаса и Рикера, но и объехавших половину Англии: Лена Петровская, Марина Быкова, Оксана Гаман, Оля Зубец, Саша Филиппов, Виктор Игнатьев... Несколько раундов образовательных поездок в Париж для совершенствования французского языка в «Alliance française»!.. Научные стажировки в Германии, Америке, Франции!.. Неоднократные поездки на международные философские школы в Югославию, Болгарию, Польшу! Не могу отказать себе в удовольствии вспомнить один эпизод. Во время очередной молодежной встречи где-то под Варшавой мы (я, Леонид Поляков, Валерий Перевалов, Владимир Филатов) близко познакомились с ровесниками из КНДР, тоже представившимися «философами». Буквально через пару недель Поляков, Перевалов и Филатов получили именные приглашения посетить Северную Корею. На естественный вопрос: «А как же Мурза?», северокорейцы прямодушно ответили: «А мы еще в Польше по глазам поняли, что он — враг социалистической Кореи».
И в нашем институте некоторые проницательные старшие коллеги («мудрецов» у нас всегда было в достатке) называли тогда процессы, начавшиеся при Горбачеве, — «заигрыванием с молодежью», что, как и многое другое, «добром не кончится». Так и случилось — но лично я благодарен Михаилу Сергеевичу за то веселое и творческое время, о чем имел возможность говорить ему лично.


663
Пусть это прозвучит эгоистично, но, потеряй мы тогда эти восемь — десять лет в старых статусно-идеологических «стойлах», и из моего поколения вряд ли вышло что-то путное. Этот вывод в полной мере касается и тех из моих сверстников, кто не готов признаться в любви к «перестройке». Но ведь и внутри замечательного поколения шестидесятников, сполна вкусивших плоды «хрущевской оттепели», редко встретишь поклонников лично Хрущева.
Могу добавить, что я и мои товарищи честно стремились добром ответить руководству всех уровней на оказанное нам доверие — «неблагодарность» я вообще считаю одним из самых больших человеческих грехов. По-моему, в 1986 году, нашими усилиями, Институт философии завоевал первое место на Всесоюзном (!) конкурсе научных учреждений на лучшую постановку работы с молодежью. Сохранились фотографии, где я, на сцене Актового зала дома на Волхонке, получаю Красное знамя из рук секретаря ЦК ВЛКСМ. На лице сидящего в президиуме первого замдиректора В. В. Мшвениерадзе — целая гамма чувств...
Но, при всем уважении к Красному знамени, случилось тогда и другое, гораздо более существенное и ранее совершенно непредставимое. Институту философии в качестве поощрения был выделен дополнительный фонд заработной платы — довольно солидный! — для перевода из младших научных сотрудников в «старшие» особо отличившейся молодежи. К нашей чести, ни один из тогдашних членов комитета комсомола даже на минуту не подумал этим воспользоваться: самым старшим из нас было тогда всего-то по тридцать с небольшим. Единогласным решением деньги пошли на повышение окладов бывшим институтским комсомольцам — лет на пять, на десять, а то и на пятнадцать старше нас: в «старшие научные» переходили в те времена, как говорится, «с сединою на висках». Для нас же, еще зеленых, главным было то, что сделано хорошее дело. Авторитет нашей «банды» в глазах дирекции заметно вырос...
В обязанности лидера во все времена входила забота о материальном благополучии людей, тебе доверившихся. «Поколению» ведь надо на что-то жить — появляются семьи, потом дети. От старших товарищей я неоднократно слышал фразу: «А по ночам я разгружал вагоны...» В годы моей молодости законным (и легитимным в глазах начальства) способом поправить финансовое положение были выездные лекции от общества «Знание». В нашу молодежную лекторскую группу вошли мои товарищи, не только хорошо владеющие материалом, но и доказавшие навыки коммуникации: Поляков, Перевалов, Захаров, Ханин, Осовцов, Алюшин. Ребятам доставались порой самые экзотические, не нами придуманные, темы типа: «Любовь и дружба в условиях развитого социализма». Мне было проще: я, на правах руководителя «цикла», брал себе, как правило, «международное положение». Сотрудники «Знания» (обществ формально было два: общесоюзное и российское) хорошо знали меня еще со времен востоковедной аспирантуры. Лекторский хлеб кандидатов наук был тогда нелегок: 5-6 лекций в день, причем в не самых комфортных условиях. До сих пор, когда мы общаемся, с юмором, но и с ужасом вспоминаем два «цикла»: «По домам престарелых Архангельской
О НАШЕМ ПОКОЛЕНИИ


А. А. КАРА-МУРЗА
664 области» и «По зонам Кировской области» (!). Зато за пять-шесть дней можно было заработать эквивалент месячной зарплаты.
А теперь — о самом главном, о философии. Философское поколение всё-таки создается не на овощных базах и даже не на молодежных «школах». В противном случае это — не поколение, а просто «тусовка», пусть даже очень симпатичная. Наше поколение окончательно сложилось, как мне кажется, вокруг определенной, существенно новой, философской проблематики и приложенной к ней оригинальной исследовательской оптики. Очевидной и признанной вовне эта наша самобытность стала, разумеется, не сразу.
Для меня лично 1980-е годы были временем исподволь зреющей «свободы от Африки». Решающим в этом смысле стало одно курьезное обстоятельство. Как-то к нам в сектор Востока пришла на отзыв (то ли из Киева, то ли из Кишинева) увесистая докторская диссертация, и меня попросили ее посмотреть. Открыв текст и прочитав название, я ахнул: «Философская мысль в Африке» (!). Диссертация была добротной, умно структурированной и базировалась на большом количестве хорошо мне знакомых африканских источников. Курьез заключался в том, что передо мной был, разумеется, чужой, но примерно тот же самый текст, который я сам несколько лет уже как обдумывал, понемногу писал и который я сам собирался защищать в качестве докторской — по моим прикидкам, лет через пять! На столе лежала... моя докторская, написанная другим человеком, прежде меня и, наверное, лучше меня! Особый аромат ситуации придавал тот факт, что диссертант активно и со смаком использовал мои рефераты по «африканской этнофилософии», которые я несколько лет печатал в сборниках ИНИОН! Однако — и это было главным во всей этой истории: я тогда поймал себя на мысли, что... почти не расстроился. Я даже с некоторым облегчением и абсолютно чистым сердцем написал положительный отзыв, и сейчас думаю, что тот человек (я потом потерял его из виду) сэкономил мне пять, а может и больше, лет жизни и, скорее всего, — существенно перенаправил ее течение.
Дело в том, что, работая в секторе Востока и «окучивая» свою конкретную (африканскую) «делянку», я в 80-е годы, возможно в предчувствии скорых перемен, стал всё больше увлекаться отечественной проблематикой: особенностями исторического пути России, русской историософской и политической мыслью, что с тех пор и стало моей главной научной темой. Поначалу это было перечитывание Герцена и Плеханова (иногда и Ленина) с совершенно новой для меня расстановкой акцентов. Мы, например, в соавторстве с моим университетским другом Игорем Зевелевым (востоковедом-бирманистом, сегодня, безусловно, входящим в тройку самых авторитетных на Западе наших политологов-теоретиков) написали серию статей в журнал «Азия и Африка сегодня», где мы, проводя параллели между «восточными деспотиями» и «сталинщиной», открыто вставали в нашем, разумеется, еще марксистском дискурсе на сторону Плеханова против «азиатского марксизма» в лице... — нет не Ленина, конечно, а Сталина! Наши с Игорем доброжелатели из редколлегии журнала рассказывали, что эти тексты, как


665
говорится, «на грани фола», как будто специально дразнившие «староверов», всякий раз вызывали бурные обсуждения и проходили только после долгого «вентилирования наверху», в аппарате нового главного идеолога страны Яковлева.
А тут и у нас, в Институте философии, в 1988 году, случилось событие, которое многие могли попросту не заметить или посчитать ритуальной формальностью, но которое я, в контексте сегодняшнего разговора о «философских поколениях», считаю принципиально важным. С подачи Президиума АН и изнывающего от реформаторского зуда комсомольского ЦК в институте был организован так называемый временный молодежный научный коллектив, в который вошли мой давнишний друг Валерий Перевалов (в качестве руководителя), Мария Федорова, Федор Блюхер, Володя Меликов (тоже из востоковедов) и я. Общую тему взяли в полном соответствии с характером тех межеумочных времен — что-то вроде «Новейшие тенденции в осмыслении философии марксизма».
Главной «фишкой» нашей тогдашней, исключительной по своей интенсивности работы в форме многочасовых brainstorming ов на частных квартирах (чаще всего у меня на Рижском проезде) стали многораундовые безжалостные «похороны» стадиально-формационного подхода, с его набившей оскомину «пятичленкой», и решительный поворот к животворящему «цивилизационному методу». Здесь всем нашлось место: и нам с индологом Меликовым, и франкофонке Маше Федоровой, блестяще знавшей французский неомарксизм, и, конечно, подлинным знатокам аутентичного Маркса — Перевалову и Блюхеру, которые, с текстами в руках (например, переписки Маркса с русскими народниками), играючи доказали, что «цивилизационный подход» тоже придумал Маркс.
«Группа Перевалова» стала во второй половине 80-х естественным ядром для роста и почкования нашего поколенческого актива. В полном соответствии с законами жанра, «банда», окультуриваясь и матерея, превращалась в «сообщество». Одной из заметных фигур стал историк русской философии Леонид Поляков, вернувшийся из стажировки в США. Из более молодых обратили на себя внимание своей начитанностью, нетривиальными идеями, амбициозностью в хорошем смысле — аспиранты Наталья Любомирова, Александр Осовцов, Алексей Алюшин, Эдуард Надточий, Сергей Зимовец. Особую благодарность я испытываю к двум моим коллегам (увы, ныне покойным) — Наталье Никитичне Козловой и Александру Владимировичу Захарову.
Вспоминаются и околонаучные «досуги» нашего сообщества в помещении комитета комсомола на Волхонке — им в те годы была (спасибо дирекции!) красивейшая зала в бельэтаже с мраморным камином, примыкающая к Актовому залу. Особо запомнились слайдовые презентации (прямо на белую стену) незабвенного Альберта Васильевича Соболева о философской Москве Серебряного века — о Вл. Соловьеве, Бердяеве, Эрне, Новгородцеве... Для меня, конечно, именно АВС был и остается родоначальником «философского краеведения».
В истории каждого научного поколения всегда есть события, которые являются знаковыми «вершинами» его существования: это может быть постоянный
О НАШЕМ ПОКОЛЕНИИ


А. А. КАРА-МУРЗА
666 семинар, научный журнал, цепочка проектов (чаще — всё это вместе). Для нашего поколения первой очевидной «вершиной», признанной поколенческим консенсусом, стал проект «Тоталитаризм как исторический феномен» и, в первую очередь, трехдневная международная конференция на одноименную тему, прошедшая в Институте философии 3-5 апреля 1989 года. Хотя именно я являлся председателем оргкомитета и главным ведущим сессий, считаю своим долгом назвать еще двух моих друзей, которые стояли у истоков проекта и сыграли важную роль в обеспечении его совокупной «тяги». Это Алексей Миллер, на тот момент кандидат исторических наук (сегодня, конечно, доктор, профессор нескольких европейских университетов), и Ольга Ярцева, тогда еще аспирантка ИМЭМО, сейчас успешно работающая в Париже.
Для сотрудников Института философии и Алексей, и Ольга формально были «внешниками», но, частенько наведываясь на Волхонку, пользовались общей симпатией. Они привнесли в проект свой специфический набор идей и контактов, что в итоге и обеспечило беспрецедентный по представительности состав докладчиков. На конференции выступили признанные (хотя большинством слушателей ранее «не виданные») «звезды» российской гуманитаристски: Алексей Салмин, Виктория Чаликова, Леонид Волков, Борис Орлов, Леонид Седов. Все они, к нашему удовольствию, в полной мере прочувствовали неординарность происходящего. На той же сцене Актового зала на Волхонке торжественно передавалось уже не Красное знамя, а «поколенческая эстафета» в осмыслении самого драматичного из российских феноменов: периодической смены прорывов к свободе очередным и всякий раз всё более репрессивным идеократическим «упорядочиванием». Удивительно, что при наличии столь звездного состава гостей многочисленная аудитория (зал был все три дня полон) хорошо понимала: реальными хозяевами мероприятия выступают молодые люди 25-35 лет, интересные не только юной энергетикой, но и новыми нетривиальными научными идеями.
Для меня тогдашний «тоталитарный проект» оказался памятен еще и тем, что он сблизил нашу группу с ровесниками, более тяготевшими к философскому кругу В. А. Подороги. Сам Валерий Александрович, его ближайший соратник Михаил Рыклин (через пару лет мы с ним близко подружились в Париже), лучшая из его учениц Лена Петровская (еще с Брайтона и по сию пору я нахожусь под ее обаянием) выступили с интереснейшими докладами, а потом и написали тексты в коллективный сборник.
Книга «Тоталитаризм как исторический феномен», вышедшая по итогам нашей конференции под грифом Философского общества СССР и Всесоюзной ассоциации молодых философов тиражом 3 тысячи экземпляров, быстро стала бестселлером и сегодня является библиографической редкостью. Когда в начале 90-х в книжных магазинах Москвы появилась практика «книгообмена» (книги можно было обменять на одну или несколько равноценных), наш «Тоталитаризм» прочно оказался в числе безусловных «топов», в чем мы не раз убеждались в разных точках столицы, с удовлетворением разглядывая книжные стеллажи. Авторы


667
нашего сборника, выступившие даже с небольшими текстами, в одночасье стали известными. Им это потом не раз пригодилось в жизни — лучшей «визитной карточки» было не придумать. Получил известность курьезный случай, когда некий немолодой заслуженный профессор прилетел в командировку в Канаду и буквально с первых часов был атакован большим числом жаждущих лично и в подробностях выслушать его точку зрения на феномены «тоталитаризма вообще» и «сталинизма в частности». Профессор вообще-то занимался совершенно другими сюжетами и не мог понять причины столь настойчивого интереса. Он мужественно отбивался, но, не будучи специалистом, вынужден был отделываться общими фразами, но и они, на удивление, «шли на ура», а пару раз даже вызвали овацию. Странный визит уже подходил к концу, когда профессор сообразил, что его попросту спутали с сыном-историком (моим хорошим другом), опубликовавшим в нашем сборнике небольшую, но яркую и в чем-то провокативную статью. А рекламу нашей книги в Канаде, как оказалось, организовал участник сборника, профессор Университета Гвелфа (Онтарио) Фред Эйдлин, умудрившийся раструбить про наш с ним «Тоталитаризм» на весь североамериканский континент. В самом деле, когда на авансцену выходят Петровская, Любомирова или Ярцева, поневоле забудешь о Хайеке с Бжезинским.
Но даже суперудачный проект в одиночку не способен сплотить научное поколение. Вдогонку за «Тоталитаризмом» мы организовали собственный «журнал-альманах социально-философской компартивистики» (под моим редакторством) с претенциозным названием «Параллели», где с успехом печатались набиравшие хороший писательский темп молодые авторы: А. В. Смирнов, Л. В. Поляков, В. А. Подорога, М. К. Рыклин, Н. В. Любомирова, Э. В. Надточий, С. Н. Зимовец.
А потом последовал ряд новых масштабных конференций, закрепивших «Волхонку, 14» в качестве самой престижной межинститутской площадки Москвы: «Реформаторство и контрреформаторство в России» (1991), «Россия в поисках идентичности» (1992), «Российское западничество» (1993). В те годы в Институте философии нередкими и всегда желанными гостями стали наши старшие товарищи, имевшие заслуженную репутацию в науке: А. С. Ахиезер, Г. Г. Водолазов, Ю. Н. Давыдов, В. А. Найшуль, Ю. С. Пивоваров, В. Л. Шейнис, Е. Б. Рашковский, В. Г. Хорос и др. Помню интересные выступления на нашей конференции по «русскому западничеству» бывшего первого вице-премьера и госсекретаря России Г. Э. Бурбулиса, выдающегося итальянского русиста Витторио Страда, молодого профессора Стэнфордского университета (впоследствии американского посла в Москве) Майкла Макфола.
В те удивительные годы мы прочно сдружились с нашими старшими коллегами по институту, всегда тяготевшими в своих философских исследованиях к русской проблематике. Назову лишь три ключевых фигуры: Игорь Константинович Пантин, Александр Сергеевич Панарин, Вадим Михайлович Межуев. Всех троих я считаю своими бесспорными учителями, притом что впоследствии мне довелось довольно долго быть их формальным служебным «начальником».
О НАШЕМ ПОКОЛЕНИИ


А. А. КАРА-МУРЗА
668 В жизни каждого научного поколения всегда при желании можно разглядеть два периода: этап, когда это поколение консолидируется, наращивая общий (во многом неразложимый на части) потенциал, — и другой, неизбежно следующий за первым: когда происходит дробление первоначального «ядра» и сумма усилий уже совершенно автономных ученых начинает заметно превышать «командный» результат. Индивидуальные «прорывы» неизбежно рвут поколенческую ткань. А, с другой стороны, искусственное, уже вполне имитационное, пролонгирование «коллективного творчества» тормозит индивидуальную работу, которая в конечном счете и определяет итоговую судьбу философа.
В 1990 году у меня появилась возможность длительной командировки в Париж в Дом наук о человеке по линии «стипендии Дидро». Поехал я по квоте «политических социологов», получив в институте письменные рекомендации Нели Васильевны Мотрошиловой (моего тогдашнего завотделом) и Бориса Андреевича Грушина, за что я им бесконечно благодарен. Ведь я еще со спецшколы был убежденным «франкофоном», и над моей домашней кроватью годами висела карта старого Парижа, которую я изучил в малейших деталях. В короткой, еще «комсомольской», поездке во Францию в 1985 году я, помнится, поразил русскоязычного «сопровождающего», когда, после общей экскурсии по Монмартру, проложил кратчайший путь («огородами») к ближайшей станции метро — это был триумф моего заочного знания Парижа.
Я здесь опускаю детали моей стажировки во Франции в 1990-1993 годах — они не имеют прямого отношения к сегодняшнему специальному разговору о «научных поколениях». Не могу, однако, не вспомнить, что именно тогда, в столице Belle France, укрепилась моя дружба с такими уникальными, на мой взгляд, представителями моего философского поколения, как Михаил Кузьмич Рыклин и Виктория Георгиевна Лысенко (для меня просто Вика). И еще: всякий раз, когда я возвращался из Парижа в Москву, я обязательно привозил с собой «чемодан ксероксов» — копий оригинальных текстов русских философов-эмигрантов: Бердяева, Франка, Струве, Вышеславцева, Федотова, Степуна, Вейдле. Эти ксерокопии потом расходились среди моих институтских коллег («право первой ночи» всегда было, конечно, за ними), а потом и по остальной Москве. Могу сказать, что если кто-то из моих соотечественников когда-то «вышел из шинели» Гоголя или, наоборот, Дзержинского, то моя докторская диссертация, защищенная в институте в 1994 году, — точно «вышла» их тех парижских чемоданов.
Еще в 1993 году, наш тогдашний директор Вячеслав Семёнович Стёпин предложил мне возглавить в институте новое подразделение — «лабораторию философских проблем этнологии» (чуть позже переименованную в «сектор»), призванную произвести интеллектуальную санацию проблематики «национальных отношений», всё с большим скрипом проходившую ранее по ведомству «научного коммунизма». В мою «лабораторию» (сразу или спустя небольшое время) вошли: А. В. Захаров, H. Н. Козлова, Л. В. Поляков, В. П. Перевалов, В. С. Малахов, Е. А. Патуткова, Н. В. Любомирова, Э. В. Надточий, С. Н. Зимовец. Повезло нам


669
и с секретарями — Анной Петровой и Мариной Болдыревой. А в 1994 году, после защиты докторской на тему «Социальная деградация как феномен исторического процесса (проблема “нового варварства” в философско-историческом контексте)», меня назначили заведующим внушительным даже по тем временам (девять секторов, более ста сотрудников) Отделом социальной философии и философской антропологии. Вот в этой точке, парадоксальным образом, и закончилась, наверное, восходящая линия моего «бригадирства» среди сверстников. Вертикальные отношения победили связи горизонтальные — не «нокаутом», конечно, но «по очкам» точно. Думаю, мои товарищи мало потеряли от этой перемены — у всех у них тоже обозначилась своя, индивидуальная, уникальная «траектория».
Некоторые из коллег, почувствовав дефицит преподавательского общения с «новой молодежью», ушли в перспективные университеты: Леонид Поляков — в Вышку; Наташа Козлова и Александр Захаров — в РГГУ. Почувствовав вкус к «свободе выезда» и международному признанию, уехали в зарубежные университеты и центры Дмитрий Ханин, Наталья Любомирова, Эдуард Надточий, Сергей Зимовец. С некоторыми из них я потерял связь, и, наверное, лучше осведомлена об их судьбе «наша» завотделом кадров Наталья Владимировна Коваленко. До меня доходили слухи, например, что некоторые из «философов-беглецов» выходили на связь с институтом, чтобы оформить российские пенсии. Да, в природной смекалке моему поколению точно не откажешь.
Но многие «восьмидесятники», несмотря на все внешние соблазны, по-прежнему хранят верность институту и находятся в отличной профессиональной форме. К нашему кругу еще вполне можно «лепиться», и речь здесь не только о естественном «омоложении кадров». В свои последние годы жизни ко мне в сектор пришли работать (именно работать!) такие корифеи нашей философии, как Вадим Михайлович Межуев и Вадим Львович Рабинович. Видимо, им было комфортно у нас, а нам очень хорошо работалось (и отдыхалось!) с ними. Светлая им обоим память!
Чем больше я размышляю о моем поколении, тем отчетливее понимаю его не только профессионально-философскую, но и нравственную специфику. У нас, к примеру, сложилось особое отношение к проблеме и сущности «власти». Ведь именно мы, наверное, стали первым в истории России научным поколением, которое получило возможность поставить «проблематику власти» в центр своих ежедневных профессиональных исследований, без особой оглядки на эту самую «власть». Были и до нас в России авторитеты в этом нелегком деле: от Радищева и Герцена до Авторханова и Амальрика — но все они, как известно, не слишком хорошо закончили. Я очень высоко ценю то, что сделали в области «философии власти» мои (плюс-минус) сверстники: Мария Федорова, Борис Капустин, Сергей Никольский и, увы, уже ушедшие от нас Вадим Цымбурский и Сергей Королев.
Нам фантастически повезло в том смысле, что мы выросли, с одной стороны, поколением «непоротым» (ну, почти); а с другой — поколением, органически не способным даже помыслить «пороть другого». Я, конечно, не имею в виду
О НАШЕМ ПОКОЛЕНИИ


А. А. КАРА-МУРЗА
670 физическое, «тоталитарное» насилие. Но есть ведь еще и насилие словесное, которое
я в своих работах называю большевизмом, отличая его от тоталитаризма. Среди русских интеллигентов, как не раз отмечено в литературе, всегда было много охотников и умельцев поиграть в национальную забаву «Кто виноват?». Чего греха таить, свои «большевички» завелись даже внутри поколения шестидесятников, в целом очень здорового. Оказавшись при Горбачеве у власти, они по принципу «мели, Емеля, твоя неделя» с наслаждением, например, громили несчастных «стариков» с высоких трибун ведомственных съездов — писательских, кинематографических и т. д. Об одном таком «шестидесятнике-большевике» хорошо написал любимый мною поэт-мудрец Эрих Соловьев: «И стал орудьем, вроде вил, у ворошилы Климова...» Кто знает — тот, как говорится, поймет...
И я вспоминаю в аналогичных ситуациях людей моего поколения. Как мы, например, оказавшись чуть продвинутыми наверх, с какой-то особой бережностью сохраняли на ключевых научных позициях нашу «старую гвардию» — философов-мудрецов, у которых мы учились. Помню, ко мне, как к многолетнему заведующему «социально-политологическим» отделом института, не раз аккуратно подступались руководители двух наших диссертационных советов, «социального» и «политологического», Юрий Контантинович Плетников и Игорь Константинович Пантин: «не пора ли, мол, уступить дорогу молодежи?» И получали и от меня, и от М. М. Федоровой, и от С. А. Никольского неизменно один и тот же ответ: «Очень просим вас, оставайтесь как можно дольше...» И никогда потом об этом не жалели...
Помню также, как, будучи в начале 1990-х годов, волею прихотливого случая, приближены к новому «российскому трону», мы с Александром Рубцовым (оба тогда молодые кандидаты наук) не поддались на «подначки» горячих голов о «необходимости кардинальных реформ в академии» и всегда спокойно отвечали: «Не мы строили — не нам и разрушать». К сожалению, в отличие от той эпохи, нынешняя оказалась менее щепетильной и щадящей по отношению к престижу академии. Пандемия игры в «Кто виноват?» опять гуляет по России.
В заключение скажу, что любое явление адекватно просматривается и оценивается не столько изнутри, сколько «со стороны» — так, как известно, намного виднее. Прекрасно сказал об этом Борис Леонидович Пастернак, у которого в 2020 году юбилей — 130 лет со дня рождения. Принципиальные для меня статьи о Пастернаке-мудреце я уже отослал в два авторитетных журнала, которыми не первый год и весьма успешно руководят выходцы из моего поколения, — Марине Быковой в США, в «Russian Studies in Philosophy», и Андрею Смирнову в «Философский журнал»...
Другие по живому следу Пройдут твой путь за пядью пядь, Но пораженья от победы Ты сам не должен отличать...


Анна Анатольвна КОСТИКОВА — кандидат философских наук, доцент, заведующая кафедрой философии языка и коммуникации философского факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова
Философский идеал образованности: поколение предан(н)ых
Поколение, учившееся философии в 80-е годы, училось строить коммунизм и формировать человека будущего, ограждая его от влияния буржуазных ценностей и идеалов бездуховного «золотого тельца». Это были уверенные в себе, убежденные в рабочем принципе демократического централизма и универсальности философского знания студенты. Это было молодое поколение идеалистов, получивших научное обоснование своей уверенности в разработанной предшествующим поколением советской материалистической философии марксизма, которая была живой, ей можно было задавать вопросы и дискутировать на философском факультете Московского университета. То, чему и как учили в 80-е, помогло кому-то не только выжить, но и технологично использовать управленческую науку для построения бизнеса или формирования монетизированного личного бренда, а кому-то — остаться в философии, прежде всего в преподавании философии, и строить новые образовательные системы современной России и формировать новые отношения по оказанию образовательных услуг. К счастью, предмет преподавания у этого поколения не пострадал.
Ключевые слова: философское поколение, Московский университет, философское сообщество.
Реконструкция прошлого — всегда уникальный процесс, который во многом под влиянием актуализированных настоящим вопросов пересматривает события и их смысл. Как историки философии мы знаем ряд концептуальных объяснений


А. А. КОСТИКОВА
672 этому процессу. Поэтому очевиден, например, умысел современного обращения к советскому периоду философствования — как правило, это политизация истории. К сожалению, современная тенденция подмены исследования той или иной темы или концепции ее исторической социологией лишь усугубляет проблему реализации объективной реконструкции. Поэтому задача видится в том, чтобы максимально приблизиться к ней, выбрав наиболее политически нейтральную тематизацию.
80-е годы в мире и СССР — относительно благополучное и мирное развитие двух систем с попыткой СССР открыться миру: Олимпиада-80, «Союз — Аполлон» и другие шаги, которые, как мы видим теперь, неуправляемо переносят акцент в повседневной жизни на потребительские ценности. Следующее поколение до сих пор инфантильно вспоминает вкус появившихся на время Олимпиады зарубежных напитков, и в этом феноменологическом опыте нет гордости за фантастически красивый праздник дружбы, спорта и молодости поколения чуть старше... Философия реагирует медленно и неуклюже, если считать реакцией появившуюся только во второй половине 80-х годов тему «разумных потребностей», которой стали заниматься как раз следующие молодые исследователи — например, это стало темой дипломной работы В. Пельша. Тем не менее способ вхождения в философскую науку именно в этот момент оказался индивидуализированным — акцент делался на самостоятельном выборе темы, а, возможно, в историко-философских исследованиях — ее инициации.
Выбор факультета всегда индивидуален, но диапазон его оснований на нашем курсе был очень широким. У меня лично — драматический во многом переход от структурной лингвистики, которой я занималась несколько лет в кружке для победителей олимпиады по структурной лингвистике на филологическом факультете, кружок эсперанто был там же, — через философию языкознания Владимира Андреевича Звегинцева — к философии — и, как оказалось в 2010 году, к философии языка и коммуникации, институированной на факультете как кафедральная специализация и аффилированная с научным сопровождением образовательной программы по рекламе и связям с общественностью.
На нашем курсе 1986 года выпуска было очень много ребят, настроенных на личный успех — в науке, в общественной деятельности, в преподавании. И социально-политические изменения в стране мы переживали, уже следуя этой индивидуальной траектории, а преподавание в вузе способствует такой атомизации преподавателя: основное время — со студентами, в аудитории, нагрузка колоссальная, встречи с коллегами регулярные, но редкие — это скорее поддержание социальных связей и решение множества организационно-педагогических вопросов, чем реализация общего научно-исследовательского интереса. Даже в университете на кафедре истории зарубежной философии на первом плане были всегда вопросы содержания общих курсов, преподавания — и Юрий Константинович Мельвиль был строг к уровню текстологического анализа философских концепций в базовом, сквозном богатом курсе истории зарубежной философии. Это


673
было замечательное время, когда можно было читать на семинарах в течение всего семестра, дважды в неделю — «Критику чистого разума» Канта...
Любая историческая реконструкция является одновременно процессом легитимации определенным образом интерпретированной реальности прошлого — поэтому задача, поставленная очередным замечательным проектом Юлии Вадимовны Синеокой, изначально предполагает учет окончательной оценки реконструированной реальности. В связи с этим хотелось бы сразу подчеркнуть мою высокую оценку уровня философского образования нашего поколения и того идеала преподавания, построенного на изучении источников, который у нас сформировался и который многие из нас успешно реализовывали все эти годы, можно даже сказать об общей идеализации самого преподавания. Из выпускников нашего курса те, кто нашел в себе силы продолжать заниматься философией — за рубежом или в России, — в основном успешно преподают — в Академии МВД (А. Золкин), в Великобритании (И. Купреева), МВТУ им. Баумана (А. Чернышева), РУДН (В. Орехов), Академии физической культуры (А. Передельский, М. Башаева), в самых разных городах России и ближнего зарубежья и, конечно, в МГУ им. М. В. Ломоносова (А. Шутов, А. Зоткин, И. Ершова, Л. Николаева, Д. Шаронов, Е. Автанделян) — дорогие друзья, извините, если кого-то не назвала. Хотя, конечно, философия подобна искусству — не всё зависит от обучения и предложенных обстоятельств, многое — от творческой энергии каждого, но, действительно, те, кто остался в образовании, отдают ему много времени и сил. Неслучайно и лучшим деканом этого, 2020 года Всероссийское профессорское собрание избрало декана факультета политологии МГУ Андрея Юрьевича Шутова.
Философский факультет Московского университета с 1981 по 1986 год — прежде всего, на мой взгляд, золотой стандарт широкой образованности — высшая математика, физика, биология и история с историческими вводными и методологическими обобщениями. Философия понималась в это время как прежде всего наука, это стандартные курсы логики и математической логики. Первый курс — инициальный во всех смыслах. Это было самое устойчивое с точки зрения организации процесса обучения время — все основные курсы читались «мэтрами», молодые преподаватели вели семинары и можно было придумывать какие-то интересные авторские спецкурсы, приглашая и совершенно необыкновенных людей. Так, спецкурс о философии музыки читал А. Шнитке, а профессор В. В. Вазюлин, которого в конце 90-х годов после расформирования кафедры истории марксистко-ленинской философии перевели на кафедру этики, читал два текстологических спецкурса — по К. Марксу, о его материалистическом понимании истории, и по Л. Фейербаху. Был курс 3. М. Оруджева, соавтора Ф. Кумпфа, — по диалектической логике, на который многие смотрели с подозрением. Или Зотов читал курс о теории личностного знания Полани, в это время как раз этот текст появился на русском языке. И на исторические кафедры приглашались замечательные исследователи-текстологи из Института марксизма-ленинизма и Института философии.
Философский идеал образованности..


А. А. КОСТИКОВА
674 Любопытно, но самым официальным в теоретическом плане нам виделся тогда как раз Институт философии, где было два специальных дня коллективного философствования, что казалось недостижимой мечтой для настоящего философа, и оттуда приглашались философы для консультаций идеологических структур ЦК КПСС, и там писались монографии и статьи в официальные «Вопросы философии» и «Коммунист», которые мы потом активно дебатировали на семинарах. А в университете преподаватели писали учебники и учебные пособия, в которых совершались открытия, вводились новые понятия и была живая работа со студентами, демократическая обстановка, начиная с одежды и заканчивая возможностью для некоторых преподавателей покурить прямо во время семинарских дискуссий... здесь и обсуждались основные философские темы, и если обсуждения переносились — то в общежитие, а на кафедрах — в основном, на долгие общие проходы к метро вдоль проспекта Вернадского от Первого гуманитарного корпуса. Здесь Василий Васильевич Соколов мог так увлечься дискуссией об Августине, что даже не замечал раскатанных ледяных дорожек...
Два отделения факультета — философии и «НК» — научного коммунизма — существовали по разным учебным планам и с разными преподавателями по общим предметам — истории КПСС,политэкономии... У «научных коммунистов» практически не было естественных наук, а курс по истории философии был сокращен. Надо сказать, что и состав студентов был разным — он в целом был старше, чем состав современного студенчества. Ведь конкурс для школьников и стажников, то есть тех, кто проработал где-то, был разным, и тех, кто поступал сразу после школы, особенно на отделении научного коммунизма, всегда было немного. Правда, было и ограничение по возрасту: поступать в университет можно было до 35 лет. Во многом этот взрослый состав и определял учебный настрой и требовательность. Хотя формальная разница в годах была небольшой — 2-3 года...
Неожиданный уход из жизни в 2020 году, 20 октября, декана философского факультета, с 1998 года члена-корреспондента РАН Владимира Васильевича Миронова разворачивает предпринимаемую реконструкцию образования к конкретным людям. В те годы он был преподавателем и одновременно начальником курса, более старшего. Потом он стал заместителем декана по учебной работе. Молодые преподаватели проходили большую школу общественной жизни факультета, и это было одновременно признанием их научного и педагогического потенциала. Так, проработал сначала секретарем комсомольской организации факультета, а позже — заместителем декана по научной работе Александр Феодосиевич Грязнов, основоположник исследования аналитической философии в МГУ. Профессура воспринималась студентами в те времена всегда серьезно и требовательно — в любом, может быть, и не самом удачном выступлении, в забавном произнесении терминов в отдельных случаях, все равно мы слушали содержание и за это ценили лекционные курсы. Так, все ходили, слушали и вооружались идеями Юрия Александровича Петрова о структуре научного знания, на которых выстроены многие методологические открытия докторов наук


675
нового века, все терпеливо выслушивали лекции Анатолия Даниловича Косичева о «монополье», но он был дотошным читателем классиков марксизма и пытался структурировать эти идеи доходчиво и в соответствии с официальными идеологическими интерпретациями, что воспринималось с требуемым любопытством. А споры были на семинарах, вести которые он как заведующий приглашал, например, Елену Петренко или Михаила Грецкого, прекрасно знавших ревизионистов всех мастей... А вот незнание каралось студентами сурово: так, на нашем курсе был снят с ведения лекции один профессор научного коммунизма за неглубокое знание и понимание интернационализма. И все понимали, как это было важно: середина 80-х годов. Студенты-философы идеологических войн с преподавателями не вели, голосовали ногами, и на лекциях другого ведущего профессора, рассуждающего на лекциях в основном об отсутствии колбасы в магазинах, оставалось 5-6 наиболее оптимистичных слушателей.
Философия марксизма предполагалась научной, поэтому абсолютно необходимыми были основы математики, физики и биологии, которые преподавались на факультете авторами современных до сих пор многотомных вузовских учебников — Спасским, Московским, Кимом. Такими же корифеями преподавалась политическая экономия, психология и история — Андрющенко, Гальперин, историками, узкими специалистами по конкретным эпохам. А собственно философия — это логика, философия природы (диалектический материализм), философия человеческой истории, истории общества (исторический материализм) и история философии. И для меня лично, и для большинства студентов это было ядро нашего образования.
Конечно, у меня абсолютно счастливая история с кафедрой истории зарубежной философии. Историю, действительно, делают люди, и мне посчастливилось застать основных людей той кафедры истории зарубежной философии и с большинством взаимодействовать уже не только как студент, как «конкурсный», то есть свой родной, аспирант, но и как коллега, хотя тогда это слово редко употреблялось еще лет 15 назад — кафедра была коллективом, хотя преподавательский коллектив и в коллективистские времена собирался только на заседаниях и на общие собрания, партийные собрания, фактически совпадающие с общими. Кафедра истории зарубежной философии вместе с кафедрами истории философии народов СССР и истории марксистско-ленинской философии составляла историко-философское содержание профессионального образования. Но наша кафедра отличалась высокой дисциплиной, персонифицированной заведующим — Юрием Константиновичем Мельвилем. На заседаниях обсуждались курсы. Будущие учебники, впечатления от посещений лекции друг друга. За дискуссиями о философии стоял самый разнообразный жизненный опыт, например опыт совместных байдарочных походов Ю. К. Мельвиля и В. В. Соколова. На кафедру новые преподаватели брались при Ю. К. Мельвиле один раз в пять лет — и можно выстроить эту фантастическую линию отбора кадров: Г. Г. Майоров, В. Ф. Коровин, А. Ф. Грязнов, А. В. Доброхотов, М. А. Гарнцев, А. В. Густырь.
Философский идеал образованности..


А. А. КОСТИКОВА
676 Замечательный А. В. Густырь, который вел у нас семинары и курировал от кафедры нашу группу, потом ушел из философии в образовательный менеджмент. А 90-е годы начали серию утрат: А. М. Каримский, Ю. К. Мельвиль, А. Ф. Грязнов, А. В. Игнатович, А. Н. Чанышев, В. Н. Кузнецов, В. В. Соколов. Каждый успел сделать очень много, и так хотелось бы, чтобы их историко-философский труд не остался только в нашей памяти, чтобы их учебники-монографии брали сегодняшние студенты в библиотеках...
Философию Древнего мира в начале 80-х читал Алексей Сергеевич Богомолов, увлекшийся античной философией после блестящих исследований философских концепций Х1Х-ХХ веков. Вышел его «Диалектический Логос» в 1982 году, а наши курсы — по античности, которые он взялся с энтузиазмом читать. Его перипатетическая манера чтения, использование карточек с цитатами — все это сработало как профессиональный импринтинг. И это первая утрата на памяти нашего поколения, лично мое неосуществленное в первой курсовой научное руководство. Во время лекции по античной философии у следующего курса он заменял Евгения Казимировича Войшвилло в неурочное для него время, А. С. Богомолову надо было делать укол инсулина, ему нехорошо... После стоической борьбы за жизнь, когда он уже планировал, как на костылях, но вернется в учебную аудиторию, в феврале 1983 года отказало сердце. По какой-то трагической связи времен, буквально накануне сдачи этого текста, 20 ноября 2020 года, ушел из жизни из-за ковида его сын, замечательный литературовед Николай Алексеевич Богомолов. Сегодня в условиях пандемии трудно, а иногда и невозможно проститься с преподавателями. В те годы это был ритуал прощания всех студентов и всех коллег в фойе конференц-зала первого гуманитарного корпуса на втором этаже. И это тоже было частью обучения философии, недаром, как считается, нельзя рассуждать об абстрактном, не столкнувшись с предельным — со смертью. За плечами старшего поколения была, как правило, война. О ней не вспоминали дежурно, о ней помнили всегда, и это было не артикулированное, но выстраданное право на выбранную философию.
Все преподаватели отдавались работе. Например, В. В. Миронов был относительно молодым преподавателем, но главное — молодым был поиск необычных форм работы с первоисточниками — эссе на занятиях на проблемную тему, для докладов — обращение к первоисточникам на иностранных языках. Но это во многом подход того поколения — взять проблему и решить, четко обозначив метод. Мы тренировались на проблемах, но делали, как мне кажется, акцент в своем восприятии на источниках. Например, важным местом был ИНИОН, туда можно было взять специальное письмо-рекомендацию от факультета и работать с обзорами иностранных источников, а то и подключиться к их составлению, а это означало доступ к первоисточникам на иностранных языках. Другим таким местом была Библиотека иностранных языков, где до эпохи открытия центров иностранного влияния и их библиотечных фондов активно закупалась литература на иностранных языках гуманитарных специальностей. Поэтому для нашего


677
поколения удивительна не начитанность современных студентов, когда вся литература доступна, в том числе и в переводе на русский язык.
Важность чтения большого числа сложных для восприятия книг — вот что делало студентов-философов нашего поколения университетской элитой. Философы считались элитой наряду с математиками — по расчету интеллектуальной нагрузки мы были самым загруженными в университете и стипендию платили нам аж на 15 рублей больше, чем всем остальным в МГУ. Но у нас было отличие и от математиков, опять-таки книжное. Действительно, у нас был допуск к Библии и Фрейду, которого не было у студентов других факультетов. Мы читали Фрейда с моей подружкой из медицинского института в читальном зале первого гуманитарного корпуса, она приезжала туда специально. Библиотека в принципе была местом, где мы жили и до первой пары, чтобы успеть что-то дочитать, и после лекций — с трех и до половины десятого вечера. Там были все курсы. Оттуда можно было уйти поесть в столовую под номером «восемь», а потом вернуться, а потом сходить, если договорился, посидеть поучить латынь с историками, или поучиться разным специальностям на ФПО — тележурналистика, лектор или другие, или сбегать на кружки или секции.... или позаседать в самоуправляющихся структурах курсового или факультетского уровня. Комсомольский комитет решал, как и что будет проводиться на факультете, кто будет за это отвечать. Но главная забота была учеба — чтобы все старались и чтобы у всех получалось.
Это «получалось» проверялось не только оценками, но и ранней педагогической деятельностью — популярной, но не менее ответственной. Это лекции на самые разные темы перед самой разной аудиторией — в перерывах перед рабочими на заводах, перед продавцами в магазинах, перед воспитателями в детских садиках...
Это разновекторная социальная включенность в самом образовании фактически невольно подготавливала принятие социологии философии: факт личного знакомства с зарубежным мыслителем фокусировал внимание на его концепции. И старшее, и следующее, не воевавшее, поколения наших учителей получили возможность в конце 60-х годов съездить на стажировки в зарубежные университеты. И не в студенческие-аспирантские годы, а в качестве молодых преподавателейисследователей. Так, во Франции постажировались и В. Н. Кузнецов, и И. А. Гобозов, в США были, и их лично помнили в начале XXI века, и Ю. К. Мельвиль, и А. Ф. Грязнов, и А. В. Панин, и другие... поэтому их лекции в 80-х были насыщены личными впечатлениями от встреч с Поппером, Ароном, Дьюи, Сартром... в начале 80-х границы оказались закрыты, и за границу некоторые из нас смогли съездить в рамках студенческой ознакомительной летней практики — в ЧССР, ГДР и Венгрию — в большей степени культурной, чем образовательной, ведь летом лекций не было, но мы осматривали университеты и знакомились с деканами философских факультетов. Интернационализация образования, задача, которая ставится сегодня перед российскими вузами, как ни парадоксально, существовала внутри самого философского образования в университете.
Философский идеал образованности..


А. А. КОСТИКОВА
678 Философия в силу этого идеала во многом воспринимается нашим поколением отстраненно — как универсальный объективно развивающийся предмет. Это развитие и надо попытаться реконструировать и проанализировать — так понималась и педагогическая, и исследовательская задача, решению которой мы учились. Мне кажется, что это ближе всего историко-философскому жанру. И философии языка, которая позволила легитимизировать целый ряд новых фигур и тем историко-философской реконструкции: Ж. Деррида, С. Жижжек, Р. Барт, Ж. Лакан, философия кино, языки искусства, хайдеггеровские идеи в иранской философии, проблема индивидуального языка, языки формирования идентичностей и многие другие — темы аспирантских исследований, которые становятся все смелее и разнообразнее. Для дидактических целей, на мой взгляд, это идеальная перспектива: это дает возможность погрузиться в разные философские концепции, обсудить их все, попытаться сравнить на определенном основании. Предполагалась легитимация этих задач универсальностью самой философии. Мне хочется верить, что именно на этом выросли замечательные молодые философы, которые именно так видят свои научные интересы и в этом духе преподают философию — во многом объединяясь и реализуя фантастические совместные проекты, к которым хочется чувствовать себя причастным.
Мне кажется, что именно наше поколение, мои любимые, пусть и не самые дружные, однокашники более всего привязаны к самому образованию, к тому замечательному философскому образованию, которое мы получили в 80-е, к ценности такого широкого университетского образования, к умной левой политической ангажированности, которую оно предполагало, к государственному патернализму, которое оно само реализовывало, к интеллектуализму чтения книг вообще и тех книг, которые должны читать мудрые...
Поэтому, что бы ни говорили современные психологи о поколенческих различиях, студенты сегодняшнего дня, притом что, конечно, они другие — ожидающие учебы, стремящиеся к знаниям, новым навыкам, — самые близкие нам люди по душевному настрою, по жизненным устремлениям, по крайней мере в этот момент своей жизни.
Поэтому так многие из нас остались или вернулись в образование, многие служат ему, так и не сделав карьеры, растворившись в преодолении и переживании его многочисленных и многострадальных реформ за эти 30 лет, так и не поняв, что вряд ли только силами педагога сегодня, без помощи той системы образования, в которой учились мы, возможно вырастить такое же преданное философской идее образования и образованности поколение, как мы.


ГЛАВА V
ФИЛОСОФСКОЕ ПОКОЛЕНИЕ 1990-х годов


Вадим Валерьевич ВАСИЛЬЕВ — член-корреспондент РАН, доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой истории зарубежной философии философского факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Содиректор НП «Московский центр исследования сознания» при философском факультете МГУ
Поколение свободной России
В статье автор размышляет о поколении московских девяностодесятников, отталкиваясь от личных воспоминаний и собственной философской карьеры. Утверждается, что именно поколение девяностодесятников с наибольшими последствиями для себя пережило опыт перехода России от тоталитаризма к свободе в конце 80-х — начале 90-х гг. XX в. Автор, в частности, утверждает, что этот опыт ответствен за индивидуализм, свойственный многим представителям данного поколения. В статье обсуждается обстановка на философском факультете МГУ на рубеже 90-х, достижения московских философов из поколения девяностодесятников и ряд тенденций и проблем современной российской философии.
Ключевые слова: философские поколения, девяностодесятники, философский факультет МГУ, Институт философии РАН.
Философия начинается с попыток разобраться в чем-то. Философов интересует всё на свете. Пытаются они, конечно, разобраться и в истории своей дисциплины, как глобальной, так и локальной. Локальная история — это жизнь философского сообщества. И, говоря о ней, трудно избежать терминологии сменяющих друг друга поколений. Поэтому проект Ю. В. Синеокой, задумавшей свести разные поколения московской ветви российской философии на страницах одной книги,


В. В. ВАСИЛЬЕВ
682 показался мне очень интересным. Свое участие в этом проекте мне хотелось бы оформить так, чтобы оно укладывалось в логику его автора. Поэтому я воспользуюсь вопросами, присланными Юлией Вадимовной, обобщу их и кратко отвечу на них. Первый вопрос касался самого понятия философского поколения и его критериев, второй — основных черт поколения девяностодесятников, к которому я принадлежу, третий — событий, определивших мой путь в философию, четвертый — отличию проблемного поля философии моего поколения от проблемных полей других поколений. Пятый вопрос — это вопрос о моих учителях, сверстниках и учениках, шестой и седьмой — о знаковых фигурах нашего поколения и о круге моего общения, восьмой — о Московском центре исследования сознания при философском факультете МГУ, содиректором которого я являюсь, девятый — о кафедре ИЗФ философского факультета МГУ, которой я давно руковожу, десятый и одиннадцатый — об Институте философии и его атмосфере, двенадцатый — о моем участии в философских сообществах и тринадцатый — о сходствах и различиях смены философских поколений в России и за рубежом. Свои ответы я разобью на главки в соответствии с перечисленными вопросами.
Понятие и критерии философского поколения
Все философы, я думаю, понимают условность понятия поколения и условность выделения разных поколений в соответствии со сменяющими друг друга десятилетиями прошлого и нынешнего веков. С другой стороны, культура соткана из условностей, оказывающих вполне реальное воздействие. Реальной основой различения поколений как групп людей примерно одного возраста, демонстрирующих специфические схемы или установки поведения, может быть не столько временная шкала (так как при признании ее единственным критерием граница поколений будет неизбежно размываться), но и какие-то общественные события, формирующие поведенческие установки у людей, вступающих в пору формирования подобных установок, т.е. в пору зрелости. И такие значимые в общественном плане события могут укладываться в логику десятилетий. Философы — часть более широкого поколения, но общие для всего поколения черты обретают у них специфически философское выражение.
Поколение девяностодесятников
Это поколение, как следует из названия, впервые заявило о себе в 90-е гг. XX в. Главным событием 90-х был, конечно же, распад советской государственности и крах тоталитарной коммунистической идеологии. Еще в 1990 г. трудно было поверить, что это случится. Август 1991 г. преобразил нашу страну буквально за несколько дней, по крайней мере в плане внутренних ощущений людей: экономически это было закреплено в начале 1992 г., когда после распада СССР в декабре 1991 г. и появления самостоятельного российского государства


Поколение свободной России
произошла либерализация цен, полки магазинов заполнились товарами и стра- 683 на круто двинулась к капитализму. Это было время ощущения самой настоящей свободы, и не упавшей с неба, а добытой усилиями диссидентов и правозащитников, а в последние годы — политиков и активистов (позже в 90-е новые российские власти наделали много тяжелых ошибок, но они все же не перечеркнули обретений первых либеральных лет; не удалось зачеркнуть их и поныне, хотя опасность тоталитаризма возрастает). Перед философами больше не было никаких идеологических преград, можно было писать о чем угодно и заниматься тем, что интересно. Впрочем, философский факультет МГУ отчасти уже и до этого существовал в постсоветском пространстве: студенты середины 80-х удивляли разнообразием типажей и интересов, в библиотеках им была доступна запретная литература, а по рукам ходил самиздат. И я не думаю, что такая свободная атмосфера была каким-то упущением верхов. Постепенный демонтаж тоталитарной идеологии начался задолго до 80-х и даже после Н. С. Хрущева шел не только снизу, со стороны А. Д. Сахарова, А. И. Солженицына и их единомышленников, но и сверху — скорее всего со стороны М. А. Суслова, которого Солженицын еще в 60-е гг. подозревал в тайном свободолюбии: реальная роль и заслуги этого главного идеолога СССР до сих пор не вполне ясны и плохо изучены. Так или иначе, но опыт либерализации начала 90-х сыграл огромную роль в формировании поколения девяностодесятников. Это, возможно, самое либеральное поколение, потому что, в отличие от более поздних поколений, мы ясно видели переход от несвободы к свободе, могли сравнить их и осознать преимущества свободы. Более же ранние поколения формировались в ситуации идеологического прессинга. Они нередко противостояли этому давлению, но не могли не впитывать поведенческие нормы несвободы.
Мой путь в философию
Я отметил, что философский факультет МГУ был островком относительной свободы еще и до начала событий, приведших к российской либеральной революции 1991 г. Чем-то подобным, насколько мне известно, был и Институт философии. Но такие островки, пусть и не столь заметные, существовали и в других местах. Я жил в далеком Барнауле, городе с немалым количеством институтов, театров и музеев: географ П. Семёнов-Тян-Шанский в свое время прозорливо назвал его «Сибирскими Афинами». Я вырос в очень интеллигентной семье, в окружении сотен книг — а видел и тысячи книг, как в квартире маминого учителя психиатра Ю. К. Эрдмана. Родители всячески поощряли меня к самостоятельному выбору пути. При этом они хотели, чтобы мой выбор был осознанным. Поэтому время от времени отец подбрасывал мне самое разное чтение. Помню, к примеру, как я штудировал интереснейший переводной труд по молекулярной биологии (другой опцией были шахматы: я стал чемпионом края среди юношей, а потом пробился в финал чемпионата России; одну из моих ранних партий даже


В. В. ВАСИЛЬЕВ
684 опубликовали в местной газете). В другой раз он дал мне книгу по философии, и она так увлекла меня, что выбор профессии был предопределен. Вскоре мы узнали о философском факультете МГУ. Я погрузился в литературу и еще в школе ухитрился написать философский трактат «Общая теория стоимости». По форме это было что-то гегельянское, а главный тезис состоял в том, что с расширением машинного производства машины занимают место Марксовых рабочих (во время школьной практики на заводе мне часто доводилось проходить по безлюдным цехам, где всю работу выполняли станки-автоматы; так что это был не просто абстрактный концепт, но и живой визуальный образ), а значит, исчезает та форма эксплуатации, которая должна была приводить к пролетарской революции (я уничтожил этот текст после первого курса университета). Так или иначе, но едва ли можно говорить, что к философии меня подтолкнули какие-то общественно значимые события. Скорее это были внутренние предрасположенности, которые нашли выход благодаря мудрости моих родителей. Но сама эта их мудрость была мудростью шестидесятников. И их свобода не была «кухонной». В начале 80-х гг. квартира родителей в центре Барнаула стала местом притяжения творческой публики. У них собирались профессора и художники, певцы и музыканты. Интеллектуальный блеск сочетался там с кулинарными и художественными изысками. Оперные арии и фортепианные экспромты едва ли радовали наших терпеливых соседей.
Проблемное поле девяностодесятников
В 90-е гг. российские философы оказались в непростой ситуации. Официальной философией предшествующих десятилетий был модернизированный марксизм: диалектический и исторический материализм. Разумеется, публиковалось немало работ, авторы которых не воспринимались как диалектические или исторические материалисты. Сразу вспоминается М. К. Мамардашвили, но особенно много таких работ было по истории философии. Я назову лишь хорошо известные мне в студенческие времена труды А. Ф. Лосева (хотя он любил порассуждать о преимуществах диалектического материализма), Н. В. Мотрошиловой, П. П. Гайденко, Г. Г. Майорова, М. А. Гарнцева и А. Л. Доброхотова. В их статьях и книгах почти не чувствовалось догматики марксизма. Но в общем советская философия была, конечно, марксистской. Однако в 90-е гг. официальный марксизм исчез из нашей жизни. И начался поиск новой идентичности отечественной философии. В 90-е гг. главные надежды в этом плане связывались с возрождаемой традицией русской религиозной философии. При оглядке на те времена это кажется малоперспективным. Конечно, мы можем гордиться русской религиозной философией, гордиться В. Соловьевым и Н. Бердяевым, но трудно предполагать, что именно в религиозной философии на рубеже XXI в. отечественная философия могла бы найти свой новый идеал и регулятивы. Поколение девяностодесятников смогло, на мой взгляд, осознать это обстоятельство и начать поиски новой идентичности


Поколение свободной России
в совершенно другом направлении, которое можно описать как выбор между ана- 685 литической и континентальной философией. Впрочем, этот выбор стал особенно актуальным не в 90-е гг., а в последующие десятилетия. Поэтому решающую роль в нем могут сыграть уже другие, более поздние поколения.
Учителя, сверстники, ученики
Я уже упоминал о влиянии своего отца, Валерия Павловича Васильева. Он не был философом (он был доктором медицинских наук, физиологом и биохимиком), но интересовался философией. Он был моим первым учителем. Не забуду сказать и о школьных наставниках. Я учился в барнаульской школе №42 — одной из лучших в Сибири. Уже в 1976 г., когда я начал обучение, здесь был компьютерный класс. Но дело не только в технической продвинутости. Одна из моих соклассниц отказалась вступать в октябрята, а потом и в пионеры, потому что была баптисткой. Ее не только не шельмовали, но и сделали ее старостой класса. Это стало важным уроком для меня. Одним из самых интересных предметов накануне выпуска было обществоведение, которое, как и историю, преподавала моя любимая учительница М. И. Кабанова. А на первом курсе философского факультета МГУ, куда я поступил в 1986 г., наибольшее воздействие оказал на меня А. Л. Доброхотов. Он вел у нас семинары по истории философии. Он говорил тихим голосом, без особой аффектации, но в его словах были словно бы золотые проблески каких-то философских интуиций. К тому же на одном из его семинаров я сделал свой первый философский доклад: сравнение теорий познания Эмпедокла и Анаксагора. Оценку «недурственно» я воспринял как высшую похвалу. После возвращения из армии в университет в 1989 г. я много общался с А. Ф. Грязновым, въедливым историком аналитической философии. Он был моим научным руководителем и благотворно повлиял на меня. Много давали мне беседы и с одним из старейших профессоров факультета и многолетним неформальным лидером нашей кафедры ИЗФ В. В. Соколовым. В душе он всегда был молодым: в 2016 г., в 97-летнем возрасте он, к примеру, предложил провести и частично провел свой спецкурс в онлайн-формате. Это был один из первых онлайн-курсов на нашем факультете в регулярном расписании (история онлайн-проектов факультета началась с телемоста с университетом Олбани, организованным нашей кафедрой в начале 2009 г. совместно с Р. Хауэллом и руководством философского факультета). Очень теплым и плодотворным было и общение с многолетним деканом нашего факультета В. В. Мироновым, у которого всегда были наготове интересные культурологические наблюдения и параллели, а также с К. X. Момджяном, восхищающим меня продуманностью своих теоретических построений. Я мог бы назвать своими учителями и многих других наших преподавателей, в том числе неподражаемого Вяч. Вс. Иванова, лекции которого напоминали разлетающиеся многоцветные шары, блистательного Г. Г. Майорова, вдохновенного логика В. А. Бочарова, утонченного филолога М. Л. Гаспарова, загадочного и глубокого


В. В. ВАСИЛЬЕВ
686 В. В. Бибихина (который почему-то приметил меня, и мы не раз разговаривали с ним на разные темы), а также В. И. Молчанова и М. Маккинси (последние двое были у нас приглашенными лекторами: первый демонстрировал строгую красоту феноменологии, а второй в своем большом курсе давал образцы бескомпромиссной аналитической философии; всё это было в самом начале 90-х). Если говорить не о факультете, то я особенно благодарен мудрой Н. В. Мотрошиловой и В. А. Жучкову из Института философии РАН, которые наставляли меня со студенческих времен. Жучков был добрейшим человеком, большим знатоком Канта (подаренное ему немецкое собрание сочинений Канта он за недостатком места одно время хранил в холодильнике) и настоящим шестидесятником. В последнее время я с пользой для себя изучал книги академика А. В. Смирнова. Большое влияние своими трудами и беседами оказали на меня также академики А. А. Гусейнов и В. А. Лекторский. Ну а моим главным заочным учителем стал Д. Юм, с толкования идей которого еще в студенческие годы началась моя научная карьера и размышление над которыми в более поздние времена сподвигло меня на самостоятельные философские опыты. Я также испытал большое влияние идей Д. Чалмерса. Если говорить о моем поколении, то наибольшую пользу принесло мне общение с коллегами по философскому факультету — А. А. Кротовым, А. А. Костиковой, А. П. Козыревым, М. О. Кедровой, Д. В. Бугаем и Е. В. Фалевым. Много дало мне также общение с А. Н. Кругловым и с Ю. В. Синеокой.
У меня было немало студентов и аспирантов. Многих из них я был бы счастлив назвать своими учениками. Особенно я горжусь достижениями Д. Б. Волкова (содиректора Московского центра исследования сознания и профессора МГУ), который написал прекрасные книги о Д. Деннете и о новейших трактовках проблемы свободы воли и моральной ответственности, А. П. Беседина (знатока философии Беркли и современных концепций моральной ответственности), М. Ю. Васильевой (специалистки по немецкой классической философии), А. В. Кузнецова (исследователя аналитической философии сознания) и Е. В. Логинова (знатока традиции прагматизма и главного редактора великолепного журнала «Финиковый компот»). Они уже стали заметными учеными, и я рад, если в их успехах есть и моя доля.
Люди моего поколения
В поколении девяностодесятников много талантливых людей. Некоторые из них проявили себя не только как первоклассные исследователи, но и как сильные организаторы. Это и Ю. В. Синеокая, много делающая на посту заместителя директора Института философии РАН (это не только эффективное администрирование, но и новаторские публичные проекты и великолепные научные сборники), и В. В. Анашвили, главный редактор «Логоса», одного из лучших российских философских журналов последних десятилетий, созданного с чистого листа в 1991 г. (отдельного упоминания заслуживает книгоиздательская деятельность


Поколение свободной России
Анашвили, масштабы и культурную значимость которой трудно переоценить), 687 и А. А. Кротов, сыгравший важную роль в сохранении общей дискуссионной площадки для отечественных философов в рамках Учебно-методического объединения и Ассоциации философских факультетов и отделений России, и И, М. Чубаров, преобразивший научную жизнь в Тюменском университете, и Н. А. Дмитриева, вдохнувшая новую жизнь в «Кантовский сборник» и возглавившая Академию Кантиана в Калининграде. Некоторые философы моего поколения добились больших успехов в международных научных проектах. Это прежде всего прекрасный специалист по Гегелю Н. С. Плотников, давно работающий в Германии, А. Н. Круглов, один из лучших знатоков философии эпохи Просвещения, и П. В. Резвых, ведущий шеллинговед России. Нужно упомянуть и других известных ученых: историков русской философии А. П. Козырева (возглавившего в 2020 г. философский факультет МГУ), В. В. Ванчугова, А. Н. Резниченко, Б. В. Межуева, Т. Н. Резвых и Т. Г. Щедрину, историков западной философии А. А. Костикову и В. Е. Семёнова (фундаментальный труд которого по истории трансцендентализма в свое время произвел большое впечатление на В. В. Соколова и который в те дни, в которые я пишу эти строки, переходит на работу к нам на факультет и на кафедру), логика Д. В. Зайцева, онтологов В. Ю. Кузнецова и Д. В. Иванова, культурологов Д. А. Лунгину и М. О. Кедрову, философов науки Е. В. Брызгалину и Е. В. Косилову, античников Д. В. Бугая, С. А. Мельникова и М. А. Солопову, медиевистов А. В. Апполонова, Д. К. Маслова и А. М. Шишкова, германистов И. А. Михайлова и Е. В. Фалева и японистку Н. Н. Трубникову. И этот список, конечно, далеко не полон.
мцис
Московский центр исследования сознания стал одним из самых удачных проектов, в которых я принимал участие (на общественных началах). Осенью 2009 г. нам с Д. Б. Волковым пришла в голову мысль создать некую институцию для популяризации идей аналитической философии. Все началось с составленного мною списка ведущих аналитических философов, которых мы хотели бы увидеть в гостях на философском факультете (центр изначально был сориентирован на тесное сотрудничество с философским факультетом МГУ). В последующие годы благодаря административным талантам и финансовым ресурсам Д. Б. Волкова (он успешный бизнесмен из российского списка «Форбс») нам вместе с руководством философского факультета (при поддержке В. В. Миронова и помощи А. А. Костиковой) удалось реализовать эту программу. За десять лет у нас побывали Д. Деннет, Дж. Серл, Д. Чалмерс, Т. Уильямсон, П. С. Черчленд, Д. Столджар, Д. Перебум, Н. Хамфри, С. Соме, Дж. Принц, Э. Олсон и С. Хамерофф. Это элита аналитической философии. Со временем центр расширялся. На работу были приняты молодые сотрудники — А. В. Кузнецов, А. П. Беседин, А. В. Мерцалов и Е. В. Логинов. Расширялась и деятельность центра. Мы провели уникальную конференцию в Гренландии (где на парусной яхте ведущие мировые


В. В. ВАСИЛЬЕВ
688 философы спорили друг с другом в присутствии молодых ученых философского факультета МГУ) и четыре летние школы. Эти школы отличались не только первоклассным набором ведущих (Дж. М. Фишер, Д. Перебум, Р. Суинберн и Д. Столджар), но и экзотичными локациями. Школа с Фишером прошла в российской глубинке, на фоне коров и коз, школа с Перебумом — в Риге. Суинберн убеждал нас в своей правоте на каменистой Мальте, а Столджар — в интернете. Центр также инициировал книжную серию «Философия сознания» в издательстве URSS. Среди книг, вышедших в ней, был перевод знаменитого трактата Д. Чалмерса «Сознающий ум».
По прошествии десяти лет можно, на мой взгляд, уверенно говорить, что наш центр способствовал изменению ландшафта отечественного философского сообщества. Аналитическая философия занимает все более заметные позиции в нем. И я считаю эти изменения значимыми и полезными. Ведь одной из частей идеологического наследия советской философии в нашем сообществе было представление о том, что классическая философская традиция закончилась в XIX столетии, что современная философия — это что-то иное. Лишь постепенно приходило осознание, что этот образ не соответствует действительности. Чем скорее все мы примем этот факт, тем лучше. Стоит также постоянно напоминать себе, что продолжательницей традиций классической философии выступает в наши дни именно аналитическая философия. Все мы любим классическую философию, Платона и Аристотеля, Декарта и Лейбница, Юма и Канта. Эту любовь надо переносить и на аналитическую философию. Важно подогревать интерес к ней, переводить лучшие тексты аналитических философов и конечно же стимулировать появление оригинальных работ на русском языке в ее стилистике. При этом я уверен, что нам не надо стараться догнать западный авангард. Питерский философ С. М. Левин как-то справедливо заметил, что российские аналитики — самая дискриминируемая группа в мировом аналитическом сообществе (каждое западное признание заслуг наших авторов — как это недавно произошло с советским писателем А. Днепровым, на двадцать лет опередившим Дж. Серла с его легендарной «Китайской комнатой», — воспринимается нами как грандиозная победа). Но нам совсем не нужно быть смиренными просителями. Надо постараться сразу вырваться вперед, как это удалось сделать немецким философам в XVIII в. (в начале XVIII в. по-немецки почти никто не философствовал, а уже через сто лет многие считали, что философствовать можно только по-немецки; важно, что немецкая философия того времени развивалась не в вакууме, а словно губка впитывала в себя главные достижения британцев и французов). Разумеется, это звучит весьма утопично, но в действительности об этой задаче можно и вообще не думать и не страдать над ней. Надо просто повышать качество нашей философской работы и институций (примером такого качественного роста является эволюция многих российских философских журналов, где в последние годы было введено слепое рецензирование, активизирована работа редакционных коллегий и т.п.). Изменение статуса нашего сообщества в мире произойдет само собой.


Поколение свободной России
Едва ли нам удастся повторить упомянутое выше немецкое чудо, но что-то у нас 689 наверняка получится.
Кафедра ИЗФ
Кафедра истории зарубежной философии философского факультета МГУ — одна из самых именитых и известных кафедр факультета. В советскую эпоху это была настоящая территория свободы от догматизма. Здесь в разное время преподавали В. Ф. Асмус, В. В. Соколов, Т. И. Ойзерман, П. П. Гайденко, А. С. Богомолов, Ю. К. Мельвиль, И. С. Нарский, А. Н. Чанышев, А. М. Каримский, А. Н. Игнатович, А. Ф. Грязнов, В. Н. Кузнецов, А. М. Руткевич, А. Л. Доброхотов, А. Ф. Зотов, Г. Г. Майоров, Г. Я. Стрельцова, А. А. Костикова, Ю. Р. Селиванов, М. А. Гарнцев, В. Ф. Коровин и другие известные историки философии. Профессора Г. Я. Стрельцова, Г. Г. Майоров, А. Ф. Зотов и доценты М. А. Гарнцев и В. Ф. Коровин и сейчас трудятся на кафедре. Наши коллеги А. А. Костикова и А. А. Кротов стали заведующими других кафедр факультета. Сам я работаю на кафедре с 1993 г., куда меня взяли по предложению В. В. Соколова (мой научный руководитель А. Ф. Грязнов в тот год был на стажировке в США) и при поддержке тогдашнего заведующего А. Ф. Зотова и декана А. В. Панина сразу после окончания специалитета (я не учился в аспирантуре и в 1995 г. защитил кандидатскую диссертацию по кантовской дедукции категорий как соискатель). Я возглавил кафедру по инициативе декана нашего факультета В. В. Миронова в 2004 г., через пару лет после защиты докторской диссертации (по философской психологии эпохи Просвещения) и вскоре после получения профессорской должности. Это, конечно, была большая ответственность. Главной моей задачей было поддержание традиционного для нашей кафедры плюрализма мнений и многообразия исследовательских программ. При этом акценты смещались. На первый план постепенно выходили исследования и курсы по аналитической философии (хотя у нас, как и раньше, много сильных античников, специалистов по средневековой философии и философии Нового времени). Московский центр исследования сознания был по большому счету одним из кафедральных проектов. Были у нас и другие интересные начинания. Мы издаем «Историко-философский альманах», подготовили большой учебник по всей истории философии, выдержавший несколько переизданий и ныне доступный в двух томах, проводим тематические и регулярные конференции. Предметом нашей гордости в последние годы стал научный семинар кафедры и МЦИС «Новые идеи в философии», где мы обсуждаем новинки философской литературы. Обсуждения получаются очень динамичными, и мы делимся ими в Сети.
Кафедра проходит непростой этап смены поколений. Костяк кафедры в наши дни составляют Е. В. Фалев, Д. В. Бугай, М. Ю. Васильева, Д. К. Маслов, С. А. Мельников и Д. Г. Миронов. Это опытные преподаватели и сильные ученые (большинство из них можно отнести к поколению девяностодесятников). Организацию


В. В. ВАСИЛЬЕВ
690 кафедральных дел умело осуществляет Е. А. Топорина. Наши молодые сотрудники — А. П. Беседин, А. В. Кузнецов, Е. В. Логинов и Н. Д. Сафронова — радуют нас своими инициативами и высоким профессионализмом. Среди наших студентов и аспирантов есть много ярких дарований. Так что я верю в хорошее будущее нашей любимой кафедры.
Институт философии РАН
Институт философии со студенческих лет был для меня вторым научным домом после философского факультета МГУ. Я часто приходил в сектор истории западной философии к Н. В. Мотрошиловой и ее коллегам. Помню интересные беседы с Нелей Васильевной (которые продолжаются и по сей день) и с Т. Б. Длугач. С ними я разговаривал за чашкой чая, которую всегда любезно предлагали в секторе. С В. А. Жучковым и А. А. Столяровым мы беседовали в основном в курилке на пятом этаже старого здания института на Волхонке (к Жучкову я часто приезжал и домой). С тех ранних времен мне запомнилась добрая и творческая атмосфера института. И еще меня всегда поражал уровень международных конференций, организуемых Н. В. Мотрошиловой. Ю. В. Синеокая сейчас успешно продолжает ее дело. В более поздние времена я много и продуктивно общался с директором института А. В. Смирновым, с А. А. Гусейновым, В. А. Лекторским и И. Т. Касавиным. Недавнее избрание меня в академию — большой кредит доверия от них.
Сообщества
Должен признаться, что я не склонен к коллективному времяпрепровождению. Я веду замкнутую жизнь в тесном кругу семьи. Поэтому сообщества никогда не привлекали меня. Я не являюсь членом каких-либо обществ и организаций. Правда, в последние годы на базе нашего научного семинара возникло что-то вроде философского клуба со своими традициями и даже неформальным членством. И в его работе я с удовольствием участвую. Моя оторванность от коллективности объясняется еще и тем, что мои интересы и пристрастия, как я заметил, во многих случаях совершенно не совпадают с интересами и пристрастиями моего окружения. Скажем, если бы я сказал коллегам, что в рок-музыке мне симпатична французская группа Niagara, в отечественной поп-музыке — союз Е. Болдышевой и А. Горбашова, что в современной литературе я больше всего ценю Д. Симмонса, а в визуальном искусстве — творчество дизайнеров компании CD Project RED, то вряд ли нашел бы понимание или поддержку.
Несовпадение с мнением окружающих не может быть, разумеется, поводом для гордости, но оно может проливать свет на какие-то другие вещи, характерные, возможно, и для других представителей моего поколения. Все мои историкофилософские и философские исследования, к примеру, направлялись не столько модой или какими-то политическими веяниями, сколько логикой самого предмета.


Поколение свободной России
Я начал с Юма, затем перешел к пробужденному им от догматического сна Канту, 691 занялся головоломной кантовской дедукцией категорий и вырастающей из нее новой теорией сознания, затем стал сопоставлять теорию сознания Канта с аналогичными теориями его современников (в ходе этих разысканий я натолкнулся на забытый бриллиант ранней российской мысли — немецкий трактат о человеческой природе А. П. Колыванова), потом перебросил мост в наши дни и написал историко-философскую работу о новейших теориях сознания, после чего создал некое подобие собственной теории сознания (под названием «концепции локального интеракционизма»), которая вывела меня на проблему свободы воли: эта концепция допускает возможность объединения интуиций, казалось бы, несовместимых установок либертарианства и компатибилизма. Исследование новейших трактовок свободы воли (обсуждению которых я посвятил специальную монографию) помогло мне осознать глубину влияния идей Юма на современную аналитическую философию. Я вернулся к Юму и опубликовал большую обобщающую работу об этом мыслителе. Размышления о Юме всегда подталкивали меня к разработке метафилософских тем, которую я надеюсь продолжить в ближайшем будущем (я обычно рекламирую себя как одного из самых радикальных кабинетных философов и уже написал книгу, которую можно считать манифестом кабинетной философии, но эта тема нуждается в дальнейшем развитии). Внутренняя логика моих изысканий открывала все новые горизонты, что иногда помогало разобраться в запутанных проблемах или разрешать какие-то исторические загадки (такие, к примеру, как загадка, связанная с обстоятельствами десятидневного пребывания Л. Витгенштейна в Москве в сентябре 1935 г. — теперь это больше не загадка). Может быть, такая сосредоточенность на внутренней логике предмета, такой исследовательский индивидуализм — тоже признак нашего поколения. В конце концов, свобода как знак этого поколения предполагает разнонаправлен - ность наших действий, а она гарантирует индивидуализм.
Смена философских поколений у нас и на Западе
Из моих ответов на предыдущие вопросы у читателей может сложиться впечатление, что девяностодесятники склонны решать проблемы, а не переживать от их неразрешимости или говорить «Нет проблем». Возможно, это действительно так. В любом случае я считаю, что смена философских поколений в России не ухудшает, а пожалуй что и улучшает ситуацию (этому улучшению противостоит государственная политика в области гуманитарных и общественных наук, но эту тему я не буду развивать). Что же касается смены философских (и не только философских) поколений на Западе, то в последнее время у меня все чаще возникает чувство, что новые поколения там скорее создают проблемы, чем решают их. Впрочем, я остаюсь умеренным оптимистом и надеюсь, что перехлесты политкорректности и связанные с ними эксцессы все же не станут там устойчивой формой жизни.


Василий Викторович ВАНЧУГОВ — доктор философских наук, профессор кафедры истории русской философии Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова
Изобретая свободу
Данная работа представляет собою краткое историко-философское эссе, позволяющее автору передать некоторые элементы умонастроения, формирующегося в условиях трансформации системы — распада одной социально-политической, цивилизационной, структуры и формирования новой, интеллектуального становления в ситуации потенциально продуктивной неопределенности.
Ключевые слова: идентичность, самопознание, сообщество, современники, единомышленники, абсурд, гротеск, университет, образование, власть, контроль, идеология, свобода, проекция, интеллектуальное конструирование.
Соотнесением с «поколением» стала для меня одна из форм идентичности, к которой у меня как не было склонности, так и нет. Здесь много как индивидуальной, так и коллективной мифологии, равно как и своеобразного сокрытия себя за этим «коллективным целым». Под «поколением» подразумевается единство части людей по времени существования, наличие общих воззрений и установок. Для одних это понятно и ясно, они видят «типичное» для той или иной группы, деля их хронологически, с метафизическим подтекстом. Для меня тут не все так очевидно, и вижу много примеров для конструирования реальности на основе эмоционально окрашенной игры разума. В одном поколении, к примеру «советских людей», могли быть и разделяющие официальную идеологию, и диссиденты.
«Философское поколение» еще сложнее. Здесь одновременно соучаствуют и «метафизики», и «позитивисты», «славянофилы» и «западники»,


693
«интернационалисты» / «космополиты» и апологеты локальности, «патриоты». Для меня «философское поколение» предстало банально: возрастная группа, играющая ведущую, значимую роль в философском сообществе, поскольку они пришли в академическое пространство раньше, захватили все ключевые места, намерены играть ведущую роль, использовать привилегии и распределять ресурсы.
Хотя я и вынужден говорить про «мое поколение», и для внешнего наблюдателя я, вопреки моей воле, один из представителей определенного поколения, я все же всегда ощущал и сейчас ощущаю: мне неприятно, неприемлемо то поколение, к которому я формально принадлежу. Что приятного в том, что я вынужден со многими общаться? Что приятного в группе пассажиров, когда ты вынужден разделять с ними часть своего пути в автобусе, вагоне метро, поезда, в салоне самолета? Иногда все нормально, иногда они превращают путешествие в ад.
У меня отторжение всяких «коллективных сущностей», общностей, «мы». Мне скучно в коллективах и даже дискомфортно. Здесь часто говорят хорошие слова, выражают благие намерения, но поступают наоборот. И история тому дает множество примеров, и наше настоящее. Меня мало интересуют мои внутри — межпоколенческие связи, поскольку я давно встроен в иной мир, который состоит из разнообразного сообщества собеседников из разных эпох, пространств. Мои собеседники — представители типов сознания, моделей поведения. Это сообщество нестабильно. Кто-то теряет для меня свою интеллектуальную привлекательность, выпадает из круга моих собеседников и советников, затем может вернуться. Это сообщество связано с моими исканиями, а не формируется согласно духу времени или интересам корпорации.
Так что мне трудно говорить от лица «своего поколения». Для меня его нет, хотя оно есть для других наблюдателей, которые сами могут отнести меня к тому или иному поколению, например «девяностодесятников»... «Девяностодесятники»... Звучит как название каких-то отщепенцев, еретиков, сектантов. Формально, хронологически, с точки зрения темпоральной локализации отчасти верно, но грамматически и на слух — ужасно. Впрочем, не лучше будет сказать и так: «невосьмидесятники уже», «недодвухтысячники», или: «промежуточное звено между восьмидесятниками и двухтысячниками», хотя так поэтичнее, метафорически. Птерозавры какие-то. Уже не ползают, а летают, но не столь изящно, как мелкие пернатые; не ревут, но и не щебечут, как птички. «Из девяностых мы»... Тут что-то хтоническое. Здесь и розы, и запах серы.
И вот итоги моего философского образования: осознание, что дальнейшее существование твое есть непрекращающаяся интеллектуальная деятельность, суть которой — изобретение свободы. Не обретение, — как хотелось бы, но понимание, что это пока лишь красивая фраза, коих много в истории философии, — но изобретение: создание искусственных условий, на какое-то время создающих иллюзию, что ты свободен. Иллюзии свободы уже делает тебя свободным. На какое-то время. Затем необходимо приложить усилия и снова проявить интеллектуальную изворотливость, чтобы на время «изобрести свободу»: это может быть новое
Изобретая свободу


В. В. ВАНЧУГОВ
694 исследование, хобби, страсть, странное умонастроение, что угодно, но твое, для
тебя, созданное тобою посредством физики или метафизики, физиологии, рефлексии. Среди итогов образования в той амбивалентной среде можно отметить и такой: историко-философское умонастроение формирует устойчивое состояние души, когда доминирует ощущение «мнимости настоящего». Понятно, что жить приходится в этом мире, здесь и сейчас, с этими представителями интеллектуального сообщества, но нет к ним привязанности, потому как они очередная реплика, либо копия, либо легкая модификация экземпляров — физических и метафизических — из прошлого.
По основному — но не единственному — виду занятий — я историк философии, историк мысли, феноменолог культуры, и у меня здесь свой «горизонт», временные отрезки, зоны внимания и параметры сопоставления. В моем арсенале имеется много примеров — что декларировалось и что делалось; что проектировалось и как исполнялось; что говорилось для публики, масс, большой аудитории, а что для своих; о мотивах и мотивировках, о статусах и авторитетах, формальных, клановых и реальных. Поэтому наученный разномыслием самой «историей мысли», я недоверчив к современникам — «поколению», а вовлеченный по ряду позиций в дела современности — тем более. Иногда, и это прискорбно, но я понимаю экзистенциальный надрыв гоголевского Собакевича: «Один там только и есть порядочный человек... да и тот, если сказать правду, свинья». И видя иного «авторитета», понимаешь, умудренный опытом прошлого: вот отойдет он в мир иной (что означает: перестанет влиять на бюджет, определять тематику исследований, удобных для себя и своих клевретов, не пропускать грантовые заявки конкурентов, формировать издательскую политику и прочее), и одним «классиком», «авторитетнейшим ученым», «выразителем чаяний нашего времени» станет меньше. У нас много «светил», «авторитетных философов» только благодаря административному ресурсу. Похороны быстро переводят их из «великих философов» в философских клерков, чиновников, бывших начальников. И ты видишь, что это умер историк философии, а это — начальник историков философии; это гносеолог, а тот — руководитель теоретико-познавательных практик, вжившийся в образ методолога. Настоящее создает иллюзию разнообразия и множества философов, но по мере погребения число мыслителей уменьшается.
Я вырос, формировался как личность в СССР, советской России, становился профессионально в постсоветской, выживать приходится в России, следующей имперскому, советскому, глобальному. Наблюдал крушение, разрушение, изумлялся происходящему, уповал на лучшее будущее, занимался его конструированием, то есть побывал в одно время и деконструктором советского и конструктором будущего, наслаждаясь временем экспериментов, интеллектуальных игр.
В пятом классе, зайдя в книжный магазин, случайно раскрыл том из серии «Философское наследие». Это был Кондильяк. До этого мой интеллектуальный мир состоял из двух сфер: естествознание и художественная литература с историей. А здесь для меня предстал неведомый мне прежде «третий путь», приятно


695
удивило описание мира и объяснение, как человек, созерцая мир, создает посредством своей «оптики» и языка совершенно иное представление мира. Чуть позже, будучи юношей, приходил в читальный зал районной библиотеки, брал несколько томов из собраний сочинений Маркса, Ленина, читал. Совсем не потому, что хотел стать марксистом! Просто из интереса: есть своеобразное описание мира и людей, когда они предстают не такими, как это привыкли видеть. Библиотекарши, я думаю, смотрели на меня как на идиота. Погруженные в одну реальность, мы жили в разных мирах, создавали свои картины, образы. И подобных ситуаций было много. Мне хотелось разобраться с наличием «множества миров», способов их создания, уяснить и определиться с установками сознания. В итоге понимание, что интеллектуальная деятельность может восприниматься сверстниками, современниками, соплеменниками, соседями и прочими сопутствующими по жизни — как форма твоей девиации. Также несколько эпизодов, когда, что называется, был на краю, понимал, что все, мне конец, мерцания сознания и пограничные состояния. Ну и изумление от рассыпания СССР как многобашенного замка из песка на берегу моря. Набежала волна, вторая, третья, и все... Все переведено в воспоминания, и чувство недоумения, странного освобождения. Я не любил Советский Союз, но я его понимал, а понимая — не принимал. И затем озарение: что российская империя, что СССР созидались при тесном сосуществовании бездарей и талантов, творцов и рабов, и что это не исключение, а своеобразная «социальная норма», «экзистенциальная пропорция».
Обучение на философском факультете происходило как раз в ситуации сочетания советского и постсоветского, смеси совковости и академизма, соприсутствия носителей реликтовых форм сознания и искателей нового. На одной паре можно было наблюдать за причудами Чанышева, демонстрирующего кинический дискурс, на другой, на спецкурсе у Доброхотова по «Божественной комедии» Данте, посредством герменевтики разбирать точки входа в иные миры. Было из чего выбирать, к кому прислушиваться, и помимо университетской библиотеки у меня была своя, хорошо укомплектованная. При всем том, что были в тот период те, кого я с удовольствием читал и слушал, наблюдал за их преподавательской и исследовательской деятельностью, неформальных «учителей», наставников у меня не было. Люди были замечательные, но не учителя для меня, если говорить о вхождении в науку, в академическое пространство. Наставник был такой же виртуальный, составленный из различных элементов и компонентов. Так что в моем случае все происходило благодаря текстам и наличию нескольких профессионалов своего дела, наблюдая за которыми делал свое дело так, как считал нужным.
Это деланье происходило в разных формах, иногда коллективных. Например, кружок «Летописец» на нашем факультете. Он был как кружок в школе или как в пионерском лагере. Вроде делаешь игрушечные кораблики, однако уже получаешь представление о том, как создаются настоящие корабли, гражданские и военные. Также коллективным делом был журнал «Волшебная гора». Точнее, на первом этапе это был проект двух человек: меня и Артура Медведева. Это был опыт
Изобретая свободу


В. В. ВАНЧУГОВ
696 создания интеллектуального продукта с нуля. Самое интересное было именно в экспериментальной части, в период выявления своего проблемного поля, аудитории, перспектив; особая атмосфера при подготовке номера, новые авторы, темы, конструирование интеллектуального мира. Интереснее был порой не готовый продукт, а подготовка его, атмосфера творчества. Затем это пропало, я потерял к делу, проекту, интерес настолько, что даже на долгие годы забыл про его существование. Но все это было какое-то «игрушечное», и у меня нет ностальгии. Большее значение имели для меня ситуации уединения, замыкания на своем деле, поиск своих тем и приемов.
Находясь в системе, в которой структура деформируется, а новая еще не определена, азартнее было искать свой стиль, формировать новую эмпирику, темы и проблемы, создавать тексты. В итоге к завершению аспирантуры я подходил не с традиционной диссертацией, а монографией («Очерк философии “самобытнорусской”»). Кафедра по названию была еще «советской», но я уже мог себе позволить выбрать тему, о которой на тот момент мало кто имел представление: национальное своеобразие философии. В то время вряд ли кому было известно, в каком объеме эта «установка сознания» представлена по времени и в пространстве, текстуальная вариативность, сколько у нее сторонников и противников, является ли подобная «методологическая программа» магистральной или маргинальной, проявлением, хоть и своеобразным, академизма или ментальным явлением фриксообщества. И вот именно этот новый ракурс, непроработанность темы, нетривиальность проблемы и вдохновили меня. Работы больше, зато и результат мог быть интересней. Ни с кем не советуясь, чтобы не тратить время и силы на объяснения, я принялся за работу. В итоге наступило время изумления от погружения в материал, обретения нового образа историко-философского процесса. В итоге удалось показать, что в нашем интеллектуальном прошлом существовала особая тема, разработка которой дает с обогащением эмпирики обновление контекстуального пространства и коррекцию методологии. Далее последовало открытие для себя и сообщества также совершенно новых на тот момент тем: «женщины в философии», «философия города» (москвософия и петербургология). Всё это было задолго до привычной теперь гуманитариям урбанистики и гендерных исследований, основываясь на выявлении особых, скрытых линий и неявных мотивов в интеллектуальной полифонии. Все это было первым текстуальным проявлением, оформлением тех исканий, которые я уже мог позволить себе в условиях «распадающейся совковости» и «цветущей сложности» философского сообщества той поры.
Из последних крупных работ особое удовольствие мне доставило исследование, которое я провел не ради получения степени, звания, должности или реализации гранта, а исключительно из академического интереса и профессионального азарта, — исследование, оформленное в книгу «Первый историк русской философии: архим. Гавриил и его время». Поразительно, но у нас до недавнего времени об авторе первой «русской философии» 1840 года почти ничего не знали! Это


697
был какой-то мифологический герой, которого чтут, но не понимают, потому что не имеют представления о его жизни и творчестве и, как следствие, не имея контекста, превратно понимали и его тексты. В итоге мне удалось показать и значение архим. Гавриила (В. Н. Воскресенского), и представить в новом ракурсе определенную философскую эпоху, где переплетены интересы научные, политические, религиозные. И книга полезна для понимания не только интеллектуального прошлого, но и настоящего, где мы имеем схожие проблемы и способы их решения. Впрочем, к тому времени, когда итог исследования был представлен в печатном виде, почти не осталось тех, кто в состоянии прочитать книгу. Сегодня сил у специалистов хватает лишь на чтение сделанных по единому шаблону статей. Для этого достаточно пары часов, а книга требует погружения, как минимум, на неделю. Теперь же другие приоритеты, иные формы интеллектуальной деятельности и продукции, и как итог — фрагментарность сознания и легкость в перемене умонастроения, ментальная флюидность. Впрочем, это требует особого обсуждения. Пока же только отмечу, что моя деятельность не сводится к историко-философским исследованиям. Они для меня основа моей академической жизни, но не единственная форма интеллектуальной активности.
Впрочем, часть своего времени все же приходится проводить будучи привязанным к различным формам «коллективности». Можно — да и нужно — выделять институциональные и внеинституциональные сферы философской активности. Если мы смотрим на прошлое философии, например отечественной, то мы видим там как «духовно-академическую» философию, так и университетскую. Проблемные поля в них четко обозначены, функционал определен, функция просветительская и апологетическая интегрированы в корпорацию (духовная академия, университет); видны все ролевые игры, контроль и наблюдение, отчетность; иерархия; борьба за власть, пост, должность. Всё это сохранилось, и занятие философией в условиях «корпорации» предстает хоть и не лучшим из миров, но всё же как наименьшее из зол. Всё самое лучшее происходит, чаще всего, вне корпорации, в твоем личном пространстве. Отработав положенные виды активности, ты стремишься в свой мир, в свое личное пространство, чтобы наконец-то заниматься своим делом: писать то, что ты хочешь исходя из собственных представлений актуальности, важности, перспективности; думать над важным, а не нужным в данный момент начальству того или иного уровня. Все институции одинаковы: они создают и поддерживают корпоративные мифологии. Они удобны для начальства, но дискомфортны для творческих людей. Начальство и институции любят планирование и отчетность, покорность и приспособленчество, люди творческие зависят от вдохновения и своих способностей. Для меня все институции, несмотря на их реальные размеры и притязания на статус, это всего лишь несколько человек, профессиональные добродетели которых сформированы не этими институциями и сохранены вопреки им. Если смотреть не на отчетность, а на существо дела, наши учебные и исследовательские «корпорации» мало содействуют философии.
Изобретая свободу


В. В. ВАНЧУГОВ
698 Но у меня нет иллюзии, что «там» все хорошо. У меня был опыт погружения в зарубежное гуманитарное пространство, в частности знакомство с философскими техниками и практиками в США. Я не нашел там чего-то нового, приятно удивила лишь комфортность их существования (не психологическая, а материальная, инфраструктурная). А так всё как у нас: разделение труда, узкая специализация, отношение к делу как к профессии, суть которой — бизнес: добывание средств для достойного существования. Никакой мистерии, особого чувства, творческого горения. Кто-то в обществе собирает машины, а кто-то разбирает интеллектуальные конструкции. Каждый занят своим делом и не лезет в дела других, так что философия — профессия, род предпринимательства, а значит, мир выживания, конкуренции, где все средства хороши. Этот мир мне понятен, хотя и не совсем приятен. Равно как и наш.
Что касается «русской философии» как специализации, то произошло это отчасти по воле случая, отчасти увлечениям прошлого: погруженность еще со школы в девятнадцатый век и начало двадцатого, восприятие его как «золотого» и «серебряного» — через литературу, кинематограф, живопись, историю. Там если и не всегда явно, но присутствовала философия. Однако в университете я специализировался сначала на ИЗФ, и только затем произошло знакомство с частью отечественного философского наследия. Эпоха перестройки, смена парадигм. Подготовил как-то стенгазету (применительно к современной реальности — вывешен был на социальной стене большой пост), где, среди прочего, выписка из Бердяева. В итоге в тот же день на факультете был «шум и гам»: комсомольские и партийные органы были озадачены этой манифестацией. С одной стороны, идеологическая атмосфера уже позволяла инаковость мысли в публичном пространстве, с другой — сказывалась привычка избегать неоднозначных ситуаций: мало ли как завтра всё повернется в стране? В итоге со мной провел воспитательную беседу один из профессоров кафедры истории философии народов СССР (было такое забавное явление в истории мысли) — мол, не стоит обольщаться Бердяевым, потому как он мягко стелет, да жестко спать, и вообще тот еще тип — «белогвардеец в лайковых перчатках». Но всё было как-то без суровости. Он говорил то, что как бы должен был говорить согласно идеологическим установках того времени, в котором он всё еще жил. Он ведь продукт советской философии и состоялся благодаря советскому строю. Типичный пример двоемыслия: думает одно (Бердяев хороший мыслитель), публично говорит и пишет обратное. Система довольна, и ты при делах, руководствуясь партийной диалектикой.
По мере вовлечения в чтение русских мыслителей (дореволюционных и эмигрантских) пришло понимание, что в русской философии есть потенциал, который актуален, что и наше творческое наследие полезно и приятно. В итоге пришлось перейти на кафедру (хотя психологически это было трудно, потому что часть персонажей той поры были для меня ходячими экспонатами из интеллектуальной Кунсткамеры). Но для меня была важна не кафедра (как и всякая институция),


Изобретая свободу
а русская философия как явление. Затем произошли существенные изменения 699 как в обществе, так и в академических институциях, институциональная работа стала для меня естественной формой функционирования: с одной стороны, ты полностью вовлечен в технологический процесс, с другой — наблюдаешь за всем происходящим со стороны. Институциональная жизнь — это работа, а жизнь — в творчестве, в философии. Сказанное, возможно, получилось высокопарно, но это всё от усталости и творческой лени, от ощущения, что нет еще желания подводить итоги. Далеко не всё еще сделано из задуманного мною, да и теми, кто составляет мое «философское поколение».


Юлия Вадимовна СИНЕОКАЯ — член-корреспондент РАН, доктор философских наук, профессор РАН, заместитель директора Института философии РАН по научной работе, руководитель сектора истории западной философии Института философии РАН
Философское поколение эпохи перемен
Автор рассматривает понятие «философское поколение» как мощный интеллектуальный паттерн со своей оптикой, проблематикой и методами исследования. В статье рассказывается о становлении первого постсоветского философского поколения, пришедшего в профессию на рубеже 1980-1990-х годов, анализируются смена научных ориентиров и реструктуризация философского сообщества того времени. Прослеживается преемственность между философскими поколениями девяностодесятников и шестидесятников. Основные направления работы российских философов конца XX века представлены в социально-культурном контексте эпохи перестройки.
Ключевые слова: философские поколения, девяностодесятники, история русской философии, самоидентификация, интеллектуальная история 1990-х, Институт философии, философский факультет МГУ.
Мои заметки о становлении философского поколения девяностых субъективны, избирательны, далеки от завершения. Эта статья — временная остановка, маркирующая этап в становлении образно-смыслового строя коллективной идентичности тех, кто пришел на философский факультет во второй половине 1980-х, одна из граней эксперимента по самоидентификации той части профессионального философского сообщества, к которой я принадлежу. Фиксация и интерпретация ключевых событий интеллектуальной истории моего поколения, отраженных в личном опыте, имеют не только историческую ценность свидетельства


Философское поколение эпохи перемен
очевидца, но важны как для структурирования летописи современной филосо- 701 фии в России, так и для моей личной идентификации. Пройдут годы, черновой вариант поколенческого мифа девяностых будет переписан набело, получит статус канонической версии прошлого, исторической истины.
Выстраивание поколенческой мифологемы сродни конструированию философской парадигмы. Философское поколение — мощный интеллектуальный паттерн со своей оптикой, проблематикой и методами исследования. Мифологема девяностых еще не определена, открыта к альтернированию замысла, ее границы смещаются между ставшим и становящимся, существующим и исчезающим, своим и чужим. Завершить этот поиск означает найти код доступа к смыслообразующей идее того отрезка истории, на который пришлось мое студенчество и вхождение в профессию.
Специфика философского поколения определяется для меня экзистенциальным вкладом в философию людей, близких друг другу по опыту ученичества и интеграции в официальные и неофициальные философские институции. Причиной интуитивного взаимного понимания тех, кто принадлежит к одному философскому поколению, при всем разнообразии спектра стилистических и идеологических предпочтений, служит общность библиографий — интеллектуальный фундамент, заложенный в юности художественной и документальной литературой, фильмами и блогами, перформансами, выставками и спектаклями, поэзией и музыкой, публицистикой и фольклором, социальным опытом и путешествиями.
Философия как особого рода интеллектуальное занятие не возможна без учительства, олицетворенного как идейными лидерами «кружков-школ», так и фигурой Учителя, чье влияние может и не быть институционально организовано. Однако наряду с иерархическим вертикальным измерением — учитель-ученик, пронизывающим поколения насквозь, существенно и горизонтальное измерение — коммуникация внутри студенческих и аспирантских сообществ. Не только учителя, но и соученики транслируют знание и формируют способы мыслить и аргументировать, открывающие возможность молодым работать самостоятельно. В спорах и дискуссиях однокашников, тренирующих друг друга мыслить критически, задаются на годы вперед векторы научных исследований и приоритетная проблематика, складываются дружеские союзы единомышленников, вне которых философская работа невозможна.
В горизонтальном измерении профессиональная иерархия не задана изначально, она формируется в живом общении: в оппонировании друг другу, в споре, в противостоянии, в дружеской беседе. Общение вне лекционных аудиторий, наличие близких по духу собеседников и соперников, товарищеские цеховые связи — необходимые условия творческой плодотворной академической жизни. Философская идентификация, наряду со знаменитым хайдеггеровским вопросом (об Адорно): «а кто собственно его учитель?», предполагает не менее важный вопрос: «из какого он поколения?»


Ю. В. СИНЕОКАЯ
702 Смена научных ориентиров и реструктуризация философского сообщества, знаменующие каждый новый этап его становления, зарождаются и вызревают во внутрипоколенческом диалоге молодых, обуславливаются наличием или отсутствием смысловой оппозиционности нового поколения академическому мейнстриму, зависят от прочности корпоративного единства и поколенческой солидарности философов-неофитов, начинающих возделывать свое исследовательское поле. Мое философское поколение — это люди, пришедшие в философию на рубеже восьмидесятых и девяностых. Прежде всего это мои однокурсники по философскому факультету МГУ, начавшие учебу осенью 1987 года, когда стеклянные стены библиотеки и поточных аудиторий первого гуманитарного корпуса на Ленинских горах тонули в небывалом для Москвы тумане, поглотившем, казалось, как в фильмах Антониони, весь мир за стенами университета. На несколько лет мы растворились в книжных лабиринтах: одни из нас выбрали путеводной нитью в философию отечественное интеллектуальное наследие вековой давности, другие погрузились в беспредельность западной философской традиции. С первых учебных дней университет стал для нас Алефом — точкой пространства, вмещающей в себя Вселенную, центром нашего мира, нашим убежищем от путаницы штормовых времен.
Наше вступление в профессию пришлось на время открытых возможностей и живого чувства, годы по-весеннему согретые лучами надежды на преображение. На рубеже 1980-1990-х в духовной атмосфере живо чувствовалось рождение нового, глобального смысла, личная причастность каждого из нас к мировой, единой в неслиянном своеобразии своих составляющих культуре. Рушились границы и разрывались путы. Традиционные национальные ценности возрождались в духе универсализма. Чувство открытости миру порождало ощущение жизни в Истории. Подлинную реальность обретали нити, связывающие моих однокурсников с прежними временами и ушедшими поколениями. Мы постигали, как огромен, многолик и разноголосен мир. Культура и повседневная обыденность частной жизни казались нам нераздельными и исполненными смыслом.
Наше философское поколение сложилось в эпоху перемен. Такие времена не длятся долго. Это были годы, когда на смену веренице выцветших и пресных лет апатии и разочарований пришла новая действительность — жизнь стала подвижной, пластичной и изменчивой, повседневность выбилась из накатанной колеи, а социальные клише и стереотипы истончились, уступив место, казалось бы, невозможному.
Приведу две иллюстрации тех лет, одна представляет общий план эпохи начала горбачевской перестройки, в фокусе второй — философский факультет МГУ. На волне прекращения холодной войны и потепления отношений с США Рональд Рейган дважды (1 января 1986 года и 1 января 1988 года) выступал с новогодними поздравлениями по советскому телевидению, а Михаил Горбачев поздравлял с Новым годом по американскому телевидению жителей Соединенных Штатов... Весной 1990 года, в разгар борьбы с марксистско-ленинской идеологией,


703
на философском факультете МГУ с речью о будущем марксизма выступил самый влиятельный философ конца XX столетия, классик постструктурализма и постмодернизма Жак Деррида. Синхронный перевод его лекции делал авторитетный русский религиозный мыслитель конца XX века Владимир Вениаминович Бибихин.
Мои сокурсники —- яркие представители философского поколения девяностых, занимающие сегодня достойное место в отечественной философии: Валерьян Анашвили, Вадим Васильев, Алексей Козырев, Борис Межуев, Игорь Чубаров, Олег Никифоров, Василий Ванчугов, Петр Резвых, Татьяна Резвых, Елена Брызгалина, Андрей Лавров. Если же говорить о нашем философском поколении в широком смысле, то оно представлено также именами Игоря Михайлова, Нины Дмитриевой, Игоря Эбаноидзе, Константина Бурмистрова, Елены Тахо-Годи, Сергея Корсакова, Татьяны Щедриной, Анны Резниченко, Артема Кротова, Дарьи Лунгиной, Михаила Хорькова, Валерия Суровцева, Татьяны Лифинцевой, Светланы Месяц, Марии Солоповой, Михаила Маяцкого, Виталия Куренного, Анны Ямпольской.
Поколениеобразующим центром для нас стал журнал «Логос», задуманный Валерьяном Анашвили еще на втором курсе университета и осуществленный им вместе с однокурсниками (Игорем Чубаровым, Олегом Никифоровым, Алексеем Козыревым и др.) в 1991 году. Сам факт появления студенческого философского журнала, который за несколько лет обрел статус неформального, а затем и официально признанного лидера отечественной философской периодики, — свидетельство зарождения на рубеже 1980-1990-х в России новой парадигмы философствования. С поколения девяностодесяников начался этап становления постсоветской философии в России.
Наше поколение максимально реализовало себя в историко-философской работе: исследовании, комментировании и публикации архивных материалов, как отечественных (досоветской и советской эпох), так и зарубежных. Философы нашего поколения создали внушительный пласт аналитики и переводов новейших западных и восточных исследований и философской классики на русский язык. Несколько представителей нашего поколения (Валерьян Анашвили, Олег Никофоров, Игорь Эбаноидзе), помимо публикации собственных текстов и переводов, основали издательства, которые уже несколько десятилетий формируют круг чтения, философские вкусы и стиль мышления русскоязычных интеллектуалов.
Помимо традиционных форм философской работы: исследований, преподавания, переводов, издания собраний сочинений, редактирования и комментирования текстов, организации конференций, семинаров и открытых дебатов, поколение девяностодесятников запустило несколько практических крупномасштабных проектов нового формата. С 2009 года при философском факультете МГУ функционирует Московский центр исследования сознания, основным направлением деятельности которого является разработка наиболее востребованных сегодня проблем: сознание — тело, свобода воли, искусственный интеллект и тождество личности (сооснователь МЦИС — Вадим Васильев). В 2014 году на базе московской городской библиотеки Достоевского стартовал проект Института философии
Философское поколение эпохи перемен


Ю. В. СИНЕОКАЯ
704 РАН «Анатомия философии», цель которого — вхождение академической философии в публичное пространство, а с 2018 года при институте открыта международная «Философская мастерская», в которой ведется работа по интеграции аспирантов и начинающих философов-исследователей в академическую жизнь (оба эти проекта инициированы мной).
За три прошедших десятилетия девяностодесятниками многое было хорошо и серьезно продумано, сказано, написано, опубликовано как на русском, так и на многих иностранных языках. Понимание нашим философским поколением своей миссии, своего предназначения перекликается, на мой взгляд, с идеей поколения русского культурного ренессанса первой декады прошлого века и с мифом поколения шестидесятников. Вглядываясь в профессиональные судьбы философов своего поколения, я не без удивления вижу, что мы проделали классический шестидесятнический путь из хиппи в яппи быстрее наших учителей, превратившись из философских маргиналов в респектабельных хранителей интеллектуальной традиции прежде, чем достигли акме.
В середине 1980-х годов в России начался бум интереса к отечественной религиозной философии конца XIX — начала XX столетия. Многотысячными тиражами переиздавались тексты мыслителей рубежа веков, публиковались переписки и дневники очевидцев, воспоминания о дореволюционном времени. Актуальными становились проблемы столетней давности. Двадцатого века будто бы и не было. На конференциях и семинарах по вопросам как науки, так и общественной жизни, в выступлениях членов политических клубов и в приватных спорах о судьбах мира и России интеллигенция обсуждала вопросы минувшей эпохи, используя аргументы, логические ходы и авторитетные имена деятелей прошлого. Казалось, что сердцевина двадцатого столетия выпала из культурной истории, была вытеснена как неприятное воспоминание из памяти современников.
На первый взгляд ситуации рубежа прошлых и нынешних веков действительно напоминали друг друга. Русское религиозное возрождение на заре XX столетия пришло на смену позитивизму и материализму XIX века. Самое сильное увлечение в России того времени — учения Конта и Спенсера, как и господство марксистско-ленинской материалистической диалектики, изжив себя, породили взрыв интереса к экзистенциальным и религиозным проблемам. Как и сто лет назад, вера в науку, пренебрежение к существующему порядку вещей и соответствующее им представление о человеке привели к той тупиковой ситуации, в которой регуляторы обыденного существования: религия, мораль и право — потеряли жизненную мощь. Ломалась прежняя и складывалась новая культурная парадигма. Очевидно, однако, и существенное различие в этих временах. Деятели русского духовного ренессанса строили новую религиозную культуру, опираясь на народную традицию, в лоне которой были взращены. Несмотря на резкое отторжение и неприятие народнической идеологии, живая нить религиозности, связующая интеллектуалов с народом, питала их творческую волю и личный мистический опыт. Спустя столетие ситуация изменилась коренным образом. Начавшееся религиозное


705
пробуждение широких кругов общественности проходило под сильным влиянием получивших вторую жизнь книг по религиозной философии. Для значительного числа молодежи того времени путь в храм лежал через библиотечные залы и архивы, лекции по истории религии и культуры и проповеди священников, многие из которых в недавнем прошлом окончили философские, исторические и филологические факультеты университетов.
Как на заре XX столетия, так и на его исходе интерес наших соотечественников к религии возник из увлечения европейской культурой, из стремления проникнуть в глубь этой культуры, постичь ее истоки, вернуть культуре утраченную сакральность, тем самым утвердив ее вечный, непреходящий смысл. Обращение к религиозным традициям родилось из обращения к культурным традициям вообще. В те годы для всех было очевидно, что Россия — один из духовных центров европейской цивилизации. Характерной чертой рубежа 1980-1990-х годов было стремление войти в западную культурную традицию, не замыкаясь в своей религиозной или национальной идентичности, стремление к синтезу культур.
В конце 1980-х годов нередкими стали религиозные обращения молодежи. Публичные лекции отца Александра Меня, отца Артемия Владимирского и диакона Андрея Кураева (окончивших ранее филологический и философский факультеты МГУ) были едва ли менее популярны, нежели выступления известных ученых. Троице-Сергиева лавра стала местом постоянного паломничества. Многие студенты уходили послушниками в монастыри. Однако неверно было бы говорить о том, что расцвет переживала только Русская православная церковь. Начало девяностых годов стало временем всеобщего религиозно-конфессионального самоопределения: значительно возросла паства католических и протестантских приходов, второе дыхание открылось у мусульманских и иудейских общин России.
Политизированность российской общественности также приобрела небывалый размах даже для такой заидеологизированной страны, как Советская Россия. Начиная с I съезда народных депутатов практически все политические события собирали у телевизоров огромное число людей. Летняя экзаменационная сессия 1989 года находилась под угрозой срыва, поскольку профессура и студенчество не отходили от экранов телевизоров, наблюдая происходящие в стране дебаты представителей власти. Многотысячные демократические демонстрации стали неотъемлемой чертой столичной жизни в конце 1989 — начале 1990-х годов.
Это время было примечательно и своей проникнутостью искусством. Находившиеся еще недавно на полулегальном положении рок-группы устраивали свои концерты как на стадионах, так и на квартирных «сейшенах». Отрывались крошечные театры-студии, смело идущие на эксперименты и нововведения, мастерские фотографов, художников и скульпторов превращались в клубы, жизнь которых напоминала знаменитые журфиксы, «среды» и «четверги» Серебряного века, где ощущалась та интеллектуальная напряженность, из которой и возникла атмосфера русского культурного возрождения. Университет, да и вся Москва, жил жизнью большого праздничного спектакля.
Философское поколение эпохи перемен


Ю. В. СИНЕОКАЯ
706 Философский факультет МГУ второй половины 1980-х был местом высокой концентрации талантливой молодежи, ориентированной на новые смыслы и коммуникацию. Вечно многолюдный вестибюль первого гуманитарного корпуса на Ленинских горах, где стайки хиппи живописно тусовались со студентами — философами, филологами и историками, представлял собой в те годы нечто среднее между творческой лабораторией, концертной площадкой и выставочным залом. Помню, как мы устраивали там выставку «Митьков» — товарищества нонконформистского искусства, участники которого (Дмитрий Шагин, Владимир Шинкарёв и др.) в своих сатирических стихах, прозе, музыке сформировали отечественное диссидентское искусство, близкое к европейскому авангарду и американской контркультуре. В памяти остались и оглушительное выступление екатеринбургской рок-группы «Наутилус Помпилиус» (Вячеслав Бутусов, Илья Кормильцев и др.), сотрясшей стены учебных аудиторий, и звонкая тишина, заполнившая единственный раз на моей памяти наше 11-этажное здание: в этот день все студенты и преподаватели собрались в огромном актовом зале на втором этаже, где читал лекцию А. Ф. Лосев.
Уверена, что сегодня среди философов моего поколения нет человека, забывшего песни Бориса Гребенщикова, Юрия Шевчука и Виктора Цоя, а мои однокурсники наверняка еще помнят альбомы «Крематория» и «Запрещенных барабанщиков». Мы обсуждали музыку Эдисона Денисова, Софьи Губайдуллиной и Альфреда Шнитке, напевая Джима Моррисона, Дженис Джоплин, Джими Хендрикса.
Нашими культовыми фильмами, наряду со «Сталкером» Андрея Тарковского, «Забриски пойнт» Антониони и «Ассой» Сергея Соловьева, были и пинкфлойдовская «Стена» Алана Паркера, и «Курьер» Карена Шахназарова. Мы знали наизусть мизансцены постановок Бертолуччи, Висконти, Пазолини, Феллини, Бунюэля и Бергмана.
Мы говорили (да и сейчас еще их не забыли) цитатами из Борхеса, Гессе, Манна, Пруста, Сэлинджера, знали наизусть не только Бродского, Мандельштама, Пастернака, Гумилева, Ахматову, Цветаеву, но и Малларме. Спорили об Умберто Эко, Кафке, Джойсе, Дюрренматте, Носсаке, Павиче, Кундере, Кортасаре, Амаду и Маркесе.
В годы нашего студенчества в учебных аудиториях философского факультета вели занятия наши любимые молодые доценты В. В. Миронов, А. Л. Доброхотов, М. А. Гарнцев, В. И. Маркин и маститые профессора В. В. Соколов, А. Ф. Зотов, Г. Г. Майоров... В каждом из них мы чувствовали родственную душу, преподавание было их служением философии, их призванием.
Признанием в студенческой среде в те годы, как, впрочем, и во все времена, пользовались немногие преподаватели. Одним из авторитетов был Виктор Васильевич Ильин, ездивший, вместе с группой старшекурсников, в Армению, спасать людей во время спитакского землетрясения. Брошенные им на лекциях фразы становились частью студенческого сленга («Карл Поппер жив, но он гносеологический труп»), а его поступки обретали статус исторических анекдотов 90-х. (Однажды на экзамене к нему обратился студент: — Простите, пожалуйста,


Философское поколение эпохи перемен
но в моем билете ошибка, тут написано Конт, а нужно же Кант. — Да, действи- 707 тельно ошибка, — ответил Виктор Васильевич и прибавил: — Откройте-ка окно, молодой человек... Зачетка вылетела в оконный проем одиннадцатого этажа... — А теперь — за ней!..)
Горбачевская оттепель дала импульс к взрыву увлечения гуманитарными науками. Двери университета были открыты для всех. Не только студенты — филологи, историки и философы, но и огромное количество молодежи, далекой от специального изучения этих дисциплин, ежедневно до позднего вечера в аудиториях Московского университета слушали лекции открывшейся в 1990 году кафедры теории и истории мировой культуры.
Помню, как мы с Борисом Межуевым помогали Валерию Саврею в 1989 году готовить к открытию эту кафедру. Для нового подразделения руководство факультета выделило помещение, в котором еще недавно располагалось партбюро философского факультета. В духе времени было решено пригласить священника, чтобы освятить кафедру перед началом занятий.
Думаю, никогда прежде не существовала, да и вряд ли когда-нибудь еще будет создана, другая университетская кафедра, объединяющая стольких гениев. Лекции читали С. С. Аверинцев, В. В. Бибихин, М. Л. Гаспаров, А. Я. Гуревич, Вяч. Вс. Иванов, Г. С. Кнабе, Е. М. Мелетинский. Их открытые выступления пользовались ошеломляющей популярностью. Даже огромные поточные аудитории первого гуманитарного корпуса МГУ не могли вместить всех собравшихся, так что часть вольнослушателей была вынуждена довольствоваться синхронно воспроизводимым выступлением лекторов в соседних специально оборудованных помещениях. Мысль из академических аудиторий, из предназначенных для специального пользования книг, возвращалась к нуждающимся в ней людям. Складывалось поколение идеалистов, искренне живущих книжной жизнью. Не только сами курсы лекций блестящих интеллектуалов, но и долгие семестровые зачеты, перераставшие в памятные на всю жизнь беседы, длившиеся часами и заканчивавшиеся ближе к полуночи, остались в памяти моих однокурсников как «пиршества духа» par excellence.
Пик интереса к отечественной духовной и интеллектуальной традиции пришелся на 1990 год, отмеченный небывалым за всю историю существования кафедры истории русской философии философского факультета МГУ количеством студентов, решивших специализироваться именно в этой сфере.
По коридорам философского факультета МГУ расхаживали почитатели и исследователи В. В. Розанова, Н. А. Бердяева, Вл. С. Соловьева, имевшие почти портретное сходство со своими философскими героями. В моду у студентов — историков философии вошли бородки а 1а Флоренский, убеленные благородной сединой шевелюры а 1а Соловьев и знаменитый соловьевский раскатистый смех.
Самыми яркими профессорами кафедры были М. А. Маслин и В. А. Кувакин. Комната для кафедральных семинаров не пустовала ни утром, ни вечером. За уставленным чашками длинным столом, во главе которого неизменно возвышался


Ю. В. СИНЕОКАЯ
708 самовар с баранками, безостановочно велись семинары-чаепития, перетекавшие, казалось, из одного в другой без пауз. Захватывающие спецкурсы читали гости кафедры Н. В. Котрелев, В. В. Сербиненко, А. И. Абрамов. Из ребят, специализировавшихся в это время на кафедре русской философии (Алексей Козырев, Борис Межуев, Игорь Чубаров, Василий Ванчугов и я), быстро сложилась дружеская компания. Вскоре В. А. Кувакин познакомил нас с недавним выпускником кафедры философии народов СССР (так наша кафедра называлась до 1989 года) Дмитрием Барамом, вынашивавшим идею создания кружка по изучению русской религиозной философии. Назвали мы наше сообщество «Летописец», оно просуществовало несколько лет.
Думаю, что со временем на философской карте Москвы в числе прочих зданий, отмеченных как места, связанные с повседневной жизнью духа, появится и адрес небольшого желтого особнячка по бывшему тогда еще Аксаковскому, а ныне носящему свое прежнее историческое название — Филипповский, переулку. Здесь в причудливой коммунальной квартире, выходящей окнами на крошечную церковь св. Филиппа, в которой некогда был рукоположен в священники выдающийся русский философ о. Сергей Булгаков, собирались за овальным столом под абажуром молодые люди, в большинстве своем студенты философского факультета университета. Нередкими гостями бывали и «подпольные», и официально признанные авторитеты философского сообщества, научные сотрудники Института философии РАН, духовные лица, преподаватели МГУ и других учебных заведений. Между ними, людьми различных конфессиональных принадлежностей, религиозных и политических пристрастий, велись бесконечные споры и диалоги, переходящие в заслушивания научных докладов с последующим бурным их обсуждением.
Страстный интерес к «Летописцу» проявил и другой выпускник кафедры истории русской философии, неизменно облаченный во френч, антипод Дмитрия Барама — Дмитрий Галковский, подаривший нашей группе печатную копию своего, тогда еще неизданного бестселлера «Бесконечный тупик». Эта книга знаменовала запоздалое рождение в нашей стране постмодернизма в осмыслении отечественной философской традиции. Для меня «Бесконечный тупик» пример того, что представлял из себя оригинальный философский текст fin de siècle, претендующий скорее не на научную строгость историко-философского исследования, а на оригинальность и удачную стилизацию импрессионизма В. В. Розанова.
На смену единой идеологии, с необходимым цитированием при каждом подходящем и неподходящем случае текстов Маркса или Ленина, пришел идеологический плюрализм — каждая политическая группировка выбрала подходящего философа, имя которого стала использовать как ярлык, обозначающий ее идеологические предпочтения. До распада СССР, в начале горбачевских демократических реформ, самым крупным философским авторитетом был В. С. Соловьев. Присущий ему универсализм, призывы к терпимости и утверждение единства средиземноморской культуры и цивилизации оказались как нельзя кстати во времена


709
вхождения страны в единое мировое сообщество. Вторым по популярности в это время может быть назван Н. А. Бердяев, чьи знаменитые работы: «Истоки и смысл русского коммунизма», «Русская идея: основные проблемы русской мысли XIX и начала XX веков» и «Смысл творчества», с характерным для них поиском религиозной правды коммунизма, смягчали ломку социалистических ценностей и способствовали выходу страны из идеологического кризиса, самоопределению и раскрепощению людей. Ставшая в то время знаменитой фраза философа: «Кроме бесправного отвлеченного космополитизма и насильственного бесправного национализма может быть еще третья, идеалистическая точка зрения на национальность, полагающая национальный путь не в задаче государственности, а в самобытном, творческом осуществлении универсальных общечеловеческих начал»1 — максимально полно выражала дух того периода в недавней истории страны. К 1990 году, времени объявления суверенитета России, на передний план выдвинулась фигура В. В. Розанова. Мягкий консерватизм и национализм, любование традиционностью быта, сосредоточенность на повседневных проблемах человека, вопросах семьи и пола, воспевание домашнего уюта и маленькой родины — вместилища универсума, вкупе с лишь ему присущими интуицией слова и умением отразить мельчайшие состояния души, снискали автору «Уединенного» и «Опавших листьев» огромную популярность. Последующее самоопределение России в качестве суверенного государства и сопряженные с этим сложности определили появление в идеологическом пространстве страны двух антагонистических лагерей: либерально-антиимперского стана, выразителем идей которого стал Г. П. Федотов, автор наиболее цитируемой статьи «Судьбы империи», и резко оппозиционного ему союза имперско-антизападнических сил, символом которого явился И. А. Ильин, автор наиболее популярной в этой среде работы «Чем угрожает миру распад России».
Казалось бы, произошло издавна чаемое русскими философами соединение отвлеченной мысли и обыденной жизни, философия пришла в политические реалии повседневности. Еще патриарх русской религиозной философии В. С. Соловьев, первый создатель философской системы на русской почве, уделял огромное внимание использованию духовных максим в жизненной практике. Не в отвлеченном суде над миром отвлеченностей видел он призвание философа, а в практическом деле, когда, становясь публицистом, он горячо выступал против смертной казни, эгоистического национализма, нарушений веротерпимости и отождествления нации и государства с абсолютным началом, подчиняющим себе Церковь. Однако в политической жизни 1990-х в ходу оказались не столько сами учения, сколько отдельные идеи, ставшие лозунгами и работавшие на политическую конъюнктуру. Имена религиозных и общественных мыслителей рубежа XIXXX веков выполняли роль лакмуса, определяющего партийную принадлежность *
Философское поколение эпохи перемен
Бердяев И. А. О творчестве национального духа // Декоративное искусство СССР. 1989. №3. С. 41.


Ю. В. СИНЕОКАЯ
710 цитирующего их автора, хотя зачастую тематика его работы была весьма далека от идеологии. Эта ситуация не только сохранилась, но и усугубилась в наши дни. Так, например, имя знаменитого историка философии И. А. Ильина, написавшего лучшее в России исследование о Гегеле, в общественных кругах ассоциируется прежде всего с националистско-этатистским крылом современного антизападничества. А Н. А. Бердяев в начале 2010-х чуть было не стал лицом новой национальной идеологии России, после того как его работа «Философия неравенства» была поднята на щит отечественными младоконсерваторами.
Имена мыслителей рубежа Х1Х-ХХ веков, сохраняя прежнюю популярность и звуча на публичных собраниях, посвященных самым неожиданным вопросам, так и не ожили в своих преемниках. Новый религиозный миф, из которого, как ожидалось, должна была сложиться новая русская философия, не был рожден. Личное сознание замкнулось в себе, став монадологичным. Потребность в общении, коммуникации перестала быть основополагающей. Мифологема девяностых, залогом которой служила экзистенциальная близость интеллектуалов, распалась, с ней ушло ощущение реальности проживаемой истории. Этим обстоятельством объясняется и нынешнее «ученое варварств» (А. Белый) — чехарда фантомов «спасительных» идей, практически бесполезных в коренным образом изменившемся, за почти столетний отрезок времени, мире. Новые идеи — всегда продукт глобальных смыслов, порождаемых реальной жизнью. Прерванная культурная традиция не может быть продолжена в изменившихся условиях людьми, обладающими другим жизненным опытом. В истории не бывает зазоров и разрывов. Русская духовная традиция жила в XX веке, меняясь и трансформируясь, как в Советской России, так и в России эмигрантской. Имитируя ушедшее, нельзя восстановить жизненную связь времен, нельзя вернуться к истокам иначе как лишь феноменальным, но никак не сущностным образом.
Андрей Вознесенский назвал девяностые эхом шестидесятых. Это формула верна и для философских поколений. Нас учило философии поколение хрущевской оттепели, инициировавшее вторую оттепель — горбачевскую. Девяностодесятники унаследовали от профессоров-шестидесятников коммуникабельность, веру в товарищество, солидарность, открытость миру, убежденность, что наука вообще и философия в частности — дело коллективное. Именно шестидесятники передали нам эстафету личной вовлеченности в культурную традицию и идеал свободного, открытого научного сообщества, главными критериями успеха в котором являются профессионализм и талант созидания новых смыслов. Они заразили нас устремленностью в будущее, желанием выйти за пределы изначально заданного. Шестидесятники открыли перед нами двери в научное сообщество, сразу приняв нас всерьез, они растили нас как свою профессиональную смену, видели в нас своих интеллектуальных преемников.
Думаю, что не ошибусь, если в числе книг, которые в юности прочитал каждый студент философского поколения девяностых, назову две монографии Пиамы Павловны Гайденко — «Трагедия эстетизма. Опыт характеристики миросозерцания


Философское поколение эпохи перемен
Киркегора» и «Философия Фихте и современность», труд Эриха Юрьевича Соло- 711 вьева «Непобежденный еретик (Мартин Лютер и его время)» и трилогию Валерия Александровича Подороги «Метафизика ландшафта. Коммуникативные стратегии в философской культуре Х1Х-ХХ века».
Студенты философского факультета были желанными гостями в Институте философии АН СССР. Пятиэтажный желтый дом под зеленой крышей по адресу: Волхонка, 14, навсегда остался для меня сакральным местом. Здесь мне посчастливилось услышать зимой 1987 года одно из последних выступлений Мераба Константиновича Мамардашвили «Проблема сознания и философское призвание», проходившее в переполненном слушателями легендарном красном зале с лепным потолком, в котором хоть раз в жизни выступали все известные московские философы XX столетия. А год спустя мы с однокурсниками участвовали в шумной встрече сотрудников института с тогда еще не президентом Ельциным, приехавшим в Институт философии за поддержкой московских интеллектуалов. Сюда я с трепетом приходила в сектор истории западной философии, казавшийся мне клубом великих, беседовать с Нелли Васильевной Мотрошиловой, предложившей мне в конце 4-го курса поступать в аспирантуру института и ставшей моим научным руководителем и другом на всю жизнь. В сектор истории западной философии Института философии РАН я была зачислена аспиранткой осенью 1992 года, а с 2013 года, вслед за Нелли Васильевной, руковожу нашим сектором.
Вплоть до переезда в 2015 году Института философии РАН в новое здание на Гончарной, 12, сектор истории западной философии располагался в двух смежных комнатах на пятом этаже. Окна сектора выходили на Волхонку. В юные мои институтские годы из них открывался вид на бассейн «Москва», зимами превращавшийся в огромное причудливое облако пара, а в теплые дни наполнявший все воздушное пространство веселым гомоном купальщиков. После защиты кандидатской диссертации за окнами сектора с шумом и лязгом дымилась строительная площадка, шло воссоздание храма Христа Спасителя. Докторскую диссертацию я защищала под величественный звон колоколов главного храма России, золотой купол которого в упор смотрел в окна нашего сектора вплоть до переезда института.
В начале 2020 года три верхних этажа заметно обветшавшего здания Института философии были снесены, а оставшийся остов перестроен. Но в моей памяти хранится нетронутым наш пятый этаж, пространство сектора, разрез окна и стол заседаний, за которым я вижу навсегда оставшихся на Волхонке коллег — тех, кто принял меня в свое сообщество, когда я пришла в этот дом впервые, кто помогал мне освоиться в профессии, кто передал мне нить, связывающую всех нас в единое целое — сектор истории западной философии Института философии РАН: В. М. Богуславский, 3. А. Каменский, Т. И. Ойзерман, А. Л. Субботин, В. П. Гайденко, В. А. Жучков, М. М. Ловчева. Совершив трудный исход с Волхонки на Гончарную наш сектор постепенно обжился в новых стенах института. Н. В. Мотрошилова, Т. Б. Длугач, Э. Ю. Соловьев, И. А. Лаврентьева, А. А. Столяров, А. В. Кричевский,


Ю. В. СИНЕОКАЯ
712 М. А. Солопова, М. Л. Хорьков, Д. О. Аронсон вдохнули жизнь в квадрат новой комнаты нашего сектора на четвертом этаже философского дома. В последние годы наш сектор помолодел и окреп теми, кто вошел в сообщество истории западной философии уже на Гончарной: А. Г. Жаворонков, Н. А. Татаренко, О. И. Кусенко, И. А. Михайлов, С. В. Месяц, А. Т. Юнусов.
Уже тридцать лет я живу жизнью Института философии. Каждый раз, поднимаясь на его порог и отворяя входную дверь, у меня перехватывает дыхание. Это то щемящее чувство причастности к сообществу многих поколений достойных и талантливых людей, которое пронизывало меня на Волхонке, 14, и которое живет во мне на Гончарной, 12. Институт для меня тот стержень, та жизненная ось, на которую нанизываются события, определяющие мою судьбу. За прожитые годы мне посчастливилось параллельно преподавать в разных университетах, жить радостями и болью близких мне людей из других стран, моя личная история связана не только с Москвой, но и Иерусалимом, Оксфордом и Парижем, я знаю эти города наизусть, научилась читать лица их жителей. Но куда бы я ни уезжала, я всегда рада возвращению в наш общий философский дом, в мой институт.
Ключевая роль в том, как сложилась моя профессиональная судьба, принадлежит моим коллегам, моим учителям. Назову два имени — Нелли Васильевна Мотрошилова (научный руководитель моей кандидатской диссертации и консультант моей докторской диссертации) и Георгий Степанович Кнабе (мой любимый университетский профессор). С каждым из них мне посчастливилось дружить: обсуждать происходящее, вместе осмысливать пережитое и не случившееся. К ним я приходила перед принятием важных жизненных решений, не за советом, за благословением. С каждым из них мне повезло бродить по бульварам и переулкам Москвы, путешествовать, обмениваться книгами. Я наблюдала за тем, как выкристаллизовывались их замыслы, как они подбирали нужные слова. Они помогли мне перестать быть их ученицей — научили не соглашаться, полагаться на себя, действовать иначе и вопреки. Они научили меня продвигаться к вершине и, что намного тяжелее, спускаться вниз. Им было важно мое мнение, их всерьез интересовал мой выбор, ход моей мысли. Для меня всегда были открыты двери их домов, где я была желанным гостем, где мне были рады их близкие. Они были для меня мерой достоинства, стиля, творческой свободы и профессионализма. Оба они виртуозно владели искусством счастливо жить своей работой. Они научили меня воспринимать историю не как синоним прошлого, отделенного от сегодняшнего дня временной дистанцией, а как происходящее здесь и теперь, видеть в потоке повседневности ориентиры будущего, жить в становящейся традиции, фиксировать и анализировать живые смыслы. Они стали для меня символами философского поколения шестидесятников.
Второй важный фактор, определивший меня, — мое поколение, те ребята, с которыми я училась на философском факультете МГУ, общение с которыми обусловило меня сегодняшнюю. К счастью, многие мои пожизненные коллеги, оппоненты и совопросники — девяностодесятники. Сегодня, как и тогда, на рубеже


Философское поколение эпохи перемен
1980-1990-х годов, наше товарищество далеко от mutual admiration society, в нашем 713 содружестве не было и нет упоительного согласия. Пора нашего самоутверждения была отмечена борьбой за интеллектуальное лидерство, состязанием талантов и умений. Мы спорили и доказывали друг другу свои истины, мы восхищались друг другом, мы были интересны друг другу, учились друг у друга, радовались успехам друг друга. Сегодня, как и в университетские годы, мы готовы протянуть друг другу руку, подставить дружеское плечо. Мы интересны друг другу. Наши публичные выступления сегодня, как и тогда, сопровождаются внутрипоколенческими спорами, суждения подвергаются сомнению, опровергаются и обсуждаются пристрастно. Друзья-критики были и остаются лучшими учителями, заставляя работать, совершенствоваться, пробовать новое, идти вперед. Внутренняя жизнь моего философского поколения — товарищеский ринг, игра по правилам, но всерьез.
Как бы много нареканий ни снискала эра горбачевской перестройки, это время оправдано уже тем, что дало импульс к жизни моему философскому поколению. Нам повезло не только одними из первых распахнуть дверь наружу, во внешний мир, но и отомкнуть засовы у входа в скрываемое прошлое, приблизиться к еще недавно запретным хранилищам умственных достояний человечества. Угодив в информационный водоворот недоступных прежде текстов и архивных материалов, мое поколение осознало необходимость держаться плечо к плечу, чтобы вместе исследовать и обживать открывшийся нам новый, еще неосвоенный нашими предшественниками, философский ландшафт. Эта задача, обернувшаяся личным вызовом каждому, сплотила нас, сделала одним поколением, определила наш профессиональный и жизненный путь.


Борис Вадимович МЕЖУЕВ — кандидат философских наук, доцент кафедры истории русской философии Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова
Новая Атлантида, Касталия, Телемское аббатство...
Текст дает краткую характеристику истории поколения интеллектуалов, которых принято называть поколением девяностых. Автор размышляет о пути этого поколения, выбирая для анализа судьбу небольшой компании своих однокурсников, тех, кто в настоящий момент перешел через пятидесятилетний рубеж и достиг, вероятно, акме социальной зрелости. Подчеркивается, что это поколение достигло больших результатов в философской деятельности. Автор отмечает причину собственного отчуждения от пути своего поколения и обнаруживает ее во внутреннем протесте против характерного для его однокашников стремления интеллектуально изъять себя из своего времени, чтобы быть помещенным в иной контекст — временной или пространственный. Отмечается, что само это стремление было заимствовано представителями поколения девяностых у философских вождей шестидесятников. Проблема философского поколения рассматривается в контексте многовековых поисков интеллектуального класса своего места в обществе в явном конфликте с существующими в традиционном аграрно-сословном мире социальными иерархиями.
Ключевые слова: философское поколение, интеллектуальный класс, Новая Атлантида, феноменология, постмодернизм, социальная утопия.
Исследование выполнено при поддержке и в рамках Программы развития Междисциплинарной научно-образовательной школы Московского университета «Сохранение мирового культурно-исторического наследия».


Новая Атлантида, Касталия, Телемское аббатство..
Если считать, что поколения сменяют друг друга каждые двадцать пять лет, 715 то получается, что в каждом веке должно было быть четыре поколения. Между тем поколений в культуре за XIX и XX века всегда только три. Вспомним название знаменитого романа Ивана С. Тургенева и согласимся с тем, что в каждом веке были свои «отцы» и свои «дети» и в каком-то особом, культурном, смысле «дети» так и остались «детьми», не став «отцами». Разумеется, в биологическом смысле у них тоже были свои дети, но дети «детей» всё-таки не стали особым поколением в культуре. Многие из них остались реально бездетными, многие ушли из жизни еще в юном возрасте, но главное — люди шестидесятых годов XIX века остались в культурной памяти поколением бунтующих «кухаркиных детей», и бунтующих при этом даже не против своих биологических отцов, но против задержавшихся на исторической сцене людей из сороковых. Все эти сложные взаимоотношения «детей» с их культурными «отцами» явились не только темой знаменитого романа Тургенева, но и сюжетом для произведений Ф. М. Достоевского, А. Ф. Писемского, А. В. Амфитеатрова.
Наряду с «отцами» (идеалистами тридцатых — сороковых годов) и их «детьми» (нигилистами-шестидесятниками и новыми идеалистами семидесятнического, то есть «владимиро-соловьевского», призыва) мы обнаруживаем в XIX веке также поколение воевавших «дедов» — поколение ветеранов войны с Наполеоном, героев битв под Аустерлицем и Бородино, персонажей «Войны и мира». Воевали на разных войнах не только «деды», но и некоторые «отцы» и в редких случаях «дети», однако той «единственной», подлинно Отечественной, войной было национальное сопротивление наполеоновскому нашествию, которое, трудно в это поверить, длилось всего несколько месяцев 1812 года: своим значением для русской национальной памяти оно, однако, превзошло все годы иностранных антинаполеоновских кампаний России.
Итак, поколения в простом возрастном смысле, конечно, менялись всегда, но в русской культуре XIX века столкнулись именно три генерации — «дедов», «отцов» и «детей», и их непростые и часто конфликтные отношения стали одним из факторов развития общественного самосознания и философии XIX века.
Но ведь что-то аналогичное мы обнаруживаем и в веке XX. Здесь тоже есть свои идеалистически мыслящие «отцы» — шестидесятники, есть очень разные, часто бунтующие против них «дети» — это мы, «поколение девяностых»1, и наши
На первой пристрелке двух поколений на заседании в клубе «Свободное слово» летом 1992 года, где претензии от «восьмидесятников» к старшим товарищам озвучивал входивший тогда в популярность Дмитрий Галковский, нас с Юлией Синеокой попросили выступить от имени поколения «девяностых», назвав несколько неудачно «девяносками». Название как-то не прижилось, и вскоре мы слились с «восьмидесятниками» в некое общепоколенческое единство, сохраняя при этом вежливую отстраненность от тех, кого я сейчас называю старшими «братьями». Материалы этого собрания потом были опубликованы в апрельском номере журнала «Знание — сила» за 1993 год.


Б. В. МЕЖУЕВ
716 старшие братья — «восьмидесятники», и, конечно, воевавшие «деды», ветераны второй Отечественной войны, называемой по праву Великой.
У «шестидесятников» очень много черт пересечения с «идеалистами сороковых годов»: как и последние, они были в философском отношении поклонниками немецкого идеализма, а потом раскололись на славянофилов и западников, при этом часто не разрывая личных связей. Это были люди, уже не вполне вписывавшиеся в мир «дедов» с их системой оценок и норм, однако всегда испытывавшие сложности с трансляцией своих ценностей более радикальным «детям», которым поведение «отцов» казалось слишком компромиссным и недостаточно радикальным2.
Старшие братья-«восьмидесятники» — интеллектуалы круга М. А. Колерова и А. А. Носова — осуждали «отцов» последовательно и открыто за их неспособность порвать с марксистскими догмами, социалистическими иллюзиями и чересчур розовыми надеждами. Персональным воплощением «отцовства» казался им (да, вероятно, и кажется по сию пору) М. С. Горбачев, мишень политических нападок «детей» XX столетия вначале с либеральной, а затем — очень часто — с консервативной стороны3. «Восьмидесятники» — аналог нигилистов шестидесятых годов, только 120 лет спустя.
Наша поколенческая траектория выглядит намного сложнее. Мы были для «отцов» поколением надежды, в нас они хотели видеть осуществление своих мечтаний — то, что надеялись видеть в В. С. Соловьеве дожившие до его публичного дебюта люди сороковых — К. Д. Кавелин, М. Н. Катков, М. П. Погодин. После вечных «блудных детей», наших культурных первенцев, думали они, наконец-то пришли молодые, готовые нас почитать и нас слушать.
Я сам хорошо помню вот это парадоксальное чувство притяжения/отталкивания от «отцов», которое испытывали те мои однокурсники по философскому
Об этом споре шестидесятников и их прямых наследников много и хорошо писал покойный критик и литературовед Лев Аннинский: «Читая критические статьи о нынешних молодых, я то и дело натыкаюсь на любопытную закономерность; они отделяют себя от “шестидесятников” (те — “научились жить при деспотизме”, а эти — не хотят учиться), однако внутри молодого массива граней не проводят. То есть между “семидесятниками” и “восьмидесятниками” для них грани нет. И самоназваний, похоже, еще нет: ни у тех, ни у других» (цит. по: Аннинский Л. А. Шестидесятники, семидесятники, восьмидесятники... // иКЬ: http://anninsky.ru/index. рЬрЛгаек1огп-1970-1988/8Ье8Цбе8уа1тк1-8еппбе8уа1т1ауовпибевуаЦнк!).
Кажется, многие «восьмидесятники» не всегда замечают, что на протяжении своей жизни критиковали Горбачева и всю «шестидесятническую», по их мнению, перестройку с прямо противоположных позиций. Это тоже какая-то очень характерная черта вот этого конфликта «отцов» и «детей». Я легко себе представляю, как доживший до начала 1880-х Евгений Базаров из «нигилиста» превращается в ультраконсерватора и начинает громить либералов круга Кирсановых с позиции православия, самодержавия и народности. Да, собственно, реальная судьба Л. А. Тихомирова и Ю. Н. Говорухи-Отрока — явное подтверждение допустимости моей гипотезы.


Новая Атлантида, Касталия, Телемское аббатство..
факультету и сверстники, кто планировал остаться в профессии. В отличие от «бра- 717 тьев» — восьмидесятников, которые бунтовали против «шестидесятников» и звали нас присоединиться к их бунту, нашему поколению было свойственно желание прямо обратное — получить какое-то символическое посвящение от «отцов», чтобы почувствовать себя подлинными продолжателями их дела. Это был типичный синдром «младших сыновей», желающих превзойти своих повзрослевших братьев за счет большей верности принципам родителей. На самом факультете настоящих «отцов», то есть философов поколения Э. В. Ильенкова и М. К. Мамардашвили и их образа мыслей, было немного, здесь было как раз больше «дедов», в символическом смысле этого слова, один из которых — недавно ушедший от нас Ричард Иванович Косолапов, тогда и. о. декана, — в своей вступительной речи у нас на первом курсе сказал очень откровенно, что факультет заинтересован «сделать из нас воинствующих материалистов». Однако задача, которую мы сами ставили перед собой, состояла в том, чтобы, взяв от наших факультетских наставников знания и интеллектуальные навыки, затем всё-таки прорываться к «отцам».
Институт философии для многих стал местом своеобразного философского паломничества студентов факультета. Нельзя сказать, что все эти походы за своеобразным «отцовским» благословением были удачны. Помнится, мы с Юлией Синеокой и Игорем Чубаровым еще на первом курсе, зимой 1988 года, отправились в Институт философии знакомиться с одним из корифеев старшего поколения — Г. С. Батищевым. Генрих Степанович радушно нас принял, познакомил со свежим своим текстом — что-то о диалоге и любви, рассказал о своей полемике с Мамардашвили по русскому вопросу и пообещал новых встреч. Однако напоследок он обратился лично ко мне с просьбой не говорить моему отцу, коллеге Генриха Степановича, о своем визите к нему. Эта просьба мне не очень понравилась, и данный опыт общения с Батищевым остался у меня единственным. Я знаю, что многие мои однокурсники искали, да и до сих пор ищут, дружеского и духовного взаимопонимания с другими выдающимися представителями «шестидесятников». На третьем курсе все понемногу разбрелись по такого рода кружкам, каждый из которых обязательно восходил к кому-то из интеллектуальных вождей поколения «отцов».
Была ли какая-то общая доминанта в этих поисках посвящения? Чего мы искали и что рассчитывали найти у «шестидесятников», что в их идеях, в их мировоззрении нас привлекало более всего? Я рискну высказать по этому поводу ряд гипотез, сознавая их неполноту и недостаточность. В библиотеке моего отца, на полке зарубежной художественной литературы стояла книга с твердым серым корешком, которую я в детстве никак не мог одолеть. Это была «Игра в бисер» Германа Гессе, то ее издание 1969 года, в котором содержались переводы стихов автора от имени главного героя романа Йозефа Кнехта, выполненные С. С. Аверинцевым. Попав на факультет, я слышал об этой книге постоянно. Руководитель нашего кружка по русской философии, который мы назвали «Летописец», Дмитрий Барам требовал от нас, почти на полном серьезе, неуклонного соблюдения всех тех заветов


Б. В. МЕЖУЕВ
718 Касталии, следование которым только и могло бы возвратить нас к утраченному идеалу философского подвижничества. Речь в первую очередь шла об отказе от политики и всякой общественной деятельности и в целом о необходимости погружения исключительно в реалии той культуры, философская мысль которой должна была стать объектом нашего изучения. На нашей первой университетской картошке тот же Игорь Чубаров сидел в отдалении от всей остальной компании и читал «Игру в бисер», которую он в разговоре со мной назвал, кажется, «евангелием нашего времени».
Отмечу еще, что все первые годы нашего ученичества сквозной темой наших разговоров была необходимость вернуться к какому-то ее утраченному истоку, как бы искаженному и отравленному. Сейчас, вспоминая разговоры тех лет, я, конечно, уже сознаю, что это был немного миф, которым жили интеллигенты тех лет. Они представляли Советский Союз, свою страну едва ли не как культурную пустыню, в которой оазисы подлинной духовности могли быть расположены только рядом с теми ручейками, что связывали наше время с дореволюционным прошлым. Я помню, таким было отношение к А. Ф. Лосеву — как к последнему осколку высшей и погибшей духовности. Требовалось пробиться, вырваться в какое-то иное время, а для этого — полностью отречься от всех пристрастий к времени собственному. Это был своего рода темпоральный гностицизм — восприятие своей собственной жизни и мира вокруг себя как чего-то абсолютно профанного, лишенного всякого духовного смысла. Надо признать, что многие, как будто выпавшие из времени однокашники потом вписались в этот постсоветский и постидеологический мир лучше тех, кто, наблюдая за распадом прежних социальных структур, отчаянно пытался разгадать загадку бытия, увидеть в происходящем какой-то назидательный смысл. Однако свою негативную роль этот прыжок из современности всё-таки сыграет.
Но именно от наших «отцов», от тех, кому довелось жить и творить в годы застоя, от С. С. Аверинцева, В. В. Бибихина и А. М. Пятигорского, перешли к нашему поколению любовь к философскому отъединению от времени, стремление к ментальной изоляции от социального, нормативное равнодушие ко всему, что совершается за окнами библиотеки. Жизнь, согласно этим представлениям, не должна была вторгаться в священное пространство духа, и духу нечего было делать на улице, на открытых перекрестках и распутьях истории. Дух не должен был обнаруживать себя в заведомо чуждой ему истории, представляющей нам лишь ложные призраки, симулякры смысла, которые ранний Мамардашвили вслед за Марксом называл «превращенными формами сознания»4. В бурное время начала перестройки философское сообщество входило совсем не с романтической философией, с философией, отказывающейся видеть во внешнем мире (во всяком случае, в своем, конкретно советском конца 1980-х годов мире) объективизацию
См.: Мамардашвили М. К. Превращенные формы // Мамардашвили М. К. Формы и содержание мышления. СПб.: Азбука, 2011.


719
и конкретизацию идеального. Всякая кажимость осмысленности являлась либо «превращенной формой сознания», либо идеологически обусловленной аберрацией восприятия. Наш мир, согласно этой установке, был безнадежно испорчен, и задача философа состоит не в том, чтобы его изменить, а в том, чтобы из него вырваться. В этом глубоко гностическом интеллектуальном контексте интерес к русской философии (которая тогда, в годы нашей учебы, получила наконец официальную реабилитацию) либо оставался чисто историографическим, либо сводился к заведомо антифилософскому поиску верных идеологических формул.
Но всё это странно уживалось с ностальгией по эпохе Серебряного века либо — по авангардистским двадцатым. Как разрешение этого напряжения стала популярной идея, объединявшая, кажется, обоих Сергей Сергеевичей — Аверинцева и Хоружего. Идея состояла в том, что великую интеллигентскую культуру дореволюционной России погубил утопизм, погубило отсутствие необходимой для сохранения культуры в культурных рамках буржуазности. Культуру погубило отсутствие бюргерства, о котором писал Томас Манн, или, выражаясь попривычному, мещанства. Если бы русские философы не размышляли о всяких «смыслах истории», не мучились бы проблемой социального неравенства, а, как выражался герой «Собачьего сердца», «занимались прямым своим делом», систематической философской рефлексией в гуссерлевском смысле, переводили бы с греческого Платона и Аристотеля, революции можно было бы избежать, а вместе с ней и последующего культурного одичания в советские годы.
Н. А. Бердяев в автобиографии «Самопознание» сокрушался о трагическом разрыве культуры и политики в эпоху Серебряного века. В башне В. И. Иванова, писал он, обсуждались утонченнейшие вопросы культуры, а внизу, на улицах и площадях, бушевала революция. В 1989-1991 годах мы могли бы сказать примерно то же самое, когда далеко за стенами 1-го гуманитарного корпуса МГУ шли стотысячные толпы манифестантов, а в это самое время студенты на лекциях Виктора И. Молчанова проникали в суть феноменологического описания времени. Меня и тогда удивляла ярко обозначившаяся любовь к Хайдеггеру людей, интеллектуально выключенных из повседневности. Я задавался вопросом: как можно с упоением читать «Бытие и время» и не пытаться пережить и осмыслить свое время в его социальной конкретности?
Разгадка отчасти состояла в том, что наше поколение более всего боялось походить на предшествующие генерации русских студентов. Оно не хотело ни в чем напоминать Достоевских «русских мальчиков» с их страстными спорами и нерешаемыми проклятыми вопросами. Ф. М. Достоевский, кстати, очень быстро вышел из моды еще в годы нашей учебы, и ему на смену в качестве русского писателя № 1 пришел В. В. Набоков. Моих сокурсников явно привлекала эстетическая, если не сказать эстетская, отстраненность (возможно, кажущаяся) писателя от социальной и нравственной проблематики большой русской литературы. Из лекторов организованной тогда на факультете усилиями В. В. Миронова и В. Я. Саврея кафедры истории и теории мировой культуры, на которой читали С. С. Аверинцев,
Новая Атлантида, Касталия,Телемское аббатство..


Б. В. МЕЖУЕВ
720 Е. М. Мелетинский, А. Я. Гуревич и другие корифеи гуманитарной Москвы, среди студентов нашего курса самый оглушительный успех имел Бибихин, рассуждавший о Хайдеггере с позиции какого-то вневременного взгляда на бытие и место человека в нем. Мне лекции Бибихина казались, честно говоря, каким-то медиумическим опытом ухода от социальной реальности, и его влияние меня обошло, что потом сыграло свою роль в моей личной отстраненности от траектории судьбы моего философского поколения.
В качестве своего рода лидера поколения, не столько властителя дум, сколько мощного и сильного организатора, уже на первом нашем курсе выдвинулся Валерий Анашвили. Он сразу дал понять, что среди тех, кто пришел на факультет заниматься философией, а не штурмовать — разными способами — начальственные кабинеты, он будет играть первостепенную роль. И уже осенью 1987 года Валера создал при содействии нашего начальника курса А. А. Попова проект студенческого журнала, и одному из его потенциальных авторов пришла в голову идея републиковать веховскую статью А. С. Изгоева «Об интеллигентной молодежи»5. Напомню, что описываемые события развивались в 1987 году и «Вехи» тогда еще были полузапрещенной книгой, осужденной самим В. И. Лениным как «энциклопедия либерального ренегатства».
В той статье Изгоев описал жизнь русского студента как сочетание политической идейности с бытовым непотребством, в изображении которого, как мы теперь можем убедиться, кадетский публицист немного сгущал краски. Русской молодежи веховский публицист противопоставлял дисциплинированное немецкое студенчество, корпящее над фолиантами ученых текстов якобы в полном отчуждении от политических страстей. Изгоев нас убедил: с того момента наиболее выдающиеся представители нашего поколения усердно старались походить именно на немцев — на тех самых «аполитичных» гелертеров, которых воспел в «Размышлениях аполитичного» Томас Манн. Нужно еще иметь в виду, что значительная доля этих будущих гелертеров пришла в философию, увлеченная либо русской религиозной публицистикой, либо какими-то атрибутами культуры хиппи, либо миром научной фантастики. Если искать для нашего поколения миф, то этот миф был полной противоположностью тому, в котором Вяч. Иванов прозревал «русскую идею» — идею нисхождения культуры в мир народной жизни в целях ее будущего дионисийского возрождения6. Наше поколение отре-
«Вехи» в полном составе были выпущены еще при СССР в эпоху «перестройки», но спустя три года, в 1990 году, московским издательством «Новости».
«Для человека правое нисхождение есть, прежде всего, склонение перед низшим во всем творении и служение ему (знаменуемое символом омовения ног), вольное подчинение, предписываемое личности сознанием ее долга перед тем, кто послужил ее возвышению. “Я преклоняюсь перед тобой, я поднялся выше, чем ты, оттого что попрал тебя ногами моими, когда поднимался, пятою своей я подавил тебя”... Уже тот факт, что этот голос немолчно звучит в душе нашей интеллигенции и немолчно зовет ее к жертвенному действию самоотречения и саморасточения, ради нисхождения к тем, безгласная жертва


721
клось от этой «русской идеи» во имя идеи предположительно немецкой — исхода из хаоса жизни в храм «высокой» культуры, забвения мандельштамовского «шума времени» ради тишины библиотеки.
Вполне объяснимо, что и любимой философией поколения гелертеров должна была стать сугубо профессорская, кабинетная, отчужденная от любого социального и экзистенциального контекста философия, и эту роль наилучшим образом могла выполнить феноменология. Поэтому основанный еще на первом курсе журнал Валерия Анашвили немедленно самоопределился как журнал феноменологической философии, и в его редколлегию вошли все видные советские специалисты по Гуссерлю. Увлеченность феноменологией была логическим продолжением того же самого касталийского самоотчуждения от духа времени ради ухода в пространство самосозерцания. Сейчас, конечно, я вижу в этом умонастроении побочное следствие краха утопии, которая своим истоком имела философию истории Гегеля. Но мы еще увидим, что само это зависание в надежде сохранения своей философской автономии оказывается предельно неустойчивой стратегией, легко подверженной деконструкции, причем идущей изнутри самого созерцания, поскольку неизбежно попадает в плен собственных парасуицидальных фантазмов. Мы еще с коллегами на курсе, увлекаясь творчеством Борхеса и Умберто Эко, заметили вот эту постоянно витающую в искусстве того времени тему «пожара библиотеки». Напомню, что в те же годы «перестройки», когда раскрылись спецхраны библиотек, стали выходить первые издания русских идеалистических философов, а вместе с ними новые переводы Ницше, Сартра, Фрейда и Хайдеггера, в те же годы на экраны России вышли «Скорбное бесчувствие» А. Н. Сокурова, «Жена керосинщика» А. Л. Кайдановского и «Жертвоприношение» скончавшегося в декабре 1986 года А. А. Тарковского. А в 1990 году в кинотеатрах Москвы прошла широким прокатом картина Жан-Жака Анно «Имя розы» по суперпопулярному в те годы роману Умберто Эко. Все эти произведения искусства объединял один образ — гибели того, что могло бы считаться символом культурной полноты, сожжения либо библиотеки, либо старой усадьбы, либо симфонического оркестра. Трудно было не почувствовать какой-то зов судьбы в этом бессознательном влечении к образу самоубийства культуры.
Постепенно, примерно с осени 1990 года, в эту касталийскую музыку сфер, в это пространство чистого созерцания стала вторгаться новая тональность. Но чтобы ее описать, дать о ней представление, мне придется сделать одну небольшую дигрессию, раскрыв некоторые собственные историософские основания.
Новая Атлантида, Касталия, Телемское аббатство. .
которых создала ее преимущества, коих она совлекается, — уже этот факт доказывает, что религиозное сознание в русской душе есть сознание как бы прирожденное, имманентное, психологическое, живое и действенное даже тогда, когда мысль противится ему и уста его отрицают. Только у нас могла возникнуть секта, на знамени которой написано: “Ты более чем я”» (Иванов Вяч. О русской идее // Иванов В. И. По звездам. Опыты философские, эстетические, критические. СПб.: Оры, 1909. С. 329-330).


Б. В. МЕЖУЕВ
722 На мой взгляд, современное общество отличается от традиционного, назовем его аграрно-сословным, тем, что открывает для себя социальную роль научного знания. Современное общество отличается тем, что учитывает приоритетную роль знания и, соответственно, роль производителя знания — интеллектуального класса — в развитии общества и его конкурентном успехе. Общество оказывается тем сильнее, чем на более передовых рубежах науки находятся его цеха производства научного знания, чем быстрее оно оказывается способно воспользоваться плодами их деятельности. Изначально интеллектуальный класс занимает не самое высокое место в системе сословной иерархии. Но рано или поздно он обретает социальную и политическую субъектность и начинает претендовать на лидерство7. Ранним свидетельством этой социальной претензии может считаться незавершенная утопия Фрэнсиса Бэкона «Новая Атлантида». Рукопись этой повести была найдена в бумагах великого английского ученого ХУ1-ХУП веков и опубликована посмертно в 1627 году. Утопию эту не очень любили в СССР, поскольку, в отличие от Мора и Кампанеллы, Бэкон не призывал ни к общности имущества, ни к насильственному установлению социального равенства. Не найти у Бэкона ни призывов к общности жен, ни борьбы с церковью. Его утопия не претендовала на полномасштабную и коренную перестройку всего человеческого общежития. Смысл ее состоял в подчинении общества, его политической и социальной инфраструктуры тому сегменту интеллектуального класса, который был вовлечен в производство научных инноваций в разных направлениях.
Хотя в повести Бэкона подробно не описывается политическое устройство острова Бенсалем, но в ходе рассказа о таинственном Доме Соломона, своего рода Академии наук, расположенной на этом острове, выясняется, что члены дома обладают такими правами, которых лишены остальные островитяне. Им, например, позволено вступать в контакт с иностранцами, что строжайше запрещено другим жителям Бенсалема8. Из этого и других замечаний Бэкона можно сделать вывод, что Дом Соломона если и не представляет собой в прямом смысле тайного
В концепции хронополитики Вадима Цымбурского этот момент истории получает название «городской революции». Цымбурский в данном случае пытается дать характеристику тому феномену, который Освальд Шпенглер во втором томе «Заката Европы» называет «временем Пифагора, Мухаммеда, Кромвеля». См.: Цымбурский В. Л. «Городская революция» и будущее идеологий в России И Цымбурский В. Л. Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы. 1993-2006. М.: РОССПЭН, 2007. С. 156-180.
«Запретив своим подданным плавания во все края, не подвластные его короне, государь, однако ж, постановил, чтобы каждые двенадцать лет из королевства нашего отплывало в разных направлениях два корабля; чтобы на каждом из них отправлялось по три члена Соломонова дома для ознакомления с делами тех стран, куда они направляются, в особенности с науками, искусствами, производствами и изобретениями всего мира, и для доставки нам всевозможных книг, инструментов и образцов; и чтобы привезшие их корабли возвращались, сами же они оставались в чужой земле до следующей такой поездки» (цит. по: Бэкон Ф. Новая Атлантида И Классическая утопия: Т. Мор, Т. Кампанелла, Ф. Бэкон, С. де Бержерак. М.: ACT, 2019. С. 249).


Новая Атлантида, Касталия, Телемское аббатство..
правительства острова, то является как бы идеальной целью, «энтелехией» его 723 существования: остров в целом служит интересам Дома, обеспечивая успех его деятельности. И в то же самое время плоды достижений Дома Соломона, то есть научно-исследовательской корпорации, возвращаются островитянам в виде конкретных материальных благ.
«Новая Атлантида» — это та социальная утопия, на которую во все века сознательно или бессознательно ориентировался интеллектуальный класс: в таком обществе все классы работали бы на благо ученых, а те в свою очередь, будучи освобождены от физической работы и занимаясь любимым делом, выведывали у природы ее сокровенные тайны и платили бы другим классам за их «отчужденный» труд приоритетным доступом к плодам самых передовых технических и научных открытий. По сути, это общество, хотя и не является в строгом смысле эгалитарным, на самом деле и представляет собой первый вариант того общественного устройства, который ранний большевизм считал переходной формой к будущей коммунистической утопии. Революционные марксисты обозначили фактически диктатуру инженерно-технического и научно-исследовательского сословия понятием «диктатуры пролетариата». Феномен интеллектуального класса был скрыт за многозначным понятием «пролетариат», которым можно было объединить фабрично-заводской люд и инженерно-техническую интеллигенцию в явной надежде, что инженеры (в том случае, если они примут марксизм как программу действий) поведут за собой рабочих, а рабочие своим протестным массовым давлением освободят инженеров от господства частных собственников, заставив работать на общество в целом.
Сейчас не место рассказывать о том, как, посредством каких диалектических изворотов истории идеал Новой Атлантиды превратился в красный проект «диктатуры пролетариата» и какими неприятными последствиями обернулась тоталитарная эволюция розенкрейцеровской по своим истокам идеи Бэкона9. Нас интересует сейчас «вырождение» бэконовской Новой Атлантиды в отдаленную от всех страстей мира, да и от самой жизни, Касталию. Эта эволюция была отражением добровольного или вынужденного отказа советского интеллектуального класса от той роли, которую сулила ей коммунистическая утопия, — роли политического гегемона общества, скрывающего свое подлинное лицо под маской «пролетариата». В эпоху застоя поколению «отцов» было позволено сохранить свою интеллектуальную автономию в духовном противостоянии номенклатуре. Последняя, между тем в конце 1960-х годов осуществила своего рода контрреволюцию, обезопасив себя от возможных рецидивов коммунистической идеократии (в лице непредсказуемого Н. С. Хрущева или же группы молодых партократов под руководством А. Н. Шелепина). И в этом противостоянии правящая элита смогла
О том, как преломились мистические идеи розенкрейцеров в утопии творца английского Просвещения, см.: Йейтс Ф. Розенкрейцеровское просвещение. М.: Энигма, СПб.: Алетейя, 1999.


Б. В. МЕЖУЕВ
724 опереться на поддержку неформальных вождей интеллектуального класса. Теоретически возвращение к Новой Атлантиде в этот момент было вполне возможно, если бы философы позволили бы себе объявить интеллигенцию «пролетариатом» постиндустриальной эпохи (что попытались сделать в конце 1960-х такие люди, как футуролог И. М. Забелин или тот же самый Батищев10 11), но интеллектуальный класс в массе своей предпочел не воевать с бюрократами во имя реставрации идеократии, но отвергнуть социальную утопию как ложную, «превращенную форму сознания».
Что же произошло потом? Журнал «Логос», в редколлегии которого поначалу мои однокурсники Валерий Анашвили, Алексей Козырев, Игорь Чубаров, Олег Никифоров сошлись с профессиональными германоведами И. А. Михайловым и позднее присоединившимся к журналу Виталием Куренным, в 1990-е пережил непростые времена. Полная отвлеченность от жизни, уход в чистое теоретическое мышление — всё это явно не могло оставаться залогом успешного развития издания. Думаю, что уже в 1992 году феноменологическая специализация «Логоса» начала подвергаться сомнению в среде людей, причастных к изданию журнала. Внутри группы «Логоса» явно начало усиливаться левое крыло — кому феноменология стала представляться делом чрезмерно отвлеченным, кто искал нового контакта с реальностью, на новых условиях. Это привело к временному расколу журнала — на либеральное правое и постмодернистское левое крылья. Примерно к середине нулевых конфликт был преодолен, но в тот момент само различие левого постмодернизма и правого либерализма утратило остроту.
Мне можно возразить, сказав, что никакого завета не было, что шестидесятники менее всего соответствовали идеалу философской отстраненности, что они были, напротив, крайне политизированным поколением и что именно они и возглавили в итоге все радикально-демократические инициативы, поддержав вначале Горбачева, потом Б. Н. Ельцина, в конце концов положив свой авторитет на оправдание рыночных реформ. Это всё так, но «дети», то есть поколение девяностых, хотели преемственности не от внешней шумной политической деятельности «отцов», но от их чаяний и мыслей 1970-х — начала 1980-х годов. Они отталкивались от Мамардашвили, говорившего в письме Луи Альтюссеру «Долой политику» в ноябре 1968 года11, от Бибихина с медиумическим философствованием, от Аверинцева с его культом Гессе.
Напомню, что жизнь внутри Касталии у Гессе определялась отчужденностью не только от политических интересов, но и от страстей иного рода. Жители Педагогической провинции в романе Гессе не живут монашеской жизнью, они могут
10 На эту тему см. беседу автора с живым участником этих футурологических поисков — Глебом О. Павловским: «Мыслящий пролетариат» за двадцать лет до конца советской утопии // Русская idea. 23.05.2020. URL: https://politconservatism.ru/interview/myslyashhij-proletariatza-dvadtsat-let-do-kontsa-sovetskoj-utopii-beseda-borisa-mezhueva-s-glebom-pavlovskim
11 См.: Эпелъбуэн А. Переписка М. К. Мамардашвили с Луи Альтюссером // Философия России второй половины XX века: Мераб Константинович Мамардашвили. М.: РОССПЭН, 2009.


725
вступать в сексуальный контакт с девушками из соседних деревень, но не имеют права иметь семью и, самое главное, они не должны смешивать чувственность и культуру, не должны сублимировать игру страстей в работу художественного воображения. В этой отчасти аскетической утопии культура всякий раз утверждает свою автономию от неизбывно чуждой ей жизни.
Но веком ранее Новой Атлантиды была создана другая утопия, полностью разводящая социальный эскапизм и моральный аскетизм. Речь идет о Телемской обители. В романе Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» был запечатлен образ аббатства, в котором проживавшие совместно юноши и девушки, предаваясь вдохновенным интеллектуальным занятиям, вместе с тем подчинялись только одному правилу, высеченному над башней большими буквами: «Делай что хочешь». В этом самом странном из всех монастырей не было никаких запретов, никого распорядка жизни, никакой иерархии и никаких стен. Но при всем при том это был всё же монастырь — как и любой другой монастырь, он спасал людей, посвятивших себя созерцанию и умственным занятиям, от суетной общественной жизни, с ее игрой сил, соперничеством амбиций и прочими атрибутами голого существования. Телема — это Касталия без аскезы, Касталия без страха перед жизнью. Тут важен отнюдь не сам факт допустимости чувственных удовольствий, а то, что они не воспринимаются как что-то постороннее умственным исканиям. Отметим, что Касталия — исключительно маскулинный мир, тогда как Телемская обитель принимает мужчин и женщин, которым дается право делать, что они считают нужным. Телемская обитель — идеал хиппи шестидесятых годов, но и очень точный образ сегодняшней постмодернистской культуры — с ее пафосом отказа от иерархии низких и высоких жанров, с ее приоритетом телесности, с ее соотнесенностью плоти и духа.
Я лично помню, как покойный В. А. Подорога говорил молодым поклонникам Гуссерля, что феноменология — это обращенность к детскому сознанию. Детскому, то есть еще не отягощенному телесными страстями, многие из которых и не могут быть описаны иначе как иносказательно, поскольку любое прямое высказывание может быть оценено как coming out — акт не столько постыдный, сколько сужающий круг читательской аудитории до соответствующего сегмента сетевого пространства. Отметим в недавних текстах того же Игоря Чубарова явное третирование прежних касталийских авторитетов, профессоров философии типа В. Дильтея за стремление использовать ницшевское открытие тела в философии лишь для утверждения цеха гуманитарного знания. Он так пишет о создателе герменевтической философии:
Одновременно ему отчасти удалось аккумулировать диагностированный Ницше нигилистический заряд европейской культуры в «позитивных» целях перераспределения власти в сфере институционального научного знания, чтобы как бы разделить ее с естественниками, оттянув у них часть аудитории и государственных инвестиций. <...> Что бы еще могла означать необщеобязательность, конвенциональная достоверность положений гуманитарного знания как не ложную
Новая Атлантида, Касталия, Телемское аббатство. .


726
Б. В. МЕЖУЕВ
скромность, замешанную на скрытой гордыне и страхе кастрации основателя герменевтической философии, одновременно задействовавшей старые мифы материальной локальности и духовной избранности?12
Но достается не только касталийским мандаринам, озабоченным лишь своим социальным статусом в авторитарной системе распределения власти и влияния, но также и несостоявшимся прорабам Новой Атлантиды, которым, собственно, и посвящена вся книга данного автора о «коллективной чувственности», вытесняемой и в то же время преобразуемой творцами русского авангарда, родоначальником которого Игорь Чубаров видит, парадоксальным образом, Андрея Белого. По мнению философа,
...главное, что отличало взгляды Белого на аффективную жизнь от греков, философов Нового времени и того же Канта, — это понимание, что человеческое желание не всегда стремится к благу, чаще оно стремится к страданию и смерти, не переставая быть при этом свободным. Желание желает желания Другого, а аффекты различаются на жизнеутверждающие и разрушительные в зависимости от того, соглашается ли Другой удовлетворить подобное желание или нет13.
Однако если Новая Атлантида предстает в этом исследовании своего рода недостроенной Телемской обителью, то разве невозможен еще один диалектический поворот нашего винта: а именно, возвращение к политической гегемонии сообщества интеллектуалов, но уже в форме Телемского братства? Нет ли здесь определенной разгадки нашего исторического бытия и в то же время разгадки странной судьбы нашего поколения, ушедшего от политики, чтобы вернуться в нее вооруженным заимствованной у «отцов» идеей, но постмодернистски перетолкованной до самого ее основания? Ведь вся эта цифровая дистантная жизнь, на которую интеллектуалов обрек 2020 год, по существу и есть нечто иное, как реванш интеллектуального класса, только в такой странной и неправдоподобной форме, при которой полноценная социальная и экономическая жизнь оказывается закрепленной за сообществом людей, предпочитающих тусоваться в чатах, а не встречаться в офисах.
Что в этом смысле можно сказать о моем личном пути в области философии, в какой момент он совпал с путем моего поколения, а в каком он с ним разошелся? Мне кажется, символическим моментом расхождения с поколением стало одно событие, произошедшее, кажется, на втором курсе, то есть весной 1989 года. Тогда вместе с Юлией Синеокой и покойным Кириллом Якимцом, который поступил на факультет годом позже нас, мы покинули курс Бибихина и выбрали курс Г. С. Кнабе. Я прослушал полностью два курса Кнабе — в 1989 и в 1990 годах. Один
13
Чубаров И. М. В. Дильтей и Г. Шпет: границы герменевтики И Герменевтика. Психология. История. Вильгельм Дильтей и современная философия. М.: Три квадрата, 2002. С. 169-170. Чубаров И. М. Коллективная чувственность. Теории и практики левого авангарда. М.: Издательский дом ВШЭ, 2014. С. 88.


Новая Атлантида, Касталия, Телемское аббатство..
был посвящен роли античного наследия в русской культуре, второй — феноме- 727 ну шестидесятых годов XX века в культурной истории Европы. Важно было, что среди всех курсов, читанных нам корифеями отечественной культурологии, только Кнабе сообщал нам что-то о том времени, которое мы актуально переживали, только Кнабе не уводил нас из нашего «жизненного мира», а приближал к нему. Первый прочитанный им курс рассказывал об уходе из национальной истории имперского начала, освященного древнеримскими аллюзиями и ассоциациями. Речь шла о постепенном исчерпании классического элемента культуры, возвышающего человека над интересами хозяйственной жизни. И эта исчерпанность переживалась в 1989 году как актуальная реальность: в тот момент, в самые последние годы перестройки, в нашей стране люди заговорили не о ценностях и принципах, но о разделе и распиле собственности. Всё духовное, всё имперское, всё чуть-чуть сверхчеловеческое отошло куда-то на второй план.
Ну а курс Кнабе 1990 года о шестидесятых годах — это было уже о том, куда ушли наши собственные «шестидесятые», то есть самый конец 1980-х с расцветом русского рока, постоянными выставками неформальных художников, взлетом интереса к русской культуре и, в частности, к философии. Почему на смену всему этому пришли Иван Ильин и Фридрих Хайек, то есть государственный консерватизм и рыночный либерализм в том или ином их сочетании? В общем, Кнабе стал для меня учителем современности, научившим мыслить о времени, не уходя в абстракции и сохраняя верность конкретным деталям эпохи.
Но что же русская философия? В какой мере востребованной оказывалась она? Проблема состояла в том, что русская философия в дореволюционное время несла в себе очень мощный потенциал утопизма, который в послеоктябрьский период оказался в значительной мере дискредитирован и подвергся деконструкции в таких работах, как «Сумерки кумиров» С. Л. Франка или же «Пути русского богословия» отца Георгия Флоровского. Мы открывали русскую философию уже с критическими пояснениями П. П. Гайденко, Р. А. Гальцевой или С. С. Хоружего, в которых мыслителям Серебряного века ставилась в вину их неспособность отделить временной план бытия от надвременного, земное от небесного. Однако с этим отчуждением имманентного от трансцендентного исчезали две сущности, которые и волновали прежде всего: исчезала проблема времени не как голой длительности, но как конкретной смысловой наполненности определенного отрезка истории, и исчезала проблема России как интуиция смысловой наполненности определенной части земного пространства. В свое время московская философско-математическая школа, из которой вышел в том числе отец Павел Флоренский14, ставила проблему качественной дифференциации времени и пространства, доказывая, что подобные смысловые узлы в пространстве и времени не иллюзия художественного восприятия, а своеобразная онтология, для описания которой
См. исследование недавно скончавшегося С. М. Половинкина: Половинкин С. М. Московская философско-математическая школа // Общественные науки в СССР. 1991. №2. С. 43-67.


Б. В. МЕЖУЕВ
728 нужен особый научный метод. Увы, эта идея не нашла своего продолжения в совет¬
ской неформальной философии, которая предпочла оторваться и от времени, и от России. Не случайно в поисках России нам пришлось обратиться к геополитике, а в поисках своего времени — к идеям Освальда Шпенглера.
Сейчас уже мне кажется, что любое, практически любое полноценное описание положения интеллектуального класса в современном обществе — это и есть утопия. Неутопической (не путать с антиутопической) может считаться попытка описать функционирование общества, абстрагируясь от факта существования интеллектуального класса, не замечая его особой роли в истории Нового времени. В этом смысле принципиально неутопическими были либеральные социологические и экономические теории, популярные в девяностые. Согласно ходячим тогда воззрениям, человеческое общество делилось без остатка на производителей материальных благ и их потребителей, и между этими группами сохранялись взаимовыгодные отношения торгового обмена. К этому основному разделению труда только добавлялось государство, играющее роль ночного сторожа в этом мире лавочников, покупателей и полицейских. Но что в этом социуме могли делать ученые, занимали ли они в нем какое-то особое место или же между ними и производителями иных товаров и продуктов не было существенной разницы? Проблема в том, что ученые производят такое знание, которое в конце концов меняет структуру всего общества, и поэтому их позиционирование в этом обществе не может не быть остроконфликтным. Ученые, производители нового знания — неизбежно революционеры. Поэтому какое описание места ученого сословия в обществе мы бы ни выбрали — оно неизбежно было бы утопическим: в этом смысле и Новая Атлантида, и Касталия, и Телема — всё это, конечно, разновидности какой-то одной утопии, решающей проблему положения интеллектуального класса в обществе торгового обмена.
До какой же смысловой развилки добрались мы в настоящее время? Какую ситуацию мы переживаем сегодня и с каким багажом добралось до нее наше философское поколение? Мы видим, что в среде более молодых, чем мы сами, интеллектуалов появилась очень отчетливая тенденция упрекать поколение «отцов» не столько за соучастие в развале Советского Союза, сколько за неспособность предотвратить наступление консервативного путинизма. «Отцы», то есть шестидесятники, критикуются молодыми либеральными радикалами, типа Александра Дмитриева или Александра Маркова15, за то, что они проигнорировали, пропустили, не приняли опыт западных «шестидесятых». Слишком поспешно отвергли контркультуру, неомарксизм, гендерную критику патриархального начала и тем
15 См., в частности: Дмитриев А. Баткин и марксизм, или Снова об «уютности культуры» // Новое литературное обозрение. 2019. №6 (160). URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_Iiteraturnoe_obozrenie/160_nlo_6_2019/article/21780/; Марков А. «Единая плоть»: одна скрытая полемика Баткин — Аверинцев — Баткин // Новое литературное обозрение. 2019. №6 (160). URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/160_nlo_6_2019/article/21782/


Новая Атлантида, Касталия, Телемское аббатство..
самым не смогли реально приблизить Россию к постмодернистской Европе. Патри- 729 архальность, согласно этим представлениям, как бы проросла своим фаллическим напором сквозь фиговый листок постсоветской демократии и тем самым отрезала Россию от того цивилизационного потока, который влечет Евро-Атлантический мир в сторону царства репрессированной маскулинности.
С моей точки зрения, желание подтолкнуть Россию именно в эту сторону имеет классовую основу. Дело не в самом по себе бунте меньшинств против вожделеющего твердой авторитарной руки большинства, дело во всё том же стремлении интеллектуального класса вновь утвердить свое превосходство — за счет апелляции к якобы угнетенным группам населения. Но теперь интеллектуальный класс обрел гигантское оружие, и это оружие — виртуальный мир, который в наше время всё более вытесняет мир реального производства и недистантной занятости.
Иными словами, во всем цивилизованном мире снова замаячил «призрак коммунизма», точнее, той самой Новой Атлантиды, в которой всё общество работает на благо ученых, а ученые — на благо всего общества. Однако в условиях очередного витка секуляризации бэконовские аскеты (в Бенсалеме, в частности, господствует строгая супружеская мораль16) сменились раблезианскими поклонниками тонких чувственных удовольствий, открывшихся человечеству в результате, главным образом, виртуализации сферы услуг. Вот этот перелом — от социализма к капитализму и обратно — и стал главной фабулой истории нашего поколения, и он представляет для нас, безусловно, вызов, состоящий в необходимости сформулировать собственное отношение к тому процессу, что бурно развивается на наших глазах и который, при естественном течении событий, вновь неизбежно вынесет класс интеллектуалов на гребень исторической волны. Однако, скорее всего, когда мы сами окажемся на этом гребне, нам придется измениться настолько радикально, что едва ли мы сможем сохранить свою идентичность без серьезного ущерба.
Чтобы добиться социальной победы над военной аристократией в XX веке русский интеллектуальный класс должен был отказаться от веры в Бога. Он оказался готов это сделать, но — в силу оппортунизма или инстинктивного консерватизма — от традиционной семьи он был отказаться не готов. Молодые радикалы сегодня упрекают предшествующие поколения именно за эту непоследовательность и нерешительность: порывая с религией, необходимо было отбросить вместе с ней также и семью, тогда бы отмерла и частная собственность, как она отмирает
На острове не только нет однополых отношений и многобрачия, здесь отсутствуют публичные дома и проституция.
Эта страна — девственница мира, — говорит рассказчику иудейский купец по имени Иоабин. — <...> Ибо нет среди смертных ничего более прекрасного, чем целомудрие этого народа. Знай же, что нет у них ни публичных домов, ни блудниц и ничего на это похожего <.. .> Они любят говорить, что лишившийся целомудрия лишается и уважения к себе. А уважение к себе считается у них наиболее могущественным средством обуздания пороков (Бэкон Ф. Новая Атлантида. С. 256-258).


Б. В. МЕЖУЕВ
730 сама собой сегодня, в эпоху карантинов и нокдаунов. Радикалы по-своему правы. При отсутствии семьи — нет и смысла в приватности, при отсутствии приватности лишается жизненного смысла частная собственность. Сохраняя семью, мы из парадиза бесконечного виртуального общения возвращаем себя в ад частнособственнических отношений. Расставаясь с семьей, мы получаем возможность не думать ни о чем материальном, «кроме свежевымытой сорочки», и жить только ради творчества и познания, что немыслимо для человека «ойкоса», который должен думать о стяжании материальных благ, хотя бы для обеспечения детей и внуков. Но считаем ли мы вот этот мир «коллективной чувственности» (вновь отсылаю к чубаровской метафоре) судьбой нашего поколения? Не заключена ли его судьба, напротив, в обретении смысла вот этих самых неизбежно отбрасываемых новым укладом старых социальных институтов — семьи, собственности и национальной традиции? Мой затянувшийся на три десятилетия спор со своим поколением связан с поиском ответа на вопрос о выборе консервативной или же леворадикальной альтернатив, при наглядном самоисчерпании альтернативы собственно либеральной. С моей точки зрения, консерватизм более выигрышен именно как рефлексивная стратегия, позволяющая видеть и понимать тренды наступающего дня, не стремясь при этом адаптировать себя и свою ценностную систему к ним. Конформист будущего, мне кажется, будет проигрывать в рефлексивности, а соответственно, и в философской состоятельности, любому консервативному скептику, способному спокойно и невозмутимо читать книгу Времени. И если мы сможем дать этому скепсису хорошую методологическую основу, думаю, наша поколенческая миссия будет исполнена.
Литература
Аннинский Л. А. Шестидесятники, семидесятники, восьмидесятники... И URL: http://anninsky.ru/index. php/traektorii-1970- 1988/shestidesyatniki-semidesyatnikivosmidesyatniki
Бэкон Ф. Новая Атлантида И Классическая утопия: Т. Мор, Т. Кампанелла, Ф. Бэкон, С. де Бержерак. М.: ACT, 2019.
Дмитриев А. Баткин и марксизм, или Снова об «уютности культуры» И НЛО. 2019. №6 (160). URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/160_ nlo_6_2019/ar t icle/21780/
Иванов Вяч. О русской идее // Иванов В. И. По звездам. Опыты философские, эстетические, критические. СПб.: Оры, 1909. С. 329-330.
Йейтс Ф. Розенкрейцеровское просвещение. М.: Энигма, СПб.: Алетейя, 1999. Мамардашвили М. К. Превращенные формы И Мамардашвили М. К. Формы и содержание мышления. СПб.: Азбука, 2011.
Марков А. «Единая плоть»: одна скрытая полемика Баткин — Аверинцев — Баткин И НЛО. 2019. №6 (160). URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_ obozrenie/160_nlo_6_2019/ar tide/21782/


Половинкин С. М. Московская философско-математическая школа // Общественные 731 науки в СССР. 1991. №2. С. 43-67.
Цымбурский В. Л. «Городская революция» и будущее идеологий в России // Цымбурский В. Л. Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы. 1993- 2006. М.: РОССПЭН, 2007. С. 156-180.
Чубаров И. М. В. Дильтей и Г. Шпет: границы герменевтики // Герменевтика. Психология. История. Вильгельм Дильтей и современная философия. М.: Три квадрата, 2002. С. 169-170.
Чубаров И. М. Коллективная чувственность. Теории и практики левого авангарда.
М.: Издательский дом ВШЭ, 2014.
Эпелъбуэн А. Переписка М. К. Мамардашвили с Луи Альтюссером И Философия России второй половины XX века: Мераб Константинович Мамардашвили. М.: РОССПЭН, 2009.
Новая Атлантида, Касталия, Телемское аббатство..


Алексей Павлович КОЗЫРЕВ —
кандидат философских наук, и. о. декана философского факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, доцент кафедры истории русской философии
Мы — поколение оптимистов
Статья представляет собой очерк времени студенчества ее автора, пришедшегося на 1985-1992 годы, время слома советской системы и резкого изменения исследовательской и преподавательской парадигмы в философии. Из идеологической доктрины философия превращается в широкий кругозор мировоззрений, «трансцендентальный фон культуры» (Ю. М. Лотман), базис гуманитарного и общекультурного знания. В статье в свободной авторской манере приводятся воспоминания о философском факультете МГУ и Институте философии этих лет, о журналах «Начала» и «Логос», о сообществах, существовавших в ту пору. Высказывается мысль о том, что в истории поколений очень важными являются точки разрывов и размежеваний.
Ключевые слова: философский факультет МГУ, Институт философии, русская философия, «Логос», «Начала», «Летописец», музыка, Вл. С. Соловьев, С. С. Аверинцев, С. С. Хоружий, Г. С. Кнабе, А. В. Панин, В. В. Миронов.
Первые курсы на факультете совпали с первыми годами горбачевской перестройки. Еще не понятно было до конца, что и куда идет, и жуткой фрондой казались высказывания профессора Чанышева на семинаре о том, что не стоит читать советских газет (свежая пресса каждый день продавалась тогда в ларьке возле поточных аудиторий), или вскользь брошенные слова хорошо одетой преподавательницы по научному коммунизму о том, что Ленина надо не читать, а «листать». Лекции Майорова и Доброхотова, Подольского (по психологии) и Козаржевского


ПОКОЛЕНИЕ ОПТИМИСТОВ
(факультативы по памятникам культуры) высветляли общий довольно-таки серый 733 фон учебных будней. Семинары по диамату вел начальник курса старший преподаватель В. В. Миронов. «Вы можете заниматься чем угодно, — наставлял он нас, — но преподавать вам все равно придется диалектический и исторический материализм». Однако мы с удовольствием ходили на его семинары, на них можно было свободно поговорить, не смущаясь, что нас одернут за «ересь» и «отсебятину». Сегодня вспоминать это и волнительно, и грустно, в дни, когда мы прощаемся с ним, столь неожиданно и преждевременно ушедшим из жизни. На его похоронах встретилось сразу несколько философских поколений, для моих одно-
курсников его уход отозвался особой личной болью. 5
На факультете было тогда три отделения, и студенты весьма отличались — значительная часть поступивших на «философию» школьников были «умниками» и «умницами», пришедшими учиться, правда даже до конца не зная чему, «научные коммунисты» держались несколько особняком и в силу более старшего возраста начальственно и наставнически по отношению к мелкоте, прямиком чаля на партийную (ну, в худшем случае, комсомольскую для начала) карьеру, социологи были более приземленно настроены и больше походили на нормальных людей. Значительную часть обучающихся составляли «нацкадры», люди, приехавшие по направлению из союзных республик и дружественных стран соцлагеря и тех, где сильны были коммунистические партии, — Греции, Кубы, Кипра. Для меня это не было такой уж новостью, в моей московской «французской» школе тоже учились иностранцы, дети дипломатов из Мадагаскара и Мали, но все же именно факультет стал таким практикумом по интернациональному общению. С Субхи Шихлинским, приехавшим из Азербайджана, мы сошлись на почве классической музыки, а именно любви к итальянской опере. Он знакомил меня с мугамом, давал слушать пластинки с Гаджибековым и Ниязи. Мы устраивали вечера классической музыки в общежитии (Дом студентов на Вернадского), он приносил проигрыватель, я — пластинки, готовил беседы. Пригласили Дагмар Миронову, чтобы поговорить о Вагнере. Общежитие было центром общения, помню, весь второй курс я был там частым гостем, ставили капустники, репетировали пьесу Козьмы Пруткова. Общежитие было не только местом радостного общения, периодически кто-то прыгал с верхних этажей, сводя с жизнью счеты. Уровень школьной подготовки был довольно невысок. Это сегодня принято идеализировать советскую школу. Думаю, что сегодняшние выпускники школ знают гораздо больше, чем знали мы. Поэтому нормальным явлением был снобизм. Когда я услышал от кого-то из однокурсников, что в Историко-архивном будет выступать Лосев, я не придал этому особого значения. Гораздо больше интересовал меня концерт Владимира Горовица, который приехал в Москву один-единственный раз, в 1986 году. Впрочем, на него попасть мне не удалось. Но зато уже к концу второго курса я прочитал лосевского «Владимира Соловьева» из серии «Мыслители прошлого» (ничего не зная еще о злоключениях этой книжки) в читальном зале «стекляшки», первого гуманитарного корпуса на Ленинских горах. Готовясь к семинарам, читая практически


А. П. КОЗЫРЕВ
734 каждый день назначенную литературу, мы не особо были осведомлены в том, что происходит в современной философии и что значит быть философом.
Тем ценнее были некоторые «прорывы» за пределы факультета. Некоторые из наших однокурсников устраивались на работу дворниками, им давали временное жилье, в центре Москвы, в домах, назначенных под снос. Но часто эти расселенные дома дожидались сноса годами, студенты обживались, и получались весьма уютные квартиры в районах, где теперь поселиться могут только сверхобеспеченные люди. Антон Петренко и Вася Голубев жили в такой квартире на Савинской набережной (один сейчас живет в Голландии, а другой — в США!). Иногда мы собирались у них и приглашали старших — один такой вечер я помню. В гости пришли Неля Васильевна Мотрошилова и Юрий Александрович Замошкин. За чаем и каким-то нехитрым угощением (алкоголя на этих вечерах я что-то не припомню, да и к тому же было время горбачевской борьбы за трезвость) шла неспешная беседа, в которой я впервые услышал имена Хабермаса, Рикера, Гадамера и, вероятно, многих других выдающихся западных коллег. Общаясь в Нелей Васильевной позднее, мы часто вспоминали эти встречи.
Надо сказать, что отношение к факультету со стороны коллег из Института философии было весьма критичным, если не сказать сильнее. Некоторые коллеги из института нас называли «болотом», «сточной канавой», как только не называли. Поэтому уже сам факт приглашения людей оттуда мог рассматриваться как своего рода сепаратные переговоры с противником. Для такого критического отношения были аргументы, и немало, но надо сказать, что тогда подавляющее большинство сотрудников института были выпускниками факультета, некоторые писали свои дипломы и диссертации у Асмуса, Овсянникова, чем мы похвастаться уже не могли. Уже закончив факультет, я полюбил бывать в «желтом доме» института на Волхонке и даже какое-то время работал там на полставки. Благодаря милости Иры Борисовой, сделавшей для меня необычайно много, я в неприсутственные дни мог пользоваться компьютером в отделе современной западной философии. На нем я выучился работать на компьютере (купить эту технику домой тогда у младшего научного сотрудника еще не было средств!). Помню, как я набирал на нем текст своей статьи о гностических мотивах в «Смысле любви» Соловьева, напечатанной в «Вопросах философии». На дворе стоял 1995 год. Когда статья была почти закончена, я нажал не на ту клавишу — и весь текст исчез. Пришлось начинать работу заново. Думаю, что подобные истории были почти у каждого, кто в то время соприкасался с новой техникой. Как-то в июне я сидел в секторе, пользуясь почти каникулярным временем — занятий в университете уже не было, и я был тогда свободен как ветер, не имея никаких внеучебных повинностей, а жена со дня на день должна была родить нашу первую дочь. Мобильных телефонов еще не было, и я оставил ей телефон сектора. Когда зазвонил телефон, я сразу понял, в чем дело, и, наскоро выключив компьютер и закрыв дверь сектора, стремглав поспешил домой, перебегая на остановках из одного вагона метро в другой, чтобы сэкономить время и быстрее попасть


ПОКОЛЕНИЕ ОПТИМИСТОВ
домой — из последнего вагона на Кропоткинской — в первый на Вернадского. 735 Помню и замечательных институтских людей — сектором заведовал А. М. Руткевич, который вел у меня на первом курсе семинары по индийской и китайской философии. Тамара Андреевна Кузмина давала ценнейшие советы по переводу соловьевской «Софии» и окружала какой-то бережной заботой. Часто приходилось бывать, конечно, и в «русском секторе» — если в «западном» секторе в присутственные дни пили чай с каким-нибудь иностранным печеньем, то в «русском» наливали и покрепче (на кафедре тоже нередко приобщались — фронтовики,
Шкуринов, Богатов, знали в этом толк!). В «русском» работал Михаил Никола- |
евич Громов, которого я попросил быть моим научным руководителем по диссертации, всегда благородный, спокойный, рассудительный, доброжелательный. С ним было очень интересно ездить на автобусные экскурсии по подмосковным городам и усадьбам. Душой сектора был Александр Иванович Абрамов, сибарит, эстет, любитель стихов и прекрасного пола. Мне довелось с ним поездить — в начале нулевых мы были в зимнем Саратове, а потом дважды съездили в Иваново и в Плес. В первый раз оказавшись в Иванове, в Энергоуниверситете имени Ленина, на втором в истории «соловьевском семинаре» у профессора Максимова, он сказал, что ему нравится Иваново, потому что два его любимых поэта — это Вячеслав Иванов и Георгий Иванов. Он хотел еще раз увидеть Шишкина без медведей в музее русского пейзажа в Плесе, потому что «с медведями» он не любил. Поэтому мы поехали второй раз, долго ехали в микроавтобусе, на санитарной остановке, кажется в Покрове, я угощал его джин-тоником из банки. Он был счастлив. Потом мы возвращались на поезде, на Ярославский вокзал в пять утра. Помню его на перроне, медленно идущего, с палочкой, он тяжело ходил, у него был диабет. Он издал незаконченную книгу умершего В. Ф. Пустарнакова о французском просвещении, снабдив ее предисловием, которое называлось «О Владимире Федоровиче Пустарнакове и о самом себе». Это был автонекролог. Вскоре он умер. Знаю, что он изумительно готовил плов, но так и не сподобился его попробовать. Хотя он обещал меня пригласить.
В начале 2000-х я познакомился с Вячеславом Семёновичем Стёпиным. Редактор философского отдела Большой российской энциклопедии Юрий Николаевич Попов предложил мне написать проект статьи «Философия в России» для нулевого, стартового тома «Россия». В редакции мы обсуждали этот проект с Аверинцевым, приезжавшим на лето из Вены домой. На дворе стоял 2002 год. А в институте уже почти готовую статью читало начальство. В конце статьи я поместил что-то вроде: «В начале 90-х годов российская философия вышла в мировое философское пространство». Стёпин вызвал меня в свой директорский кабинет и сказал: «Молодой человек, я вышел в мировое философское пространство еще в 1978 году (сейчас могу уже и ошибиться с годом! — А. К.). Мы с Саламом Керимовичем (Гусейновым) вели секцию на Всемирном философском конгрессе». Однако подарил мне свою брошюрку. Потом мы дружелюбно общались с ним и даже записывали вместе радиопередачу.


А. П. КОЗЫРЕВ
736 Возвращаясь к своему студенчеству и вспоминая свой первый курс, я могу сказать, что он был не такой уж скудный на имена тех, кто остался верен философии и сегодня активно работает, — стоит вспомнить Петра Резвых, Василия Кузнецова, Юлию Артамонову, Марину Мчедлову, социолога Сергея Баркова.
Реальной отдушиной была музыка, концерты. С Никитой Шестаковым, моим другом, начиная с первого курса (мы были в одной группе по французскому языку, который преподавала нам незабвенная Ирина Владимировна Барышева, жена А. Ч. Козаржевского) мы ходили в Консерваторию, зимой ездили в зимний Клин к Чайковскому. Помню, как в Большом зале консерватории объявили исполнение Реквиема Моцарта, дирижировала Вероника Дударова, чуть ли не единственная на весь Советский Союз женщина-дирижер. Я сагитировал ехать двоих однокурсников, а в тот день была физкультура в Манеже (так назывался один из крытых спортивных залов рядом с учебным корпусом). Со спортивной формой и сумками наперевес, мы отправились на улицу Герцена и обнаружили там столпотворение. Билетов на Реквием было не достать, нечасто тогда исполняли духовную музыку, даже западную. Тогда я придумал хитрый маневр, зайдя со служебного входа я жалобно попросил тетеньку, сидевшую на вахте, нас пустить. «Я-то пущу, а вот дальше что вы будете делать?» — сказала она, непонятно почему войдя в положение незадачливых меломанов. А дальше — мы поднялись за кулисы, где оркестранты курили и готовились к исполнению, и прямо через сцену Большого зала проникли в партер. Но здесь я совершил тактическую ошибку: вместо того чтобы в зале дождаться первого звонка, я продолжил штурм дальше и повлек моих товарищей в фойе. Тут на нас набросилась одна из билетерш с угрозой вызвать милицию. Но мы стремительно ринулись вперед и поднялись во второй амфитеатр на самые последние ряды (скамьи, кто помнит структуру зала), где и выслушали весь Реквием. Чуть позднее в том же зале была исполнена Всенощная Рахманинова Капеллой имени Глинки, тогда еще Ленинградской. На этот раз у меня были билеты в амфитеатр. Много лет церковную музыку не принято было исполнять в концертах, поэтому опять тут был полный аншлаг. На втором номере громко и на весь зал загудела сирена, и дирижер, Владислав Чернушенко, подумал, что балкон просто не выдержал такого наплыва зрителей. Исполнение пришлось начинать сначала. Об этом он рассказал мне много лет спустя, когда судьба подарила мне несколько замечательных встреч с ним в Париже. Таким образом, я выучил Всенощное бдение по исполнению Чернушенко, а Символ веры по архивной записи Шаляпина, которую слушал без конца на своем самом примитивном виниловом проигрывателе «Юность».
Вспоминаю об этом не только потому, что все это оставило яркий след в моей биографии. Это важный поколенческий срез. Мы открывали материк русской православной культуры по-другому, несколько иначе, чем старшие, «шестидесятники» и «семидесятники», уходившие в церковь от безысходности советской действительности, фальши смердящей коммунистической идеологии и скукоты партийных съездов. Это было время надежд и упований, которое я в одном выступлении


ПОКОЛЕНИЕ ОПТИМИСТОВ
назвал «временем распечатывания алтарей» — по аналогии с моментом снятия 737 запрета со староверов манифестом 1905 года и открытием заброшенных алтарей на Рогожке. Еще в конце 80-х московским улицам стали возвращать исторические названия (первенцем была Метростроевская, вновь обращенная в Остоженку), но еще задолго до этого мы с жадностью выучивали эти старые названия и открывали для себя московскую старину, а в воздухе витала идея восстановления храма Христа Спасителя. Андрей Вознесенский писал: «Восстановите Сухареву башню». На этом фоне огромный интерес вызывали лекции Андрея Чеславовича Козаржевского, заведующего кафедрой классических языков на истфаке. Один из его циклов так и назывался: «Что таят в себе московские дворики?». Он читал его в большом амфитеатре геологического факультета на 6-м этаже главного здания МГУ (в просторечии — высотки, или ГЗ), сопровождая лекцию показом собственноручно сделанных слайдов, на которых часто фигурировали уже утраченные к тому времени особняки. Он сам перепрыгивал через заборы, делал фотоснимки. Как сейчас звучат в ушах его слова «А там — семнадцатый век!» Сейчас от той Москвы вообще мало что осталось. Этот курс был потом даже повторен в большой аудитории Политехнического музея и при немалом стечении народа. Мое поколение заканчивается на тех, кто успел послушать Козаржевского живьем. Правда, среди таких есть и некоторые первые мои ученики, например Дмитрий Лескин, уже на пятом курсе ставший священником и основавший на своей родине, в городе Тольятти (Ставрополь-на-Волге), православную классическую гимназию в помещениях реконструированного типового детского садика во дворе спального микрорайона и выстроивший там едва ли не первый тольяттинский храм — удивительный храм Всех святых! Теперь он доктор философских наук, член Общественной палаты РФ, ректор Поволжского православного университета, опять-таки им основанного и возведенного. Его судьба наглядно показывает, как много может сделать в истории страны один человек. Так вот, уже потом он рассказывал, как Козаржевский читал свою последнюю лекцию, прощался со студентами: из уст его звучал монолог Ивана Карамазова про «клейкие кленовые листочки», а в глазах стояли слезы.
Мы читали Гиляровского и Кокорева, с жадностью доставали и впитывали альманахи «Встречи с прошлым», а потом и замечательный журнал «Наше наследие», который, наряду с прочими открытиями, стал обстоятельно знакомить с жемчужинами русской философской классики (и по сей день безмерно благодарен его редактору Владимиру Петровичу Енишерлову, хотя лично встретился с ним только один раз, когда мы в конце нулевых задумали и начали выпускать журнал «Сократ», пытаясь в чем-то подражать стилю «умного глянца» «Нашего наследия»). В то же время я вспоминаю лето 1986 года как душное и довольно беспросветное время. Сначала я бессмысленно тратил время в московском стройотряде, перекладывая бордюры возле главного здания МГУ, затем полтора месяца собирал картошку в селе Семёновском, из-за чего начало учебы на втором курсе было отложено аж на 40 дней. Помню, как я с трудом отпрашивался


А. П. КОЗЫРЕВ
738 на 15 минут опоздания на кладку бордюров, чтобы выкупить в «Университетской книге» невостребованный по «открытке» том диалогов Платона. Я не вижу в этом никакой студенческой романтики, но лишь казенное, абсолютно бессмысленное и безалаберное отношение к студентам и профанацию самого процесса обучения. Нам будто давали понять, что студентам не стоит слишком ревностно проявлять себя в науке.
Пока я клал бордюры, некоторые из моих однокурсников и однклассников, например Петр Резвых и Василий Молодяков, тогда студент японской группы Института стран Азии и Африки при МГУ, отправились служить в армию. По андроповскому приказу студенты лишались права на отсрочку, давали лишь сдать сессию. Далеко не всем, в отличие от упомянутых мной ровесников, которые не только завершили учебу в МГУ, но и составили себе доброе имя в науке, удалось вернуться и снова втянуться в учебу. В 1987 году, после окончания второго курса, отправился на два года служить и я. Это было бы отдельной темой для воспоминаний, тем более что там тоже мне довелось повстречать немало замечательных людей, в том числе и моего поколения. Как и не очень замечательных, просто в той обстановке эта поляризация более явна и очевидна. Меня занесло в Нагорный Карабах, на моих глазах происходило зарождение того самого карабахского конфликта, который периодически оборачивается с тех пор кровопролитием и войной. И я мог судить о плодах горбачевской перестройки не только по передовицам центральных газет и риторике партийных пленумов. Из армии я прихватил с собой, что называется, в кармане камуфляжа, книжку Лосева о Соловьеве, два экземпляра этой книжки оказались в библиотеке пограничного отряда. Только потом я узнал, что таким образом ее «убирали» из Москвы и центральных городов. Видимо, думали, что пограничники ее точно читать не будут. Они ошибались, среди них были весьма любопытные и образованные люди, в том числе и студенты Московского университета.
Возвращение на факультет произошло в 1989 году. Факультет был тот же, да и страна та же, но не совсем. Уже ушел в отставку декан А. Д. Косичев, принимавший меня на факультет и в полной мере олицетворявший советскую философию, и успел побывать и. о. декана Ричард Косолапов, бывший редактор журнала «Коммунист». Деканом к моменту моего возвращения стал Александр Владимирович Панин, человек мягкий и интеллигентный, он встречался с К. Поппером, любил Михаила Булгакова и даже водил экскурсии со студентами по булгаковской Москве (но это было уже после его деканства). Конец 80-х, а в еще большей степени начало 1990-х было временем настоящего интеллектуального подъема, связанного не только со сломом существующих политических режимов, но и с переменой культурных, образовательных, просветительских парадигм. В 1988 году на факультете появилась кафедра истории и теории мировой культуры. После окончания основных пар лекции стали читать С. С. Аверинцев, В. В. Бибихин, Е. М. Мелетинский, М. Л. Гаспаров, А. Я. Гуревич, Г. С. Кнабе, Вяч. Вс. Иванов, О. А. Седакова, один раз приезжал с гостевой лекцией Ю. М. Лотман, в большом


ПОКОЛЕНИЕ ОПТИМИСТОВ
конференц-зале выступал Жак Деррида. Иногда возникала дилемма, кого слу- 739 шать — скажем, Гаспарова или Бибихина, курс по русской поэзии XVIII века или по раннему Хайдеггеру. Возникла даже какая-то ревность со стороны остальных преподавателей факультета, которые в большинстве своем невзлюбили новую кафедру, а в ее преподавателях стали видеть конкурентов. И правда, у лекторов с этой кафедры не было такой нагрузки, а именно она, рутина преподавательской работы, ранние первые пары, бесконечное чтение курсовых и рефератов, ведение семинаров и составляет основную и далеко не парадную часть жизни университетского преподавателя. Маститые ученые образовали что-то вроде факультета внутри факультета, который жил по своим законам, по стилю преподавания приближаясь скорее к западному университету. И именно в этом причина довольно быстрого конца этой утопии республики гуманитариев. На кафедре мировой культуры мы столкнулись с совершенно иным, чем общие курсы, типом подачи материала, у Аверинцева каждая лекция превращалась в мини-исследование, в погружение в какую-то проблему, Вяч. Вс. Иванов, напротив, любил растечься мыслию по древу, блеснуть своей эрудицией и знакомством с Пастернаком. Увлекательно, интересно читал Михаил Леонович Гаспаров то про русское стихосложение, то про античность (потом эти лекции составили главы «Занимательной Греции»). Гаспаров сильно заикался, из-за чего с ним трудно было беседовать. Однако во время лекций он преодолевал свое волнение, мерно и последовательно, немножко механистично излагал материал, а затруднение в речи как-то помогало сосредоточиться на том, что он говорил. Помню, я встречал его в тесном читальном зале РГАЛИ, когда начал заниматься с архивом Владимира Соловьева. Гаспаров целый день сидел над рукописями, непонятно было, когда он ел. Когда его привезли в академическую больницу, его не хотели там принимать — «так академики не выглядят!» Аверинцев любил говорить: «о нас скажут, что мы жили в эпоху Гаспарова». Сам Сергей Сергеевич не был лишен высокой самооценки, но это тоже был урок — надо возвышать не себя, а того, кто рядом с тобой (если, конечно, он этого и вправду достоин!).
Я считаю это время на философском факультете лучшим, может быть, даже во всей его истории: мы имели возможность слушать уникальную группу ученых, никогда больше не собиравшихся в одном месте. Большая заслуга в этом Валерия Яковлевича Саврея, тогда студента, который выступил с инициативой создания такой кафедры и вел переговоры с учеными, и поддержавшего его заместителя декана по учебной работе Владимира Васильевича Миронова. Подключать пришлось даже Раису Максимовну Горбачеву, тогда первую леди СССР. Вернувшись из армии, я даже не помышлял о том, чтобы пойти специализироваться на эту кафедру. Учебный план изменился, и специализация уже началась со второго курса, нужно было сдавать огромную «разницу». Кроме того, туда был жесткий отбор. Это уже потом, на четвертом курсе, когда я в двух семестрах сдавал зачеты С. С. Аверинцеву по «Истории христианской культуры», он предлагал мне перейти к ним. Каково же будет мне потом встретить моего кумира в коридоре римской


А. П. КОЗЫРЕВ
740 гостиницы в 1997 году. По приглашению Патрика де Лобье мы едем встречаться с самим Иоанном Павлом II (теперь он святой!), и Аверинцев будет бродить с нами по тесным улочкам Трастевере, рассказывая так, будто он сам житель древнего Рима. Со временем кафедра начала рассыпаться, люди стали переходить в РГГУ или уезжать за границу. С тем же Аверинцевым мы проводили конференцию в стенах РГГУ (бывш. Университета Шанявского) под патронажем Ю. Н. Афанасьева.
Я оказался на новом курсе, это были ребята, которые пришли на факультет уже без целевок от КПСС. Но узнаваемые типажи остались, точно так же можно было выделить отличника, активиста, карьериста. Впрочем, на кафедре истории русской философии образовалось какое-то удивительное сообщество. Странно, что кафедра смогла привлечь к себе значительную часть наиболее сильных и увлеченных студентов факультета. Если не ошибаюсь, то число специализирующихся доходило до 14 человек на курсе. Борис Межуев, Юля Синеокая, Игорь Чубаров, Андрей Лавров, потом присоединился и Олег Никифоров. Валера Анашвили, который хотел переводить Брентано и привнести на русскую почву феноменологическую традицию, был на соседней кафедре истории зарубежной философии. Конечно, каждый видел философию и по-своему организовывал практику своего любомудрия.
С моего возвращения на факультет (сентябрь 1989 г.), я слышал о заседаниях таинственного кружка «Летописец», в котором сам стал потом участвовать. Предводителем был Дмитрий Барам, преподававший философию в физкультурном институте. Мы часто встречались с ним в большом красивом овальном зале Фундаментальной библиотеки, или Горьковки, на Моховой. На столах стояли лампы с белыми плафонами и мраморными подставками, к которым мы стаскивали книги, заказанные из хранилища по требованию. Чем больше гора книг, лежащая перед тобой, чем больше старых корешков дореволюционной литературы и журналов, тем больше твоя харизма среди однокурсников. У Барама книг было больше всего, видимо, это было необходимо для подготовки семинаров для будущих физкультурников. Иногда мы ходили пить кофе, особенно в субботу, когда мы занимались целый день, в кофейню на улице Герцена, рядом с Консерваторией. Вроде бы раньше там была книжная лавка, за прилавком которой стояли Николай Бердяев и Михаил Осоргин. Даже если она была не там, а где-то поблизости, это не было так существенно. Улица Герцена еще не стала снова Никитской, асфальт был раскопан, прокладывали какие-то трубы. Барам славянофильствовал и шутил: «Русская интеллигенция гибнет под колесами американского трактора». Кофе варили в турке, и к нему были оладьи с двумя видами соусов — шоколадно-ореховым и сметанным. Получше многих современных сетевых кофеен!
Собрания кружка проходили на квартирах, часто в тех же дворницких, у Игоря Чубарова, в переулке Аксакова, неподалеку от очень московской по виду и по духу Филипповской церкви, словно вросшей в землю вместе со своими куполами. Квартира была большая, был даже рояль. А вот была ли горячая вода, я не уверен.


ПОКОЛЕНИЕ ОПТИМИСТОВ
В такой квартире можно было заниматься философией и выпивать, а вот как 741 в ней было строить быт и растить маленькую дочку?! Делали доклады, извлекали мудрость из Хомякова, Кудрявцева-Платонова и еще кого-то. До сих пор благодарен этим собраниям, потому что ради них прочел хомяковскую «Семирамиду». Барам учил нас, что подлинной философией является метафизика, что на политику и иную чепуху времени тратить не стоит. Вообще это время вспоминается как довольно аполитичное, хотя именно тогда вскрывается правда о масштабах сталинских репрессий, публикуется огромный массив запрещенной в СССР литературы, нарасхват расходятся номера «Огонька», «Московских новостей» и «Литературной газеты». С. С. Хоружий придумывает словосочетание «философский пароход», создающее ощущение, что настоящая философия уплыла от нас и растаяла в белой дымке за Кронштадтом.
Чубаров занимался расшифровкой рукописи бердяевского «Самопознания», потом Шпетом. Я на почве интереса к Соловьеву начал переводить написанную на французском языке «Софию», по-русски прежде никогда не публиковавшуюся. Общим был запрос на возрождение, воссоздание, открытие чего-то недоступного и запретного. Постепенно этот запрос отлился в представление об утраченных традициях. Новые журналы называли не абы как, а апеллируя к существовавшим до революции изданиям. В наших думах нас питали непомерные амбиции, но мысль о их реализации была очень созвучна тому, как С. С. Хоружий назвал свою книгу 1994 года — «После перерыва». Надо было что-то возродить, к чему-то вернуться, что-то начать заново. Это, мне кажется, отличает дух моего поколения, является его главным достоинством и в то же время недостатком. Мы не собирались ничего начинать «с чистого листа».
Надо сказать, что именно наше поколение оказалось главным работником на поприще издания философского архива XIX — начала XX века. Модест Колеров с Николаем Плотниковым издали «Вехи», а потом (в 1996) приступили к изданию серии «Исследования по истории русской мысли». Сами ежегодники этой серии и ее библиотечка — может быть, главное и наиболее существенное из того, что сделано по истории русской мысли за эти годы. Разный политический выбор разметал прежних единомышленников, однако и Николай Плотников, уехавший в Германию, не погасил свой исследовательский запал по отношению к русской мысли, реализовал несколько интересных проектов — по дискурсу персональности, по истории ГАХН, в некоторых из которых мне довелось участвовать. Следует отметить и Татьяну Щедрину, приехавшую в Москву из Владивостока (помню ее выступление на Ломоносовских чтениях у нас на кафедре в районе 2000 года), которая вместе с Мариной Густавовной Шторх, дочерью Шпета, издала более 10 томов наследия ее великого отца. А сколько сделано филологом Анастасией Гачевой, унаследовавшей черты трудолюбия и философского эроса от своих родителей, Георгия Гачева и Светланы Семёновой! А Елена Тахо-Годи, не только поднявшая со дна целый айсберг лосевских черновиков, но и написавшая немало и помимо лосевских штудий. Такие примеры можно множить. И речь, кстати,


А. П. КОЗЫРЕВ
742 идет не только о русском срезе. Недавно ушедший Роберт Бёрд, наш ровесник, тоже был прекрасным знатоком архива Серебряного века. Все это, бесспорно, еще будет осмыслено, я надеюсь. Но позже и не нами.
Время пробуждало в нас стремление разрушить квиетив и найти новое философское дело. Возникали издательства, некоторые из которых живы и продуктивно работают до сих пор. Нас горячо не устраивала там общая атмосфера, в которой мы оказались. Журнал «Логос», который затеял Валера Анашвили курсе, кажется, на третьем, был ремейком одноименного международного ежегодника, выходившего в 1910-е годы в России и Германии. Журнал «Начала», который издавали Александр Казарян и Наталья Скоробогатько, возрождал традиции русской религиозной философии. Первый из породы православных интеллигентов, соработников внука Флоренского отца Андроника. Был благороден и тих, скуп на комментарии, но как-то внимательно и душевно расположен. Наталья Владимировна работала в МАИ, вообще журнал как-то аффилировался с МАИ, и после череды житейских неурядиц, весьма серьезных, стала православной писательницей, оставила философию и из Москвы уехала, чтобы поселиться при монастыре. Такой уход, встречавшийся и ранее в русской культуре, вспомним Константина Леонтьева или поэта Александра Добролюбова, был гораздо достойнее церковно-патриотической риторики бывших членов ЦК КПСС и секретарей обкомов. Каждый номер «Начал» был тематическим — посвященным Леонтьеву, Розанову, Флоренскому или Лосеву. Именно здесь еще в студенчестве вышла моя первая публикация «Константин Леонтьев и Владимир Соловьев: диалог в поисках русской звезды». В ее основе был мой доклад на Леонтьевской конференции в Калуге под эгидой — сейчас это может показаться странным — Калужского обкома КПСС. В те парадоксальные времена конференцию, посвященную «мракобесу», контрреволюционеру и православному консерватору, проводил областной партийный комитет и, в частности, организовал выезд участников в Оптину пустынь. Однако тогда мы не особенно задумывались о том, почему именно Калужский обком свозил нас в только начинавшую свое возрождение Оптину.
Фальшь очень хорошо мы чувствовали уже тогда. Надо сказать, что в кругу «Начал» практически не было фальши. Благодаря этому кругу мы познакомились и с А. В. Соболевым, и с его другом и всегдашним оппонентом С. М. Половинкиным. Помню, как Альберт Васильевич, любитель старой Москвы и знаток дворянской генеалогии, приходил к нам на кружок «Летописец» с диапроектором показывать дома, где жили философы и были редакции философских журналов, и рассказывал о старой Москве. Особенно колоритен был Виктор Сукач, знаток и ценитель Розанова. Окончивший философский факультет за десять лет (его все время отчисляли) и работавший в «Мысли» младшим редактором (кажется, именно он редактировал злосчастную сосланную в XX век книгу Лосева о Соловьеве), он звал в свою комнату на Петровском бульваре, на последнем этаже старого доходного дома, откуда виднелись купола старой Москвы, и разливал особым образом чай из чайника, куда вытряхивались пакетики, в чашки, поставленные


ПОКОЛЕНИЕ ОПТИМИСТОВ
прямо на дощатом полу. Бесценен для нас был и опыт общения с Николаем Все- 743 володовичем Котрелевым, который подошел ко мне в РГАЛИ, когда я сидел над рукописями Соловьева, и сам решил со мной познакомиться (ему нужны были папки, заказанные мною). В тот же день я пригласил его прочитать нам спецкурс по текстологии, а тогдашний декан А. В. Панин на мои слова, что мы хотим, чтобы нам читал «ученый с мировым именем», сразу же сказал: «Ну что же, давайте возьмем его на полставки». Его редкие семинары, надолго прерывавшиеся зарубежными поездками (его только начали выпускать за рубеж), иногда переносившиеся в арбатскую квартиру, в конце старого Арбата, тогда уже «офонаревшего», надол-
го запомнились нашей группе и, возможно, еще одному-двум курсам после нас. s
Издание русской философской классики в приложении к журналу «Вопросы философии» началось в 1989 году по постановлению Политбюро ЦК КПСС. К комментированию ряда томов были привлечены ученые, много лет занимавшиеся русской философией с любовью и всерьез С. С. Хоружий (Булгаков), Н. В. Котрелев, Е. В. Рашковский (Соловьев), Е. В. Барабанов (Розанов), А. В. Ахутин (Шестов), Л. В. Поляков (Бердяев), но были и люди нашего поколения — Модест Колеров и Николай Плотников составили и качественно прокомментировали том «Вехи/ Из глубины». С. С. Хоружий отметил одну сторону медали, впрочем реально существовашую, описав процесс присвоения наследия русской философии представителями специальных учреждений и партийных органов и дав этому вполне нелицеприятное название — «о мародерах». Процесс этот, в определенном смысле, продолжается и по сегодняшний день, когда под одним корешком иногда ратуют собрать и жертв, и их палачей, выдавая это за историческую справедливость, объективность и прочие псевдонаучные фетиши. Однако была и другая сторона, когда наши учителя, создавшие себе имя и немало потрудившиеся в философии, открывали для себя русскую философскую классику и прекрасно писали о ней. Тут и П. П. Гайденко, и Н. В. Мотрошилова, и В. П. Визгин, к этому ревностно относились старожилы, аксакалы и книжники — С. М. Половинкин, А. В. Соболев, В. Г. Сукач, которые уже к тому времени составляли свое, не вполне официальное сообщество любителей русской культуры, словом, нам было на кого ориентироваться, было с кого брать пример.
А тут еще со своим «Бесконечным тупиком», напечатанным на какой-то самиздатской технике в виде отдельных тетрадок, ворвался Дмитрий Галковский, смутивший многих своей иронией и в самые первые его годы ложкой дегтя испортивший всю бочку меда русского религиозного ренессанса. Помню, как тогда Игорь Чубаров, до этого предававшийся ортодоксальному зелотству, с придыханием произносил слово «провокативность». Галковский со своим opus magnum сыграл роль эдакого Канта-искусителя. Так в первом номере «Логоса» появился фрагмент «Бесконечного тупика», в котором Галковский в пух и прах разносил Владимира Соловьева — «так подрастал гаденыш». Это была хорошая вакцина от того, что Хоружий назовет словосочетанием «тошнотворный сюсюк». Тогда мы еще не знали, что гораздо более изощренно Соловьева ругал Розанов, которому


А. П. КОЗЫРЕВ
744 Галковский тужился подражать. Однако в отличие от Розанова, дарившего Московскому университету свои издания с трогательными надписями, Галковский опубликовал пасквиль в «Независимой газете», в котором поиздевался над своими учителями с факультета, а потом стал издавать журнал «Разбитый компас». Также в отличие от Розанова, который перед смертью ездил из Сергиева в Москву, чтобы поцеловать ручку своему учителю профессору Герье, Галковский никому рук целовать не приедет. В этом тоже можно увидеть что-то поколенческое. Но факт: именно после «Логоса» все стали печатать Галковского — «Логос» стал едва ли не первым изданием, рискнувшим его опубликовать. Его примеру последовали «Новый мир», «Континент», Вадим Кожинов внезапно полюбил Галковского, обнаружив у того монархические идеи. Игорь Виноградов увидел что-то созвучное чаяниям интеллигенции новомирского круга и т. д. Другой ложкой дегтя стало репринтное переиздание «Путей русского богословия» Флоровского. Так и не задалось: одни пошли кто в западники, кто в леваки, кто прочь из философии, другие в церковь, в «византизм», в «политический исихазм» и проч. Самое интересное в судьбе поколения это не то, что объединяет, но те точки разрывов и бифуркаций, где происходит размежевание. В этой логике и должна быть написана история поколений. Проблематика журнала «Начала» лежала примерно на линии книгоиздательства «Путь». Вектор развития «Логоса» — более западнический, связанный с наследием дореволюционного неокантианства, «Логоса» Степуна, Яковенко, Гессена. «Логос» начала XX века также в известном смысле противостоял книгоиздательству «Путь» и журналу «Вопросы философии и психологии». Когда возник «Логос», тираж «Вопросов философии» составлял около 80 тысяч экземпляров, это был сверхпопулярный журнал среди не только философов, но и гуманитариев самого широкого спектра, и даже массового читателя. Достичь этого удалось во многом благодаря архивным публикациям статей, а иногда даже и целых книг Соловьева, Бердяева, Лосского. «Логосу» предстояло конкурировать с этим маститым, раскрученным журналом, собравшим светил тогдашней академической философии. Фролов, Стёпин, Лекторский — авторитетные ученые, занявшие прочные позиции в философии. Естественно, амбициозных молодых людей, заявивших, что будут издавать свой журнал, никто не принял всерьез. Ожидали, что получится в лучшем случае студенческий альманах, один-два номера. Однако «Логос» пережил и второй, и третий номер и в существенно измененном виде (он уже не ограничивает себя только феноменологическими штудиями) существует по сей день. Мы с Чубаровым забирали тираж первого номера из типографии в Саранске, где в тот момент уже печатался второй номер. На обложке должен был оказаться Гераклит, однако качество печати выдавало не то облако, не то серую мешковину. Я хорошо запомнил количество пачек с журналами, которые нам предстояло перевезти — 66 упаковок по 20 экземпляров в каждой. Еще продолжали функционировать какие-то советские логистические механизмы: мы привезли весь тираж в товарное отделение железнодорожной станции в надежде отправить журнал почтовым грузом. На станции назвали какую-то астрономическую цифру,


ПОКОЛЕНИЕ ОПТИМИСТОВ
сопоставимую, наверное, с расходами на печать всего тиража. Нам пришло в го- 745 лову убедить ответственных лиц, что небольшие пачки журнала никак не тянут на отдельное багажное место. Нам неожиданно пошли навстречу, посчитав все пачки как два (!) багажных места и оценив перевозку в какую-то совершенно смехотворную сумму. До Казанского вокзала Москвы тираж добирался примерно неделю. Публикация перевода соловьевской «Софии» началась со второго номера журнала, тираж которого мы забирали в том же пыльном Саранске. Я работал над этим переводом четвертый и пятый курсы, мало еще что умея, сидел в РГАЛИ, переводя прямо с рукописи. Сразу после его выхода пошли разные забавные звон- | ки. Кроме философов, с интересом отнесшихся к моей работе, звонили «гностики». Один человек говорил, что его жена принимает откровения от Матери Мира, очень похожие на текст Соловьева, предлагал нам публикацию 300 страниц этих откровений. В «Логос» потянулись какие-то необычайные люди. Некий господин прислал трактат под названием «Каталепсия», сообщив попутно, что живет на Урале и может изготовить любой памятник из мрамора. Наверное, так происходит с любым новым изданием — особого сорта люди находят в нем поле приложения своих экстраординарных метафизических способностей. Редакции «Логоса» была выделена тесная комнатка на философском факультете. Крошечное помещение в 5 или 6 квадратных метров на 10-м этаже, где проходил «секретный» лифт — его шахта отнимала часть пространства. Туда мы могли сгрузить часть тиража, там стоял стол и был даже телефон, по которому можно было позвонить в редакцию. Этот номер мы указали на своих визитных карточках рядом с логотипом «Логоса» — с буквой «Л» в виде не то клоуна, не то ангела. Иногда, еще студентом, сидел в этой комнате и я. Было очень необычно иметь ключ от собственной секретной комнаты на факультете, куда можно прийти и уединиться, иногда собраться членам редакции. Там я готовился к семинарам, отвечал на звонки каких-то людей, интересовавшихся журналом и предлагавших свои статьи к публикации. Впрочем, чаще звонили на домашний телефон, тоже указанный в визитках.
Особой темой нашего старшего студенчества были выездные школы, в пансионате МГУ в Звенигороде, потом еще в каких-то других пансионатах. В бюджете университета под это были выделены огромные деньги. Помню, что на школу предусматривалось 10 тысяч рублей, что даже при инфляции представляло собой огромную сумму. Я был заместителем председателя студсовета факультета и сумел организовать как минимум три таких школы. На пятом курсе мы провели подмосковную выездную школу в Пестове, на Можайском море, которую посвятили феноменологии. Фактически это была школа журнала «Логос». Все было организовано очень здорово: около 30 человек на пять дней заполняли пансионат, а между местом проведения школы и Москвой каждый день ездил автобус, привозивший докладчиков за 100 км от города читать лекции. Это была не столько конференция, сколько серия мастер-классов именитых столичных лекторов. Помню, как на одной из таких школ мы сидели вечером за бутылкой рислинга с Георгием Степановичем Кнабе, который читал курс лекций на факультете, и Борис


А. П. КОЗЫРЕВ
746 Межуев ставил нам кассету с записями рок-группы «Крематорий». Кнабе, знаток Древнего Рима и автор книги о Таците, слушал с неослабевающим вниманием (кажется, магнитофон «Весна» был не совсем исправен и проигрывал музыку несколько быстрее, чем было нужно), а в конце глубокомысленно произнес «Это очень значительно и чужевато!» Я писал тогда стихи, впечатленный Бродским, и давал их на суд того же Кнабе. У меня до сих пор хранится машинопись моих стихов с его пометками, иногда весьма одобрительными.
Ректор РГГУ Юрий Николаевич Афанасьев пригласил нас (круг «Логоса») к себе в кабинет и предложил устроится на работу в РГГУ. Встреча проходила в его маленьком кабинете в Историко-архивном институте на Никольской — комплекса зданий на Миуссах у РГГУ еще не было. Член межрегиональной депутатской группы, либерал, один из авторов реформ, одетый в рубашку с короткими рукавами, сказал: «Нам нужно создать феноменологическую лабораторию». Это было похоже на партийное задание: «Надо провести в жизнь решение июльского пленума ЦК». По каким-то причинам мы не поддались соблазну принять это приглашение, и за создание философского факультета взялся Владимир Калиниченко, симпатичный человек, с теплотой вспоминавший о Мерабе Мамардашвили и устроивший семинар по чтению Гуссерля, на который я несколько раз приходил. Запомнилась его мягкость и в то же время сетования на то, что создавать факультет можно только с руками «по локоть в крови». Видимо, первое все-таки пересилило. Обещанной ректором квартиры он так и не получил, жил в общежитии. Потом его отправили в Вятку, откуда он был родом. Он был заядлый охотник, а в Москве охотиться было негде. В Вятке он заведовал филиалом РГГУ. Там были какие-то темные истории. Он рано умер. Половинкин говорил: «Мой крестник Володя Калиниченко».
Контактировать с людьми было несложно. Это сейчас они выглядят уставшими, погребенными под ворохом приглашений и обязательств, а тогда сохранялся некий вакуум, многие ждали, когда их позовут, и были готовы печататься бесплатно. Советская институциональная философия была жестко идеологической, и ротация статей в «Вопросах философии», «Вестнике МГУ» требовала соответствия строгим формальным и неформальным критериям. Это не значит, что там не могли напечатать какую-то статью по истории философии, но автор должен был быть как минимум доцентом очень солидного вуза. Считалось, что, если печатают, тебе оказывают немыслимое благодеяние с почти непременным блатом. Естественно, в «Логосе», да и не только в нем, у нас как у поколения, почти не знавшего идеологического прессинга, было очень отрицательное отношение ко всему этому. Мы решили, что критерий будет один — внятность и научная состоятельность, какой мы ее тогда видели, соответствие определенным критериям научности. Я лично никогда глубоко не занимался феноменологией, и феноменологический крен «Логоса» мне не был близок. Возможно, поэтому я и пробыл в редколлегии «Логоса» не очень долго, кажется, во втором, третьем и четвертом номерах. Впоследствии я сотрудничал с журналом в тех или иных формах, переводил, писал


747
рецензии. Когда мы звонили авторам и предлагали напечататься в новом журнале с собственной философской программой, ориентацией на определенную школу мысли, они откликались с готовностью и крайне благожелательно. Я помню только один случай отказа, когда мы пришли к выдающемуся логику Владимиру Александровичу Смирнову, завсектором логики в Институте философии. Он с некоторым недоверием к нам отнесся и сказал: «“Логос” — это какой-то, знаете, мистический, ненаучный журнал». Для авторитетного логика он и впрямь, наверное, был слишком мистичен. В философии существуют разные парадигмы верификации научного знания, и отвечают им лишь некоторые ее части и разделы. Мы и тогда, и сейчас общаемся с Виктором Игоревичем Молчановым, который плодотворно и успешно работает в РГГУ, переехав в Москву из Ростова-на-Дону. Он иногда приходит в Дом Лосева на наши семинары по русской философии, и опубликовал ряд блестящих статей по русской философии, например о «теоретической философии» Вл. Соловьева, которую он оценивает с позиций человека, внутренне прожившего феноменологию.
Важной вехой в нашей судьбе был август 1991 года. Как ни усугублялась перестройка, «лебединое озеро» и стальные дикторские сводки о «путче» били ледяным обухом по голове. В это не хотелось верить, с этим не хотелось смиряться. Как ни трудны были последующие годы, как ни трагичен был распад СССР (этим событием он еще не был до конца предопределен), возвращаясь к тем дням, я бы не поменял сейчас свою позицию. Для меня это время еще было ознаменовано и очень личными событиями. В праздник Преображения мы с моей подругой, а в будущем женой, пошли к Белому дому (через кофейню на Герцена, разумеется). А оттуда поехали в Переделкино на кладбище к Пастернаку. После путча кафедре вернули ее историческое название — «кафедра истории русской философии» (по моему предложению, кстати, — представители студенчества входили тогда в ученый совет факультета!). В этом не было никакого национализма и шовинизма, ведь никто из нас не стесняется произносить сочетания «немецкая философия» и «английская философия», равно как никто и не утверждает, что разговаривает на «российском» языке. Напротив, это казалось освобождением от догм и иллюзий, на смену которым потом непременно придут другие догмы и иллюзии. Свято место пусто не бывает. Падение СССР и падение Берлинской стены тоже были важной вехой нашего поколения. Своего рода путевкой во взрослую жизнь. И впервые оказавшись на Западе, награжденный студсоветом поездкой в Берлин на недельную школу, сразу же по окончании университета и прямо перед свадьбой, я уже спокойно ехал на автобусе из Восточного Берлина мимо Рейхстага и Бранденбургских ворот к Зигезолле, а там и к Зоологическому саду в Западном городе, и вовсе не ощущал ирреальности происходящего. Перед нами открывался мир, открывались двери европейских соборов и музеев, с хранимым там Брейгелем и Босхом, фресками Равенны и алтарями Яна ван Эйка. Всё, казалось, идет как надо и куда надо, и будет хорошо. Мы всё-таки поколение оптимистов, несмотря ни на что.
ПОКОЛЕНИЕ ОПТИМИСТОВ


Валериан Валерианович АНАШВИЛИ —
главный редактор журнала «Логос», главный редактор Издательского дома «Дело» РАНХиГС и издательства Института Гайдара
Игорь Михайлович ЧУБАРОВ —
доктор философских наук, директор Института социальногуманитарных наук и проректор по научной работе Тюменского государственного университета. Член редколлегии журнала «Логос»
Настоящее прошедшее
Посвящается декану философского факультета МГУ Владимиру Васильевичу Миронову
В статье предпринят анализ профессионального становления поколения философов, пришедших на философский факультет МГУ в последние годы существования СССР, а заканчивавших его уже в «новой» ельцинской России начала 90-х гг. В частности, тематизирована ситуация общего культурного отставания, в которой поневоле оказалось несколько поколений советских и постсоветских людей в контексте мировой культуры. На ряде примеров обоснован тезис асинхронности их знакомства с разного уровня явлениями западной культуры и, в результате, выпадения из общей логики их становления. В статье также представлена история создания и стратегия развития философского журнала «Логос» как проекта преодоления упомянутого отставания. В заключение авторами предпринята попытка эскпликации онтологических, эпистемологических и этико-эстетических оснований своего поколенческого бэкграунда.


749
Ключевые слова: становление философов 90-х гг.» культурное отставание, массовая культура, феноменология, стратегия журнала «Логос», философские основания поколенческого бэкграунда.
Мы всячески затягивали с ответом на простой, на первый взгляд, вопрос о профессиональном становлении нашего поколения философов, пришедших на философский факультет МГУ в последние годы существования СССР, а заканчивавших его уже в «новой» ельцинской России. Главная тому причина — наше отношение к прошлому конца 80-х — начала 90-х гг. как к несостоявшемуся или даже непризнание его как осмысленного и завершенного этапа истории. Слишком спешное сворачивание советского проекта, демонстративный отказ новой власти от социальных обязательств предыдущего российского руководства перед гражданами и, главное, стремительная приватизация группой предприимчивых комсомольцев и партработников общественного достояния, грубые попытки списать разразившийся социально-экономический и культурный кризис на советскую систему и левую идеологию в целом — все это не могло не вызвать у носителей даже минимального критического сознания принципиального отторжения этого времени, а то и равнодушия к происходящему. Мы не были ни аполитичными, ни политически ангажированными, по крайней мере, не в том понимании политики, которое идет от практик номинальных властей, говорящих на языке центральных СМИ. Мы не заслушивались речами Сахарова на съездах народных депутатов, не вчитывались в тексты Солженицына, презрительно усмехались над ставропольским выговором Горбачева и карьерными кульбитами Ельцина. Для понимания бездны, отделявшей нас от героев перестройки и мучеников путча, достаточно вспомнить, что в первый день штурма Белого дома мы с одногруппниками собирались на ретроспективу Пазолини и были расстроены лишь тем, что нас остановил милицейский патруль, выставивший оцепление как раз перед зданием Киноцентра на Красной Пресне.
При этом мы не были ни деклассированными ирониками, ни антисоветчиками, ни диссидентами. Возможно, мы были излишне наивны. Мы просто хотели заниматься философией и стать философами.
И поэтому сегодня мы относимся к этому времени не как к воспоминанию о прошлом, а как к этапу все еще не завершенного проекта, части актуального социального опыта своего поколения, которое сделало возможным становление философами целой плеяды наших однолеток, однокурсников и одногруппников. Достаточно назвать оставшихся несмотря ни на что в профессии — академии, университете и широких сетях публичной философии — Юлию Синеокую, Алексея Козырева, Елену Брызгалину, Бориса Межуева, Андрея Лаврова и других, которые, разумеется, могут совершенно иначе оценивать описываемое время и представлять свой философский бэкграунд.
Мы не хотим сказать, что занятия философией в университете автоматически означали и обеспечивали автономность и непартийность нашей
Настоящее прошедшее


В. В. АНАШВИЛИ, И. М. ЧУБАРОВ
750 мировоззренческой позиции, скорее философия задавала собственные представления о «большой» (в смысле Ницше) политике и опосредовала ее связь со сферой знания. Но, прежде всего, для нас принципиально иначе, чем для представителей ряда других наук, выглядела роль культуры, в том числе и массовой. Другими словами, мы шли в своем становлении как философы не только и не столько от «решений партии и правительства», сколько согласно логике культуры, в рамках которой определяющими событиями были отнюдь не смена вождей и политических элит, а появление новых трендов и стилей, отдельных ярких имен и произведений искусства. И новый альбом Тома Уэйтса, песня «Аквариума» или группы «Кино», фильм Ларса фон Триера или Михаэля Ханеке, роман Эльфриды Елинек или тексты Саши Соколова и Владимира Сорокина значили для нас много больше, чем смена правительств и даже партийной идеологии.
Более того, было бы односторонне и глубоко неверно говорить о становлении стиля мышления и мировоззрения нашего поколения философов только внутри университетских стен, башни из слоновой кости, с которой иногда ассоциирует себя академия, как, впрочем, и в поле только высокой культуры. Ведь одновременно с чтением «Картезианских медитаций» Эдмунда Гуссерля мы смотрели «Греческую смоковницу» и фильмы с Жаном-Клодом Ван Даммом, слушали Sex Pistols, Агату Кристи и Нирвану, зачитывались Батаем и Андреем Платоновым. Сексуальное образование никто не отменял, как и обретение практических знаний о насилии и законе, выработку отношения к маргинальным, исключаемым слоям населения и власти, о чем в университетских методичках не рассказывают. Но дело даже не в этом.
Мы хотели бы обратить внимание на ситуацию общего культурного отставания, в которой поневоле оказалось наше поколение и поколения других советских и постсоветских людей в контексте мировой массовой культуры, обсуждаемых в ней тем и демонстрируемых практик. «Калигула» Тинто Брасса, первый том «Истории сексуальности» Мишеля Фуко и «Mille plateaux» Делёза и Гваттари появились почти в одно и то же время. Мы говорим не о наличии опосредованных связей этих произведений или непосредственном взаимовлиянии, а о несимультанности, асинхронности знакомства с этими явлениями западной культуры представителями российской культурной элиты, к которой мы принадлежали.
Понятно, что произведения философов-постструктуралистов лучше сравнивать с образцами авторского кинематографа вроде «Соло» Пазолини или «Детектива» Годара. Но историческим фактом является то, что Пьер Паоло и Жан-Люк пришли к нам в те же 90-е, а не 60-е гг. Отсутствие рыночной инфраструктуры, идеологические запреты и «железный занавес» не позволили нам воспринимать эти безусловно разнокачественные и разноуровневые произведения в одном времени, а значит и понимать их в контексте единого процесса мирового культурного становления, не говоря уже о том, чтобы в нем полноценно участвовать.
Для прояснения этих обстоятельств приведем только один пример. Франшизы «Агент 007» и «Фантомас» выходили примерно в одно время, но мало кто помнит,


Настоящее прошедшее
что последние фильмы были пародией на первые, несмотря на более низкое каче- 751 ство и другое место даже в массовом кинематографе. Осознание этой внутренней сложности, эшелонированное™ и самоироничности западной киноиндустрии, ее сущностной связи с образцами высокой культуры и философией приходит к нам только сегодня. А в начале 70-х мы смотрели Аниськина — деревенского детектива, что в целом не плохо. Интересно было бы посмотреть на философию Мераба Мамардашвили как на пародию пародии бондианы студии «Грузия-фильм» образца 1974 г. — времени написания им «Символа и сознания» совместно с А. Пятигорским, а не как на феноменологические штудии советского разлива. Тогда, возможно, мы смогли бы понять, почему В. А. Подорога не написал своей «Истории советской сексуальности» или «Социализма и паранойи», а ограничился яркими, но короткими предисловиями к «Феноменологии тела» и «Мимесису».
Кстати, о феноменологии. В конце 80-х и начале 90-х мы начали наше вторжение в современную западную философию с феноменологии Гуссерля и его школы. Один из нас по рекомендации искрометного и незабываемого Геннадия Георгиевича Майорова, а затем под руководством непревзойденного Михаила Анатольевича Гарнцева уже с третьего курса занялся изучением наследия Франца Брентано (что в середине 90-х вылилось в публикацию книжки его переводов «Психология с эмпирической точки зрения»). Выбор феноменологической философии был для нас оптимален, но не потому, что не было альтернатив. Во-первых, изучение феноменологии обеспечивало переход от увлечения русской философией, которой мы занимались на младших курсах, к более широкому мировому контексту. Ведь «русской» философии не существует, но есть мировая философия и философия в России. Но на первых порах, благодаря русскому ученику Гуссерля Густаву Шпету, разобраться в собственных текстах которого было нетривиальной задачей, мы смогли пройти начальный класс феноменологии, освоить ее язык, основные концепты и процедуры. Работа другого из нас в архивах Шпета и его учеников позволила открыть массу неизданных при их жизни произведений. Образ этого философа, его биография нам очень импонировали. Во-первых, он был «западником», но с глубокими познаниями в русской культуре. Он занимался самой актуальной философией и социально-гуманитарными науками для своего времени. И наконец, он был живым человеком — отцом большого семейства, и несколько его детей и внуков (прежде всего, к сожалению, ныне покойная Марина Густавовна Шторх) — очень симпатичных и ярких людей нашего времени — охотно поддерживали наши публикационные усилия и научные исследования его наследия. Ну и разумеется, его трагическая судьба расстрелянного советскими властями философа стала для нас печальной стигмой и предупреждением о реальном положении интеллектуала в нашем обществе, единстве судьбы философов в России.
Сама феноменологическая школа предоставляла достаточно много вариаций для продолжения карьеры в профессии, в том числе и на материале архивов других русских философов, начинавших более ста лет назад в международном


В. В. АНАШВИЛИ, И. М. ЧУБАРОВ
752 философском журнале «Логос». Нам, новым логосовцам образца 1991 года, эта традиция была наиболее близка. Дореволюционный философский журнал также делали молодые, поучившиеся в Германии неокантианцы, интересовавшиеся всем новым, впервые опубликовавшие на русском языке «Философию как строгую науку» Гуссерля, искавшие себя и также пытавшиеся преодолеть туземную мудрость. Что-то важное для современной философии пытались сделать своим журналом и мы.
Помимо «Логоса», мы выпускали в издательствах «Гнозис», «Русское феноменологическое общество», «Дом интеллектуальной книги», «Территория будущего» собрания сочинений Гуссерля, Дильтея, работы Хайдеггера, Витгенштейна и десятков других философов, известных и не очень, тех, чьи работы нам казались необходимыми. Иногда мы оказывались первопроходцами, мы рисковали, но нам везло. Прежде всего потому, что нас очень многие поддержали — сразу, безоговорочно. Это было самое ценное и дорогое. Хочется вспомнить здесь людей, которые охотно сотрудничали с нами и оказывали всевозможное содействие и дружеское участие все эти годы. Это наш безвременно ушедший декан Владимир Васильевич Миронов, феноменолог Виктор Игоревич Молчанов, наиболее интересный философ так называемого постмодерна в России Валерий Александрович Подорога, разносторонний и невероятный Владимир Валентинович Калиниченко. Мы с благодарностью вспоминаем содержательную поддержку Н. В. Мотрошиловой, Ю. А. Кимелева, А. Ф. Зотова, В. Г. Кузнецова. Без лекций и текстов А. Ф. Грязнова, Г. Г. Майорова, семинаров М. А. Гарнцева и других нам сложно представить становление нашего проекта.
Были, конечно, и другие философы, не менее значимые для нашего поколения. Мы успели даже столкнуться с такими фигурами советской непартийной философской сцены, как Александр Михайлов, Генрих Батищев, Мераб Мамардашвили, Александр Пятигорский, Владимир Бибихин и др.
Но мы шли своим путем. От феноменологии, как и позднее от повального увлечения «французами», мы все время переходили к чему-то новому и актуальному. И это еще одна важная особенность нашего поколения философов — не застывать на достигнутом, не «залипать», пусть даже в достойном материале архива отдельного философа, школы или направления. Развитие нашего журнала было предопределено упомянутой выше гетерогенностью — совмещением очень разных людей, стихий и направлений, тесной связью с современной культурой и искусством. Ведь мы публиковали не только Гуссерля, Лакана или Гадамера, но и обэриутов, Виктора Ерофеева и Дмитрия Галковского. На страницах журнала появлялись и ставшие сегодня известными и даже знаменитыми филологи-литературоведы, историки, антропологи и т. д.
Знакомство с текстами других современных философов позволило нам самим постепенно начать печататься в собственном журнале, поначалу еще пользуясь чужими словами. Это были первые переводы и первые скромные тексты, какие-то предисловия, комментарии и критические обзоры литературы. Но это уже


753
становилось частью нашей собственной биографии, как мы ее видели и выстраивали в то время. «Логос» стал именно тем инструментом, который позволил нашему поколению быстро соотнестись с тем, что делали наши предшественники — старшие коллеги, профессиональные российские и зарубежные философы.
Западная философия интересовала нас с профессиональной точки зрения и, в не меньшей степени, экзистенциальной. Нам хотелось совместить в своей издательской и исследовательской деятельности идеи, традиции, школы, инновации и сегодняшний день. Это не могло свестись лишь к модной в те годы «французской» постструктуралистской философии — в основе всегда оставалась более консервативная «немецкая» часть, замешанная на феноменологии. То есть это был микс чего-то совсем нового и неизведанного, мимолетной философской моды и глубоко фундированного философского знания, что одновременно отличало нас по языку и по способу мыслить от более традиционно ориентированных преподавателей и студентов факультета, а также от внеуниверситетской читающей публики. Мы развивались параллельно с ними, но быстрее и сразу в нескольких направлениях. Эта стратегия позволила нам ускориться и довольно стремительно обогнать интенсивное время 90-х гг., потому остающееся для нас до сих пор настоящим. Но, к счастью, не будущим! Ибо уточнением редакторской стратегии где-то с середины 2000-х гг. стало смелое привлечение еще не этаблированной философской молодежи и группы исследователей из любой академической институции, способных взять на себя ответственность за целый тематический блок статей в журнале, а то и за целый номер. При этом отбор материалов, имен и форматов был за группой авторов под руководством ассоциированного выпускающего редактора, а важнейшим критерием было соответствие уровню современной мировой философии, за который продолжают отвечать редколлегия, научный секретарь, привлекаемые внешние эксперты и анонимные рецензенты.
В контексте этой новой для постсоветской России формы независимой издательско-исследовательской философской деятельности журнал «Логос» стал прорывом и оказал значительное влияние на следующие поколения российских философов. «Логос» продолжает влиять на интеллектуальное сообщество в той мере, в какой предложил отчасти альтернативный академии способ признания и легитимации для талантливой молодежи, ярких авторов и въедливых редакторов этого журнала, продолжающих и сегодня заниматься философией профессионально. Возможность публиковаться, моментально получая обратную связь от своих коллег и заинтересованных читателей, — главная составляющая этого способа. Когда ты можешь не просто печататься, но и получать часто нелицеприятную критику от людей, признание которых тебя интересует, — это и есть лучшая легитимация, которую может предоставить философское сообщество начинающим и маститым авторам.
Очень много дилетантов печатались в 1990-е и 2000-е гг. во множестве непрофессиональных журналов, которых, правда, хватало на 1-2 номера, потом они закрывались. Развития соответствующие редакторские стратегии не имели. «Логос»,
Настоящее прошедшее


В. В. АНАШВИЛИ, И. М. ЧУБАРОВ
754 наряду с немногими интеллектуальными и научными журналами 90-х гг. (НЛО, «Топос»), не просто выжил, но и развился, до сих пор задавая культурную моду и высочайшую академическую планку. Поэтому номера журнала «Логос», которые выходили еще в 90-е и нулевые годы, обладают сегодня не только архивномемуарной, но и актуальной научной ценностью, привлекая новых читателей, протагонистов и критиков. «Логос» вообще не сводится к влиянию на философию современности. Это еще и феномен настоящего времени, продолжающийся философский проект, экзистенциально важный для его постоянных авторов и редакторов.
Возвращаясь к проблеме нашего становления, кратко проанализируем бэкграунд нашего поколения в содержательно-философском плане. Здесь можно выделить три основания:
a) Онтологическое основание
Наше основание — это отказ от любых онтологических оснований. И, прежде всего, неприятие идеи единой, имеющей причиной самой себя субстанции (causa suï) или всесовершенного существа, которое создало мир, а также самого этого целого и единого мира как вместилища всех существ и явлений, веществ и процессов, сетей и акторов, в рамках которого якобы только и можно познавать и осмыслять нашу жизнь, бытие и смерть. Соответствующее (без)мировоззрение замешано на идее абсурдности мира, «в» котором мы предположительно живем и как-то действуем. Как минимум, речь шла о проблематичности этого «в» — мире, и в конечном счете отказе от претензии на его тотальную познаваемость. Вернее, нами отвергалась познаваемость мира или бытия в каком-то тотализующем образе или системе понятий, будь то система религиозных догм, физических или диалектических законов, логических формул и понятий. То есть сказанное, разумеется, не означало принципиального отказа от познания мира и его вещей-объектов, вещей-процессов и отношений, абсолютной фальсификации уже оправдавших себя научных теорий и адаптации технологических инноваций, а скорее предполагало их, отвечая из философской метапозиции на вопрос, что означает это познание, его объекты и продукты для людей и не-человеков, живого и неживого, но прежде всего для нас самих, способных это читать, соглашаясь или не соглашаясь.
b) Гносеология
«Познание себя» — занятие изначально безнадежное. Ибо в итоге сводится к выдаванию себя за другого. Но существует более рискованный и долгий путь — обоснование непознаваемости как неисчерпаемости, неидентифицируемости этого себя через ему другое. Он исходит из тезиса о невозможности познать свою уникальность, обосновать через внешнее основание или причину, свести к понятию или примеру. Ибо «ты сам», пресловутое «я» — это по определению несводимость, единственность и сингулярность — что-то для научного познания нестерпимое и потому абсурдное. Абсурдность в этом смысле — это эффект естественно-научного, новоевропейского проекта познания. Тотальная познаваемость мира — это ловушка для социально-гуманитарных наук и философии.


755
Победа естественно-научного познания в глобальной войне за господство в политике, образовании, культуре и даже повседневной неинституциональной практике обусловлена только самим этим обещанием — ручаться за познание целого, обосновывая по ходу дела тезис о цельности познания, его единстве, едином основании и в конечном счете квазирелигиозной причине как принципе, материи или абсолютном существе (это уже не важно). Наше философское мировоззрение, черпавшее свои установки из долгого XX века (феноменология, экзистенциализм, (пост)структурализм), исходило в этом плане из абсурда, из перевернутой Тертуллиановой формулы — «Познаю, ибо абсурдно».
с) Эстетика и этика
Познание, связанное и оправданное захватом и властью над вещами, должно быть смещено и противопоставлено более таинственным, если хотите «магическим», практикам об(ра)щения с миром. Это общение можно сравнить с искусством и религией, однако с тем различием, что действительности своей вещи в нем не теряют, оставаясь в этой экзистенциальной игре самими собой, а не только изображениями, субститутами или отношениями. Отличие здесь обусловлено способом коммуникации с так понятыми или созданными вещами — оно перестает быть чисто контемплативным, но и к чистому использованию не сводится. В сравнении с религиозными артефактами вещи не просто замещают собой несуществующие объекты, символизируя сакральные смыслы, а близки нам онтологически в своей независимости и удаленности. Это как бы ауратичность наоборот — чем независимее и удаленнее вещи от нас, тем они нам ближе. Они открываются нам в своей вненаходимости, а не использовании. Наиболее близки к так понятой вещи — артефакты русского левого авангарда — конструктивизма и производственного искусства 1920-х гг., — одновременно полезные и прекрасные, в которых изобразительная, конструктивная и экспрессивная формы произведения-вещи представляли собой одно и то же. Здесь вещи хоть и используются, но, так сказать, с уважением, взаимопроникновением и сохранением в исторической памяти и их пост-бытии как независимых объектов.
Настоящее прошедшее


Олег Вячеславович НИКИФОРОВ — кандидат философских наук, главный редактор издательства «Логос», координатор проектов letterra.org
Che vuoi?
(Выбор философского (МГУ) и попытка «Логоса» 1990-х)
Und damals weilte er in der Stadt, welche genannt wird: die bunte Kuh.
(Also sprach Zarathustra (L): Von den drei Verwandlungen)
Текст тематизирует «субкультурно-философскую» ситуацию 1990-х годов в «постсоветской» России, выделяя контекст «актуальности» и «фрагментной разорванности» того периода, когда личный «выбор философского» сопрягался с неотложностью практических действий по формированию микро-сообществ (одним из наиболее длительных и заметных тогда являлся философский журнал «Логос» (Москва, 1991...)), прорабатывавших массив как отечественного, так и мирового «философское наследия» в плане их открытия для само-актуализирующего мысле-действия со-участвовавших в том философском поколении «смутных» 1990-х гг.
Ключевые слова: выбор философского, МГУ 1987-го, философский журнал «Логос», «Логос» 1990-х, философское поколение, разрыв, микрособытие, сообщество, ИФ РАН, Авто-био-графия.
I. Поколенческий план
00а) Регистр «поколений»
Попытка прописать какие-то «локальные» истории групп людей (например, в случае, к которому мы здесь обращаемся, — московского «философсколитературного журнала “Логос”» 1990-х), некогда моментно собранных общими


757
интересами, их «типизируя» в историю не(в)ставшего поколения, — не может не показаться де-генеративно не-уместным занятием. Ведь momentum того поколения — момент эмансипативной открытости (начала) 1990-х — он был тем и так, чем и как он был тогда, в пост-советских московских 1990-х, и остается запечатанным тем ушедшим периодом времени, запечатленным в его свершенности, не приемлющим привходящих дополнений и перетолкований?
За ним, за тем рядом моментов открытости к новой сборке, специфицировавших то «наше» условное «поколение X» (или «поколение Y»), представители которого оказывались озадаченными такими факторами «вторжения реального», как «распад СССР», «война в Заливе» и «конец Истории», последовали моменты актуализации поколениий («generational cutoff points») пост-постисторических «миллениалов» (9/11) и twitter-революционного «поколениях» {«Gen X» — условно, предосетевленного поколения), до сих пор собирающегося в своей текучей идентичности, пребывающего в поле неопределенности относительно собственного потенциала и целеполаганий. Место одних несбывшихся поколений, запускаемых в Историю дежурными мегасобытиями, занимают другие, чтобы передать эту никогда не свершающуюся вполне эстафету следующим и последующим (но, зачастую и как правило, не переставая сами бежать по межисторической дистанции — рядом, лишь постепенно отставая от очередных новичков на сцене Истории, но временами, видимо и вполне «в духе постмодерна», и опережая их)...
«Социологические изыскания», но также «исторические обобщения» и «теоретические спекуляции», конечно, легко находят себе место применительно и к этому «межпоколенческому» материалу... Особенно — если демонстрируемое ими типическое оказывается поддерживаемым и конкретизируемым сингулярными рассказами о тогдашних hic et пипс, расставляющими субъективно (?), персонажно (?) значимые в своей «типичности» мгновения тех моментов «суб- и транс-поколенческих» со-обществ, без учета которых по-прежнему рыхлое в своей недосформированности целое (микро- или макро-культурное) вовсе ускользает и распадается?
— Ведь «история поколения» («потерянного» ли, «победителей» ли или так и/еще «не(в)ставшего») — это всегда конфигурация конкретно удавшихся или неслучившихся выборов, решений и свершений, которыми выделяются локальные микро-сообщества (лишь ситуативно-длительные — покуда держится сцепка содействия их двух-трех-четырех со-участников), сплавляющиеся или расточающиеся (в) звенья межпоколенческой цепочки, концов которой не дано и не найти?
00b) «Дикое поле» поколениях
Перестроечная вторая половина 1980-х был отмечена явственным смягчением императивности идеологического, ранее — на протяжении всего короткого («советского») XX века, датируемого периодом с 1917-го по 1991-й — жестко прочерчивавшего и отстаивавшего границы должного и непреступаемого. Остаточные 1990-е — словами А. Бадью: «охвостье века» — столкнули все выжившие пост-советские поколения (и былых «победителей», и «оттепели»
Сне vuoi?


О. В. НИКИФОРОВ
758 (шестидесятников), и последовавшей брежневской «нормализации» (семидесятнков), и, собственно, местное «поколение X» (идентифицировавшее своих по паролю «Ждем перемен» и (менее востребованному) отзыву «Завтра действовать будем мы» (1986)) с реалиями открытого мира, «дикого поля» либеральных/ «русских» экспериментов, позволенным в котором было практически всё, что оказывалось исполнимым (а сокрушенное «anything goes what goes» Фейерабенда вольно переводилось местными политтехнологами (в действие) как «всё подходит, что проходит»).
Будучи предоставленными новым реалиям такого рода («Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить!» (1990) или, в очередной раз, «Обогащайтесь!») — что могло стать собственным выбором «поколения философов 1990-х в России»? — Прежде всего: остаться в профессии. И, главное (и сингулярно различающееся для каждого решившегося «остаться»), далее работать над пониманием того, что это значит: присваивать русскому языку философское измерение в пост-советских условиях «дикого поля».
Рефлексия на «пост-советское русское» состояние языка и культурсоциальности тогда, на стыке поточно (слишком публицистично и политтехнологично) обновлявшихся времен, остро нуждалась в опоре на активное воспоминание того, что составляло «собственно русское» («русскую мысль» пред-революционного периода и этапа ее отстраненности в эмиграцию), «собственно советское» (как опыта созидания «(дивного) нового мира» с нуля, по проведению «нейтрализации», вынесению за скобки массива «старого»), «нормальное западное» (как «либеральное», так и «научное») и «альтернативное восточное» (как принципиально а-историчное, исходящее из другого истока, но созвучное в своей изначальности с «древнегреческим» и практически рифмуемое с ним, как и с хронологически позднейшим «русским» — как «всемирно отзывчивым»).
Решающим же моментом оставалась практика: как и в чем ты/вы на деле сможешь/сможете воплотить свой выбор философского?
II. Авто-био-графический план
001. Выбор философского
Всегда был и остается симптоматичным и проблемным моментом: почему не юридический? или экономический? или Институт нефти и газа им. Губкина, наконец, куда «и поступать проще и понятнее, чему народ там учится»?!
— Потому что то, чем занимается народ после «юридического», «экономического или «губкинского», — понятно и скучно. Тогда как «учиться на философском» — это разбираться в том, что принципиально непонятно (будь то чеканные формулировки рано прочитанного (с вязким недоразумением) учебника «Обществоведение для ВУЗов» или застающие врасплох (тревожащие и идущие вразрез всему нормализованно-советскому окружающему) ситуации из «Преступления и наказания»), а потому и интересно.


Сне vuoi?
Убойная аргументация ex negativo. — «Ну иди на философский, раз решил..— 759
только и остается сокрушенно вздохнуть родителям.
Ты собираешься из безвременья уральского моногородка, тонированного простирающимися на сотни километров в любую сторону пейзажами «перевала Дятлова», в Москву как предполагаемый центр знания-как.
Без особых иллюзий относительно того, что там всё сразу станет «ясно и понятно». Просто понимая, что заводская фактичность окруженного лесом «г. Полевской Свердловской обл.» (варьируемая индивидуальными выходами молодежи в «войну», «спорт» или «рок») — это следствие из последствий тех решений и событий, которые случились не на этом самом месте, где ты находишься, но в какой-нибудь там Москве, наверное?
002. Первый урок
Это была вводная лекция новоназначенного декана факультета профессора Ричарда Косолапова (1930-2020), по шепоту новосокурсников, «только что смещенного с должности главреда журнала “Коммунист”!» — что бы это ни значило (а что это могло значить?..).
Из самой лекции впечаталось заключение-обращение лектора: «Вы, именно вы, — борцы идеологического фронта! А борьба еще предстоит, ожесточенная и горячая...»
— Какая, собственно, борьба и с кем именно? — оставалось недосказанным и непонятным. На тот момент шел третий год «перестройки», которая, как предполагалось, переделывала к лучшему ранее неловко собранное на пути строительства социализма, форсажем «ускорения» и «гласности», повсеместное утверждение которой должно было сорвать пелену идеологической защищенности со всего нескладного (и даже преступного — «чего уж скрывать!»), что было допущено ранее. Настроение момента было «за всё хорошее и против всего плохого!» — кто ж с таким историческим поворотом мог не согласиться?!
003. Выбор специализации
«Ну, собственно, это не совсем уж прям “выбор” — просто вам надо будет определиться, к какой кафедре вы в первый год обучения будете формально прикреплены. А потом уж примете более осознанный выбор...» — Но что выбирать? Очевидно, что-то более серьезное, чем разные «истории» западной или отечественной философий, эфемерная «эстетика» или формальная «логика» — кафедра «исторического материализма» (Seid umschlungen Millionen!), очевидно! Чтобы разобраться не в том, как «объяснять мир», но в том, как изменить его к лучшему! — Ведь об этом же философия?!
004. Первый год обучения
Первый год на философском факультете ты ходишь на лекции и семинары как на службу, в костюме, и готовишься к занятиям по методичкам. Ведь тебе


О. В. НИКИФОРОВ
760 предстоит обучиться тому, как изменять мир к лучшему! — серьезное занятие. Что там еще нужно отчитать?
Но уже на втором семестре начинаешь подозревать, что костюм твою форму не удержит, а рекомендуемые методичкой материалы (преимущественно поминающие работы Маркса-Энгельса-Ленина) порождают больше вопросов, чем дают ответов.
Кроме того, между тобой-первокурсником и преподавателями различных философских курсов — разрыв. Они, те из них, которые «интересны», явно знают про то, что ты еше не скоро сможешь узнать: Вещество Философии, — и общаются с тобой, как тебе думается-чувствуется, как с милым дикарем (если не животным), которому еще эволюционировать и эволюционировать... Куда эволюционировать, как ускориться? Почему об этом не написано в чёртовых методичках, представляющих дело так, как если бы мы уже скакнули «из царства необходимости в царство свободы», так что остальное — лишь «дело техники»?! Уважаемые, предписания методичек как-то не связываются воедино! Ничего понятнее не становится!
В голове — туман и всполохи молний: то ли из Гераклита, то ли из Бурлюка/ Рембо: «Каждый молод молод молод / В животе чертовский голод...» И это не о действительно пустых тогда полках магазинов, но о самом мире, хребет которого в твоих впитывающих книжные страницы глазах истончается до исчезновения. И ты сам, всё более становясь «верблюдом», тоже истончаешься...
Fazit 1-го года обучения (1987/88) императивен: костюм не носить, к формальным рекомендациям методичек относиться с подозрением, искать места силы. Ну и продолжать читать Ницше, конечно.
005. Преподаватели
На втором году начинаешь различать преподавателей: на тех, кто всегда, так или иначе, пытается вырулить на методичку (к которой ты уже научился «относиться с подозрением») и на преподов-с-темой: показывающих Вещество Философии (или даже (милосердно!) скрывающих его от тебя-зелёного, но соотносящихся с ним в своей речи-присутствии).
В основном это были специалисты с кафедры ИЗФ: М. Гарнцев, А. Грязнов (1948-2001), А. Игнатович (1947-2001), Г. Майоров... — за которыми стояли уже сформированные/схватившиеся миры философий («древнегреческой», «аналитической», «буддизма махаяны», «средневековой»), виды на которые они могли приоткрыть даже юным разумом студентам. Со специалистами по актуальным философским проблематикам (несмотря на безупречную стильность тогдашнего зафкафедрой ИЗФ — А. Зотова) дело обстояло сложнее — в силу непроряженной сложности самой «актуальности». — В 1988-м для русского языка слишком многое становилось актуальным. Практически, всё наследие XX (и «зарубежного», и «отечественного»), которое только-только начинало приоткрываться в своей ошеломляющей сложностности.


761
О том, что делать, как учить и актуализировать «исторический материализм», на самой кафедре истмата никто особо не беспокоился, всё более предпочитая отходить от его «радикального конструктивизма» к более спокойным «описательным» методам и пересказываемым авторам («Питирим Сорокин! Вот утраченные ключи!»). — «Изменить мир» к лучшему? УЖЕ не получилось! Сконцентрируемся на расширении базы источников и восполнении лакун...
Fazit 2-го года обучения (1988/89): младостуденчески-зарифмованная под Ницше курсовая на кафедре эстетики.
006. «Русская философия» как тема (1989/90)
Выбор темы для 3-го года на философском было «Обоснование интуитивизма» (1906) Николая Лосского (1870-1965). — Оставаться только с Ницше, безусловно неизбежным для любого «начинания» и возвращающимся при «продолжении дальше», не «прокачав» собственное понимание философского контекста, казалось неправомерным: слишком многое выпадало из описания. Необходимо было ограничить сложностность «поискового горизонта» — историей русской (была ведь, была и такая!) философии, причем выбрав из множества ее персонажей по возможности наиболее конструктивного и самостоятельного. Условного self-made man'а, не обязывавшего себя избыточными кредитами и заимствованиями у предшественников. — Лосский, по романтике социал-демократической юности чуть не загремевший во французский Иностранный легион и «трезво рисковавший» на своем академическом пути, атаковал бастионы кантовской критики из тактического отступления в феерию Лейбницевой монадологии. «В душе каждого человека, не слишком забитого судьбою, не слишком оттесненного на низшие ступени духовного существования, пылает фаустовская жажда бесконечной широты жизни» — годится для продолжения!
007. Попутная засада
Но здесь, на попытке (опять проводимой в одно лицо: зачем беспокоить старших товарищей с кафедры истории русской философии (например, проф. В. Богатова (1925-1997)), если ты сам еще не понял, что именно ты не понимаешь?) — на попытке присвоения «обснования интуитивизма», выведенного автором из 90 коротких и, казалось бы, легко перелагаемых «поэтически» абзацев «Монадологии» (1714), тебя ожидает ловушка: работа Лосского жестко завязана на форматировании параллельно финализируемого им перевода «Критики чистого разума» (1781 (перевод — 1907)). Не принять этот вызов невозможно — и ты погружаешься в прочтение 1-й «Критики» (раз, два, три), затем второй — «практического разума» (раз-два), и, наконец, третьей — «способности суждения» (раз, два, три + параллельно с немецким оригиналом, четыре...). Дело идет не о «что» понимания / непонимания прочитываемого, но о его «как»: о телесном освоении (через практику «глубокого» чтения-погружения) места откуда говорят, к кому обращаются
Сне vuoi?


О. В. НИКИФОРОВ
762 и чего желают (как по ходу переформулируются кантовские вопросы (что могу знать? что должен делать? на что вправе надеяться?)).
Ты погружаешься в этот индивидуальный опыт телесного прочтения — он тебя замедляет и осаживает, перестраивает, жестко мнет твое нутро. Причем процесс этот длительный, он длится, и длится, и длится... и никак не выводится вовне, не предъявляется в «результатах». Если только ex negative?..
008. Вылазка ex negative
И вот — хороший повод: дежурный курс по ИЗФ («немецкая классическая философия»), по методичкам которого на всего Канта уделяется около 4 занятий, на последующего Гегеля — около 6. — Как так? Я вот тут, допустим, умираю со скоростью «критического» прочтения страница-в-час, а «они» собираются со всем за сутки управиться? И тогда как я-то «знаю, что не знаю», «они»-то делают вид, что знают! Надо б спросить у «них» по гамбургскому счету: выстроить ситуацию встречи нашего «незнания» и этого их «знания», просто поговорить «по понятиям» — что получится?
Команда «наших» набирается слету (Игорь Чубаров, просветленный «Самопознанием» Бердяева, и Андрей Лавров, с первого курса не выпускавший из рук переплетенные страницы фотокопий с эмигрантских изданий Ивана Ильина). На «их» стороне — лектор / семинарист В. Кузнецов (1932-2011). Изначальный план был прост: «Предъявляем СВЕРХготовность по параграфам, рекомендованным к прочтению, и затем преде-е-ельно замедляем семинариста на разборе деталей, демонстрируя непригодность формальных рекомендаций “методичек”...» Исполнение... оказалось не таким простым («гладко было на бумаге...»): запаса тщательно отчитанного «нам» хватило лишь на три-четыре занятия бойцовых выходов, при переходе на Гегеля лектор, уже неоднократно отработавший «материал» в его практическом, т.е. скоростном, представлении по утвержденной методичке (и только-только опубликовавший учебное пособие по теме), на раздва оставил «нас» позади: «Если не хотите отставать, молодые люди, пользуйтесь рекомендациями методички!..»
Нет, сверхблизкое прочтение немецкой классики (наподобие революционно-сверхмедленного «Введения в чтение Гегеля», которым А. Кожев на протяжении 7 лет (1933-1939) переформатировал парижскую культур-философскую общественность) тем форматом университетских семинаров отнюдь НЕ предполагалось и НЕ приветствовалось. Однако сознание «собственной правоты» («нет философии, кроме экзистенциально исполняемой») «нас» не оставило, хотя «методические рекомендации» далее и пришлось учитывать... Это было «тактическое» отступление, но всё-таки НАШЕ (мгновенно-микропоколенческое) отступление.
009. Экзистенциальное исполнение
Осень 89-го была отмечена отъездом «в никуда» гэдээровских студентов с отделения «научного коммунизма». «Горбачев нас продал», как по-будничному


763
безапелляционно проронила за комплексным обедом в общежитской столовой одна из них, статная блондинка типа Брюнхильды, перед тем как вовсе исчезнуть из университета. (Польские сокурсники, изначально более скептичные ко всему «советскому», растворялись бесшумно.)
«Левый проект» схлопывался даже в мечтах, нео-либеральные фанфары, дискурсивно невнятные, еще только разучивались (по шумному «пробнику» Фукуямы), ожидания экзистенциального обновления, естественно, связывались с возвращением «русской философии» — Соловьевым, Бердяевым, Флоренским и с-места-пронзительным, увлекательным до неприличия (или же неприличноувлекательным) Розановым. — Розанов сервировался, прежде всего, архивнопубликаторскими усилиями В. Сукача и... его иронически-страстным реинкарнированием в машинописном и неспешно «расшариваемом» среди своих-своих «Бесконечном тупике» Д. Галковского (1988), ошарашивающем сугубой двойственностью своей экспозиции (зарифмовывавшей Чернышевского / ЛенинаРозанова-Набокова и себя «Одинокова»): да, «русское» «доставляет», но ведь ты понимаешь, дружок, что где спасительное — там и опасное, где святое — там и постыдное?..
Розанов (и сам по себе, и в конфессионально-разрывном гипертекстовом исполнении Галковского) давал почувствовать биение нерва своего/твоего «русского языка» во всей его сложностной укорененности во вновь (на рубеже 1990-х) открытой продолжениям Истории: декларативно-наивный Фукуяма бил здесь совсем мимо, наивно-прочитываемый Ницше оказывался патетично-недостаточен. Но и одним «биением нерва», пусть и в правильных местах твоего тела, ответить на перестроечное схождение 1-го («западного») и 2-го («советского») миров было невозможно. Нужен был «метод», сочетающий страсть с рефлексивной дистанцией, ну и, по возможности, конструктивно открытый к сложно угадываемому будущему. «Философия как (строгая) наука как (личная) страсть» — если такое возможно?
010. Сборка «“Логоса”90-х»
«Логос», вернее — то, что в итоге оказалось названным «Философско-литературный журнал “Логос”», начался (осенью 1990-го) словами Валерия Анашвили, обращенными к нам с Игорем Чубаровым: А давайте-ка сделаем философский журнал?! — Конечно, давай сделаем! — с ответом на неожиданное, но такое очевидное предложение мы не замедлились ни на полсекунды.
1990-й — по-прежнему (несмотря на появление прогрессовской «Проблемы человека в западной философии») оставался недотекстуальным, бескнижным, малоксероксным и совсем (!) безынтернетным. Встретить нужную «по специальности» публикацию, тем более если ты даже еще не дипломник, стоило большого труда и удачи — просочившись в пару комнат «спецхрана», запрятанных в брюхе «Ленинки», или в читальный зал ИНИОНа на Профсоюзной, открывающийся новичкам лишь по спецзапросу.
Сне уио1?


О. В. НИКИФОРОВ
764 О том, что УЖЕ МОЖНО И САМИМ (с 1988-го, дозволившего также и издательскую кооперацию («Гнозис», «Текст»...)) издавать, собирать и писать собственно для публикации здесь и сейчас недостающие для «философского дыхания» тексты — об этом нужно было не только догадаться, но также и изобрести самого себя, «некоторых нас самих» для такого разворота мира, застывшего в статике и инерции, заблокированного историческими прорехами и упущениями. Нужно было оказаться наивно-бесстрашными и желать «другого».
OIL Тема «“Логоса”90-х»
Собственно «недостающее» и стало Темой «Логоса» на стыке 1990/1991. Чего «нам» (?) «здесь и сейчас» (?) не хватает? — Нового (или «еще неизданного», «выпавшего» из употребления): «живой философии» на русском — философии, мыслящей целое и/или ключевые детали, которая позволяла бы тебе лично как-то соорентироваться в ситуации, явственно расцеплявшейся и на макро- и на микроуровнях. «The time is out of joint...»: «Век расшатался...» — это чувствовалось даже «нам», «третьекурсникам с притязанием на понимание». Про гамлетовское продолжение фразы (Акт I, Сц. 5): «...и скверней всего, Что я рожден восстановить его!» — мы, вдохновляемые тогда гуссерлевской перспективой «философии как строгой науки» и повсеместного применения феноменологических редукций для обретения исходной точки опоры, «скромно» не задумывались: сначала нужно было спасти свое понимание хоть чего-то важного, значимого, работающего. И... позаботиться о подборке текстов для пилотного номера, о макете + обложке + типографии и, самое тревожное, о совместном написании первого текста «от редакции» — проговорить и выписать, кто мы, собственно, и чего хотим. Причем понимая, что любая сборка высказывания «от редакции» окажется несовершенной и недостаточной, не гарантированной практически ничем, кроме самой «нашей» моментно-кайротически сцепившейся воли и желания собрать это высказывание — множественное и продолжающееся высказывание «Логоса».
Первый выпуск «Философско-литературного журнала “Логос”» был напечатан в «ведомственной типографии» в Щербинке в июне 1991-го.
012. Исходная аналогия: «Международный журнал по философии культуры “Логос”» (1910-1914; 1925)
Эта точка исхода была вступительно предъявлена в публикации главы из воспоминаний одного из молодых и дерзких со-инициаторов «до-революционного “Логоса”» Федора Степуна, так резюмировавшего свои тогдашние редакторские намерения: «Задачей русского “Логоса” было подведение методологического фундамента под научно, по нашему мнению, малоозабоченную русскую философию, как религиозно-интуитивного, так и марксистско-догматического характера».
Наполеоновско-ленинский императив «On s»engage et puis... on voit», на стыке 1909/1910 вдохновлявший ту «битву за “Логос”» младонеокантианских выучеников Виндельбанда, вольно легитимировал и «нашу» попытку «Логоса» на стыке


765
1990/1991. Только принципиально тревожащим фактором сейчас выступала уже не былая «малоозабоченность», предполагавшая таки некий локально-наличествовавший «достаток», но множественная дезориентированность и базовая «нехватка» — отсутствие базы и ориентиров как таковых, взывающие если не к Поступку, то хоть к какому-то восполняющему «зияния» и «неполноту» действию...
Тем временем, в августе 1991-го, по проспекту Вернадского, мимо окон Дома студентов и, далее, 1-го гумкорпуса МГУ («что напротив нового цирка») поехали танки: сначала, 19-го августа — в центр, к Белому дому, потом, после 21 -го, из центра. 70 лет попытки построения «нового мира» схлопывались —
This is the way the world ends Not with a bang but a whimper.
Но танки на улице, как правило, и не имеют ни «логического», ни «логико-исторического» обоснования. (Потому они и появляются, что обоснования не может быть дано. — Как deus ex machina.)
Мы смотрели на танки, пересматривались друг с другом:
— Это бессмыслица какая-то!
— Но это танки!
— Что же делать?
— Новый «Логос»! «Логос» делать!!!
013. Траектории нового «Логоса»
«Логос» начала 1990-х не предъявлял (и не мог предъявлять) «оригинальных» «сильных» высказываний, кроме продолжающегося явливания себя самого, своего микрособытийного движения: возможно желать другого, возможно делать себя другим — здесь и сейчас, без испрашивания дозволений и оглядки на контролирующие инстанции. Просто из собственного честного желания большего («философии как строгой науки/страсти») — которое и позволяет, и поправляет, требует и настаивает.
«Логос» выносился как место сборки, конденсации энергий, встречи некоторых, многих (потенциально — всех) носителей живого, действительного или мнимого, увлеченных при-открывшимся им Веществом философии (не только «феноменологической») — местом «желания-знать» / «говорить по делу» / «страстно действовать разумно».
Траектории этих сборок отмечены содержанием выпусков «Логоса» 1990-х, окказионально разносимого из крайности в крайность, от одной «опытной партии» к другой — вследствие подготовленных или происшедших сами собой «встреч» со «сталкерами» тех или иных исторически, функционально или экзистенциально схваченных полей переживания и письма. — За «нами», в отличие от молодых инициаторов дореволюционного «Международного “Логоса”», не стояли ни Виндельбанд с Риккертом и Дильтеем, ни Зиммель с Гуссерлем. Вернее — нестояли: голос условного «Гуссерля» озвучивал (тогда еще из Ростова) В. Молчанов,
Сне vuoi?


О. В. НИКИФОРОВ
766 условного «Дильтея» — В. Калиниченко (1948-2008), ноты «античного всеединства» — М. Гарнцев... «Мы сами», члены редколлегии журнала, пытались рефлексивно, актуализирующе про-дублировать значимые для до-революционного «Логоса» голоса русскоязычной философии (Ф. Степуна и Г. Шпета (Игорь Чубаров), С. Франка и Н. Лосского (Олег Никифоров), В. Соловьева (Алексей Козырев)).
Несколько особо — уже «пост-логосовски» — на схватывании траекторий «Логоса» сказывалось влияние и публикации текстов вне-университетских акторов: только что ушедшего М. Мамардашвили (1930-1990), переговаривавшего западную философию XX от себя и по-русски, и его почти-учеников, отвечавших вызову открытости 90-х на платформе «Лаборатории постклассических исследований в философии» (1987-1997, ИФРАН), прежде всего: В. Подороги (1946-2020), вытягивавшего ландшафтность экзистенциальной метафизики пост-современности и извлекавшего аналитико-антропологический корень из традиционно (даже учениками «лотмановской школы») нерефлексивно воспринимаемого дискурса «(русской) литературы» как тезауруса наследуемых высоких образцов, и М. Рыклина, настраивавшего пост-структуралистскую оптику на рассмотрение опыта «советского».
Свидетельствовала ли эта, казалось бы, эклектичная опосредованность о вторичное™ самого начинания «философско-литературного “Логоса” 1990-х»? — Безусловно! Но... каков излом времени, каковы его восприемники — таков и «логос». (В лучшем (из возможных тогда) смысле этого слова.) С самой этой принципиальной «вторичностью» — разорванностью и разбросанностью реципируемого наследия и актуальной пост-советской культурной ситуацией, как и со своей собственной «персонажностью» (скорее, «по-хармсовски» ситуативно-спонтанной, нежели концептуальной) — «мы» тогда (также, собственно, и прежде всего) и пытались начать работать.
Словами предуведомляющего текста «От редакции»:
<...> возможно ли ныне возрождение «Логоса», и в каком смысле возрожденный «Логос» будет продолжением, а точнее продолжением попытки продолжения, «Логоса» старого? Наша задача, таким образом, удваивается и даже утраивается по сравнению с соответствующими задачами зачинателей и продолжателей «Логоса». А к необходимости обоснования возможностей «логизирования» вообще, прибавляется обоснование претензии продолжать это логизирование на путях старого «Логоса» и «Логоса» возобновленного, но так и не возобновившегося в 1925 году, причем в условиях современных дегенерирующих «культурных» процессов. Но вот оговорка-ограничение, нашу задачу упрощающая и одновременно усложняющая. «Мы» будем издавать не столько «философский журнал», который содержал бы оригинальные статьи современных «философов», сколько философский альманах, на страницах которого «воскреснут» философы времен прошедших <...>
014. Кулътур-прагматика «Логоса» (I)
О каком-либо (символическом) «патронировании» со стороны философского «истеблишмента» или (финансовом) со стороны тогда начинавших галопировать


767
«новорусских капитал-кооператоров» речь между «нами» даже не заходила: первые 2 номера «Логоса» были собраны-отпечатаны на личном драйве, затем, на стыке 1992/1993, уже при идеал-романтической поддержке нашего культур-журнального проекта со стороны «Издательского кооператива “Гнозис”». Наряду с подготовкой и изданием журнала мы тогда начали там делать и значимые для проекта «Логоса» книги, поскольку... ведь нелепо ограничиваться изданием фрагментов и выдержек, если технически исполнимым («галактика Гутенберга» — наша!) оказывается и целое, которому этот фрагмент принадлежит, и даже серия таких «восполненных» публикаций (серия «Феноменология. Герменевтика. Философия языка» («PHS») с первыми томами Хайдеггера («Работы и размышления разных лет» (1993) в переводе А. В. Михайлова (1938-1995), по-германистски дополнявшем укоренявшие немецкое в русском переводы В. В. Бибихина ( [1938-2004), сведенные вместе в сборнике «Время и бытие» (1993)), Витгенштейна (с «Трактатом» и «Философскими исследованиями» — в переводе М. С. Козловой (1933— 2011)), Шелера, Лакана, Пирса; черная серия «малых» книг «Пирамида») выводящих культур-журнальный проект на кулътур-издателъский простор — не так ли?
Насколько «культурпрагматичным» был этот выход в «издательскую деятельность»? Он был спасительным для самой возможности продолжения «Логоса» далее второго выпуска (так же, как и первый, подготовленного «на коленках» и вышедшего уже в саранской типографии, с которой были как-то связаны «знакомые знакомых»). Но вместе с тем он, естественно, оказался «деконцентрирующим» внимание редколлегии с исполнения специализированной «малой журнальной формы» на более широкий культурный захват.
Но что было делать? — Ни своего «Мусагета», ни «Издательства М. О. Вольфа», финансово-технически поддерживавших «первый “Логос”», вокруг не наблюдалось. И к тому же, в отличие от до-революционного «Логоса», тот наш журнал (как и серийные книжные издания) продавался, читался, обсуждался... В то десятилетие 1990-х.
014а. Кулътур-прагматика «Логоса» (II)
Впрочем, также следствием «прагматизации» проекта журнала «Логос» стала и его позднейшая трансформация, предпринятая его «гл. редактором» — сначала, весной 1998-го, в издательский орган Центра феноменологической философии при философском РГГУ (занявшего место лаборатории «Языки современной философии» (1995-1998)), затем — в еще более «прагматично» избираемые гибридные формы. — Широкий охват и здравый практицизм выборки и подачи материала — да, но... где же здесь «страсть» и «событийность» мысле-действия и в чем, собственно, «Логос»?..
015. Нормализация («Логоса») 2000-х
Позднейшая аккуратно-прагматичная специализация «“Логоса” 2000-х» — свидетельство уже того, что на смену рискующе-раздаривающему межвременью
Сне vuoi?


О. В. НИКИФОРОВ
768 1990-х пришел очередной период калькулирующей «нормализации» и конкурент¬
ного наполнения уже сформатировавшейся культуриндустриальной ниши: философски-литературный журнал «Логос» стал «культурпрагматичным» и «культурэкономичным». Take it or leave it — но: такой тактический подход ведь (до сих пор как-то) и работает?
По сути дела, та «наша» малая — «переходная», «до-прагматичная» — история «Логоса 90-х» закончилась в мае 2001-го — изданием «Авто-био-графия. Тетради по аналитической антропологии» (под ред. В. А. Подороги), подготовленным уже в рамках сектора постклассических исследований в философии ИФРАНа (вышедшем в издательстве «Логос» (Москва)).
Но это — уже другая, опять-таки «начальная» история синтетических и гибридных трансформаций «русского XX» сквозь 2000-е. В которой... также продолжала складываться история философского поколения «не-переходных» 1990-х.
Литература
Бадью А. Век. М.: Логос, 2016.
Лосский Н. Обоснование интуитивизма. СПб., 1906.
Кант И. Критика чистого разума / Пер. с нем. и предисл. Н. Лосского. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1907.
Кузнецов В. Н. Немецкая классическая философия второй половины XVIII — начала XIX века: Учеб. пос. для ун-тов. М.: Высшая школа, 1989.
Философско-литературный журнал «Логос», № 1-8 + Философский журнал «Логос». Кн. 1. 1998; Кн. 2.1998. М., 1991-1998. URL: https://web.archive.org/web/20111102164835/ http://anthropology.rinet.ru/old/soder-all. htm (дата обращения: 23.11.2020).
Куренной В. А. Межкультурный трансфер знания: случай «Логоса» И Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 2008-2009 год. М., 2012. С. 133-217. URL: https://publications.hse.ru/chapters/69692397
Авто-био-графия. Тетради по аналитической антропологии / Под ред. В. А. Подороги. М.: Логос, 2001.
Dimock М. Defining generations: Where Millennials end and Generation Z begins // URL: https://pewrsr. ch/2szqtjz, 17/01/2019.
Fukuyama F. The End of History? (The National Interest, Summer 1989); Pyc. nep.: Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. М., 1990. №3.
«Les philosophes ne m»intéressent pas, je cherche des sages», une conversation avec Alexandre Kojève H Quinzaine littéraire. № 500, le 15 janvier 1968. URL: https://legrandcontinent. eu/fr/2020/12/25/conversation-alexandre-kojeve/?fbclid=IwAR0LCrYiulzlYlDlCnlsP2diWYC2mSyle3KglgxBklv44M7NX7FlEPQ7BPA


Игорь Анатольевич МИХАЙЛОВ — кандидат философских наук, старший научный сотрудник сектора истории западной философии Института философии РАН
Мифы наших поколений
В статье анализируется ситуация, сложившаяся в философии в годы после распада СССР, а также ожидания, умонастроения и взгляды тех, кто в начале 90-х гг. заканчивал свое профессиональное образование в области философии. Автор касается некоторых особенностей философской моды тех лет: интереса к русской религиозной философии, феноменологии (и, в частности, к Хайдеггеру), увлечение французской философией и даже феномен постидеологического возврата к марксизму. Рассматривается роль новых форм публикационной активности, которые в этот период открывали для себя молодые философы; вскрыты отдельные проблемы восстановления связи с прерванной философской традицией. Показаны некоторые черты, отличающие мировоззрение поколения 90-х от позиции «шестидесятников».
Ключевые слова: философское поколение, поколенческий миф, девяностодесятники, русская философия, феноменология, постидеологический марксизм, философские журналы.
Я не уверен, что на современной российской сцене присутствует «поколение», примерно соответствующее моему биологическому возрасту, а также примерному времени получения диплома о высшем образовании с прописанной в нем квалификацией «философ» (начало — середина 90-х). Если к началу «нулевых» число выпускников философских факультетов, остающихся в профессии, еще можно было оценить в десятка три человек, то к 2020 г. не могу насчитать более 15-20. Я имею в виду тех, кто на регулярной основе продолжает преподавать какую-либо


И. А. МИХАЙЛОВ
770 из дисциплин гуманитарного профиля, а также — и это важно! — дает о себе знать
научными публикациями. 1990-1998 гг. — время не самое благоприятное для того, чтобы выпускник нашей дисциплины мог закрепиться в выбранной профессии. В моем случае была еще по крайней мере одна веская причина «растерять связи» со своим поколением, а также несколько оснований, достаточных для сомнения в том, что я был типичным представителем «своего поколения». Однако прошедший период, ограниченный 35-40 годами, — время настолько интересное, что я с удовольствием воспользовался этим благовидным предлогом.
Начало интереса
Адорно полагал, что источник философии, которая более чем просто рутинная деятельность и «зарабатывание на кусок хлеба», лежит в объективации комплекса «изначального опыта»1. Каким он был для каждого из нас, пошедших на философию в середине 80-х? Установить это сейчас необычайно трудно. Полагаю, в моем случае одним из толчков послужило чтение достаточно широкого и пестрого круга литературы. Каждый из авторов подталкивал по-своему. Ранние книги Л. Шестова давали возможность взглянуть на русскую литературу XIX и начала XX в. — в первую очередь Толстого, Достоевского, Чехова — с неожиданной стороны; интеллектуальная журналистика Н. Бердяева помогала расширять кругозор. Работы французских и немецких просветителей, с которыми я познакомился поначалу через сборники афоризмов, совершали умственную диверсию в той форме, от которой человек 14-15 лет не ожидает никакого подвоха. Это были точечные инъекции как будто ни к чему не обязывающих размышлений об обычаях, нравах и вообще о «человеческой природе». «О человеке» Гельвеция расширило и укрепило этот интерес. Несколько позднее тяжеловесная, местами крайне многословная проза М. Монтеня впервые научала, что внимание может с необычайной пристальностью быть обращено также и на себя самого. Талантливые литературоведческие книги — например, «От Монтеня до Арагона» Андре Моруа — были важным дополнением. Вообще, для многих из нас литература становилась одной из «дверей» в философию или, по крайней мере, подкрепляла уже зародившийся интерес к ней. Довольно частыми проводниками становились работы Г. Гессе и Дж. Сэлинджера, как будто специально предлагающего в своих героях возрастную модель, максимально близкую читателю-подростку.
При содержательно-тематической ограниченности того, что могло быть доступно тогда в Советском Союзе, существовало несколько публикационных жанров, которые существенно скрашивали ситуацию. Существовали небольшие издания, доступные для понимания ученикам 6-8-х классов, например «У колыбели науки» и «Сова Минервы» Генриха Волкова. Важное значение имели книги серий «Эврика» и «Над чем работают, о чем спорят философы». Из того, что
1
Adorno Т. Philosophische Terminologie. Bd. 1. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1973. S. 85.


Мифы наших поколений
было бы ближе к «серьезной», «трудной» философии, могу вспомнить докрити- 771 ческого Канта и гегелевские лекции по философии истории. Из вторичной литературы наибольшее впечатление оставили книги А. В. Гулыги о Канте, Шеллинге, Гегеле в серии «Жизнь замечательных людей». Наряду с Гулыгой другим уникальным автором, умевшим говорить необычайно просто о сложных вещах, был Эвальд Ильенков. Я не раз встречал людей, для которых этот автор стал источником их интереса к философии, его книгу «Об идолах и идеалах» довольно часто можно было встретить в библиотечных или частных коллекциях, с заботливо перебинтованным и перевязанным суровой ниткой корешком, с совершенно истрепанной обложкой.
В значительной мере на мой интерес к философии и последующие интересы в ней повлияло общение с отцом, профессиональная деятельность которого была связана с современной западной философией, и в частности с Хайдеггером2.
Отсев
Тот воображаемый контингент будущих философов, который страстно тянулся к этой науке, «терялся» на самых разных этапах. Главным из них были идеологические условия, в которых в то время дозволяли существовать философии. Государство верило, что выпускники станут «работниками идеологического фронта». Соответственно тому была выстроена и вся система. «Перестройке» тогда был еще только год от роду, и уж во всяком случае ни тени сомнения ни в самом марксизме, ни в руководящей и направляющей роли КПСС тогда ни у кого не возникало. Во всяком случае, именно в том году или года за два до нашего поступления было введено правило допускать до вступительных экзаменов на отделение философии лишь тех, кто проходил многоступенчатые согласования от комсомола и партии. Предстояло сперва получить рекомендацию комсомольской организации школы. В характеристике должно было быть указано, что кандидат «активно вел общественно-политическую работу». Таковой считался активизм на уровне секретаря комсомольской организации школы или члена комсомольского бюро школы, должность комсорга класса тоже годилась. До этого уровня я «не дотягивал»; приходилось подыскивать другие аргументы вроде «наклонностей к научным исследованиям». В райком комсомола мы с документами являлись лично (рекомендовалось хорошо знать историю ВЛКСМ, а статьи устава этой организации быть готовым привести по памяти). В горком комсомола отправляли уже только наши документы, а обком партии давал, видимо, лишь формальное, завершающее подтверждение всей процедуре. Первые два уровня были все же заметным барьером. Система рекомендаций просуществовала еще год-другой после
Ср.: Michailow А. Martin Heidegger und seine «Kehre». Diss. Dr. phil. Friedrich-Schiller Universität Jena, 1966; Михайлов А. А. Современная философская герменевтика. Критический анализ. Минск: Университетское, 1984.


И. А. МИХАЙЛОВ
772 нашего поступления, однако она наложила заметную печать на состав той группы из 25 человек, с которыми я начал в 1985 г. обучение философии. Во-первых, в середине 80-х гуманитарные дисциплины отнюдь не были в числе приоритетов у тех, кто решал получать высшее образование. Традиционные лидеры, медицина и юриспруденция имели огромные конкурсы из одних только медалистов. Следующую по приоритетности группу образовывали физика и математика. Судя по всему, примерно четверть всех желающих попасть на философию рассчитывали в будущем на организационную работу. (Те, кто желал того же, но выбирал более прямой и быстрый путь, шли на историю КПСС.) Еще примерно четверть всех поступавших шли на философию просто потому, что на эту специальность конкурс был меньше и не требовалось предъявлять глубокие знания в точных науках. В общем, на философию шли далеко не самые лучшие3.
В промежутке между 1981-1994 гг.4 ситуация в обществе становилась заметно иной с периодом в каждые 2-3 года, а затем и с интервалом в год. Для определения «микрогрупп» в поколениях важны не только годы поступления, но также и годы окончания (в силу различных причин разрыв между этими двумя датами мог превышать пятилетний срок). Тот курс, на который мы поступали, заканчивал в 1990-м г. и еще имел распределение. Однако та группа, с которой я заканчивал обучение, вернувшись из армии, была первым выпуском, где все трудоустраивались самостоятельно.
Из выпусков философского отделения (это 23-25 человек ежегодно) до 1990 г. по специальности формально первое время могло работать до четверти от каждого курса, однако барьер 1990-1991 гг. оставил из того поколения от силы 2-3 человек с каждого года выпуска. При этом научных публикаций, которые были бы сколько-нибудь заметны для философского сообщества в России, за редчайшими исключениями5, практически не было. Экономическое положение начала 90-х на многих территориях бывшего Советского Союза приводило к тому, что выпускники философского отделения были вынуждены искать для себя новые области профессиональной деятельности. Но тогда, в 1985 г., до выпуска было еще далеко.
3 Как ни покажется это удивительным, ситуация с престижем и популярностью философии в СССР мало отличалась от ситуации с этой наукой в такой «философской стране», как Германия. Эта картина удивительным образом напоминает популярность философии (ср.: Lenk Н. Philosophie als Fokus und Forum. Zur Rolle einer pragmatischen Philosophie. Negatives Image und pessimistische Diagnosen // Wozu Philosophie? Stellungnahmen eines Arbeitskreises / Hrsg, von H. Lubbe. B.; N. Y.; de Gruyter, 1978. S. 35-36).
4 Именно так очерченный промежуток объясняется тем, что мы, первокурсники 1985 г., еще могли «наблюдать издалека» наших старших товарищей, пятикурсников, поступавших в 1981-м, а кроме того, какое-то время еще сохраняли тесные связи с более младшими курсами.
5 Одним из исключений были в 2000-2007 гг. публикации Владимира Фурса (1963-2009) в российских журналах (Владимир заканчивал отделение БГУ в 1985 г.).


Ради чего?
773
И ради чего был весь этот отсев? К какой мудрости мы получали возможность прикоснуться после столь тщательного отбора? Наиболее сложными оказались первые четыре семестра. На долю дисциплин, имевших хотя бы какое-то отношение к философии, на первом курсе приходилось не более 4 пар в неделю (2 пары «логики» + 2 «истории философии»). Остальное время было занято историей КПСС, общим курсом по работам Маркса и Ленина, лекциями по «теории отражения», политэкономией и прочей мутью, которая вспоминается с содроганием. На втором курсе к этому добавилась еще более тоскливая часть политической экономии — теперь уже социализма. Не ослабевала история партии. Согласно марксистско-ленинской доктрине, философия была учением о «наиболее общих законах природы, общества и познания», и поскольку «законам природы» в этом материалистическом мировоззрении отводилась роль фундаментальная, мы весь второй год изучали математику (по программе чуть сложнее школьной), биологию и физику. Преподаватели этих дисциплин явно слышали о существовании философии — хотя бы потому, что приходили вести занятия к нам на отделение. Однако никакие другие признаки на это не намекали. Сложнее всего давались лекции по историческому материализму: мутный, тяжелый материал, практически не поддающийся никакой логике для упорядочения его в памяти. Да, и был еще, конечно, научный атеизм. Каждому из курсов на протяжении многих лет лекции слово в слово читались по книжке, которую преподаватель опубликовал за некоторое время до того. Чтобы никто об этом не догадался, наш атеист всегда носил ее на занятия обернутую в специальную обложку из газеты, с увеличенными полями, и никогда не поворачивал в сторону аудитории.
Как правило, наши занятия проводились в небольших аудиториях, рассчитанных на 30-40 человек. Практически для всего преподавательского состава было характерно ревностное отношение к тексту своих лекций, которые они диктовали под запись. Присутствие давалось тяжело, но сидеть приходилось. После 6 часов пропусков, т.е. всего лишь одного дня прогула, лишали стипендии. После 12 — документы подавались «на отчисление». На лекциях особо дурных и притом мстительных преподавателей одним из методов сохранения психического здоровья была концентрация на собственных мыслях — желательно настолько полная, чтобы ты смог записывать их, симулируя конспектирование лекции. Со временем удавалось даже делать перерывы в записи одновременно с паузами лектора. Некоторым и самим не было интересно то, что они читали. Один отставник, заведовавший в то время кафедрой истории философии и логики, любил рассказывать жизненные истории, вспоминать свою службу на Дальнем Востоке и, в частности, трудности перевода при общении с японоязычными дамами в публичном доме.
Мифы наших поколений


И. А. МИХАЙЛОВ
774 Надо сказать, что при всех этих дикостях Минск как центр философского образования принадлежал в то время к числу лучших в Советском Союзе. В первую очередь за счет руководителя одной из трех философских кафедр, обеспечивавших преподавательский процесс на отделении, а именно В. С. Стёпина, ставшего в 1988-2006 гг. директором Института философии АН СССР (РАН). Однако он переехал в Москву уже на следующий год после нашего поступления в Белгосуниверситет. Кроме того, вполне заметным этот уровень для студентов становился лишь с третьего курса, со времени начала специализации по одной из трех кафедр.
* * *
Для философов, выпускавшихся в Белоруссии, имелись еще по крайней мере два обстоятельства, не сильно помогавшие стабильному предсказуемому будущему в выбранной специальности. С сентября 1991 г., с принятием Верховным Советом Белорусской ССР актов о государственном суверенитете республики, о ее новых флаге и гербе, а также названии (с того времени: «Республика Беларусь»), начался активный процесс того, что называли «возрождением национальной культуры», «восстановлением национальной идентичности». В 1992-м одним из новых веяний стал призыв переводить преподавание на белорусский язык. Преподавание всех вообще предметов, в том числе философии. Имеются ли для этого достаточные условия в виде, например, написанных на белорусском языке учебников, пособий и т.п., существуют ли уже необходимые для этого издания классиков философской мысли (Платона, Аристотеля, Канта, Гегеля) на белорусском языке — все это конечно же авторов этой политики не интересовало. В стране, в которой до того 90 % культурной жизни, 95 % научной и 100 % повседневно-бытовой (в городах) осуществлялось на русском языке, национальное самосознание начало расти темпами настолько быстрыми, что пару раз довелось столкнуться с агрессивно-возмущенной реакцией при обращении на привычном языке общения. С декабря того же 1991 г. формальный глава республики, С. С. Шушкевич, становится одним из инициаторов роспуска СССР. С 1992 г. внутри самой Белоруссии эти процессы начинают набирать все большую силу.
Вторая причина, по которой мне трудно судить о своем поколении в философии, объясняется еще одной особенностью нашего набора в середине 80-х гг.: его интернациональным составом. Наши коллеги из Армении, Украины, Литвы, Латвии, Эстонии, Таджикистана, Узбекистана, Казахстана и Молдавии, как правило, возвращались в свои республики, после чего следы их чаще всего терялись.
Трудно сказать, какими оказались бы мои научные интересы, если бы в первой половине 90-х гг. не состоялось двух учебных стажировок в Рурском университете г. Бохума (ФРГ): в 1990-1991 гг. в рамках программы обмена студентами, а в 1993-1994 гг. по стипендии Немецкой службы академических обменов (ДААД). — Благодаря лекциям и семинарам Фр. Роди первое пребывание позволило глубже понять внутреннее многообразие герменевтической традиции. В те же годы общение с Б. Мойзишем и Т. Кобушем открыло для меня возможность иного


Мифы наших поколений
подхода к немецкой религиозной традиции6. Позднее лекции и публикации О. Пёг- 775 гелера и Б. Вальденфельса существенно расширили мое понимание феноменологии и, в частности, Хайдеггера.
90-е годы, Институт философии
Издалека весь философский мира Москвы представал как сообщество двух центров: философского факультета МГУ и Института философии АН СССР. Это были специалисты, по изданиям которых мы учились: В. В. Соколов, Г. Г. Майоров, А. С. Богомолов и др. В ряде случаев славу, распространявшуюся о московской философии, легче было представить указанием на конкретные книги. Это были в первую очередь работы П. П. Гайденко по истории науки, классическая монография «Субъект, объект, познание» (1980) В. А. Лекторского, «Философия и язык» (1972) М. С. Козловой, «Принципы и противоречия феноменологической философии» (1968) и «Путь Гегеля к “Науке логики”» (1984) Н. В. Мотрошиловой, «Философские проблемы структурного анализа в гуманитарных науках» (1977) Н. С. Автономовой. Это были коллективные сборники работ, собиравшие прекрасных авторов: «Проблема сознания в современной западной философии» (М., 1989) и др. Сборник работ «Философия. Религия. Культура» (1982) под общей редакцией Г. М. Тавризян вообще считался одним из лучших в своем жанре. В середине 90-х Институт философии Российской академии наук — планета знаменитостей, легенд. Несколько десятков групп ученых старшего и среднего возраста, при некотором количестве молодежи (в виде аспирантов), вскоре исчезающих. Каждая из групп (секторов) живет в соответствии со своими давно сложившимися правилами и традициями. Общей научной жизни — по крайней мере, в секторе современной западной философии, к которому я был в качестве аспиранта прикреплен начиная с ноября 1992 г., — не было; общеинститутские семинары отсутствовали. Впрочем, несколько моих инициатив «рассказать о своих научных занятиях» принимаются благосклонно. Один из докладов был, насколько помню, по лекциям Хайдеггера о Гёльдерлине. К ноябрю 1995 г. была завершена аспирантура и рекомендована к защите диссертация, в которой главным «героем» был Хайдеггер, подсвеченный со стороны его ранних произведений на фоне немецкой исторической традиции, Йорка фон Вартенбурга и В. Дильтея7.
Речь, в первую очередь, об интерпретации Экхарта как наследника традиции Аристотеля (ср.: Mojsisch В. Die Theorie des Intellekts bei Dietrich von Freiberg. Hamburg, 1977; Mojsisch B. Meister Eckhart. Analogie, Univozität und Einheit. Hamburg, 1983; см. также: Михайлов И. А. Мейстер Экхарт в контексте современных интерпретаций // Сущность и слово. Сб. науч, статей к юбилею проф. Н. В. Мотрошиловой / Сост. М. А. Солопова, М. Ф. Быкова. М.: Феноменология-Герменевтика, 2009. С. 493-516).
Михайлов И. А. Понятия «жизнь» и «история» в немецкой философии конца XIX — начала XX века: Граф Йорк фон Вартенбург, В. Дильтей и ранний Хайдеггер: Дис.... канд. филос. наук. М., 1996.


И. А. МИХАЙЛОВ
776 Первый по-настоящему впечатливший меня опыт научного сотрудничества состоялся осенью-зимой 1997 г., но имел внесекторский характер. Осенью заканчивалась аспирантура у Евгения Борисова, также защищавшегося в институте по Хайдеггеру, и мы решили воспользоваться временем до его возвращения в Томск для обсуждения интересующей нас проблематики. Особой тяги к обоюдному выслушиванию докладов «о Хайдеггере» или другом великом мыслителе у нас не было, и мы сочли более полезным сделать обсуждение максимально «предметным», т.е. увязать обсуждение с философской работой, которая имела бы не только центральное значение для традиции, к которой принадлежит Хайдеггер, но и обладала бы в определенном смысле «основополагающим» значением. Выбор пал на второй том «Логических исследований» Гуссерля. Кроме нас с Борисовым интерес к Гуссерлю объединял еще двух аспирантов, заканчивавших свою учебу в Институте философии: Тимофея Дмитриева и Алексея Черняка, а также одного от РГГУ — Виталия Куренного. Для семинара, который я предложил тогда назвать «К истории феноменологической мысли»8, мы решили собираться в институте в часы, когда нас никто не мог потревожить — по пятницам. Заседания длились по 2-3 часа. Если учесть, что как минимум весь следующий день (суббота) уходил на повторное чтение и перепроверку каждым из нас того, о чем речь шла накануне, а подготовка к каждому следующему занятию занимала как минимум два дня, это времяпровождение уже занимало 4 из 7 дней в неделю, угрожая не оставить времени ни на какие другие научные темы. Я убедил коллег делать «протоколы» наших заседаний (письменно зафиксированный результат вопросов, которые нам удалось выяснить в связи с обсуждавшимся текстом, а также остающиеся неясными места).
Помимо лучшего знания конкретно этого произведения, несомненно центрального для всей феноменологической традиции, это позволило мне иначе смотреть на сумасшествие едваи л не ежедневных конференций, семинаров, круглых столов, презентаций и обсуждений, информация о которых начала сыпаться на нас года эдак с 2007-2008 гг., т.е. со времени, когда философские учреждения осознали, что живут в эпоху «публичности».
Философская мода 80-90-х и новая публикационная активность
Если попытаться сформулировать философскую моду того десятилетия, расположив ее в порядке убывания приверженцев, то она выглядела бы так: новейшая французская философия (Ж. Деррида, Ф. Лиотар и др.) — Хайдеггер — российская (религиозная) философия — феноменология.
Популярности французской мысли способствовала деятельность В. А. Подороги. Структурное подразделение Института философии, еще до недавнего времени
Подразумевалось, что «Логические исследования» станут лишь первой из таких книг для обсуждения.


Мифы наших поколений
руководимый им — сектор аналитической антропологии — в самом начале имел 777 осторожное название «лаборатория». Судя по всему, еще до середины 90-х по крайней мере некоторые из сотрудников Подороги воспринимали существование этой структуры как нечто, данность чего отнюдь не гарантирована. Сегодня, когда проблематика, характерная для Подороги и его коллег утвердилась, стала привычной, нашла многочисленных последователей и сторонников, нам, пожалуй, не вполне понятен будет пафос следующих слов: «Лаборатория — это своего рода форма выживания неприсоединившихся, тех, кто почему-то не вписывается в устойчивые академические каноны гуманитарного знания и упрямо отстаивает свою обособленность»9. Выживание? Но и продолжение этой цитаты также неожиданно. «Именно на этот сомнительный путь встало родившееся несколько лет назад в Лаборатории постклассических исследований Института философии РАН издательство А<1 Маг^рпеш»10 11. Начав говорить о подразделении (группе, «структуре» — конкретные обозначения здесь не столь важны) во вполне определенной организации (Институте философии), Лена Ознобкина с совершенной естественностью продолжает говорить о лаборатории, подразумевая нечто абсолютно иное: автономную организацию, занимающуюся изданием книг.
На мой взгляд, эти слова довольно точно отражают одно из главных убеждений 90-х. Многим тогда казалось, что собственно научная деятельность и практическая деятельность по публикации (этих или иных) научных результатов — суть две стадии единого процесса. Если не существует литературы, которая кажется нам великой (достойной внимания / стоящей) — мы сделаем так, чтобы этот текст появился. Это было совершенно особое сознание 90-х, когда мы не ждали, что кто-то «придет и сделает», но предпринимали все усилия для того, чтобы это нечто стало реальным.
Это означало, что выпускник отделения философии мог вовлекаться в редакторскую, переводческую работу, а также заниматься подготовкой издания к печати и многими другими практическими вопросами. Хорошей иллюстрацией сложности этих первых шагов в неизведанное является Ю. А. Шичалин, начавший с подготовки двуязычного издания платоновского «Федра» при издательстве «Гнозис» (книга вышла в 1989 г.), а вскоре после того создавший свое собственное издательство. Речь действительно шла «об отсутствии в России той инфраструктуры, которая сделает возможным корректную работу с историкофилософской материей»11.
9 Ознобкина Е. В. Новое издание Ad Marginem. Лаборатория как философский проект И Коммерсантъ. № 155 от 25.08.1995. С. 13.
10 Там же.
11 Шичалин Ю. «Я никогда не чувствовал себя издателем как таковым». Юрий Шичалин о своей издательской деятельности И Горький. 15 января 2018. URL: https://gorky. media/context/yanikogda-ne-chuvstvoval-sebya-izdatelem-kak-takovym/


778
И. А. МИХАЙЛОВ
Гнозис как мост
«Новое философское чудо» обновления философии в конце 80-х — начале 90-х гг. не было бы возможно без исчезновения идеологического контроля. Но точно так же книжный и журнальный бум 90-х не случился бы без появления новых технологий, в первую очередь широкого распространения т. н. персональных компьютеров. В различных программах — их набор в те годы быстро сменял друг друга — стало возможным моделировать полосу набора, соответствующую различным форматам выпускаемых книг. Одной из традиционных проблем того времени был шрифт — древнегреческий, старославянский, иврит и др. Как правило, создание этих шрифтов, да и вообще налаживание издания книг с учетом новых технологий становилось задачей для нового и уникального типа людей. Это должен был быть человек, настолько увлеченный гуманитарной тематикой, чтобы желать этим заниматься, но одновременно и настолько технически подкованный, чтобы быть к этому способным. Одним из таких уникальных людей в 90-е как раз и был Михаил Быков, директор издательства «Гнозис». На «Гнозисе» примечательным образом пересекались наши интересы в самое разное время. Году в 1989- м, узнав о намечающемся выходе «Федра», мы собрали среди студентов около 50 предварительных заказов на эту книгу. После долгих месяцев ожидания книги были получены, кажется, наложенным платежом. К моменту начала моего сотрудничества с редакцией «Логоса» она как раз вошла в состав редакционно-издательской группы «Гнозис». Именно там, начиная с №3, «Логос» сделал следующий важный шаг в своем развитии. «Гнозис» оказался той исходной площадкой, на которой начинали работу над своими издательскими программами многие коллективы12.
Сотрудничество с «Логосом»
Практически одновременно с вхождением в социальный круг Института философии началось мое сотрудничество с редакцией журнала «Логос», проявившееся поначалу с нескольких рецензионных материалов по современной философии (Логос. 1992. №3). Планированием и составлением номеров с 1992 г. и до раскола в 1998 г. всегда занималось трое: Валерий Анашвили, Олег Никифоров и Игорь Чубаров13. Первых двух мне доводилось видеть еще за год до того, в Минске, когда, после выхода 1-го номера «Логоса», они приезжали в Белгосуниверситет для установления научных контактов с моим отцом. В результате со 2-го или
Ранее всех отпочковались «Мартис» и «Языки русской культуры». Из «Гнозиса» довольно скоро возникло «Русское феноменологическое общество», затем распавшееся на «Логос» и «Дом интеллектуальной книги», «Идея-пресс» и «Праксис». Впоследствии долгое время остававшаяся свободной марка «Гнозиса» была использована для названия книготорговой фирмы человеком, занимавшимся оптовыми продажами еще в Гнозисе-издательстве. Кроме того, в «редакционной коллегии» на тот момент числились: А. П. Козырев, Е. И. Крейзер, В. В. Федоткин.


779
3-го номера «Логос» стал указывать в научном совете, помимо А. А. Михайлова, также четырех приглашенных им коллег из Германии: Фридриха-Вильгельма фон Херрмана, знаменитого тогда редактора-составителя десятка томов собрания сочинений Хайдеггера, известных немецких феноменологов: Клауса Хельда, с 1987 по 1994 г. занимавшего должность президента Немецкого общества феноменологических исследований, а также Эрнста-Вольфганга Орта, редактора-составителя единственного на тот момент (и достаточно влиятельного) феноменологического журнала Германии (Phänomenologische Forschungen. 1975- ). Тогда же научный совет пополнил и Фритьёф Роди, занимавшийся изданием собрания сочинений В. Дильтея.
Тогда, в Минске, повода для знакомства у нас не возникло. В Москве же между нами постепенно установились дружеские отношения, начала завязываться работа над общими научными проектами. Анашвили в то время занимался Францом Брентано, Никифоров — Хайдеггером (впрочем, с довольно заметным креном в психоаналитическую тематику), а Чубаров — темой «феноменология в России». Сейчас я думаю, что тот тройственный союз главных редакторов «Логоса» был значительно устойчивее до моего присоединения к нему: мои занятия и интересы заступали на каждую из областей довольно заметно, пожалуй, в наибольшей степени по вопросу Хайдеггера14, однако и в отношении «российской феноменологии», исследование которой без знакомства с источниками вдохновения (в первую очередь, работами Гуссерля) не раз заставляло меня вспоминать метафорику известного мифа о пещере.
Листая сейчас номера «Логоса», выпущенные в 90-х — начале 2000-х, я вижу то, что никто из нас в те годы, конечно, заметить не мог. Материалы (статьи и переводы) обрывочны и случайны; тексты довольно часто даются без должного редакционного сопровождения; разброс тем настолько велик, что не всегда удается представить себе аудиторию, для которой все это могло быть пространством одной области интересов. Однако при этом «Логос» выполнял тогда важную роль — он хотя бы заявлял, декларировал существование подобной проблематики, переводами и статьями по этим темам он приучал российского читателя к тому, что все они не только имеют право на существование, но, возможно, касаются самых центральных тем современной философии. В отсутствие других возможностей эти номера, выпускаемые тогда с периодичностью раз в год, хотя бы давали поверхностное знакомство с тем, что не могло быть доступным в иной форме (через книги или через университетских лекторов).
Сегодня видно также, что многие публикации маркируют темы, которые самими авторами (организаторами этого материала) оказались покинуты, будь
Мифы наших поколений
Наиболее острые споры развернулись в 1996 г. по поводу двух материалов о Хайдеггере, опубликованных в №8 «Логоса», — статьи «Хайдеггер на повороте» (С. 78-91) и рецензии на немецкое издание «Grundprobleme der Phänomenologie» Хайдеггера (С. 245-267); для обоих авторов материал оппонента был образцом некачественного текста.


И. А. МИХАЙЛОВ
780 то по причине переориентации на другие философские темы или перехода из философии в другие сферы деятельности.
Первые попытки институционализации феноменологии
Году в 1995-м или 1996-м Валерий Анашвили, используя только одному ему ведомые связи, сумел убедить Ю. Н. Афанасьева в необходимости создания нового подразделения в рамках РГГУ, лаборатории «Язык современной философии». Хотя слово «феноменология» в названии отсутствовало, фактически это была одна из первых институционализированных форм объединения тех, кто на тот момент симпатизировал феноменологии и верил, что в будущем его профессиональная деятельность будет лежать именно в этой области15. Первыми сотрудниками лаборатории стали В. И. Молчанов, В. В. Калиниченко, а также все три соредактора «Логоса». Я же по завершении аспирантуры был принят младшим научным сотрудником в Институт философии.
В своей начальной форме лаборатория просуществовала до июня 1998 г., когда стало известно, что Министерство образования анонсировало особый вид грантов для структурных подразделений организаций. Срок подачи заявок, как часто бывает в таких случаях, «уже завтра» (кажется, середина или, в лучшем случае, конец следующего месяца). Помимо разного рода мелких требований, необходимо было соблюдение трех принципиальных условий: 1) непременное сочетание особой научно-исследовательской программы и скоррелированной с ней системы обучающих курсов; иначе говоря: структура должна была быть «научно-учебной», и это должно было быть отражено в самом ее названии; 2) подразделение должно было быть создано при участии еще по крайней мере одного научного центра в пределах страны; 3) третье требование больше походило на «научный задел коллектива по проекту», однако в данном конкретном случае необходимо было более развернутое и мотивированное, более убедительное обоснование16. С формальной частью первого требования было просто: лаборатория «Язык современной философии» с тех пор была переименована в «Учебно-научный центр феноменологической философии». Со вторым было неизмеримо сложнее. Проблема была решена благодаря согласию Н. В. Мотрошиловой предоставить свое имя в качестве представителя научного центра в рамках другой организации17. Это
Другой такой формой было созданное примерно в 1996 г. «Русское феноменологическое общество» (его председателем был А. Ф. Зотов). Однако, насколько мне известно, от него остались главным образом несколько десятков изданных книг; как общество оно так и не заработало.
Ожидания министерства были в чем-то схожи с требованиями конкурса национальных «научных школ», запущенного в середине «нулевых».
Признаюсь, наш директор в то время, В. С. Стёпин, не без некоторого недоумения подписывал затем необходимые от Института философии бумаги. И неудивительно. В 90-е РГГУ был единственным претендентом на роль «придворного» учебного заведения, и Афанасьев


Мифы наших поколений
согласие значительно облегчило научное обоснование центра, позволив запи- 781 сать в его «предысторию» все вообще основные вехи развития феноменологических исследований в России — начиная с первых публикаций 60-х гг., а также всех исторических эпизодов дискуссий о феноменологии, состоявшихся с участием латвийских коллег* 18.
Номинальным обозначением партнера и предоставлением бумаг-с-печатями от сторонней организации дело, конечно, не ограничивалось. В остающиеся полторыдве недели необходимо было придумать вменяемые учебные курсы под тематику создаваемого центра, предоставить их аннотации, а также расписать на ближайшие два-три семестра. — Я заявил одну из давно интересовавших меня тем, о психологии конца XIX в. и ее значении для феноменологии, один курс предложила для нового семестра Лена Ознобкина, уже преподававшая к тому времени в РГГУ
Несмотря на то что сотрудники лаборатории РГГУ в эти недели оказались в отпуске, распечатать все документы и подписать их у начальства университета мне удалось вполне благополучно. После августовского кризиса чтение спецкурса, запланированного для отчетности в связи с организованным центром, превратилось в жест благотворительности, который я на 1999-й год решил не продлять. Это было тем более осмысленно, что как раз в 1999-м подразделения Института философии стали в «добровольно-принудительном» порядке привлекать сотрудников института (в основном, молодых) преподавать в сравнительно недавно созданном заведении высшего образования19.
* * *
Гайденко — А. В. Михайлов — В. В. Бибихин — к 90-м гг. это были те люди, от которых мог надеяться получить какие-либо знания студент (аспирант), пытающийся разобраться в Хайдеггере. Посмотрим, как обстояло с этим дело.
Наш, российский Хайдеггер. Владимир Бибихин как персонаж
Спустя более чем десятилетие после того, как Пиама Павловна Гайденко открыла Хайдеггера для советской философии (1962-1963)20, поместив немецкого
всячески рекламировал свое заведение как образец для подражания. — Пожалуй, это была одна из первых форм догмы «наука должна быть в университетах».
18 Речь идет в первую очередь об изданиях: Мотрошилова Н. В. Принципы и противоречия феноменологической философии. М., 1968; Критика феноменологического направления современной буржуазной философии / Отв. ред. Н. В. Мотрошилова. Рига: Зинатне, 1981; Проблемы онтологии в современной буржуазной философии / Отв. ред. Т. А. Кузьмина. Рига: Зинатне, 1988.
19 На тот момент: ГУГН (в 1993-1998 гг.: РЦГО, с 2008 — ГАУГН).
20 За ее диссертацией по Хайдеггеру (Гайденко П. П. Философия М. Хайдеггера как выражение кризиса современной буржуазной культуры: Дис.... канд философ, наук (Экон, ин-т


И. А. МИХАЙЛОВ
782 философа в единственно понятный на тот момент контекст — контекст экзистенциализма, — обозначилась вторая волна интереса к Хайдеггеру (1975-1981). Она была связана с появлением целой серии переводов его работ. В силу настороженно-враждебного отношения советской идеологии к «реакционной» по своей сути «западной буржуазной философии», дозволены были лишь переводы отдельных небольших работ (статей), выходивших в малотиражных (ротапринтных) сборниках. Практически все переводы такого рода имели гриф «для служебного пользования»* 21.
Спустя еще десятилетие, в 1991-1992 гг. — и это как раз время, когда я заканчивал обучение философии, — количество переводчиков Хайдеггера существенно возросло22. Однако второй центральной фигурой «транслятора» хайдеггеровских идей стал литературовед, германист, философ Александр Викторович Михайлов23. Буквально спустя год последовало еще одно мощное пополнение корпуса переводов Хайдеггера. То были отредактированные и местами существенно доработанные переводы В. В. Бибихина24. Какое-то время мне казалось, что в тех немногих и кратких текстах, которыми Бибихин сопровождал переводы немецкого классика, он стремился задать спокойно-взвешенный подход к трудам Хайдеггера. Он критиковал, к примеру, совершенно не обоснованное отнесение немецкого философа к экзистенциализму25, а также то обстоятельство, что эту «привычную, но неверную» характеристику используют в учебно-справочных изданиях26. Однако прежде всего, и притом совершенно отчетливо, Бибихин способствовал «мистиоризации» Хайдеггера — отчасти в силу тех причин, о которых я говорил выше. Отчасти по причине того, что амбиции замысла в отношении Хайдеггера сопровождались у него особой тактикой дистанцирования себя от разговора о Хайдеггере. Возможно, внутренним оправданием было «выдерживание паузы», дать возможность «самому тексту» сказать о себе. — Бибихин прекрасно знал, что такая романтизация «феноменологического» отношения к собственному тексту
им. В. Г. Плеханова). М., 1962) последовала монография, в которой немецкому философу было посвящено несколько глав (Гайденко П. П. Экзистенциализм и проблема культуры. М.: Высшая школа, 1963).
21 Значение этого корпуса переводов В. В. Бибихина настолько велико, что я постарался дать по возможности наиболее полный список (см. № 107-122, в списке литературы).
22 Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге. Сб. работ в переводах Т. В. Васильевой,
A. Л. Доброхотова, 3. Н. Зайцевой, Н. С. Плотникова, А. С. Солодовниковой. М.: Высшая школа, 1991.
23 Михайлов А. В. Мартин Хайдеггер: Человек в мире. М., 1990; Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет / Пер. А. В. Михайлова. М.: Гнозис, 1992.
24 Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления / Пер. с нем., сост., вступит, ст. и коммент.
B. В. Бибихина. М.: Республика, 1993.
25 Бибихин В. В. Дело Хайдеггера И Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993. С. 6.
26 С тех пор тенденция не изменилась. Ср.: История философии: Запад — Россия — Восток. Кн. 4: Философия XX в.: Учебник для вузов / Под ред. Н. В. Мотрошиловой, А. М. Руткевича. М.: Академический проект, 2012. С. 1-36.


Мифы наших поколений
была свойственна Хайдеггеру27. Бибихин эту мифологию «самоговорящего» текста 783
поддерживал: «Речь Хайдеггера самообъяснительна, в ней достаточно света для прояснения себя самой и того, о чем она. Не случайно он не хотел к своим изданиям указателей и комментариев»28. Какие мировоззренческие вопросы связаны с подобной переводческой позицией — отдельная тема для размышления. Отметим только, что в западноевропейской традиции лишь об одной книге на протяжении веков говорили, что «в ней достаточно света для прояснения себя самой». Однако даже и эта книга потребовала возникновения целой традиции экзегезы, которая спустя несколько веков, в свою очередь, потребовала определенной «рационализации», т.е. подведения итогов, вычленения закономерностей и т.п. Эта традиция интерпретации постепенно осознала свой потенциал
Бибихин же предлагает считать такой самоговорящей книгой «Бытие и время». Вернемся, однако, к тому, что происходило с «российским Хайдеггером». В своей увлеченности-концентрации на этом немецком мыслителе Бибихин совершенно очевидно пытался опереться на мифологию «самоговорящего» текста. Я убежден, что этот подход является не просто порочным, но и попросту опасным: он закрепляет в передаче, трансляции философии те практики, которые чужды самой философии, даже если не подразумевает религиозных коннотаций. В упомянутом дистанцировании от интерпретаций, от критических текстов, которые сопровождали бы переведенный им корпус, был еще и другой аспект — дистанцирования от интерпретации как умолчания о своей позиции как переводчика и скрытого интерпретатора.
Наиболее отчетливо эта фигура умолчания проявлялась в отношении своего перевода «Бытия и времени». Отмалчиваясь сам, Бибихин предоставлял объясняться за него своим друзьям, близким коллегам. А после перевода «Бытия и времени» было что утаивать. В каком, например, смысле «фраза православного священника на проповеди»29 влияет на перевод центрального термина великого философского произведения? Почему должна? Почему для обоснования своего перевода этого термина Бибихин ссылается на «не худшего стилиста» Сартра,
27 Я имею в виду осознанную стратегию презентации собственных текстов, которую Хайдеггер продумал и закрепил в качестве условия их (в т.ч. посмертного) издания, переиздания, перевода на другие языки. Во-первых, налагался запрет на перевод или републикацию части произведения: оно должно было быть доступно только целиком (чтобы читатель мог составить о нем представление в более приближенном виде, как замышлял сам автор). Во-вторых, запрещались интерпретативные введения и послесловия к трудам Хайдеггера (опять-таки, читатель должен был судить о «самом тексте», не будучи определенным образом направленным интерпретатором). В-третьих, автор запрещал издательству, которому была доверена публикация его наследия (Vittorio Klostermann) предоставлять права на публикацию на других языках, если имелось намерение сопроводить издание текста какими-либо указателями. Указатели-де не нужны, поскольку Хайдеггер «всегда делает довольно подробные оглавления», достаточные для ориентировки в тексте.
28 Бибихин В. В. Примечания переводчика И Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997. С. 449.
29 Там же. С. 450.


И. А. МИХАЙЛОВ
784 но при этом как-то обходит стороной то, что Хайдеггер неоднократно и довольно критически высказывался по поводу интерпретаций своих идей Сартром? Если для «русского слова» педагогическая задача определена так, что оно «при встрече с немецким... должно как в школе учиться новым ходам.. .»30, то какие конкретно педагогические задачи переводчик ставит перед читателем?
Елена Ознобкина совершенно верно отмечает, что «в текст Хайдеггера переводчик вписал... собственное произведение»31. Однако: что это значит для самого перевода? О работе своих коллег, переводящих того же автора, Бибихин чаще всего говорит как о своеволии. Как в 1993 г., так и в 1997 г., в послесловии к своему переводу «Бытия и времени». «Утомляясь от своеволия, сделавшегося у нас привычным в отношении к “зарубежной”философии...»32, переводчик навязывает нам — свое собственное.
Таковы были обстоятельства вхождения проблематики хайдеггеровской философии в российский контекст. Что из этого следует?
С некоторой долей условности можно сказать, что если «первая волна» знакомства с Хайдеггером (1962-1963) была интерпретацией-в-отсутствие-оригиналау то вторая походила, скорее, на оригинап-в-отсутпствие-интерпретации. Иначе говоря: почти на всех последующих этапах знакомства с Хайдеггером количество интерпретативных работ существенно уступало представленности текстов самого классика. Последствия такого преобладания непереработанного, «непереваренного» наследия любого мыслителя прошлого не являются, на мой взгляд, вполне безопасными, безобидными для той языковой культуры, в которой это происходит. Много позже это не раз повторялось и в отношении других философов XX в., можно сказать, тенденция сохраняется и по сей день. Однако меня сейчас больше интересует, что происходило с пониманием вполне определенного философа.
Отсутствие «перерабатывающей» рецепции мыслителя задает режим вхождения этого мыслителя в философскую культуру. Усвоение, принятие, взятие за образец, возвеличивание — все это наметилось как тенденция уже в 80-х гг. Таинственно-кулуарный, труднодоступный для массовой публики способ публикации произведений только способствовал этому. Манера держать себя на людях как главного посредника — тоже. На лекцию Бибихина мне довелось заглянуть только один раз, в 1992 или 1993 г. Поточная аудитория 1-го гуманитарного корпуса заполнена на три четверти. Очень негромко и неинтонационно, не отрывая глаз от бумаги, лектор читает текст, в котором распознается конспект «Бытия и времени». Полнейшую тишину между паузами человека за кафедрой прерывает лишь мерный скрип огромного бабинного магнитофона, установленного позади на одной из свободных парт лицом к выступающему. По окончании лекции
30 Бибихин В. В. Примечания переводчика. С. 449.
31 Ознобкина Е. В. Избранные работы / Сост. и ред. А. Г. Жаворонков. М.: Культурная революция, 2019. С. 199.
32 Бибихин В. В. Примечания переводчика. С. 449.


785
у кафедры сразу же обозначается небольшая, но заметная сутолка, мы с коллегой выходим. В фойе на нас налетает взъерошенный парень, предлагая «скооперироваться, чтобы переводить Хайдеггера». Нам удается ускользнуть.
Что возвеличивается в отсутствие рациональных оснований (которые были сознаваемы тем, кто возвеличивает), неизбежно приводит к культу, по характеру своему напоминающему религиозный. Ключевой для таким образом оформленной рецепции всегда является фигура «транслятора» традиции. Великий автор, талантливый перевод — почти с неизбежностью культовой фигурой начал становиться «главный переводчик Хайдеггера» В. В. Бибихин.
Прямых признаний, по которым можно было бы судить о том, чем были переводы этого философа для В. В. Бибихина, не так много. Однако те высказывания, что письменно зафиксированы, показывают отношение к переводимому автору: переводчик довольно часто мыслил по модели соревнования. С немецким мыслителем Бибихин, похоже, не переставал меряться силами, начиная со своих наиболее ранних переводов. В особенно отчетливой форме они впервые могут быть замечены в сборнике 1993 г. Согласно знаменитому пассажу из предисловия:
Переводчик решил, что искусственные образования для передачи хайдеггеровской словесной ткани почти не требуются, потому что русский язык, так сказать, не хуже немецкого для мысли33.
Где именно находится точка наблюдения, с позиции которой некто считает возможным судить о том, что больше «подходит» для мысли? Какова самооценка так судящего? — Очевидно, она достаточно высока. Однако Бибихин видит, что «в русском появляется даже то, чего Хайдеггеру в его немецком как будто бы не хватает»34. В результате «нетронутое философское богатство русского слова поневоле остается в переводе недоиспользованным»35.
В переводе «Бытия и времени» Бибихину предоставляется новый шанс.
В его текстах всегда присутствует гордое одиночество. Все они написаны как бы для самого себя. Если в них и присутствуют риторические формы диалога, то это прежде всего диалог с воображаемым визави, которым является сам Бибихин. Если разговор заходит об античной философии, например о Гераклите, то в качестве собеседников, участников (свидетелей беседы?) в лучшем случае могут быть допущены другие великие: Кузанский, Гегель. Даже когда Бибихин ведет семинары по Хайдеггеру (теперь об этом можно судить по опубликованным материалам), эти записи скорее похожи на монолог человека, озвучивающего воображаемый диалог с самим собой. К этому монологу допускаются слушатели. Впрочем, это не должно удивлять. Ведь одно дело, если Хайдеггер воспринимается как часть философской традиции — и совершенно другое, если доступ к нему пытаются
Мифы наших поколений
33 Бибихин В. В. Дело Хайдеггера. С. 13.
34 Там же.
35 Там же.


И. А. МИХАЙЛОВ
786 найти через «тайну языка». В последнем случае чувство языка, талант владения им принципиально несообщаемы и философская коммуникация вряд ли возможна. Мистериоризации Хайдеггера Бибихин способствовал даже тогда и там, где, казалось бы, стремился обратить внимание читателя на собственно философские вопросы, связанные с Хайдеггером. Оказавшись заложником того поворота, который за два года до выхода в свет сборника переводов «Время и бытие» придала исследованиям Хайдеггера Н. В. Мотрошилова, Бибихин изо всех сил пытается не вступить в непосредственную полемику с В. Фариасом и X. Оттом, не без оснований полагая, что это сразу же изменит оптику восприятия всех подобранных им публикаций. Здесь, в предисловии к целому тому произведений философа столь острая тема сразу сыграет роль поляризационного фильтра, навинченного на объектив фотоаппарата. Ходя по краю, переводчик ограничивается лишь иронией по поводу XX в., «века-расследований», руководимого максимами «Надо дознаться. Докопаться. Сыскать человека» и побуждающего «вести исследование его творчества как расследование»36. Бибихин пытается переориентировать интерес возможного читателя с «дела Хайдеггера», понимаемого как политически инспирированное историко-биографическое расследование — на само «дело мысли» философа.
В том, чего пытается достичь Бибихин, есть резон. Довольно часто биографическое рассуждение «о личности» становится замещением обсуждения содержательных вещей. Философия вполне может уподобляться, согласно известному наблюдению Канта, ходу беседы «в разношерстном обществе». Можно заметить, отмечает Кант,
...что кроме рассказов и шуток там всегда имеется еще одно развлечение, а именно резонерство, так как рассказы, поскольку они должны быть новы и интересны, скоро исчерпываются, а шутки легко становятся пошлыми. У людей, на которых всякое мудрствование легко наводит скуку, среди всех видов резонерства больше всего вызывают интерес и вносят какое-то оживление в общество рассуждения о нравственной ценности того или другого поступка, в котором выявляется характер какого-нибудь человека. Те, на кого все тонкости и умствования в теоретических вопросах наводят скуку и тоску, тотчас включаются в разговор, как только дело касается выявления моральной ценности хорошего или дурного поступка, о котором идет речь; они готовы так тщательно, изощренно и со всей тонкостью выискивать все, что могло бы умалить в нем чистоту и, стало быть, степень добродетельности намерения или хотя бы возбудить сомнение в ней, чего нельзя ожидать от них, когда речь идет об объекте спекуляции. В таких суждениях часто проглядывает характер именно тех, кто высказывает свое мнение о других.. ,37
Ирония, однако, в том, что, даже если мы отринем «биографическое» и вообще всё частно-фактическое, сосредоточившись на «сути дела», исследование философии Хайдеггера нам всё равно придется «вести как расследование»! Нам придется
36 Бибихин В. В. Дело Хайдеггера. С. 12.
37 Кант И. Критика практического разума // Кант И. Сочинения: в 4 т. на нем. и рус. яз. Т. 3. М.: Моск, филос. фонд, 1997. С. 701.


Мифы наших поколений
реконструировать весь тот контекст, выслеживать все те смысловые линии, кото- 787
рые сходятся в произведениях Хайдеггера. Согласен ли на это Бибихин? Принимает ли он подобную стратегию в принципе?
Удивительно, но горизонту в пределах которого он представляет возможное отношение к Хайдеггеру, поразительно узок. «Поляризованное поле», в которое попадает человек, «заговоривший» о Хайдеггере, выглядит, по его мнению, так:
Со стороны одних — аванс благоговения, готовность замирать над каждым словом мудреца. Отвернись от хайдеггерианцев с их заумью — и тебя приветствуют философы-профессионалы, которые, казалось бы, благополучно прошли мимо спорного мыслителя, но нет: неясная тревога их не оставляет, время от времени они теряют самообладание, и тогда по морю философской публицистики проходит очередная волна разоблачений, развенчаний и обличений...38
Что это за поле, о котором говорит переводчик? Во-первых, «готовность замирать» над словом мудреца не имеет абсолютно никакого отношения к философии. Это совсем другая практика, скорее — религиозного поклонения. Нас потому может удивить, отчего же Бибихин говорит о «хайдеггерианцах». Это вполне допустимое обозначение для философа, который по тем или иным причинам занимает позицию, перекликающуюся с идеями вполне определенного мыслителя. Точно так же мы можем говорить о кантианцах, гегельянцах, шеллингианцах, гуссерлианцах и т.п. Хотя такие обозначения и содержат в себе оттенок слегка пренебрежительного отношения к специалисту, слишком сильно связавшему себя некоей «концепцией», однако они не противоречат нашему пониманию философии.
Ни один из полюсов описанного Бибихиным «поля» не имеет отношения к философии. Но что же тогда находится между этими полюсами? Или, быть может, мы вообще глубоко заблуждаемся, относя это к философии?
Не получалось ли так, что мы воспринимали переводческий труд Бибихина как часть философской работы — тогда как он сам мог вполне видеть его как задачу религиознуЮу педагогическую? Ту, которую ему непременно следовало реализовать в отношении «всех нас», всех читателей? Или просто как соревнование в одинокой вселенной творцов языка? Боюсь, на многие из этих вопросов ответ придется дать положительный39.
Диссертация
Пожалуй, столь подробно я пишу о Бибихине и его презентации Хайдеггера для русскоязычного читателя потому, что с начала 93-94 гг. мой подход выстраивался совершенно иначе. Хайдеггер — часть большой, сложной традиции, — вот самое общее положение, из которого я исходил. Традиция эта на протяжении
38 Бибихин В. В. Дело Хайдеггера. С. 3.
39 В данном контексте см. критику В. В. Бибихина в: Нарумов Б. «Язык» лингвистики и «язык» философии. Contra Бибихин И Логос. 1999. № 1 (11). С. 214-221.


И. А. МИХАЙЛОВ
788 десятилетий была наполнена спорами, полемикой между несколькими мыслителями, занимавшими самые разные философские позиции. У этих позиций были свои аргументы.
Если мы так определим, «что такое» Хайдеггер в философии XX в., то из этого следует несколько выводов. Мы можем, конечно (и даже должны!), вслушиваться в то, что «говорит» Хайдеггер. Но ничего хорошего не выйдет, если мы ограничимся этой метафорой, ориентирующей, скорее, на пассивное усвоение, принятие материала. «Вслушиваться» совершенно не обязательно означает «прислушиваться» в смысле согласия. Да и вообще, слушать, внимать — недостаточно. Необходимо отчетливое, эксплицитное задавание вопросов. Мы задаем вопросы, анализируем, сопоставляем. Сравниваем. Проверяем. Ищем подтверждение для наших предварительных реконструкций смысла произведения; отбрасываем и корректируем их. Мы ищем и взвешиваем, слушаем, ответом на что — какому конкретно мыслителю, на какую конкретно проблему является тот или иной пассаж. Мы спрашиваем у других слышавших (критическая литература) и т. д. Начиная с анализа зрительного восприятия Гуссерль убедительно показывает, что «видение» некоего предмета как раз не означает пассивного «глазения», но невозможно без активности нашего тела (движений глаз, телесных движений). По аналогии, и здесь понимание в форме лишь пассивного вслушивания невозможно.
Мартин Хайдеггер был выбран в качестве центрального сюжетного героя диссертации задолго до того, как интерес к нему был подкреплен знакомством с русскоязычными переводами40. Ракурс же, аспект рассмотрения — совершенно обратный тому, что присутствовал тогда в русскоязычной литературе. Во-первых, акцент был сделан не на «бибихинском Хайдеггере», т.е. не на работах 40-50-х (самое раннее: середины 30-х гг.), чтение которых способствовало созданию впечатления, будто Хайдеггер «покинул» поле философии, т.е. «рационального» мышления, а потому его творчество этого периода можно отнести к эссеистике, литературе. Помимо этого, на мой взгляд, неверного понимания сути того, что происходило в работах Хайдеггера, сам жанр этих текстов, способ их появления, а также количество (необычайно скудное) критической литературы, в которой бы это обсуждалось, — все это способствовало, я полагал, формированию особого типа отношения к Хайдеггеру: восторженно-благоговейного. Ученые полагали (многие — до сих пор), что наилучшим, если не единственно возможным способом писать об этом мыслителе будет также стиль литературной эссеистики. Такому убеждению как нельзя лучше способствовала фигура Бибихина как посланника, своего рода бога Гермеса, несущего людям весть о великом мыслителе. Я же выбрал период, непосредственно предшествовавший «Бытию и времени» (1927).
40
Первые следы этого интереса документированы в: Михайлов И. А. Мартин Хайдеггер и Древняя Греция (Гераклит. Beiträge zur Philosophie. Aufenthalte [фрагменты]) / Пер. с нем., предисл., коммент, и словарь терминов И. А. Михайлова // Философско-литературные штудии. Вып. 2. Минск: Белорусский гос. ун-т, 1992. С. 328-363.


789
Задача была одновременно и довольно простой, и весьма сложной. С одной стороны, как раз в узком временном промежутке 3-4 лет (с 1992 по 1995 г.) была впервые опубликована значительная часть корпуса текстов, раскрывающих совершенно неизвестный период философской деятельности Хайдеггера (ср. № 13-19 в списке литературы). Лишь частично он подытоживался «Бытием и временем». Многие опробованные в 1919-1925 гг. ходы мысли сохраняли свое значение на десятилетия вперед. Хотя некоторые западные исследователи были знакомы с этими текстами ранее, благодаря доступу к архивам, и 2-3 книги, знакомящие с идеями этих лекций, уже были опубликованы, сама область представляла собой terra incognita и давала большую свободу для выдвижения новых теорий; о столь важном для диссертации параметре, как «новизна», беспокоиться не приходилось. Отсутствовала и оценка этого периода (его значения) в целом. Трудность заключалась именно в том, что было интересным творческим вызовом (тем самым облегчая задачу). Осмысление этих 2 000 страниц нового текста в достаточно сжатые сроки (диссертацию следовало представить для предварительного обсуждения уже к ноябрю 1995 г.) представляло значительные сложности.
В 1996-1997 гг., когда текст диссертации41 готовился к печати в виде отдельной книги, текст увеличился в 5-6 раз. Он был несколько расширен не только за счет основной линии, которая была способом индивидуации на фоне необозримого моря литературы по Хайдеггеру — акцента на линии немецкого историзма как традиции, значимой для Хайдеггера (обыкновенно линия Гуссерль — Хайдеггер была основной, едва ли не единственной). К 1998 г. я смог уже более отчетливо сформулировать стиль и цели своего исследования, назвав одной из главных задач своей книги демифологизацию главенствующего подхода к исследованию Хайдеггера42.
* * *
Для работы в качестве историка философии в каждой из эпох есть фигуры, ключевые для понимания исторического периода в целом или отдельной традиции. Для XX в. Гуссерль, Хайдеггер и Витгенштейн принадлежат к таким фигурам, независимо от традиции, к которой испытывает предпочтение исследователь. Их, конечно, вполне можно не признавать в качестве центральных (что наиболее типично для аналитической традиции XX в.). Однако, если даже отвлечься от индивидуального уровня их философского гения, эти мыслители находились в самой гуще философских дискуссий своего времени. Что еще важнее, для каждого из них — по крайней мере на одном из этапов их творческого пути — цель
Мифы наших поколений
Михайлов И. А. Понятия «жизнь» и «история» в немецкой философии конца XIX — начала XX века: Граф Йорк фон Вартенбург, В. Дильтей и ранний Хайдеггер: Дис.... канд. филос. наук. М., 1996.
Михайлов И. А. Ранний Хайдеггер. Между феноменологией и философией жизни. М., 1999. С. 13.


И. А. МИХАЙЛОВ
790 заключалась в проектировании контуров всеобщей теории научного знания или, по крайней мере, основ для нее.
Вознамерившись нарисовать голову, я для достижения большей реалистичности, был вынужден нарисовать также и немного шеи, заметил как-то один из российских портретистов. И действительно, редко когда объект смотрится реалистично без контекста, без фона. Уже в случае двух мыслителей, с которых я начинал в 90-х, такая «прорисовка фона» вела в самых разных направлениях: обнаруживалось, что «шея» растет сразу с нескольких сторон, причем прослеживание этого роста выводило на совершенно новые, самостоятельные миры, со своей проблематикой и строем мысли. Так, помимо совершенно естественного для основных сюжетных героев моей книги расширения — в направлении феноменологического движения в целом, традиции немецкого историзма и герменевтики, — исследования вытолкнули меня на философию Макса Шелера, лишь небольшой частью своего наследия пересекающегося с феноменологией в привычном (т.е. гуссерлианском) облике, и еще на мощное движение франкфуртской социально-критической теории, которая по своей влиятельности и разнообразию едва ли уступает феноменологическому движению. По этим последним двум расширениям опубликованы пока лишь отдельные части.
Мифология российской философии «на переломе» (90-е гг.)
Как можно определить ситуацию, в которой российская философия оказалась к началу 90-х? Где она «находится» сейчас? Споры по этому вопросу ведутся самые ожесточенные. Наиболее обоснованной мне кажется позиция, сформулированная достаточно давно:
«Русская философия» как специфический интеллектуальный феномен завершена. Она умерла в 1965 году вместе с Николаем Лосским и Федором Степуном. Традиция, начатая в первой трети XIX столетия Хомяковым и Иваном Киреевским и продолженная, через Юркевича и Вл. Соловьева, мыслителями «религиозно-философского ренессанса» начала века, была прервана большевизмом43.
Таков был самый предварительный диагноз, озвученный еще в середине 90-х. И он констатирует лишь прерванность традиции. Пожалуй, российская национальная традиция в те годы еще не знала, чтб она есть. И это естественно. Такое осознание не может прийти раньше, чем обозначится определенная историческая дистанция. Необходимо, чтобы у этой традиции появилась (или восстановилась) историческая память. Проблема, однако, в том, что «знать себя» традиции необходимо в каждый данный момент времени: прямо сейчас и уже тогда. Именно сейчас, с наступлением первых лет, воспринятых многими как освобождение,
Малахов В. С. О философии и этнографии (предисловие к публикации) // Логос. 1996. №8. С. 117-120.


Мифы наших поколений
философия не только дает «самоотчет» о своем состоянии, но и отвечает на во- 791 просы, адресованные ей извне. «Зачем она [теперь] нужна?» Зачем философия нужна «прямо сейчас» — на этот вопрос в те годы, пожалуй, наилучшим образом удалось ответить В. С. Стёпину: для всех других наук философия имеет значение в первую очередь как история науки и техники. Итак, есть разные типы ответов. Одни адресованы вовне. Другие предназначены для себя. И вот этот второй тип требовал указать связь с предшествующей традицией. Ответ мог указывать на преемственность, связь с прошлым44. Но связь с прошлым могла устанавливаться также и ради легитимации собственного настоящего. Для иллюстрации наиболее типичной формы «прикрепления» к традиции, характерной для начала 90-х, я воспользуюсь наиболее ярким примером середины «нулевых».
«Сбербанк России. Основан в 1841 году»
Таков текст одной из главных открыток рекламного комплекта, выпущенных нашим замечательным кредитным учреждением в 2006 г. «165 лет уверенного роста», — сообщает другая открытка комплекта. То, что происходило с Россией за последние 150-180 лет, можно описать различным образом. Отмена крепостного права, убийство правящего главы государства и казнь главы, низложившего свои полномочия. Несколько войн, две-три из которых завершились для державы крайне болезненно. Однако посреди всех этих испытаний, кардинальных ломок социального строя, нескольких особенно изуверских волн насилия над собственным гражданами — посреди всего этого мы знаем теперь, что был всё-таки островок стабильности! «165 лет уверенного роста»! — эта фраза есть формула, выражающая принцип реконструкции исторического в самых разных областях российской культуры и общества.
Какой механизм установления связи с прошлым используется в данном случае? Традиция оборвана, однако к ней непременно необходимо прикрепиться. Если оснований для прикрепления особых нет, но «очень хочется» — что же может стать механизмом такого прикрепления? Просто-напросто желание стать частью этой традиции, продолжением ее. Не будучи скованно никакими условностями, это желание превращается в абсолютное желание. Вполне в этом духе, а иногда с совершенно невероятным эпическим размахом, строились в то время самые разные стратегии самоидентификации. Великолепный образец такого мифотворчества представляет снятая Т. Бекмамбетовым серия «исторических» роликов, прославляющая банк «Империал» (1992-1997 гг., все еще доступна в интернете). Какое отношение имеют Дмитрий Донской или Петр I (не говоря уже о Чингисхане или Тамерлане) к истории банковского дела — сказать трудно. Однако нарратив был создан.
Философия никогда не обладала столь масштабными кинематографическими возможностями, однако й здесь отчетливо прослеживалось «желание укоренить
44 Например, на уровне заголовков: «Философия не кончается».


И. А. МИХАЙЛОВ
792 себя как можно глубже, нарастить такое фантомное “тело” собственной мысли, которое придало бы ей недостающую весомость»45. В том случае, если не удавалось заявить себя как продолжение ранее существовавших проектов (журналы «Логос», «Путь»), популярностью пользовались древнегреческие термины: наряду с уже упомянутыми «логосом» и «гнозисом» были представлены «алетейя» (издательство) и «эйдос» (популярный в 90-х магазин гуманитарной литературы). В качестве главного принципа с тех пор утвердилось: самоутверждение некоей общности есть установление связи (чаще всего фиктивной) с исторической традицией, тогда как устранение, или «нейтрализация», конкурирующей структуры есть в первую очередь отказ от принадлежности к традиции. В контексте бюрократических баталий это чаще всего решается путем реорганизации, слияния, переименования и т.п.
Грядущий феноменолог
Поскольку надстраивание себя над традицией, упорное привязывание себя к ней выполняется всё-таки преимущественно волевыми, магическими жестами, происходит при этом двоякое. С одной стороны, растет смутное сознание чуждости этого материала, его, пожалуй, даже «ничтожности». Поначалу это проявляется в легкой игровой форме иронических комментариев по поводу текста давно умершего автора. Он не очень умный, да и, кроме того, сейчас ты можешь делать с ним всё, что хочешь: печатать, цитировать46.
Периодически новая публика, конечно, сталкивается с критикой коллег, с призывами к соблюдению научной точности. Такая мелочность вызывает только раздражение. Вся надежда на реализацию своего рода «онтологического аргумента»:
Ничего ребята, скоро вы все вымрете как Яки, в зоопарке вас за 1 рубль будут иностранцам показывать: «перед Вами “филолог”, он знает, что Соколова звали Матвеич»47.
В общем, всё это довольно проницательно и точно описано еще в редакционной статье первого выпуска журнала:
Сегодня в сфере культуры вообще и в области философии в частности на смену «классикам», «романтикам», «авангардистам» и «постмодернистам»... грядет «варвар», и именно ему принадлежит будущее в его «вечно настоящем». Сей варвар еще ничего не умеет сам; он имеет лишь огромное ухо, чтобы слушать (или не слушать),
Малахов В. С. О философии и этнографии...
«Таинственная женщина», «тоже партийка»,«.. .личная и творческая жизнь Степуна дает богатый материал для психоаналитика» (Логос. 1991. № 1. С. 97). Поначалу это вроде как вписывается в общий игровой характер мероприятия (так, корректором первого номера журнала значится «М. Вебер»).
Крейзер Е. Новое в теории чисел. Ответ на открытое письмо М. Г. Шторх И Логос. Философско-литературный журнал. 1996. №7. С. 218.


793
огромное око, чтобы смотреть (или не смотреть) и некий неопределимый вкус, способный отличать предметы, достойные его интенций, от предметов недостойных. В общем он способен сверхкультурно и сверхнаучно переживать, но не способен пока «культурненько» болтать. <...> «Варвар» некультурен, и это его принципиальное со-стояние, а не временный недостаток43.
В русской литературе начала XX в., в частности у Д. Мережковского, уже встречалась метафора, аналогичная образу грядущего варвара. Или следует нам сказать, памятуя о заявленном «Логосом» феноменологическом направлении: грядущего феноменолога?
В этом направлении работы с традицией рано или поздно возникают качественные изменения. Постепенно то, к чему «магически прикрепился» перестает удовлетворять совсем. Оно все больше распознается как смешное, непонятное в своей примитивности собрание заблуждений и неверных интерпретаций совершенно очевидных в общем-то вещей. Грядущий феноменолог не может поступиться интеллектуальной честностью и дает развернутые оценки всему тому идиотизму, с которым ему приходится иметь дело, возрождая философскую традицию.
В 1998 г. «варвары» ставят перед собой амбициозную задачу «расставить все точки над i в проблемном пространстве, задаваемом такой темой, как “Феноменология в России”, и отделить, так сказать, “овнов от козлищ”»49. Они теперь уже довольно смело судят об «особенностях русской ментальности». О российских феноменологах отзываются фамильярно («наши «феноменологи», «наша феноменология» (С. 18)). Проецируют собственный интеллектуальный уровень на культуру прошлого, в результате чего одной из черт рецепции феноменологии в России оказывается «порносимуляция» (С. 15,401). Начитавшемуся Бодрийяра издателю дореволюционных текстов повсюду видится «вуайеризм (вагинального) представления», он иронически проходится по «русским софиологам-флаггеляторам» (С. 15). Главной методологической базой толкования немецкой феноменологии и российской философии начала XX в. является новейшая французская мысль, но эксплицировать ее, «твердить здесь азы шизоанализа» нужды нет (С. 218). Соборность для грядущего феноменолога «соответствует описанию первобытного мышления» (С. 15).
Основное впечатление, которое следует из этого подбора текстов, — полное, всеохватывающее интеллектуальное убожество всех, кто изучал в России феноменологию. Примеры — едва ли не на каждой второй странице. «Светский проповедник» Соловьев противопоставляется «бомжу Г. Сковороде» (С. 130). Статья Б. Яковенко обширна, но «малосодержательна» (С. 385), совершенно очевидно, что он «не понимал смысла перехода на феноменологическую установку» (С. 389). О Семёне Франке вообще и говорить стыдно. К критике гуссерлевского
Мифы наших поколений
От редакции // Логос. 1991. № 1. С. 10. (Курсив мой; орфография оригинала. — И. М.). Антология феноменологической философии в России. Т. 1 / Общ. ред. и послесл. И. М. Чубарова. М.: Русское феноменологическое общество: Логос, 1998. С. 280 (далее ссылки в тексте даются с указанием страниц).


И. А. МИХАЙЛОВ
794 психологизма он подключается «лишь по недоразумению» (С. 403). Рецепция фено¬
менологии в России представлена как экзальтация и некритическое восприятие (С. 100), некомпетентность (С. 191), «перверсия» (С. 200) и «извращение» (С. 223), фальсификация (С. 295), «спекуляция» и «паразитирование» (С. 296,349), «вопиющее шарлатанство» (С. 35О)50.
Если подытожить: российские феноменологи ничего не поняли у Гуссерля; те же, кто о них писал, зачастую предлагают — как В. И. Молчанов — «бесплодный» (С. 20), а то и «бессмысленный» подход (С. 130). Да, в общем и сам Гуссерль много в чем не разобрался. Для общей характеристики этого типа отношения к традиции я воспользуюсь словами, которые составители адресуют российским философам начала XX в.:
.. .общий тон «критики» более чем показателен, и может быть характеризован как развязно-снисходительный. Между тем право на него вовсе не доказано (С. 351);
Ничем неоправданное высокомерие (С. 400)
К этим характеристикам можно еще добавить, что грядущий феноменолог вполне выказывает себя грядущим хамом в самом что ни на есть буквальном смысле слова. Бред собственного сознания горделиво проецируется на «ничтожество» прежней мысли. Ирония, однако, в том, что именно с помощью философов прошлого грядущий феноменолог должен обосновать как свою принадлежность к традиции, так и свое мыслительное превосходство над ней: «скудная интерпретация феноменологического метода выдает полное непонимание сути осуществленного Гуссерлем поворота...» (С. 280). Если присмотреться к стилистике, в которой выдаются оценки философии прошлого, то по своей развязности они следуют стилю наиболее одиозных работ, обличающих «маразм» западной буржуазной философии в 30-50-х гг. От тех оценок могли отказываться, а язык — остался.
Определенную традицию человек не уважает — но почему-то упорно пытается ее воспроизвести. Почему же? Ведь отрицая философскую глубину за тем, что тебе кажется поверхностным, неверным, ты ставишь под сомнение осмысленность самого этого занятия? К чему воспроизводить такую традицию? Ответ станет ясен, если предположить, что здесь вообще дело не традиции, да и не в сути дела. Любой издаваемый (публикуемый) текст есть в первую очередь средство презентации себя самого. Проще говоря, делается это для того, чтобы выглядеть интеллектуальной вершиной на фоне всех этих «идиотиков». Нам, видно, готовились показать того настоящего, подлинного и великого мыслителя, который возвысился над всем этим убожеством традиции.
50 См. также пренебрежительные пассажи на С. 192,193,215,217,225,280,370,371,386, 400. Некоторым философам «достается» особенно часто. Ср о В. Соловьеве (С. 130,133) и Л. Шестове (С. 416,418,421). Попавшие в эмиграцию русские философы «любили заводить там “философские” романы со своими западными коллегами» (С. 415).


Мифы наших поколений
Итак, проект «феноменологии в России», который должен был стать инструмен- 795
том этого возвышения, отрицал самого себя, так как выяснялось, что все представления российских философов о феноменологии были основаны на недоразумениях.
* * *
К 1998 г., когда выходила в свет «Антология феноменологической философии в России», проект «Логоса» уже распадался на две конкурирующие линии; у обеих групп появлялись свои дополнительные проекты, в которых они могли более полно реализовать ту степень критичности (хамоватости), которая не вполне подходила даже для «Логоса» периода 1991-1997 гг. Для Валерия Анашвили таковым стал на какое-то время проект журнала книжных рецензий «На посту», по признанию одного из его активных авторов, с рецензиями преимущественно хамскими51.
Тип связи с традицией
Как и в способе присоединения себя к традиции (волюнтаристски-мифологическом), так и в последующем укреплении себя на философской сцене, бунт молодого поколения против поколений старших был довольно своеобразным. Речь не шла о том, чтобы утвердить какую-либо особенную систему взглядов. Основатели не могли сформулировать и какого-либо отчетливого мироощущения, как это в разное время было характерно для литературных манифестов писателей, поэтов или текстов художников. Имелось лишь желание новизны и готовность указывать на то, что нравится. (Надо отдать должное, в «Логосе» в те годы появилось немало хороших статей.) Однако: против чего направлен этот бунт? Какие цели он преследует? О чем он «говорит»? Ответа здесь нет, да и сами вопросы никогда не ставились. Если представить феномен в терминах поздней Франкфуртской школы, то это есть борьба против невидимости. Социальный субъект предпринимает подчеркнуто экспрессивные действия, «чтобы спровоцировать других “узнать” себя»52, т.е. заставить обращать на себя внимание — ив этом смысле «делать себя видимым». В зависимости от ситуации, в которой возникает в этом необходимость, а также от культурного уровня борющегося за признание человека, формы экспрессии могут быть самыми различными. В проанализированных выше случаях экспрессивность существенно выходила за пределы норм того культурного круга, видимости в котором добивался субъект53.
Руднев В. Философов здесь никогда не было, Россия — это не страна философии // Логос. 2014. №4 (100). С. 29.
Хоннет А. Невидимость. О моральной эпистемологии признания / Пер. с нем. А. Ю. Шачиной, С. В. Шачина // Кантовский сборник. 2009. № 1 (29). С. 79-92. Пример, от которого отталкивается Хоннет, есть «невидимость», т.е. сознательное не-замечание чернокожего человека со стороны белых в расистском обществе.
Обозначенная проблема, конечно, значительно более сложна. Известный вопрос Плеснера в связи с критикой социального радикализма — возможно ли в идеальной совместной


И. А. МИХАЙЛОВ
796 Итак, прагматический мотив — достижение научного признания, тогда как средство достижения этой цели — установление связи с философской традицией и позиционирование себя на ее фоне. И то, и другое вызывает у меня лично сомнение в том, что это «работает», и, кроме того, эмоциональное неприятие. Но если механизмы трансляции знания и культуры в состоянии нормальности здесь не работают — то что же «работает»? И как это нечто описать? Я не думаю, что здесь вполне уместна метафора «сшивания» различных пластов традиции* 54. Скорее, здесь мы имеем дело с иллюзией связи. Я воспользуюсь тезисом, который уже звучал. Этот тип «связи» с традицией есть целиком и полностью мифологический, Что это значит? Для иллюстрации я воспользуюсь остроумной теорией античного мифа, предложенной в свое време Я. Э. Голосовкером. Предложив отказаться от жесткого противопоставления «мифа» — «логосу», Голосовкер выдвинул гипотезу особой «логики», особой природы мифа. Поскольку в мифе очевидным образом стирается противопоставление между реальностью и вымыслом, действительностью и иллюзией, мы можем сказать, что законы природы «сняты», «есть только закон желания», только логика воли, и она проявляется в двух основных тезисах: а) для желания нет предела; 2) для желания нет невозможного55. Мифологическое сознание может произвольно играть категориями времени, пространства, причинности. Интерпретация с точки зрения здравого смысла не имеет смысла, да и по сути невозможна.
Для того, чтобы что-либо произошло, нет необходимости в каких-либо переменах в предшествующих обстоятельствах. Для этого необходимо одно: желание56.
.. .из ничего возникает всё, стоит только высказать желание57.
Таков, по сути, закон не только мифологии, но и человеческого сознания культуры, находящейся на переломных этапах.
Свобода, радикализм, насилие
Как кажется, еще в 90-х гг. российская философия начинает осознавать проблемы, таящиеся за агрессией языка, и даже будет пытаться, опираясь в первую
жизни людей исключить насилие (Plessner Н. Grenzen der Gemeinschaft. Eine Kritik des sozialen Radikalismus (1924) // Plessner H. Gesammelte Schriften. Bd. V: Macht und menschliche Natur. Frankfurt а. M.: Suhrkamp, 1981. S. 26) — можно переформулировать, спросив о возможности избежать насилия в эпоху глобальных исторических преобразований.
54 Козырев А. П. «Логос» сшивает несколько совершенно разных эпох, диаметральных по своим устремлениям, надеждам, ожиданиям, стилям И Логос. 2014. №4 (100). С. 45-55.
55 Голосовкер Я. Э. Избранное. Логика мифа. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2010. С 113 сл.
56 Там же. С. 120.
57 Тамже. С. 122.


Мифы наших поколений
очередь на идеи М. Фуко, предложить альтернативу для этой агрессивности. Пре- 797 одоление языковой агрессии достаточно отчетливо связывается с постсоветской реальностью: философы едва только почувствовали вдруг исчезновение внешнего контроля и регламентирования, но память еще жива, опасения возврата старого сохраняются. Поэтому по самым разным поводам, отчасти не без нервной демонстративности и определенной назойливости, эта новая, утверждающая свое право философия будет заявлять не только о своей оппозиционности старому (неидеологичности), но и еще о своей принципиальной «не-властности». Словосочетание «властные стратегии» с середины 90-х становится одним из любимых оборотов аудитории, охваченной новейшими французскими идеями. В уже приводившейся газетной заметке Е. В. Ознобкиной я приведу еще один пассаж, характеризующий цели и устремления российской философии. Сторонники новой философии убеждают нас, что предлагают язык «достаточно строгий и узнаваемый, не растворяющийся в доминирующих сегодня языках постсоветской идеологии». Этот язык не находится на службе какой бы то ни было власти и «избегает быть причастным насилию и сам пытается его не порождать»58. Идеи Фуко были важным источником формирования этой идеологии59. Однако же практикой она не стала.
Совершенно не исключая того, что для некоторых (по крайней мере) это вполне могло быть осознанной целью, я все же не припомню, чтобы неагрессивный дискурс и при том неагрессивные действия вполне были практикой нашей научной жизни. Еще менее она может стать практикой, когда общественная жизнь вокруг преисполнена дискурса вражды, как в последние 10-15 лет.
* * *
Обозначенные выше темы сами по себе касаются достаточно тривиальных феноменов, представляющих скорее общекультурный, но не философский интерес. Но для меня они служат иллюстрацией к следующим нескольким темам.
58 Ознобкина Е. В. Новое издание Ас! Мафпет. С. 13.
59 В этой связи заслуживает упоминания также предложение В. И. Молчанова увидеть истоки агрессивности в сфере, которая в определенном смысле может рассматриваться как более фундаментальная (по отношению к агрессии языка) (Молчанов В. И. Различение и опыт: феноменология неагрессивного сознания. М.: Модест Колеров и Издательство «Три квадрата», 2004; также в: Молчанов В. И. Исследования по феноменологии сознания. М.: Территория будущего, 2007. С. 197-454). Согласно этой теории, «агрессивное сознание характеризуется прежде всего нехваткой различений», объективный смысл агрессии — «вторжение с целью превратить “объект агрессии” в несамостоятельную часть, “подчинить своей воле”». Агрессия всегда связана с ощущением «преизбытка сил», что подталкивает субъекта к «деформации опыта чужого» (Там же. С. 451). По крайней мере две из четырех вычленяемых автором черт «агрессивного сознания», а именно «желание моментального осуществления» (1) и «отсутствие дистанции между своим и чужим» (2), являются вполне иллюстративными для той модели мифологического присоединения к прошлому, о которой говорю я (ср.: Там же. С. 452).


798
И. А. МИХАЙЛОВ
Журнал как воля к власти
Журнал как особая форма презентации научных результатов интересовал меня в различных контекстах. Происхождение подобной формы удобнее всего рассматривать в связи с начальными этапами становления британского эмпиризма, на примере старейшего периодического издания Европы, номинально имеющего философскую тематику («Философских трансакций Лондонского королевского общества». 1665 — )60. Прослеживая публикационную историю и смену редакторских концепций некоторых наиболее влиятельных европейских периодических изданий — например, «Mind» (1876 — ) или «Журнала философии и философской критики» (1837—1847; 1853-1918), мы всегда увидим — хотя бы у истоков журнала — отчетливую концепцию, философскую программу, ради реализации которой создается соответствующее периодическое издание. Сфера интересов может быть поначалу сравнительно узкой, например критика религии, и только через несколько десятилетий журнал будет превращаться в издание широкого общефилософского профиля. Ориентируясь на ситуацию в науках, журнал может, иногда довольно неожиданно для читателя, менять главного редактора, корректировать свое название61. Он может прекращать свое существование, обнаружив, что его научно-культурная миссия себя исчерпала или, если это в первую очередь единоличное мероприятие, в результате глубокого личного разочарования в целях его главного инициатора. Он может даже выходить всего несколько лет, но остаться в истории навечно — как «Критический журнал философии» Гегеля и Шеллинга или «Атенеум» братьев Шлегелей. Однако всякий раз за таким изданием стоит определенная идея. И во всяком случае, как правило, имеется некоторая зрелость в том, что тот или иной автор будет желать донести до читающей публики.
Если есть что сказать, журнал может какое-то время вообще существовать как журнал одного автора. Так было, например, со знаменитым «Факелом» Карла Крауса (Die Fackel, 1899-1936).
Что, однако, происходит, если всего этого нет? Если прежде собственных идей, о которых пожелали бы сообщать читателю люди, решившиеся на периодическое издание, в наличии имеется пока только это желание заявить о себе, о своих предпочтениях и идеалах в выбранной области.
Издания такого рода довольно часто превращаются в «визитку», «планпроспект», некоторое обещание, которому еще только предстоит реализоваться.
60 См.: Михайлов И. А. Английское Просвещение и журнал Philosophical Transactions ofthe Royal Society. Новая эпоха развития европейской науки И Философские науки. 2014. № 5. С. 9-22.
61 Так происходило, например, с основанным Рихардом Авенаруисом «Ежеквартальным журналом научной философии» («Vierteljahresschrift für wissenschaftliche Philosophie», 1877-1916), который в 1901 г. получает дополнение к названию: «Ежеквартальный журнал научной философии и социологии».


Мифы наших поколений
«“Мы” будем издавать не столько “философский журнал”, который содержал бы 799 оригинальные статьи современных “философов”, сколько философский альманах, на страницах которого “воскреснут” философы времен прошедших»62. Но может ли воскреснуть то, чему в эпоху его реанимации (пока) не соответствует, не сопутствует сопоставимых признаков интеллектуального усилия? Уже здесь, в силу совершенно естественных ограниченностей своего рождения, метод оживления традиции, восстановления утраченной связи с ней приобретает несколько наивный, магический характер. Мы воспроизводим нечто, и потому оно живо, уже благодаря тому, что мы его воспроизводим. Причем возникает иллюзия, будто, воспроизводя нечто, мы одновременно, с необходимостью устанавливаем «связь» с этим нечто.
Но если вернуться к вопросу: как именно осуществлялся бунт в отсутствие содержательной программы? Ответ сравнительно прост. В этой диалектике ниспровержения традиции или попыток на традицию (ту же самую или какую-то ее часть) опереться, нахождение баланса было всегда определенным искусством. Искусство это всегда предполагало наращивание символического авторитета с помощью одних63 — для того, чтобы выступать грозной и устрашающей силой перед другими. Иногда это искусство предполагало и немалую толику презрения к тем группам, которые использовались для возвышения над другими64. Потому-то некоторые журнальные проекты того времени и заполняли «смысловые паузы» с помощью искусственно стимулируемой полемики65.
62 От редакции // Логос. 1991. № 1. С. 7.
63 Одной лишь заявки на «присоединение» к традиции было недостаточно. Необходимо было «представительство» хотя бы какой-то части научного сообщества, уже имеющего имя. Проект понятен, когда он воспринимается как продолжение прежних усилий. Так, зарубежному читателю кажется, что это продолжает усилия П. П. Гайденко, 3. М. Какбадзе, а также поддерживается такими, как Н. В. Мотрошилова, М. А. Киссель, А. Ф. Зотов (ср.: Möckel Chr. Logos — Filosofso-literaturnzi shurnal. Moskwa, 1991. Wypusk 1-2; Deutsche Zeitschrift für Philosophie. 1992. Nr. 40 (11). S. 1359-1361).
64 «Неприятно мне туда (в Институт философии) приходить: там дурно пахнет», — весело говорил мне один деятель того времени, регулярно использующий авторов нашего института.
65 В некоторых случаях она в игровой форме высмеивает «коллег-конкурентов» (напр.: «слушай, мужик, ты, блин, Бланшо читал в натуре? Я вот, блин, в натуре издал книжку, а прочитать не могу. Не пойму, про что. Мне по барабану, что ты не с философского. Я тоже, блин, типа того, с филологического <...>» (На посту. 1998. №2. С. 80 — на издание: Бланшо М. Неописуемое сообщество / Пер. с франц. Ю. Стефанова. М.: Московский философский фонд, 1998). В других выплескивают свою внутреннюю культуру более свободно: «.. .великие русские философы А. Пятигорский, М. Рыклин, А. Ахутин, Н. Мотрошилова, А. Доброхотов и мужчины без определенных занятий В. Визгин и Л. Аннинский <.. .> норовят заполнить все эти страницы своим визгом и рыканьем, своим доброхотством и пятигорством,своим ахуканьем и амеканьем...» и т.д. (На посту. 1998. №2. С. 79 — на издание: Произведенное и названное: Философские чтения, посвященные М. К. Мамардашвили / Под ред. В. А. Кругликова, Ю. П. Сенокосова. М., 1998).


И. А. МИХАЙЛОВ
800 Можно, конечно, спросить, отчего же парадоксы этого юношеского радикализма оставались не замеченными? Ответ заключается в действии по крайней мере двух факторов. Один, типично «модернистский», шел из советского прошлого и объяснялся, с одной стороны, особым доверием к слову, с другой — благоговением перед именно печатным словом. Напомним: на протяжении по крайней мере половины века ученый не мог представить себе, чтобы книга или номер журнала могли быть напечатаны без многочисленных согласований на самом высоком уровне. Тем самым напечатанный текст автоматически наделялся индексом «повышенного доверия». Это означало, что российский автор с большой охотой давал согласие числиться в «научном» или «редакционном» совете издания. При этом идея необходимости хоть какого бы то ни было реального участия — будь то в форме рецензирования материалов66, обсуждения каких-либо научных вопросов, связанных с изданием в целом, — в голову никому не приходила. Числиться было — почетно. По сути, когда здесь (в виде «членства») предлагалась роль, в советское время доступная лишь по решению административного начальства или идеологически контролирующих инстанций, едва ли кто отказывался. Затем обижались, когда их имена (как правило, без объяснений) исчезали со страниц издания. В этом управлении, осуществляемом путем раздачи символического капитала, довольно большую роль играла давняя магия печатного издания, лишь несколько лет назад являвшегося знаком «избранности». Что же касается зарубежных кандидатов на эту роль, то их участие тем более ограничивалось присутствием их имени на титульных страницах: русского языка они не знали, наши же коллеги, за редчайшими исключениями, не владели навыками письменной речи на каком-либо из иностранных языков.
Вторая причина благоговейного отношения к возникающим периодическим изданиям коренится глубже и требует анализа уже с точки зрения науки о медиа (или того, что сегодня называют communication science). В самой периодичности журнального проекта есть нечто, что очень созвучно современной медийной культуре: периодичность символизирует постоянство и устойчивость и как бы облагораживает, придает особый вес подаваемому в такой форме материалу.
Помимо тривиальной функции предоставления информации, периодическое издание всегда является еще и некоторым научно-социальным жестом, который несет определенное сообщение коллегам по цеху. Например, об идеалах и нормах, которых придерживается сообщество, о том, в каком состоянии оно находится, и даже о том, является ли оно вообще сообществом. Довольно часто вводные статьи «от редакции» сообщают скорее о намерениях, чем о достигнутом. Во многом выдают желаемое за действительное. На мой взгляд, именно это показывает нам, каков характер выстраивания связи с традицией. Как уже было показано,
66
Понятие «рецензирования» или вообще «редакционного обсуждения» было в те годы довольно условным понятием.


Мифы наших поколений
этот способ «культурного строительства» — мифологический по своей природе. 801 Даже: ритуально-магический. По каким закономерностям это делается? Имагинативный абсолют. Закон абсолютного желания. Я позволю себе кратко очертить некоторые следствия такой установки.
Проклятие перевода
Периодически встречая в интернете интервью с издателями, я обращаю внимание, что многие из них жалуются на подавляющее преобладание переводов на современном книжном рынке России. В ряде случаев совершенно справедливо отмечается, что это приводит к образованию целых пластов (переведенной) литературы, превращающейся в «мертвый груз», никак не включенной в научную жизнь. Высказывается предположение, что изменить ситуацию может лишь иная структура учебной нагрузки преподавателя и вообще иное экономическое положение ученого. Определенная доля истины в этих предположениях есть, однако я хочу обратить внимание на другие факторы.
Преобладание перевода на определенных этапах, как я пытался показать на примере ситуации с «российским Хайдеггером», может иметь самые различные мировоззренческие или идеологические причины. Вполне может быть и так, что ученый имеет в своем сознании вполне отчетливую научную программу, однако ее реализации, считает он, должно бы предшествовать создание (или разъяснение) языка, на котором ему предстоит говорить. Должны присутствовать, быть доступными те тексты, о которых он будет говорить в своих «авторских» текстах. Учитывая состояние советской философии XX в., само создание, подготовка такого языка посредством переводов может занимать массу сил и времени.
Может быть и так, что предпочтение зарубежных авторов объясняется их большей известностью и, соответственно, большими надеждами на коммерческий успех издаваемой книги. Но возможны и менее прозаические причины преобладания переводов. И они будут заключаться как раз в том способе прикрепления к традиции, который на определенном этапе выбрали российские философы. Перевод стал одной из доминирующих линий приобщения к зарубежной традиции еще в 90-х потому, что иной способ не соответствовал интеллектуальным возможностям.
Человек не достиг совершеннолетия, если встречающиеся ему в мире интенции смысла он, не понимая, лишь воспроизводит, либо просто копируя, либо потому что подчиняется рефлексу подражания67. Просматривая старые публикации нового поколения 90-х, мне трудно определить, где именно воспроизведение известных слов вроде «редукция», «сознания», «интенциональность», Dasein и т.п. совершалось хотя бы с некоторым пониманием смысла слова, а где оно
67 Scheier M. Der Formalismus in der Ethik und die materiale Wertethik // Jahrbuch für Philosophie und phänomenologische Forschung. 1916. Bd. 2. S. 356.


И. А. МИХАЙЛОВ
802 опиралось на очень приблизительно схваченные правила языковой игры, в соответствии с которой было примерно понятно, какие темы с чем связаны.
Историко-философский «персонализм» и судьба «Хайдеггера в России»
Работа философа — причем не только лишь историка философии — довольно часто сводится к любовному и тщательному портретированию одного (в лучшем случае 2-3) избранных в соответствии с собственными интеллектуальными и психологическими предпочтениями мыслителей, с последующим (полным) погружением в него. Это феномен, известный достаточно давно. Хайдеггер для фон Херрмана, Брентано для Оскара Крауса — таких примеров можно привести намного больше.
В одном из своих писем Гуссерль дает яркую характеристику Оскару Краусу. «Он, собственно “неплохой парень”, однако брентанист и закоренелый фанатик, наподобие Торквемады. Будь это в его власти, он бы, не моргнув глазом, сжег врагов Брентано на костре. Вместе со мной и моими друзьями...»68. Неле Васильевне как исследователю и человеку присуще нечто от описываемой Гуссерлем страстности. Чем был Брентано для Крауса — тем, по крайней мере отчасти, является Гуссерль для Нели Васильевны. С книги о философии этого мыслителя начался ее научный путь, именно он является для нее воплощением философа69, а его жизнь до 1928 г. — образцом уважения и почета, которые дблжно оказывать философу, достигшему в научном сообществе определенных заслуг. Долгие годы общаясь с Нелей Васильевной, я могу с определенной долей уверенности говорить, что и модель отношений «учитель/ученик», из которой она исходит, также во многом «списана» с отношения Гуссерля к своим младшим коллегам. Поэтому совершенно неудивительно, что две книги — Виктора Фариаса и Хуго Отта70, — специально подготавливаемые к 100-летнему юбилею со дня рождения Хайдеггера и движимые главной целью «свергнуть кумира», производят на Н. В. Мотрошилову глубокое впечатление, формируя ее отношение к Хайдеггеру окончательно и бесповоротно. По всей видимости, это происходит не сразу. В 1989 г. в Институте философии пока еще вполне мирно проходит конференция, посвященная юбилейной дате. В то время Советский Союз демонстрирует
68 Из письма Марвину Фарберу от 18. VI. 1937 (Husserl Е. Briefwechsel. Bd. IV: Die Freiburger Schüler / In Verb. Mit E. Schuhmann; hrsg. V. K. Schuhmann // Husserliana. Dokumente. Bd. III. Briefwechsel. Dordrecht: Kluwer, 1994. S. 82).
69 В этом убедит внимательное знакомство с изданием: Мотрошилова Н. В. «Идеи I» Эдмунда Гуссерля как введение в феноменологию. М.: Феноменология-Герменевтика, 2003.
70 Farias V. Heidegger et le nazisme. Paris: Verdier, 1987; Ott H. Martin Heidegger: Unterwegs zur seiner Biographie. Frankfurt, а. M.: Campus, 1988. Выход книги Отта по времени спланирован идеально, тогда как Фариас слегка опережает; легкое недовольство Отта чувствуется по Введению к книге.


803
открытость, и возможность приехать туда на научную конференцию выглядит заманчиво. Ведутся переговоры с Г.-Г. Гадамером, однако приезд всё же не складывается, и Гадамер называет вместо себя Вильгельма Анца, не без юмора отмечая, что предлагает «кандидатуру помоложе» (Гадамеру тогда 89, Анц на 4 года младше)71. Известный специалист по Хайдеггеру, издатель нескольких томов его сочинений, Фр. В. фон Херрманн, приезжая в Москву, совершает в тот год свой собственный подвиг: первый и, кажется, единственный в жизни авиаперелет. Н. В. Мотрошилова выступает с докладом «Wozu Hegel»72; вопрос о «нацизме» Хайдеггера участники конференции затрагивают один или два раза, однако серьезного отклика он не вызывает.
Совершенно иная картина предстает перед нами в 1991 г., когда выходит в свет сборник материалов конференции. Его теперь открывает объемный материал ответственного редактора, по объему приближающийся к небольшой книге, раза в 4 превышающий объем любого из опубликованных далее текстов и, что самое важное, задающий определенный ракурс к восприятию всех последующих текстов. Чисто номинально этот текст подает себя как подход «присяжных заседателей», как попытка «объективно разобраться в хайдеггеровском “деле”»73, фактически же статья методично, с самых разных ракурсов пытается показать, что Хайдеггер был нацистом, плохим, мелочным и тщеславным человеком, да еще находившимся под влиянием жены. На это отводится примерно 60 % всего объема публикации; биографический материал берется по книге X. Отта. Точно так же, как у Отта, ради достижения поставленной цели автор закрывает глаза даже на то, что заключения об образе мышления Хайдеггера делаются по высказываниям других людей. Чего ради мы должны интересоваться этим слабым, мелочным человеком и почему его считают одним из самых великих философов XX в.? Это так и остается неясным, поскольку упоминанию некоторых философских воззрений отведено 7-8 страниц в конце статьи. Данный текст Н. В. Мотрошилова воспроизведет по крайней мере трижды, без каких-либо существенных изменений или уточнений74.
Содержательный разговор о Хайдеггере у нас с Нелей Васильевной зашел только однажды, в 2001 г., по окончании конференции «Феноменология сегодня», когда мы, молодые участники, были приглашены к ней домой. В ответ на упоминание этого текста я сказал, что выбранный тон считаю в историко-философской работе недопустимым, а интерпретацию в целом ошибочной. Разумеется, в тот вечер мы не достигли согласия, а после обходили острую тему стороной. Нет особого резона спорить о вещах, мотивация которых лежит, возможно, глубже уровня
71 По воспоминаниям А. А. Михайлова, занимавшегося этими приглашениями.
72 Парафраз известной сентенции Фр. Гёльдерлина «Und wozu Dichter in dürftiger Zeit».
73 Мотрошилова H. В. Драма жизни, идей и грехопадения Мартина Хайдеггера // Философия Мартина Хайдеггера и современность. М.: Наука, 1991.
74 Мотрошилова Н. В. Драма жизни, идей и грехопадения Мартина Хайдеггера // Квинтэссенция 1991. М., 1992. С. 158-236; также: Мотрошилова Н. В. Драма жизни, идей и грехопадения Мартина Хайдеггера // Мотрошилова Н. В. Работы разных лет. М., 2005. С. 425-500.
Мифы наших поколений


И. А. МИХАЙЛОВ
804 конвенционального историко-философского дискурса. Однако с течением лет (уже почти трех десятилетий) это существенным образом сказывается на общем уровне историко-философских исследований XX в. как эпохи. Одна из следующих «демифологизаций» неизбежно коснется этого вопроса.
Мода и новые ориентиры. Поиск ориентиров и слов
Тогда, с начала 90-х и, пожалуй, до начала 2000-х, отчетливо заметна была попытка найти какие-то новые символы, ориентиры философии. Слова. Те, что отвечали бы запросам нового поколения. Довольно часто они принимали форму новых авторитетов в философии. Откуда их можно было взять? Они брались из западной моды тех времен, которую сообщали «проводники влияния». Молчанов сообщил интерес к Гуссерлю. В. А. Подорога — к французско-ориентированной мысли.
Поиски идеального места, философской земли обетованной, ожидание волшебного магического слова, к которому надо только прислушаться, чтобы нам раскрылась тайна. Таково было настроение в философской, во многом также в общественной жизни, эти же потребности были затем широко использованы в управлении общественным мнением. В историко-философских исследованиях (но не только в них) это принимало несколько апокалиптичную форму ожиданий «последнего философа». Это беспокойство охватывало не только «молодежные» издания, но и те, что выходили под патронажем старших коллег. Разъясняя интерес одного кумира тех лет к другому, один из авторов пишет:
Как мыслитель для Деррида он (т.е. Хайдеггер. — И. М.) интересен не только как создатель фундаментальной онтологии, но прежде всего как критик западной цивилизации, западного мышления и западного образа жизни (западного способа бытия), как «последний философ» западной метафизики. Хайдеггер не просто открыл новую перспективу философии: открыв, он лишил ее этой перспективы. Он претендовал на то, чтобы поставить последнюю точку в западной философии. <...> Как и Гегель,Хайдеггер вынес приговор философии,утвердив ее «конец»...75 (курсив мой. — И. М.).
Далее автор поясняет, как именно Хайдеггер «утвердил конец» философии: «Последняя точка в западной философии, которую поставил Хайдеггер, это Бытие. Претензия на то, что эта точка “последняя”, отнюдь не иллюзорна, — поясняет Нуржанов, — дальше бытия, больше бытия, предельнее бытия мыслить невозможно, мыслить нечего...»76
Нуржанов Б. Г. Бытие как текст. Философия в эпоху знака (Хайдеггер и Деррида) И Историко-философский ежегодник’ 92. М., 1994. С. 166-167.
Там же. Надо заметить, что «Бытие» (Sein) в этом дискурсе всегда пишется с большой буквы, что мне представляется одним из наиболее верных признаков мифологизации идей Хайдеггера.


Мифы наших поколений
Вот так проявляется «мистика бытия» и «завороженность бытием» у авторов 805
вторичной литературы, прежде чем упрек в мистике будет снят с собственного сознания и перенесен на обсуждаемого автора. Разумеется, так понятая проблема бытия загоняет российского философа в тупик. Ведь дальше следует вполне закономерный в духе этой апокалиптичности вопрос: «Бытие как последняя точка, поставленная Хайдеггером, с особой остротой ставит вопрос о том, как возможна философия post7. Что может быть после (post) последнего?»
«Что можно сказать в философии после Хайдеггера?»77
Личностный смысл этого вопроса вполне определенен и прочитывается следующим образом: «что я могу сказать в философии после Хайдеггера?» Однако автор уже сам загнал себя в тупик, и потому ответ вполне ясен: «ничего». Неутешительность этого «ничего» рано или поздно должна обратить неудовольствие против того, кто, собственно, мешает мыслить «дальше».
Постоянные поиски «последнего» или «главного» философа, «авторитета», да и вообще сама готовность их видеть, есть совершенно особое устройство человеческого сознания, о котором сегодня, после публикаций Т. Адорно и X. Арендт, мы можем судить более полно; вознесение или «низвержение» кумиров — две стороны одной медали. Однако беспокойство тех лет проявлялось не только в попытках перебрать все «конечные», «предельные» имена и проблемы. Оно реализовывалось также и в попытке найти «новые слова».
«Шестидесятники» и «бумеры»
Замечал ли читатель, что из всех поколений советского, а затем нового российского периода наибольшую устойчивость обрело лишь одно, «шестидесятники»? Это обозначение для группы людей, чье рождение приходится на 30-е гг. (конец 20-х / начало 40-х). Это — самое знаменитое из наших поколений. Попытка использовать аналогичную модель словообразования для обозначения последующих поколений неизменно сохраняет некоторый налет искусственности. Главная причина очевидна: как раз на наиболее активный период профессионального становления и самого начала научной жизни этих людей приходятся наиболее радикальные события в жизни страны, связанные с т. н. хрущевской оттепелью. Они были начаты еще во второй половине 50-х, однако вполне набрали силу к середине 60-х гг. Именно тогда многим из поколения, на чью зрелость пришлись эти события, пришлось занять позицию, определившую судьбу последующей философии. Полагаю, причина заключается не только в том. Поколения, философская зрелость которых пришлась на 60-70-е и даже 80-е гг., всегда будут более узнаваемыми, более монолитными и «сплоченными», нежели все последующие — уже в силу большего разнообразия социальных ролей, которые предлагает современность, больших возможностей «фрагментации» общества посредством выбираемых
Нуржанов Б. Г. Бытие как текст.


И. А. МИХАЙЛОВ
806 в социальных медиа микросообществ. В силу большего разнообразия форм иде¬
ологического воздействия, оказываемого на нас.
Во многих своих дискуссиях — о диалектике, о логике, о природе идеального, советская философия вовлекалась — вынужденно! — в обсуждение проблем, которые были заданы ей не философской, но идеологической реальностью.
Задумываясь о поколениях, чье рождение пришлось на 30-40-е гг. (пожалуй, до середины 50-х), у меня никак не получается увидеть за многими талантливыми людьми общие черты «поколения». Одни сумели сохранить остроту и ясность ума до сегодняшнего дня и до сих пор остаются собеседниками, общение с которыми я считаю для себя важным и поучительным78. Но есть и те, кто живут в каком-то своем, особом мире символов и воспоминаний и, похоже, способны поддерживать разговор, только если беседа касается их самих, их планов, их опыта и т. п. Причем, похоже, уже многие годы. Что именно происходит с интеллектуальной жизнью человека, если всё, что его в наибольшей степени интересует, принадлежит его собственному прошлому? Среди людей, формально принадлежащих к тем поколениям, есть люди, в разное время занимавшие принципиальную позицию по самым разным вопросам. Вот только мне иногда кажется, будто проницательность, пытливо-критическое отношение к миру есть конечный, ограниченный запас. Так сказать, резервуар, зачерпнув из которого однажды человек с сознанием исполненного долга часто затем успокаивается, возвращаясь к мирку убеждений и жизненных ориентиров, которые ему уже не придет в голову пересматривать. То, что могло выглядеть свежо и остро в ситуации тотального засилья коммунистической идеологии, может в наши дни производить несколько диковатое впечатление.
При этом заметна совершенно очевидная асимметрия: человек, живущий в настоящем, значительно чаще занимает позицию заинтересованного наблюдателя прошлого, а следовательно, также испытывает больший интерес к людям, представляющим это прошлое. Вот совершенно простой факт, настолько простой, что не только никого не удивляет, но кажется тривиальным: несопоставимо чаще последующие поколения интересуются историей предшествующих, нежели наоборот. Речь идет, разумеется, в первую очередь об интересе, который был бы письменно документирован, отливался бы в публикуемые исследования.
Всё более отчетливыми становятся границы, пролегающие по самым разным линиям нашего отношения к себе и миру: понимание правил, этноса научной деятельности; понимание прошлого страны, в которой мы живем; понимание ее настоящего, вообще понимание политического. В «Первоначалах философии» Декарт как-то заметил, что «люди, занимающиеся философией, часто менее мудры и менее рассудительны, чем те, кто никогда не посвящал себя
Невозможность общения с некоторыми я ощущаю как утрату: Г. М. Тавризян (ср.: Михайлов И. А. Памяти Гаянэ Михайловны Тавризян (1933-2015) И Философские науки. 2015. №6. С. 145-147), В. М. Межуев, В. С. Стёпин.


Мифы наших поколений
этому занятию»79. Начиная с 2005 г. мне неоднократно вспоминалась эта фраза. 807 «При Сталине тех, кто ни на что особенное не претендовал, в общем-то не трогали», — однажды признался мне одна тихая, благожелательная и, в общем-то, добрая сотрудница нашего института, много пишущая о проблемах человека, о личности и гуманизме. — И что можно сказать в ответ человеку, который в своем возрасте вряд ли начнет переосмыслять то, на чем десятилетиями строилось его миропонимание?
Осень 2007 г. была отмечена небывалым всплеском агрессии и злобы, изливавшихся с экранов телевизоров. Было ясно, что мы входим в какое-то совершенно новое, невиданное прежде состояние. У многих это тогда вызывало недоумение, шок. В том случае, когда были основания доверять собеседнику, мы обсуждали происходящее. В одном из таких разговоров прозвучала задумчивая фраза: «Мы-то уже свое пожили, а вот что ваше поколение будет делать...» Моему собеседнику было тогда около 60 лет, мне — около 40. Сказанную мне фразу я понял тогда из контекста ситуации. Как беспокойство за оборот, который принимают события, как признание, что его, собеседника, энтузиазм и силы по противодействию этим тенденциям ограничены или отсутствуют вовсе. Те слова запомнились мне, вероятно, по причине удивившего меня пессимизма в отношении себя самого. Впоследствии мне неоднократно приходилось наблюдать этого философа на совместных научных мероприятиях, на которых мы довольно регулярно (но всегда случайно) оказывались вместе. Его поведение оставалось неизменным. Как и в 90-е, так и сейчас он всякий раз, причем не без некоторой агрессивности, стремился утвердить свой взгляд, свою позицию по тому или иному вопросу. Его слово непременно должно было быть главным и оставаться окончательным. Сарказм на грани оскорблений оппонента. Этому человеку необходимо оставаться в центре внимания, это был его modus vivendi. Насколько мне известно, к сохранению административных рычагов влияния этот философ относился также весьма трепетно. Слова, услышанные много лет назад, предстали тогда для меня в несколько ином свете. «Мы-то уже пожили, [достигнув статуса, общественного положения, научного признания и проч.; рисковать утратой ничего из этого мы не будем. Поэтому если какие-то изменения и будут происходить, то это за счет вас, ребята. И] вот что ваше поколение будет делать [, не имея еще того запаса прочности, который был бы здесь необходим, мы себе и представить не можем...]. ..». Я подумал тогда, что сказанная фраза вполне может восприниматься в качестве модели отношения значительной части рожденных в 30-40-е гг. к поколениям последующим.
Конечно же неверно судить о шестидесятниках в 60-80-е гг. по ориентирам и требованиями, которые не могли быть обнаружены в те десятилетия. Но я этого и не делаю. Выказывая глубокое почтение к позиции, занимаемой этими людьми прежде, я лишь о том, как некогда занятая позиция сказывается на восприятии
79
Декарт Р. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 303.


И. А. МИХАЙЛОВ
808 современности. С помощью этих примеров я постепенно подхожу к одной из черт, которая разделяет несколько наших поколений. Мы в первую очередь различаемся отношением к нашему коллективному прошлому. Мы также отличаемся по нашему пониманию философии, причем, возможно, сильнее, чем каждая из сторон готова была бы себе в этом признаваться. Мы иногда кардинально различаемся в том, что следует считать «политическим», в чем природа «социального». Мы различаемся нашими прогнозами развития или, наоборот, деградации. Для иллюстрации одной из граней этого глобального различия я позволю себе еще один пример.
«Трудно сказать, почему Лена Ознобкина настолько ушла затем в правозащитную деятельность», — доводилось мне слышать осенью 2019 г., на презентации сборника работ, изданных в память о об этом замечательном ученом и человеке80. Помню, меня глубоко поразил этот вопрос, тем более заданный коллегами, общавшимися с ней значительно более тесно, нежели я. Еще раз вчитываясь в опубликованные материалы, я подтвердил для себя впечатление, возникшее еще при самом первом, беглом знакомстве с книгой: здесь буквально каждая страница «кричит» о том, почему Лена это делала. Но для начала я попытаюсь разъяснить, что именно вызвало недоумение моих коллег. Мы все знали, что еще с середины 90-х гг. доля публикаций на общественно-политические темы среди всего, что писала Ознобкина, существенно выросла. В 2000-2005 гг. стала очевидна еще одна новая тема: размышления о сложившейся в нашей стране уголовно-исполнительной системы и, в частности, практике «исправительных» наказаний81. Обсуждались тогда и моральные проблемы в связи со смертной казнью, и жестокость всей уголовноисполнительной системы в целом. Уже тогда, в 2005-2007 гг., это воспринималось многими как добровольный уход от «добропорядочных», «глубоких» философских тем в область «прикладного», журналистского. Когда определяют смещение интересов коллеги в таких терминах, к оценке неизбежно примешивается констатация: «он ушел в более простую проблематику; очевидно, “не справился” [с традиционной, более сложной]»82. Но всегда ли это так?
Полагаю, в случае Лены такое движение имело самые что ни на есть веские фундаментально-философские основания. Причем они выглядят очень естественно для всех, кто внимательно читал Хайдеггера83. «От философии и мора-
80 Ознобкина Е. В. Избранные работы.
81 Подразумевается сотрудничество с журналом «Индекс/досье на цензуру» и журналом «Неволя» (с 1996 и 2004 гг. соответственно — в должности заместителя главного редактора).
82 В среде философов на такие признания — из вежливости — решаются крайне редко. Однако почти в этих самых выражениях высказывались при мне об одном талантливом философе, ушедшим в 2000-х гг. из современной западной философии в политологию и культурологию. Наблюдения из западного мира удивительно созвучны. С определенных «вершин» переход из философии в другую гуманитарную науку оценивается как коллапс или капитуляция, отмечает Дж. Ваттимо (Vattimo G. The Responsibility of the Philosopher. N. Y: Columbia University Press, 2010. P. 105).
83 Как известно, ее диссертация имела к этому самое прямое отношение: Ознобкина Е. В. Соотношение этики и онтологии в классической и современной западной философии (К вопросу


809
ли — к социологии наказания» — гласит один из подзаголовков автора84. Философия должна быть способна сделать шаг от «верных», «глубоких», «истинных» положений к тому, чтобы сказать свое слово о проблемах, жизненно касающихся человека. О том, что задевает его вживую, задевает вот прямо сейчас. Но философия в большинстве случаев этого не делает. Она любит ссылаться на проблемы «более фундаментальные». Есть, мол, «трансцендентально-онтологические» основания жестокости, насилия и несправедливости, и вот о них-то мы сейчас и будем вести речь, чтобы разрешить все те «частные» случаи несправедливости. Поступая так, философия — разумеется, всегда в лице конкретных «специалистов» — демонстрирует либо слепоту, либо... скажем так: опасения за собственную безопасность. Либо и то, и другое. Последнее, как правило, вызывает первое. Философы любят говорить об общих вещах и проблемах, пускаться в далекоидущие экскурсы, говорить иносказательно, критиковать косвенно, на примере той критики, которую какой-то другой философ высказал в отношении стоящей перед ним проблемы. Они часто обставляют все так, чтобы критические выводы делал — читатель, но чтобы вольнодумцем при этом считался — он сам, пишущий про это «мыслитель». Мне кажется, в нашем и последующих поколениях таких людей значительно меньше. И если им приходится прибегать к имплицитной критике, они хотя бы не пытаются выдавать ее за подлинную критичность. Впрочем, в описываемой мною практике совершенно нет ничего предосудительного. Каждый делает то, что может и как может и в тех условиях, в каких удается.
Если вернуться все же к «переходу» от философии к «правозащитной» области и тем мотивам, которые побуждают это сделать, приведу еще одно разъяснение. Отмечая, что благодаря средствам массовой информации «сегодня все всё уже знают»: «.. .о смертях в камерах СИЗО от удушья, о голодном тюремном существовании, о том, как люди гниют, оставаясь без медицинской помощи, о психических больных, скученных в убогих камерах, о катастрофических масштабах туберкулеза, сифилиса и СПИДа, о насилии и унижении», Ознобкина добавляет:
Но информация почему-то не превращается в знание (мы не хотим знать и помнить), а знание почему-то не превращается в разумное (я даже не говорю «гуманное») действие. А значит, мы все соучаствуем в унизительной и варварской форме общежития85.
Для Лены речь идет «о возможности превращения “населения” в “гражданское общество”», и «состояние тюремного института — индикатор этого процесса»86.
Мифы наших поколений
о хайдеггеровской критике И. Канта). М., 1987. Для Хайдеггера понимание имеет фундаментально практический характер, и лишь вторично, производно является «умственной» деятельностью. Это означает, помимо прочего, что знание и понимание неких абстрактных истин непременно должно проявляться в вопросах практических, в применении к жизни.
84 Ознобкина Е. В. Избранные работы. С. 108.
85 Там же. С. 77.
86 Там же. С. 75.


810
* * *
И. А. МИХАЙЛОВ
Периодически общаясь с некоторыми представителями поколения шестидесятников, я приметил для себя один довольно распространенный в этой культурной среде типаж. Для него присутствовать, быть в той или иной иерархии, «быть представленным в качестве...» есть совершенно необходимое условие понимания им себя самого и окружающих его людей (коллег). Он не знает, как опознать человека, если не удается отождествить его с некоторой понятной, известной для него общностью, т.е. например, если не идентифицировать его как кантианца, гегельянца, гуссерлианца и т.п. «Вы чьи будете?», как бы спрашивает он, знакомясь с коллегой. Социальные роли в научном сообществе также должны быть четко и заранее определены. Он должен знать, кто ты и кто он. Он может быть рецензентом, экспертом, организатором, руководителем. Но эта роль должна у него быть, в идеале — поручена начальством. Без нее, этой роли, он чувствует себя неуверенно, даже потерянно. Сама мысль о том, что некий человек может не гореть желанием находиться с ним в одной «иерархии» (системе социальных координат), что люди могут оценивать себя иначе, ставить перед собой совершенно иные жизненные задачи, — может привести его в растерянность.
* * *
В статье о феномене «философов-шестидесятников» А. А. Гусейнов очерчивает основные контуры того, что создавало портрет той эпохи: шестидесятники «возродили отечественную философию после предшествовавших десятилетий ее невообразимой идеологической вульгаризации», создали «особую атмосферу», публичное пространство, своего рода «параллельный полис», «вернули в общественное сознание понятие философского профессионализма», по сути сформировали свою систему его норм, ведя собственный, «гамбургский» счет87.
Соглашаясь в целом с этими оценками, я спрашиваю себя, до какой степени — и когда именно! — это возрождение отечественной философии произошло, поскольку прекрасно помню, какую небольшую долю в общем море философских публикаций составляли профессиональные работы вплоть до середины 80-х гг. Никоим образом не умаляя заслуг шестидесятников, я затрудняюсь определить, какое влияние на ростки профессиональной философии всё-таки имел общий фон советской философии того времени. Не знакомый с той реальностью, я не знаю, до какой степени мы героизируем то, что должно было быть (а в Западной Европе все эти годы — было) нормой научной жизни. Задумываясь о научных нормах, я прихожу к выводу, что своего рода научный кодекс, в чем-то не менее строгий, чем «гамбургский» 60-х, сложился и для поколений 1990-х гг.88
88
Гусейнов А. А. Н. В. Мотрошилова и философы-шестидесятники И Мотрошилова Н. В. Работы разных лет. Избранные статьи и эссе. М.: Феноменология-Герменевтика, 2005. С. 4-11.
Его, в частности, отличает большая строгость в: 1) повторении (републикации) своих текстов (для старших поколений это, похоже, постоянный и неконтролируемый процесс);


* * *
811
Эмоциональность и напор, с которыми молодое поколение в начале 90-х заявляло о себе и своих интересах, иногда заставляет вспомнить экспрессию, с какой многие наши старшие коллеги в последние 10-15 лет заявляли о ценности своего поколения, своей эпохи, своего опыта89. На мой взгляд, оснований чувствовать себя ущемленными нет. Одна из причин того: как и сейчас, как и в 90-е и точно так же, как в 50-60-е, водораздел в оценках советского прошлого проходит не по границе между поколениями. Он объясняется также и не модой, не внезапным «оглуплением» людей, вдруг отчего-то попавшими под влияние общества потребления, «консьюмеризма», как теперь модно говорить. Этот водораздел чаще всего проходит по самому что ни на есть живому: были ли в семье того, кто о советском периоде высказывается, те, кого расстреляли без суда и следствия? те, кого сначала изморили голодом, непосильными условиями в лагере — а потом всё-таки расстреляли? и т.д. Был ли массовый террор? Было тотальное доносительство? Существовала ли на всем протяжении истории Советского Союза практика подавления личности, в том числе предельно жестокими средствами?
Были семьи, кого это непосредственно не коснулось, повода сочувствовать тем, кто подвергался репрессиям, могло и не предоставиться... А идеология помогла не знать и не смотреть по сторонам, не интересоваться — и тогда отношения со средой могли складываться вполне гармоничные. «Мои отношения с советской властью, всегда искренние, зиждились на том, что я ее действительно принимал и уважал, несмотря на все разногласия.. .»90. Всё правильно. Репрессировав значительную часть населения, советская власть тщательно пресекала любые способы передачи знания об этом. Это позволяло другой части страны жить психологически и морально ничем не омраченной жизнью, сплавлять радость открытия мира с этой вот властью, при которой всё и происходило. Это побуждало быть благодарным Советскому Союзу «за детство счастливое наше», за «самый гуманный в мире строй», за безопасность и защищенность. Советский человек научался идентифицировать себя с идеей. С тем образом, над закреплением которого так тщательно работала идеология. Ставшее крылатым выражение «за державу обидно», вложенное в уста вполне конкретного киногероя, имело, конечно, отчетливый, обращенный к зрителю педагогический смысл. Но не менее важно, что оно стимулировало эмоциональное отношение к общему, к идее — и происходило это
Мифы наших поколений
2) в отношении «самоплагиата», т.е. повторного использования кусков старых текстов в новых публикациях; 3) в отношении цитирования, в том числе архивных материалов;
4) в более поздних поколениях значительно реже строят собственные публикации по модели бесконечных вариаций «Философ X и ....» и т. д.
89 Одним из наиболее ярких текстов является книга: Толстых В. И. Мы были. Советский человек как он есть. М.: Культурная революция, 2008. С. 38,50,56; см. также: Толстых В. И. Все что было — не было? И Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков. (Книга-диалог) / Сост. и ред. В. И. Толстых. М., 1997. С. 8-12.
90 Толстых В. И. Мы были. С. 51.


И. А. МИХАЙЛОВ
812 за счет конкретного человека. «Меня возмущает элементарная непорядочность <.. .> по отношению к нашему общему прошлому, — признается советский человек, тут же добавляя, — я имею в виду прошлое живое, настоящее, а не музейное.. ,»91
Все поколения центрированы на своем опыте, очевидно, для каждого переживания юности или память о годах, на которые выпадали наибольшие успехи («победы»), являются формообразующими для мировоззрения. Если у двух поколений нет взаимного интереса к «духовному опыту» другого, коммуникация вряд ли состоится. Могу ошибаться, но у шестидесятников к нашему особого интереса нет. А у следующих за ними интерес обратно пропорционален возрасту.
«Наше» поколение
А что же наше поколение? Обыкновенно мы склонны считать каждое следующее поколение более прогрессивным, более образованным, более знающим. Лучше понимающим некоторые проблемы прошлого хотя бы потому, что оно, это поколение, эти проблемы, как принято считать, «преодолевает». Но у меня нет уверенности, что к 1991-1992 гг. мои сверстники имели большую проницательность в сравнении с поколениями отцов и дедов. Дело тут в скорости, с которой совершались события в 1989-1991 гг.
Мне всегда казалось, что в Москве, в силу большего количества мест, в которых можно было при случае укрыться, найти пристанище, идеологическое давление не осознавалось так остро, как в небольшой республике, где все и всё было на виду. Среди всех республик Советского Союза Белоруссия находилась по этому параметру в особом положении. В республиках Прибалтики коммунистическая идеология — по понятным причинам — не смогла распространиться столь сильно и глубоко, настолько проникнуть во все поры общественной жизни. В социалистической Украине вольные настроения всегда были сильнее, чем на севере страны. В культурах Кавказа идеология существенно скрадывалась, порой деформировалась до неузнаваемости особым менталитетом южных, древних культур, для которых традиции предков всегда были важнее внешних, как бы навязанных им «правил игры». На этой карте Белоруссия выполняла роль образцово-показательной административной единицы, в которой система идеологического контроля была налажена в наиболее совершенной среди всех республик Союза форме. Если будет уместно такое сравнение: по этому параметру БССР так же относилась к РСФСР, как БССР — к ГДР. Беларусь подобна Советскому Союзу, заключенному в янтарь, заметил как-то Рон Ковен. Что это значило для мировоззрения тех, кто заканчивал школу в этот период?
Умы молодых людей могли оказаться еще более затуманенными советскими догмами, чем сознание их родителей, успевших уже развить в себе определенную долю цинизма в восприятии общественных порядков. Дети плотно опекались
91
Толстых В. И. Мы были. С. 38.


813
продуманной и выверенной программой идеологического воспитания, для каждого возрастного периода предусматривались свои формы идеологической социализации (октябрята — пионеры — комсомольцы). Большинство детей, подростков, молодежи играло в эти игры с достаточной степенью серьезности. Даже если официальной идеологии не придерживались родители, раскрывать глаза на систему приходилось дозированно. Такое знание очень сложно утаить — особенно детям, — а последствия для всей семьи могли быть самые суровые. Вот и получалось, что молодежь неизбежно впитывала и сохраняла в себе достаточное количество мифологем относительно советского строя.
Преодоление этих мифов в любом случае должно было стать результатом сознательных интеллектуальных усилий, для которых у молодого человека затем попросту не оказывалось повода. Либо потому, что его родители занимали какое-либо прочное, не обязательно высокое, место в социальной иерархии, будь то по линии партийной или профсоюзной, определенного уровня чин в армии или милиции и т.п. Либо просто потому, что детство в советское время воспринималось как защищенное, а вхождение в самостоятельную жизнь пришлось на крайне беспокойные и неустроенные годы. Люди, сохранившие в своих душах неизгладимую печать советского прошлого, распознаются по широкому набору признаков, проявляющихся в зависимости от образования, жизненного опыта и проч. Это могут быть ностальгические ролики, в которых изображения скудных артефактов советского быта сопровождаются мелодиями советского времени и намекают на присутствие уже тогда, в советском детстве, привычных вещей, пришедших к нам много позднее из западного мира («первый айфон», «первый интернет» и проч.), или же просто ностальгические нарезки из кадров советской кинохроники. Печать советского прошлого будет проявляться и в досужих разговорах о политике, с неизменными сожалениями об утрате «влияния» и «уважения» в мире, которые всегда сопровождаются сакраментальным рефреном: «такую страну ... [прошляпили]». В среде тех, кому довелось поучиться на философском факультете, встречаются свои варианты.
Эксгумация «марксизма»
Следующие размышления — фрагмент более обширного круга записей, возникших у меня в 2008 г., после того, как друзья обратили мое внимание на текст одного из моих однокашников по философскому отделению Белгосуниверситета92. Я был изумлен редкостным сочетанием того, что я счел смесью слепоты, самомнения, тщеславия и агрессии. Сочтя тогда, что этот текст не заслуживает отклика, я сейчас использую опубликованный моим коллегой «манифест» не для полемики по выдвинутым в нем тезисам, но в качестве иллюстрации типа мировоззрения, стоящего за этим текстом.
Мифы наших поколений
92
Сафронов В. Почему я марксист. Без знака вопроса И Логос. 2005. № 3 (48). С. 170-181.


814
* * *
И. А. МИХАЙЛОВ
Во многом травмированное сознание выпускника философского факультета, не приученного к самостоятельному освоению ничего, кроме определенного типа литературы, наскоком пробует взять Канта, Гуссерля, иногда и Хайдеггера — однако срывается и в поисках почвы под ногами, для удержания равновесия и вообще сохранения ориентиров хватается за нечто родное и близкое. Его теперь поддерживает спасительная мысль, что мучения в студенчестве были не совсем зря — ведь вот она, волшебная теория! Мы просто не там и не с той стороны смотрели! Покажем подробнее, как это происходит.
Не следует недооценивать и того, насколько действенным оказалось образование, полученное нами в Белгосуниверситете. Это не проходит бесследно. Не только отвлекая силы, энергию и время от более достойных занятий, но еще и потому, что любое размежевание, любая полемика неизбежно ограничивает, пропорционально ограниченности той системы, с которой полемизируют. Пытаясь освоить философские традиции, для понимания которых у выпускника-философа нет ни навыков, ни подготовки, он, конечно, рано или поздно наталкивается на работы западной левой теории. Тут он вдруг осознает, что искомый инструментарий ему некоторым образом уже известен. Это ведь то, с чего он когда-то начинал: марксизм. Теперь, наконец, он впервые чувствует «твердую почву под ногами и перспективы впереди»93, начинает ощущать свою причастность к «теоретической традиции с огромной школой позади». При этом все школы мысли, с которыми у человека отношения не сложились, никуда не исчезают. Он теперь уверенно причисляет знание их к своему интеллектуальному багажу, в котором они сохраняются, помеченные индексом известности, пройденности, уже-болеене-актуальности. Когда самые разные жизненные программы по какой-то причине пробуксовывают, организм возвращается к тому простому и надежному, что наиболее крепко в нем осело. Тоталитарно уязвленное, сознание, надеявшееся поскорее увидеть то «последнего философа», то всеобщую теорию, вполне успокаивается, обнаруживая ее в уже знакомом. Эта находка заодно способствует регенерации (в воображении, конечно же) прерванного контакта с традицией94, а кроме того, помогает не испытывать сожалений о том, что оказалось недоосвоенным, не пройденным. — Мы ведь не будем так уж сильно мучить себя непонятными вещам, если уже знаем «самый окончательный ответ»? Вот теперь марксизм приходит всерьез и надолго. Совершенное открытие имеет важный терапевтический эффект: своего «марксизма» он теперь не стесняется. Он им теперь — гордится. Причем настолько, что заявляет об этом с притязаниями на всеобщность,
93 Сафронов В. Почему я марксист. С. 177.
94 «Разрыв» — основное выражение, которым марксист только и может выразить ощущение, что «что-то не так». Он видится ему повсюду: в истории, между языковой реальностью и миром, в мировоззрении, между «материальным» и «идеальным», между философией и миром, — словом, где угодно, но только не в том, чем стало для российской культуры доминирование самого марксизма на протяжении более 70 лет.


Мифы наших поколений
универсальность метода. Он предрекает неизбежный рост «интеллектуального 815 и практического влияния» этого метода, грозит прочищением голов «от идеологического тумана»95.
Существуют традиции принципиально не-диалогические, агрессивные по своей природе. «Агрессия» проявляется в том, что такая традиция претендует для себя на универсальную объясняющую силу, постоянно стремится представить себя в качестве единственной и главной. Именно поэтому она с трудом сосуществует с другими типами мысли. Именно поэтому, а не в силу какого-то злонамеренного ее искажения нехорошими людьми, она стремится выжечь «интеллектуальное поле дотла»96. Иначе говоря, это «нечто», некое качество, которое всегда присуще ей, всегда стремится прорваться наружу и вполне реализоваться. Однако несмотря на декларируемый им «материализм», постсоветский марксист — как и марксист советский — живет в мире грез и штампов. Пребывая в магическом мире, он постоянно принимает слово за обозначение сущности вещи, а затем огорчается, когда реальность расходится с его ожиданиями. Он, к примеру, сожалеет по поводу «недействующей советской демократии»97. Но ведь о чем-то как «недействующем» мы говорим, лишь если это замышлялось, создавалось для определенных целей, а затем по каким-то причинам для этих именно целей «не сработало». Двигатель внутреннего сгорания мы же не назовем «недействующей системой очистки воздуха»? Если продолжить автомобильные аналогии, то автомобиль, который ни разу не завелся с тех пор, как его столкнули с конвейера, мы если и станем называть «автомобилем», то все-таки с превеликой долей условности. А с демократией с СССР? Можно ли указать время, когда действовало нечто такое, как «советская демократия»? Может, в годы, более точно обозначаемые как «диктатура [пролетариата]»? Может, в СССР 1929-1938 гг.? Может, имеются в виду послесталинские годы и, в частности, методы управления коммунистической партии?
Советский марксизм совершенно не случайно выжигал все вокруг себя. Эта идеология может существовать только в ситуации безальтернативности. Ядро этой агрессивной природы марксизма — в его наклонности к простым, схематичным решениям, применяемым без внимания к материалу. Заложенные марксистским преподаванием схемы как раз и есть такое предельно простое (классовый подход — ко всем областям, искусству, литературе, музыке). От универсальной применимости метода захватывает дух; натренированный взгляд повсюду уверенно распознает классовые отношения, борьбу классов.
— Что ж, лекарство-то одно и то же, что вчерась корове давали, Петр Степаныч? — спросил портной.
— А тебе какого ж еще захотелось?
95 Сафронов В. Почему я марксист. С. 175.
96 Тамже. С. 174.
97 Там же.


И. А. МИХАЙЛОВ
816 Лечебные средства у него одни и те же: что для лошадей, то и для людей. По¬
этому если лошади молчат при его лечении, то люди кричат не своим голосом или лезут на стены; при разных болезнях одни и те же средства. Но чем болезнь сильнее, тем доза больше98.
Под стать этому универсальному, упрощающему подходу также и простота в отношении всего, что от него отлично. С той же решительностью, с какой марксизм упрощает — с такой же непримиримостью он отвергает все другие типы мысли. Потому-то манифест сторонника марксистской теории довольно часто сопровождается нивелирующей оценкой других теорий и парадигм мышления.
Докторов он ненавидит какою-то острой ненавистью, смешанной с презрением, во-первых, как конкурентов по практике, во-вторых, как явных и наглых обманщиков99.
Очерченная выше система взглядов, целое мировоззрение, проходит через все поколения и, как мне кажется, заканчивается только на тех, кто рожден уже в 1980-х гг. Возможно ли иное, более спокойное отношение к марксизму, да и вообще ко всей остальной философской традиции последних веков? Безусловно. Оно уже не раз было продемонстрировано, в том числе людьми, знающими эту марксистскую традицию изнутри. Как убедительно показывает Колаковский, к середине 70-х имелись два основных значения, в которых можно было говорить о марксизме. В наиболее тривиальном значении «марксизм» есть «просто совокупность характерных взглядов и теорий Карла Маркса», применение «метода и понятийного аппарата Маркса к новым объектам изучения»100. При этом очевидно, что могут иметься (возникать) те общественные процессы, «по отношению к которым этот аппарат оказывается неадекватным», существуют «целые области знания, по отношению к которым разделение на марксистов и немарксистов никогда не получало живого смысла»101. Кроме того, в общественных науках, уже в силу комплексности объекта исследования, мы вынуждены опираться на самые разные методы, и здесь граница между марксизмом и немарксизмом необычайно текуча. Вообще, говорить о марксизме, противопоставляя его другим методам исследования — практика, сложившаяся на основе марксизма как политического или религиозного явления, а не научного метода. Иначе говоря, это происходит там и тогда, где марксизм превратился в идеологию102.
Можно предполагать, пишет Колаковский, «что по мере совершенствования исследовательского аппарата гуманитарных наук понятие марксизма как отдельного направления будет в этих науках постепенно стираться и со временем
98 Романов П. Рассказы. М.: Правда, 1991. С. 244.
99 Там же.
100 Колаковский Л. Похвала непоследовательности / Пер. с польск. В. Кольцова. Firenze: Editione Aurora, 1974. С. 4-5.
101 Там же. С. 5,13.
102 Там же. С. 17-19.


Мифы наших поколений
совершенно исчезнет, как исчезли понятия “ньютонизма” в физике, “линне- 817 изма” в ботанике, “гарвеизма” в физиологии или “гауссизма” в математике»103. В этом и заключалась бы победа великого ученого: «его завоеваниями перестает владеть лишь отдельное направление мышления; они врастают в ткань научной жизни и становятся ее неотъемлемой частью, утрачивая самостоятельное существование»104. Колаковский описывает то, что действительно происходит со временем в отношении научной теории. Однако если брать «марксизм» в этом значении, пафос манифеста, провозглашающего ценность марксизма, является по меньшей мере излишним.
Новый марксист, очевидно, говорит о марксизме как методологии, противопоставляющей себя другим традициям (структурализму, феноменологии, герменевтике и др.). Тем самым он смещает разговор о марксизме в плоскость идеологии.
* * *
Если народ отвратит свое лицо от религии, его взгляды будут чудовищны, предупреждал Шатобриан. У «советского народа» была своя религия, и она тоже оказалась утрачена. Довольно часто эффект вполне соответствовал предсказанию, сделанному много ранее и по другому поводу. Однако когда советский человек вновь обретает утраченную было «религию», зрелище не является более привлекательным.
Заключение
В тех критических оценках, которые были даны в этом тексте, я испытывал меньшие колебания, чем в случае, когда спрашивают о «наиболее типичных» или «наиболее значимых» представителях моего собственного поколения. Любая попытка назвать таких людей с большой долей вероятности может быть истолкована как оценка — при этом, как всегда, проблематичен сам статус оценивающего.
Кроме того, в 2000-х всякого рода обобщения стали довольно популярны. Здесь повторилась модель, в свое время опробованная в журнальных проектах начала 90-х: довольно часто такими систематизациями занимаются люди, сами не представляющие из себя ничего интересного в научном отношении. Я поэтому предпочел бы говорить скорее о тех авторах, пишущих на русском языке, которые вызывают у меня интерес. Об авторах, с которыми я часто бываю не согласен. Работы многих из них уже давно вышли за пределы тематики, которая меня интересует, однако у меня есть основания предполагать, что я, во-первых, буду иметь дело с качественным текстом и, во-вторых, с определенной осмысленной позицией. В алфавитном порядке этот список выглядел бы так: Евгений Борисов,
103 Колаковский Л. Похвала непоследовательности. С. 19.
104 Там же. С. 20.


И. А. МИХАЙЛОВ
818 Илья Инишев, Алексей Круглов, Виталий Куренной, Петр Резвых, Михаил Хорь¬
ков; несколько дальше от моей области отстоит то, что делает Алексей Козырев. Тексты еще двух авторов — В. С. Малахова и М. К. Рыклина — в свое время очень помогли мне для достижения ясности в некоторых темах; память об этом сохраняется. Я с удовольствием читаю тексты Ю. А. Кимелева, А. Ф. Филиппова, А. А. Кара-Мурзы — при всем различии этих авторов, острота ума, прекрасное чувство юмора и довольно редкое в среде философов особое жизнелюбие всегда оставляет след в их текстах.
Но мне непременно хотелось бы перенаправить разговор о поколениях на некоторую более важную для меня тему.
Сам жанр этого текста задан вопросом о поколениях, и потому он является скорее предварительным: он только касается некоторых вещей, которые ощущаются нами, ощущаются как различие. Однако главная и наиболее интересная тема — то, что происходило с пониманием философии на протяжении последних шестидесяти лет, как менялось видение этой дисциплины.
Самым общим образом я бы аннотировал предстоящее обсуждение с помощью метафоры потерявшей равновесие философии (вдохновлена С. Тулмином). Сегодня философия — по крайней мере, отечественная — пытается вернуться в состояние «нормальности», в которой она была бы естественной и признанной частью общественной культуры. Это была бы роль, в которой она не принуждена была бы выполнять функцию идеологии. Ей не хочется быть идеологическим инструментом, но при этом все же хочется быть признанной обществом и государством. Понять, насколько это возможно, можно будет, если прояснить: в каком обществе? по отношению к какому государству? При этом единственное состояние, которое ей известно, которое она «помнит», — это как раз то, в котором она является мировоззрением, формой культуры, руководящей и направляющей. Указывающей. Философия «помнит», что ее дело — «давать ответы», «предлагать решения». Между тем за это время многое изменилось: положение философии в системе наук, положение в обществе, изменение самой коммуникативной структуры общества; развитие новых медиа и частичная замена ими некоторых образовательно-воспитательных функций, которые ранее традиционно брала на себя философия.
Литература
Журналы
Индекс/досье на цензуру. 1997—2011 (гл. ред.: Наум Ним).
Логос. Философско-литературный журнал. 1991 (гл. ред. В. Анашивили).
На посту. Культура / Искусство. 1998 (гл. ред. В. Анашивили; отв. секр. В. Руднев).
Неволя. 2004-2017 (гл. ред. Наум Ним).
Phänomenologische Forschungen. 1975- (Freiburg i. Br.: Karl Alber Verl).
Die Fackel, 1899-1936.


Мифы наших поколений
Mind. 1876-. 819
Philosophical Transactions of the Royal Society. 1665- («Философские трансакции Лондонского королевского общества»).
Vierteljahresschrift für wissenschaftliche Philosophie. 1877-1916 («Ежеквартальный журнал научной философии»).
Zeitschrift für Philosophie und philosophische Kritik. 1837-1847,1853-1918.
Другие публикации
Автономова H. С. Философские проблемы структурного анализа в гуманитарных науках. М.: Наука, 1977.
Антология феноменологической философии в России. T. 1 / Общ. ред. и послесл.
И. М. Чубарова. М.: Русское феноменологическое общество: Логос, 1998.
Бибихин В. В. Дело Хайдеггера // Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993. С. 3-14.
Бибихин В. В. Примечания переводчика // Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997. С. 448- 451.
Библер В. С. Мышление как творчество. М., 1975. (Сер.: Над чем работают, о чем спорят философы).
Бланшо М. Неописуемое сообщество / Пер. с франц. Ю. Стефанова. М.: Московский философский фонд, 1998.
Волков Г. Сова Минервы. М., 1985.
Гайденко П. П. Философия М. Хайдеггера как выражение кризиса современной буржуазной культуры: Дис.... канд. филос. наук (Экон, ин-т им. В. Г. Плеханова). М., 1962.
Гайденко П. П. Экзистенциализм и проблема культуры. М.: Высшая школа, 1963.
Гельвеций К. А. О человеке, его умственных способностях и его воспитании. М.: Соцэкгиз, 1938.
Гессе Г Игра в бисер / Пер. с нем. С. Апта. М., 1984.
Голосовкер Я. Э. Избранное. Логика мифа. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2010.
Григорьян Б. Т, Философия о сущности человека. М., 1973.
Гулыга А. В. Гегель. М., 1970.
Гулыга А. В. Кант. 2-е изд. М., 1981.
Гулыга А. В. Шеллинг. М., 1982
Гусейнов А. А. Н. В. Мотрошилова и философы-шестидесятники // Мотрошилова Н. В. Работы разных лет. Избранные статьи и эссе. М.: Феноменология-Герменевтика, 2005. С. 4-11.
Декарт Р. Сочинения: в 2 т. T. 1. М.: Мысль, 1989.
Ильенков Э. В. Об идолах и идеалах. М., 1968.
История сберегательного дела в плакате. (Комплект открыток). Сбербанк России. 2006.
История философии: Запад — Россия — Восток. Кн. 4: Философия XX в.: Учебник для вузов / Под ред. Н. В. Мотрошиловой, А. М. Руткевича. М.: Академический проект, 2012.


И. А. МИХАЙЛОВ
820 Кант И. Критика практического разума И Кант И. Сочинения: в 4 т. на нем. и рус. яз. Т. 3. М.: Моск, филос. фонд, 1997.
Козлова М. С. Философия и язык. М.: Мысль, 1972.
Козырев А. П, «Логос» сшивает несколько совершенно разных эпох, диаметральных по своим устремлениям, надеждам, ожиданиям, стилям И Логос. 2014. №4 (100). С. 45-55.
Конаковский Л. Похвала непоследовательности / Пер. с польск. В. Кольцова. Firenze: Editione Aurora, 1974.
Критика феноменологического направления современной буржуазной философии / Отв. ред. Н. В. Мотрошилова. Рига: Зинатне, 1981.
Крейзер Е. Новое в теории чисел. Ответ на открытое письмо М. Г. Шторх И Логос. 1996. №7.
Критика феноменологического направления современной буржуазной философии / Отв. ред. Н. В. Мотрошилова. Рига: Зинатне, 1981.
Проблемы онтологии в современной буржуазной философии / Отв. ред. Т. А. Кузьмина. Рига: Зинатне, 1988.
Лекторский В. А. Субъект, объект, познание. М.: Наука, 1980.
Малахов В. С. Возможна ли философия по-русски? И Логос. 1996. №8. С. 120-130.
Малахов В. С. О философии и этнографии (предисловие к публикации) И Логос. 1996. №8. С. 117-120.
Михайлов А. А. Современная философская герменевтика. Критический анализ. Минск: Университетское, 1984.
Михайлов А. В. Мартин Хайдеггер: Человек в мире. М., 1990.
Михайлов И. А. Мартин Хайдеггер и Древняя Греция (Гераклит. Beiträge zur Philosophie. Aufenthalte [фрагменты]) I Пер. с нем., предисл., коммент, и словарь терминов И. А. Михайлова И Философско-литературные штудии. Вып. 2. Минск: Белорусский гос. ун-т, 1992. С. 328-363.
Михайлов И. А. [Рец. на кн.:] Martin Heidegger. Grundprobleme der Phaenomenologie П Логос. 1996. №8. С. 245-267.
Михайлов И. А. Понятия «жизнь» и «история» в немецкой философии конца XIX — начала XX века: Граф Йорк фон Вартенбург, В. Дильтей и ранний Хайдеггер: Дис.... канд. филос. наук. М., 1996.
Михайлов И. А. Ранний Хайдеггер. Между феноменологией и философией жизни. М., 1999.
Михайлов И. А. Макс Хоркхаймер. Становление Франкфуртской школы социальных исследований. Ч. 1.1914-1939. М.: ИФ РАН, 2008.
Михайлов И. А. Мейстер Экхарт в контексте современных интерпретаций И Сущность и слово. Сб. науч, статей к юбилею проф. Н. В. Мотрошиловой / Сост. М. А. Солопова, М. Ф. Быкова. М.: Феноменология-Герменевтика, 2009. С. 493-516.
Михайлов И. А. Макс Хоркхаймер. Становление франкфуртской школы социальных исследований. Ч. 2:1940-1973 гг. М.: ИФ РАН, 2010.


Мифы наших поколений
Михайлов И. А. Английское Просвещение и журнал Philosophical Transactions of the 821
Royal Society. Новая эпоха развития европейской науки // Философские науки. 2014. №5. С. 9-22.
Михайлов И. А. Эволюция нашей философской культуры. Роль П. П. Гайденко И Философские науки. 2014. №3. С. 121-125.
Михайлов И. А. Памяти Гаянэ Михайловны Тавризян (1933-2015) И Философские науки. 2015. №6. С. 145-147.
Молчанов В. И. Различение и опыт: феноменология неагрессивного сознания. М.: Модест Колеров: Три квадрата, 2004.
Молчанов В. И. Исследования по феноменологии сознания. М.: Территория будущего, 2007.
Мору а А. От Монтеня до Арагона. М.: Радуга, 1983.
Мотрошилова Н. В. Принципы и противоречия феноменологической философии.
М., 1968.
Мотрошилова Н. В. Путь Гегеля к «Науке логики». М., 1984.
Мотрошилова Н. В. Драма жизни, идей и грехопадения Мартина Хайдеггера // Философия Мартина Хайдеггера и современность. М.: Наука, 1991. С. 3-52.
Мотрошилова Н. В. Драма жизни, идей и грехопадения Мартина Хайдеггера И Квинтэссенция 1991. М., 1992. С. 158-236.
Мотрошилова Н. В. «Идеи I» Эдмунда Гуссерля как введение в феноменологию. М.: Феноменология-Герменевтика, 2003.
Мотрошилова Н. В. Драма жизни, идей и грехопадения Мартина Хайдеггера И Мотрошилова Н. В. Работы разных лет. М., 2005. С. 425-500.
Нарумов Б. «Язык» лингвистики и «язык» философии. Contra Бибихин И Логос. 1999. №1 (11). С. 214-221.
Никифоров О. В. Хайдеггер на повороте // Логос. 1996. №8. С. 78-91.
Нуржанов Б. Г. Бытие как текст. Философия в эпоху знака (Хайдеггер и Деррида) // Историко-философский ежегодник 92. М., 1994. С. 166-167.
Ознобкина Е. В. Соотношение этики и онтологии в классической и современной западной философии (К вопросу о хайдеггеровской критике И. Канта). М., 1987.
Ознобкина Е. В. Новое издание Ad Marginem. Лаборатория как философский проект // Коммерсантъ. № 155 от 25.08.1995. С. 13.
Ознобкина Е. В. Избранные работы / Сост. и ред. А. Г. Жаворонков. М.: Культурная революция, 2019.
От редакции // Логос. 1991. № 1.
Платон. Федр / Пер. А. Н. Егунова; ред. греч. и рус. текстов, вступ. ст., коммент. Ю. А. Шичалина. М.: Прогресс, 1989.
Проблема сознания в современной западной философии. М., 1989.
Произведенное и названное: Философские чтения, посвященные М. К. Мамардашвили / Под ред. В. А. Кругликова, Ю. П. Сенокосова. М., 1998.
Романов П. Рассказы. М.: Правда, 1991.


И. А. МИХАЙЛОВ
822 Руднев В. Философов здесь никогда не было, Россия — это не страна философии И Логос. 2014. №4 (100). С. 21-31.
Сафронов В. Почему я марксист. Без знака вопроса // Логос. 2005. № 3 (48). С. 170— 181. (Сафронов В. Почему я марксист. Без знака вопроса И Скепсис. URL: http://scepsis.net/library/id_463. html)
Сэлинджер Дж.-Д. Над пропастью во ржи. Повести. Девять рассказов / Сост. и вступит., статья А. Мулярчика. М.: Художественная литература, 1983
Толстых В. И. Все что было — не было? И Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков. (Книга-диалог) / Сост. и ред. В. И. Толстых. М., 1997. С. 8-12.
Толстых В. И. Мы были. Советский человек как он есть. М.: Культурная революция, 2008. Тулъчинский Г., Гусев С. Проблема понимания в философии. Философско-гносеологический анализ. М.: Изд-во политической литературы, 1985.
Философия не кончается... Из истории отеч. философии. XX в.: в 2 кн. М.: РОССПЭН, 1998. Кн. 1: 20-50-е годы; Кн. 2:1960-80-е годы.
Философия. Религия. Культура. М.: Наука, 1982.
Фурс В. Н. Критическая теория позднего модерна Э. Гидденса И Социологический журнал. 2001. № 1. С. 44-73.
Фурс В. Н. Парадигма критической теории в современной философии: попытка экспликации; Ответ на критику И Логос. 2001. №2. С. 46-75,96-102.
Фурс В. Н. Борьба за признание и моральный прогресс общества в концепции А. Хоннета И Вопросы философии. 2005. № 1. С. 159-171.
Хайдеггер М. Гегель и греки / Пер. с нем. В. В. Бибихина И Диалектика Гегеля в оценке современных западных философов. Ч. 1. М.: Институт философии АН СССР, 1974. С. 61-83.
Хайдеггер М. Из беседы относительно языка / Пер. с нем. В. В. Бибихина И Онтологическая проблематика языка в современной западной философии. С6. переводов. Ч. 2. Институт философии АН СССР. М., 1975. С. 31-83.
Хайдеггер М. Путь к языку / Пер. с нем. В. В. Бибихина И Онтологическая проблематика языка в современной западной философии. Сб. переводов. М.: Институт философии АН СССР, 1975. С. 1-30.
Хайдеггер М. Несколько указаний на возможность теологического собеседования / Пер. с нем. В. В. Бибихина // Мартин Хайдеггер и теология. Сб. переводов. Ч. 1. М.: Институт философии АН СССР, 1975. С. 23-34.
Хайдеггер М. Слово / Пер. с нем. В. В. Бибихина // Онтологическая проблематика языка в современной западной философии. Сб. переводов. Ч. 2. М.: Институт философии АН СССР, 1975. С. 84-104.
Хайдеггер М. Время картины мира / Пер. с нем. В. В. Бибихина И Современные концепции культурного кризиса на Западе. Реф. сб. ИНИОН АН СССР. М., 1976. С. 208-249.
Хайдеггер М. Тезис Канта о бытии / Пер. с нем. В. В. Бибихина // Философия Канта и современность. Сб. переводов. Ч. 2. М.: Институт философии АН СССР, 1976. С. 18-58.


823
Хайдеггер М. Вопрос о технике / Пер. с нем. В. В. Бибихина // Проблема объекта в современной науке. С6. переводов. М.: ИНИОН АН СССР, 1979. С. 154-160.
Хайдеггер М. Искусство и пространство / Пер. с нем. В. В. Бибихина // Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли XX века. Сб. переводов. М.: ИНИОН АН СССР, 1979. С. 154-160.
Хайдеггер М. Наука и осмысление / Пер. с нем. В. В. Бибихина // Проблема объекта в современной науке. Сб. переводов. М.: ИНИОН АН СССР, 1979. С. 207-235.
Хайдеггер М. Что такое метафизика? / Пер. с нем. В. В. Бибихина // Проблема объекта в современной науке. Сб. переводов. М.: ИНИОН АН СССР, 1979. С. 236-255.
Хайдеггер М. Европейский нигилизм / Пер. с нем. В. В. Бибихина // Работы М. Хайдеггера по культурологии и теории идеологий. М.: ИНИОН АН СССР, 1981. С. 10-174.
Хайдеггер М. Послесловие к «Что такое метафизика?» / Пер. с нем. В. В. Бибихина // Работы М. Хайдеггера по культурологии и теории идеологий. М.: ИНИОН АН СССР, 1981. С. 205-215.
Хайдеггер М. Учение Платона об истине / Пер. с нем. В. В. Бибихина // Работы М. Хайдеггера по культурологии и теории идеологий. М.: ИНИОН АН СССР, 1981. С. 175-204.
Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге. Сб. работ в переводах Т. В. Васильевой, А. Л. Доброхотова, 3. Н. Зайцевой, Н. С. Плотникова, А. С. Солодовниковой. М.: Высшая школа, 1991.
Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет / Пер. А. В. Михайлова. М.: Гнозис, 1992.
Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления / Пер. с нем., сост., вступит, ст. и коммент. В. В. Бибихина. М.: Республика, 1993.
Хоннет А. Невидимость. О моральной эпистемологии признания / Пер. с нем. А. Ю. Шачиной, С. В. Шачина // Кантовский сборник. 2009. № 1 (29). С. 79-92.
Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше. СПб., 1900.
Шестов Л. Достоевский и Ницше. СПб., 1903.
Шестов Л. Творчество из ничего (А. П. Чехов) // Вопросы жизни. №3.1905. С. 141-142. Шичалин Ю. «Я никогда не чувствовал себя издателем как таковым». Юрий Шичалин о своей издательской деятельности // Горький. 15 января 2018. URL: https://gorky. media/context/ya-nikogda-ne-chuvstvoval-sebya-izdatelem-kak-takovym/
Adorno T. Philosophische Terminologie. Bd. 1. Frankfurt а. M.: Suhrkamp, 1973.
Farias V. Heidegger et le nazisme. Paris: Verdier, 1987.
Heidegger M. Die Grundbegriffe der antiken Philosophie (SS 1926) // Martin Heidegger Gesamtausgabe. Frankfurt а. M.: Klostermann, 1992. Bd. 22, XIV.
Heidegger M. Platon: Sophistes (WS 1924/25) // Martin Heidegger Gesamtausgabe. Frankfurt а. M.: Klostermann, 1992. Bd. 19, XXXII.
Heidegger M. Grandprobleme der Phänomenologie (WS 1919/20) // Martin Heidegger Gesamtausgabe. Frankfurt а. M.: Klostermann, 1993. Bd. 58, X.
Heidegger M. Phänomenologie der Anschauung und des Ausdrucks. Theorie der philosophischen Begriffsbildung (SoSe 1920) // Martin Heidegger Gesamtausgabe. Frankfurt a. M.: Klostermann, 1993. Bd. 59, VIII.
Мифы наших поколений


VI. A. MUXAVinOB
824 Heidegger M, Wilhelm Diltheys Forschungsarbeit und der gegenwärtige Kampf um eine historische Weltanschauung // Dilthey Jahrbuch für Philosophie und Geschichte der Geisteswissenschaften / Hrsg, von Fr. Rodi. Göttingen, 1993. Bd. 8.
Heidegger M. Einführung in die phänomenologische Forschung (WS 1923/24) // Martin Heidegger Gesamtausgabe. Frankfurt a. M.: Klostermann, 1994. Bd. 17, XIV.
Heidegger M. Phänomenologie des religiösen Lebens // Martin Heidegger Gesamtausgabe. Frankfurt a. M.: Klostermann, 1995. XIV.
Husserl E. Briefwechsel. Bd. IV: Die Freiburger Schüler / In Verb. Mit E. Schuhmann; hrsg. V K. Schuhmann // Husserliana. Dokumente. Bd. III. Briefwechsel. Dordrecht: Kluwer, 1994.
Lenk H. Philosophie als Fokus und Forum. Zur Rolle einer pragmatischen Philosophie. Negatives Image und pessimistische Diagnosen // Wozu Philosophie? Stellungnahmen eines Arbeitskreises / Hrsg, von H. Lubbe. B.; N. Y.; de Gruyter, 1978. S. 35-36.
Michailow A. Martin Heidegger und seine «Kehre». Diss. Dr. phil. Friedrich-Schiller Universität Jena, 1966.
Möckel Chr. Logos — Filosofso-literaturnzi shurnal. Moskwa, 1991. Wypusk 1-2. Deutsche Zeitschrift für Philosophie. 1992. Nr. 40 (11). S. 1359-1361.
Mojsisch B. Die Theorie des Intellekts bei Dietrich von Freiberg. Hamburg, 1977.
Mojsisch B. Meister Eckhart. Analogie, Univozität und Einheit. Hamburg, 1983.
Ott H. Martin Heidegger: Unterwegs zur seiner Biographie. Frankfurt, a. M.: Campus, 1988. Plessner H. Grenzen der Gemeinschaft. Eine Kritik des sozialen Radikalismus (1924) // Plessner H. Gesammelte Schriften. Bd. V: Macht und menschliche Natur. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1981. S. 7-133.
Scheier M. Der Formalismus in der Ethik und die materiale Wertethik // Jahrbuch für Philosophie und phänomenologische Forschung. 1916. Bd. 2.
Vattimo G. The Responsibility of the Philosophen N. Y.: Columbia University Press, 2010.


ГЛАВА VI
ФИЛОСОФСКОЕ ПОКОЛЕНИЕ 2000-х годов


Алексей Геннадьевич ЖАВОРОНКОВ — кандидат филологических наук, кандидат философских наук, старший научный сотрудник сектора истории западной философии Института философии РАН
Время поисков
Статья посвящена моему опыту перехода в философию в контексте кризиса институциональной философии в России и в Европе во второй половине 2000-х и 2010-х годах, наиболее затронувшего молодые поколения философов. Первая часть посвящена некоторым событиям и условиям, повлиявшим на мой выбор философии в качестве основного предмета занятий. Во второй части я сравниваю ситуацию кризиса университетской философии в Германии с ситуацией в России — из перспективы молодых поколений философов. В заключительной части я пишу о своем опыте работы в Институте философии РАН и высказываю некоторые соображения о возможных и потенциально интересных для молодых поколений философов перспективах развития философии в России.
Ключевые слова: философское поколение, кризис философии, философия и социальные науки, Россия и Германия, Институт философии, история философии.
Говорить об исторических событиях лучше всего с большой критической дистанции. Рассказывать об особенностях поколения точно так же удобнее всего, когда последнее не только сформировалось, но и прошло большую часть своего пути1. Ситуация и перспектива новых поколений философов сложна и меняется столь
I
Деление на философские поколения представляется сложной задачей уже по причине многообразия возможных подходов. Говорим ли мы лишь о возрасте тех, кто занимается философией? Или о часто сменяющихся сезонах философской моды? Или же речь, в более монументальном смысле, о доминирующих школах?


А. Г. ЖАВОРОНКОВ
828 стремительно, что изобразить ее неизбежно получится лишь фрагментарно, без претензии на возможность говорить от лица сообщества или предложить обобщенное описание периода новейшей истории философии. В свою очередь, в выборе перспективы для такого взгляда проще всего опереться на отдельный вопрос или тему, очевидно значимую для современного поколения. Именно поэтому речь в дальнейшем пойдет не только о моей собственной перспективе, не претендующей на обобщение опыта философского поколения, но и о некоторых сходствах и различиях современной российской и немецкой институциональной философии — из перспективы кризиса гуманитарных наук и его влияния на новые поколения философов.
1
Путь, приводящий в философию, часто совсем не линеен. В моем случае он проходил через античную культуру, занятия классической филологией и редакторскую работу над русским собранием сочинений Фридриха Ницше. Интерес к античности сформировался у меня еще в средней школе, благодаря урокам латинского языка и культуры, которые вела выпускница кафедры классической филологии Наталия Щавелева. Уроки велись по написанному ею совместно с латинистом Александром Подосиновым пятитомному учебнику «Lingua Latina. Введение в латинский язык и античную культуру», в котором темы по грамматике и лексике сопровождались чрезвычайно занимательными, прекрасно иллюстрированными статьями об истории и культуре Древнего Рима. Именно благодаря урокам латинского языка я увлекся античной археологией, а затем и классической филологией.
Другой важной сферой интересов, которую определяли не только школьные занятия, была классическая русская литература и история. Из школьных преподавателей на мой выбор тем и читательской перспективы особенно повлияла Любовь Тимина, которая вела у нас занятия по русскому языку и литературе. Ее уникальная, наглядная система объяснения правил русского языка была настолько эффективной, что не запомнить даже самые сложные из них было непростой задачей. На уроках литературы она всегда с увлеченностью рассказывала о любом, даже (на взгляд уставшего от уроков школьника) не самом интересном произведении, всегда выводя разговор и на современные нам темы и вопросы. Помимо круга общения моей семьи, о котором я скажу чуть дальше, именно уроки литературы давали возможность развивать критическое мышление в школьные годы.
Интересу к Античности сопутствовал мой интерес к социальным наукам, сформировавшийся в 1990-х годах, на фоне масштабных и крайне важных социальных и политических изменений, происходивших в России. К обретенному ощущению открытости, широты мироощущения и свободы в выборе действий в 1990-х годах добавился взрывной рост количества интересных, часто совершенно новых переводных книг по философии, политологии, социологии, истории и другим наукам. По этой причине 1990-е были для меня не только временем значимых


829
событий, за которыми я внимательно и с интересом следил, хотя и не всегда в полной мере понимая их причины и следствия. В тот же период много читал и собирал обширную библиотеку, преимущественно по античным темам и европейской истории (обширная библиотека книг по философии в нашем доме уже была).
Одним из важных символов нового времени, который я имел возможность наблюдать с близкого расстояния, было появление издательства и магазина «Ас1 Малюет». В середине 1990-х вокруг него сформировался круг интеллектуалов, многие из которых входили в число коллег и учеников Валерия Александровича Подороги, одного из наиболее оригинальных и выдающихся современных российских философов. В круг Подороги, ядро которого составляли сотрудники его лаборатории постклассических исследований, а с 1997 года сектора аналитической антропологии, входила и моя мама Елена Ознобкина. Она часто приводила меня в магазин «Ас! Ма^шет» в те дни, когда там собирались ее друзья и коллеги, в том числе и сам Валерий Подорога, с которым мама до своей смерти не только работала, но и близко дружила. На период расцвета магазина «А<1 Ма^теш» пришлось и мое увлечение литературой по античным темам, которая составляла существенную часть доступных в магазине книг.
Другие два важных круга общения для меня составляли правозащитники, с которыми также работала моя мама, и журналисты, с которыми работал мой отец. Моя мама была редким примером того, как в России можно успешно совмещать глубокие занятия философией и правозащитную деятельность. В правозащитной среде в круг ее знакомых и коллег входили члены Фонда защиты гласности, сотрудники «Мемориала» и Центра содействия реформе уголовного правосудия, члены редакционной коллегии правозащитных журналов «Индекс / Досье на цензуру» и «Неволя», в издании которых она активно участвовала, а также многие другие. Неудивительно, что помимо тем философских в нашем доме активно обсуждались и темы социально-политические, от вопросов реформы системы наказания в России до общих проблем, связанных с понятием человеческой свободы и базовыми гражданскими правами.
Сама природа журналистской профессии во все времена предполагала необходимость иметь большое число знакомых и друзей в самых разных сферах. Не был исключением и мой отец Геннадий Жаворонков, в 1990-х годах работавший в «Московских новостях», а затем в «Общей газете». В нашу арбатскую квартиру, располагавшуюся в доме Булата Окуджавы, почти каждый день заходили гости — от журналистов, писателей, художников и ученых до политиков, а подчас и представителей криминального мира. Особенно важной и для отца, и для мамы была начавшаяся еще в 1980-х дружба с женой академика Андрея Сахарова, известной диссиденткой и правозащитницей Еленой Боннэр. Отец близко дружил и с самим академиком Сахаровым, но мне с ним, к большому сожалению, удалось пообщаться лишь один раз — у него в гостях. Позднее, в 2006 году, отец опубликовал книгу о Сахарове и Катынском деле, которое расследовал в период начала дружбы с ним.
Время поисков


А. Г. ЖАВОРОНКОВ
830 Мой постепенный переход от занятий классической филологии к философии произошел во второй половине 2000-х годов, после окончания обучения классической филологии в МГУ и поступления в аспирантуру РГГУ. В этот период я вместе с мамой начал участвовать в подготовке русского собрания сочинений Фридриха Ницше, а в 2008 году поехал в Германию для поступления в аспирантуру по философии в Гумбольдтовском университете. Причина выбора в пользу философии была не только в том, что благодаря маминым занятиям европейской философией в нашей семье обсуждение философских тем и текстов было делом вполне обычным. Важную роль сыграло и то, что философия давала мне ощущение большей свободы в выборе подходов и тем, которую не могла дать филология. В каком-то смысле переход в другую область был и методологическим вызовом, по выражению Нелли Васильевны Мотрошиловой, с которой у нас состоялся разговор на эту тему— уже в Германии, после моего переезда в Берлин.
2
Так получилось, что мой переход в академическую философию, совпавший с началом длительного пребывания в Германии и обучения в аспирантуре Гумбольдтовского университета, пришелся на тот период, когда философия в Европе и в России столкнулась с серьезными институциональными вызовами, за последнее десятилетие серьезно изменившими ее ландшафт. И хотя точку отсчета кризиса можно отнести гораздо дальше, говоря о диспропорциональном присутствии гуманитарных наук в университетах начиная с 1960-х годов или же рассуждая о постепенном установлении доминирующей роли аналитической философии в США, а затем и в Европе, наиболее явные институциональные изменения, на мой взгляд, начались в 2008 году. Этот год был переломным не только для новых поколений немецких философов и представителей других гуманитарных направлений, но и для немецких университетов в целом. Во второй половине 2000-х годов в Германии стал отчетливо заметен серьезный кризис гуманитарных наук. Назревал он уже давно, с середины XX века, и лишь стал более заметен на фоне экономических проблем и последующих реформ образования, затронувших большую часть европейских стран. Многие из тех, кто защищался по гуманитарным специальностям и рассчитывал продолжать академическую работу после окончания аспирантуры, столкнулись лицом к лицу с суровой реальностью изменившихся обстоятельств, в которых количество стипендий и контрактов было крайне ограничено, а карьерные перспективы выглядели туманными даже при очень хороших достижениях и публикациях.
Кризис институциональный сопровождался и кризисом содержания. Те, кто интересовался историей философии и другими «непрестижными» направлениями, часто предпочитали менять специализацию, занимаясь — не всегда с удовольствием и успехом — более перспективной аналитической философией, в ее весьма специфическом понимании, отличавшемся от англоязычных стран узостью


831
направлений и тем2. Постепенная смена поколений и сокращение н’еаналитических кафедр в немецких университетах в конце 2000-х и в течение 2010-х годов существенно изменило ландшафт академической философии, что не могло не повлиять и на поколение тех, кому еще предстояло выбрать свой самостоятельный путь3. Разумеется, история философии и другие «несчастливые» направления не умерли полностью, хотя и были изгнаны из ряда университетов. Кроме того, в наиболее крупных университетах, которые могли позволить себе относительно большое число философских кафедр, изменения происходили постепенно, в несколько этапов. В Гумбольдтовском университете, в котором я работал над своей диссертацией о Ницше и Гомере с 2009 по 2013 год, аналитическая трансформация в целом завершилась лишь во второй половине 2010-х годов.
Сужение горизонта немецкой философии имело ряд существенных последствий. Ориентируясь на всё более формальные — преимущественно количественные, а не качественные — критерии, предъявляемые многими университетами и научными фондами, философия стала двигаться в сторону большего наукообразия и усложнения языка, нередко в ущерб доступности аргументов, широте перспективы и актуальности содержания. Падение интереса к собственной философской традиции привело к ощущению того, что немецкая философия теряет свою уникальность, становясь все более зависимой от других традиций. В качестве протестного ответа на эти события возникли новые философские объединения, в основном не вокруг университетских кафедр, а вокруг традиционных философских обществ, часть из которых стала работать в новом, во всех смыслах доступном для широкой публики формате4. (Разумеется, возникло и большое число совершенно новых обществ и сообществ, декларировавших иные, более свободные от формальных требований принципы философии.) В университетской среде, в первую очередь среди молодых ученых, сужение возможностей для финансирования работы привело к тому, что длительные индивидуальные проекты
Время поисков
В частности, немецкая аналитическая философия явно злоупотребляла философией языка, преимущественно игнорируя вопросы социальной и политической философии или значительно преуменьшая их значимость. Кроме того, однообразие учебных программ, в частности уделявших мало внимания античной философии (за исключением Аристотеля) и немецкому идеализму, нередко вызывало вполне справедливое недовольство студентов. Хочется надеяться, что в свете новой популярности философии Канта и Гегеля, а также значительного роста интереса к политической философии в последние годы эти проблемы будут постепенно разрешены.
Изменение ситуации с исследовательскими стипендиями я смог почувствовать и на собственном примере: после успешной работы над темой моей диссертации в веймарском архиве с октября по декабрь моя стипендия не была продлена (что раньше было бы редкостью), поскольку финансирование исследователей на следующий, 2009 год было сокращено в несколько раз.
Одним из наиболее важных примеров такого рода является Общество Карла Ясперса в Ольденбурге, организующее большое количество открытых мероприятий по европейской философии и литературе XX века.


А. Г. ЖАВОРОНКОВ
832 стали уступать место краткосрочным. Последние же теперь нередко ориентировались на сиюминутную моду в ущерб важным, но напрямую не связанным с текущими дискуссиями темам. Конечно, упомянутое обстоятельство имело и свою положительную сторону, предоставляя дополнительные аргументы в пользу актуальности философии. В то же время особенности новой ситуации неизбежно приводили к изоляции и маргинализации молодых философов, ставя подчас непреодолимые препятствия на пути формирования долгосрочных внутриуниверситетских исследовательских групп и сообществ.
И все же, несмотря на уже заметные кризисные изменения, конец 2000-х годов был временем важных философских событий и живых дискуссий в немецких университетах. Наиболее важными точками притяжения в Берлине для меня были философские лекции профессоров Фолькера Герхардта и Кристофа Раппа. Фолькер Герхардт олицетворял собой образец человека, успешно совмещающего академическую и публичную деятельность: возглавляя кафедру практической и социальной философии на философском факультете Гумбольдтовского университета, он одновременно входил в Немецкий комитет по этике и в целый ряд других академических и неакадемических организаций, был одним из основателей Немецкого общества по исследованию политического мышления (ПСЕРП) и первым директором восстановленного после объединения Германии Института философии в Гумбольдтовском университете. Широта спектра его интересов, охватывавшая философию Канта и Ницше, Гегеля и Ясперса, Маркса и Арендт, а также этику, эпистемологию, политическую и социальную философию, во многом определяла его живой, фокусирующийся на больших вопросах, а не на выстраивании цепочек мелких аргументов стиль письма, в последнее время все реже встречающийся в университетской среде Германии. Его прекрасный талант оратора всегда привлекал большое число слушателей на его лекции и семинары: их популярность была столь высока, что и после своего официального выхода на пенсию Герхардт по просьбе руководства университета продолжал их организовывать (что в немецких университетах явление не слишком частое). Кристоф Рапп, в то время восходящая звезда немецкой философии, уже тогда считался одним из ведущих немецких специалистов по Античности и по ее рецепции в Европе и возглавлял масштабный академический проект по этой теме, объединявший философов, историков, филологов и культурологов. На своих лекциях, на которые он всегда приходил одетым в нарочито нестрогом стиле, ему всегда удавалось свежо и доступно представить самые сложные проблемы античной философии — не в виде изолированных докладов по отдельным мыслителям, а в форме широкой картины, дававшей четкое представление об основных дискуссиях и традициях мысли.
Не менее важным центром был организованный Гельмутом Хайтом, в то время доцентом Технического университета, а сейчас — главой Коллегии Ницше в Веймаре, коллоквиум по философии Ницше, объединивший студентов, аспирантов и профессиональных исследователей из самых разных стран, от Китая, Южной Кореи и Японии до Германии, Италии, Бразилии и США. Студенческие


833
и аспирантские доклады, нередко представляющие собой первую пробу пера в публичном пространстве, чередовались с выступлениями мэтров современного ницшеведения — Вернера Штегмайера, Гюнтера Абеля, Андреаса Урса Зоммера, Ванессы Лемм и многих других. Во всех случаях дискуссия была оживленной и, в полном соответствии с немецкими традициями, после окончания двух отведенных на мероприятие часов неторопливо переносилась из университета в ближайшее кафе.
Одной из важнейших и пока редких в России форм коммуникации между молодыми специалистами были организованные профессорами регулярные аспирантские семинары. Порядок организации семинаров мог сильно различаться, но во всех случаях основной идеей было предоставить студентам, аспирантам и молодым ученым возможность делать доклады по темам их работ и подробно обсуждать их между собой. В случае с семинаром профессора Герхардта количество участников никогда не опускалось ниже 15-20 человек, так что обсуждение докладов оказывалось существенно более плодотворным, чем их представление на секциях больших конференций, аудитория которых часто была менее заинтересована или многочисленна, а докладчики оказывались связаны по рукам и ногам жестким регламентом. Внутри аспирантского семинара, объединявшего не только тех, кто занимался историей философии, образовывались и кружки меньшего размера. Одним из них был и собиравшийся в моей квартире на Baseler Strasse в юго-западной части Берлина «Базельский кружок», члены которого — аспиранты из Германии, Италии, России, Южной Кореи, Японии и США — читали и разбирали тексты Ницше, уделяя особое внимание его центральной работе «Так говорил Заратустра».
Проведенные мной в Германии годы, давшие ценный опыт общения с молодыми философами из самых разных стран, показали мне, что проблемы молодых поколений философов, в общем-то, универсальны — как универсальны и возможные способы их преодоления. Развитие дистанционных форм обучения не отменяет, а ставит более остро проблему нехватки хороших преподавателей, уровень которых определяется не формально-количественными критериями эффективности, а умением заинтересовать аудиторию, не упрощая содержание, но по возможности рассказывая доступно и ярко даже о самом сложном. Нехватка стабильных мест работы рождает новые формы сотрудничества вне жесткой институциональной привязки. Усталость от постоянного повторения старых тем подталкивает к поискам новых, неочевидных подходов, доказывающих, что философия наиболее сильна там, где она не загоняет себя в жесткие рамки единообразной традиции.
Разумеется, при всех сходствах проблем и их возможных решений, кризис философии в России, развивавшийся почти параллельно с европейским, нельзя с ним полностью отождествлять. В Европе и в России философия была затронута реформой образования, направленной преимущественно на сокращение финансирования и предполагавшей переход к количественным методам определения
Время поисков


А. Г. ЖАВОРОНКОВ
834 эффективности. Однако, если ограничиться сравнением Германии и России, легко заметить, что исходная ситуация и основные вехи развития кризиса существенно различались. Если в Германии для молодых поколений философов, в первую очередь, серьезно усложнились условия поисков финансирования и постоянной работы, а реформа образования была не слишком радикальной (в отличие от Италии, Испании и ряда других европейских стран), то в России основной проблемой стало снижение зарплат и растущие требования к эффективности работы, измеряемой индексами цитируемости научных публикаций и присутствием научных журналов в реферативных базах периодики. И в случае Германии, и в случае России эти изменения привели к схожим результатам: многие из тех, кто планировал академическую карьеру, предпочли уйти в другие области. Но если в Германии количество тех, кто профессионально занимается философией, все равно осталось достаточно большим, то в России кризисные изменения усугубили и без того острую (еще с 1990-х годов) проблему нехватки молодых специалистов. Различия между немецкой и российской перспективой не ограничивались формальными изменениями. В Германии параллельно с новой волной распространения аналитической философии сужалось пространство для других направлений, а на историю философии, якобы интересующую лишь тех, кто не способен мыслить самостоятельно, оказывалось постоянное давление даже в философской среде. В России, где труды многих выдающихся мыслителей еще ждут своей очереди на перевод, качественное издание и интерпретацию, история философии пока смогла защитить свой статус одного из важнейших направлений, а аналитическая философия, только в последнее время начавшая упрочивать свои позиции, по всей видимости сможет избежать опасности ложной универсализации и замкнутости в узком пространстве теорий 1960-1980-х годов, как это произошло во многих университетах Германии. С другой стороны, у нас, как и до кризиса 2000-х годов, по-прежнему почти отсутствует ряд важных для западной философии направлений, в частности философия права.
3
Между 2000-ми и серединой 2010-х годов в России, как и в Германии, произошли существенные институциональные изменения, хотя и несколько разного рода. Реформа образования, затронувшая как университеты, так и Российскую академию наук, не только уменьшила количество вузов, но и, в частности, существенно сократила возможности для занятий гуманитарными науками. В отличие от Германии, в России были введены унифицирующие критерии оценки ценности публикуемых результатов исследований, зависящие не от репутации изданий или экспертного мнения их рецензентов, представляющих академическое сообщество, а от формальных статистических данных цитируемости журналов и статей. Развитию российской философии эти критерии не помогли, а серьезно повредили, сузив количество форматов исследований и существенно повлияв на выбор


Время поисков
будущих тем. Не решили реформы и прежних проблем российской философии, 835 лишь углубив атомизацию профессионального сообщества и не восполнив нехватку квалифицированных специалистов, необходимых в самых разных областях — от критического издания текстов и рецензирования статей в профильных журналах до организации международных проектов и мероприятий.
Несмотря на происходившие в российской академической среде изменения, Институт философии РАН, в котором я стал работать по возвращении из Германии в 2017 году, по моему мнению, всегда оставался одной из наиболее удобных академических площадок в России, подходящих как для индивидуальных, так и для долгосрочных коллективных проектов. Связано это не только со структурой института и составом его сотрудников, но и с возможностями и общей атмосферой работы. В институте представлено огромное количество философских направлений и тем, что открывает широкие возможности для консультаций и обмена мнениями с самыми разными специалистами — представителями всех философских поколений. Способы подобной коммуникации могут быть как формальными (например, в рамках совместной организации проектов), так и неформальными — во время регулярных встреч, на которых нередко совершенно спонтанно происходят крайне интересные и важные обсуждения актуальных тем. Кроме того, сам формат института, находящегося в структуре РАН, благоприятствует работе над большими проектами, среди которых не в последнюю очередь академические (критические и/или комментированные) издания работ философов. Лично для меня в этой связи наиболее ценна возможность работы над изданиями немецких философов —- Канта, Ницше, Арендт и др. Третий, не менее важный аспект — регулярные совместные мероприятия, в первую очередь организованные Юлией Вадимовной Синеокой лаборатории для магистрантов и аспирантов, на которых они могут представить темы собственных проектов как широкой аудитории, так и ведущим специалистам в своей области, а также межинституциональные, в том числе организуемые совместно с западными коллегами, круглые столы и семинары.
Сектор истории западной философии, сотрудником которого я являюсь, один из самых больших в институте. Помимо возможности опираться на уже имеющееся огромное исследовательское наследие, сектор предоставляет возможность заниматься широким спектром тем, от античной философии до западной философии Х1Х-ХХ веков. С точки зрения преемственности и перспектив развития истории философии в России крайне важно, что в секторе работают представители всех нынешних российских философских поколений и что в нем есть специалисты по всем основным периодам западной философии. Одним из примеров такой преемственности — коммуникации и сотрудничества старшего поколения с поколением молодым — для меня является Нелли Васильевна Мотрошилова5.
Нелли Васильевна дружила с моей мамой и всегда очень ценила ее работу — как философскую, так правозащитную. Кроме того, в свое время именно благодаря Нелли Васильевне


А. Г. ЖАВОРОНКОВ
836 С удовольствием помогая мне и молодым коллегам, она своей работой всегда задавала высокую планку для историко-философских исследований, на собственном примере доказывая их значимость и актуальность — в том числе для современных общественных дискуссий.
Хотя институт уже активно сотрудничает со многими философскими организациями по всему миру, одним из весьма желательных направлений его развития представляется расширение кооперации с западными исследователями, как индивидуальной, так и коллективной — на уровне философских обществ и институтов. Другим важным направлением представляется развитие библиотечного фонда, в том числе за счет международных электронных баз статей и монографий. Разумеется, главным условием постепенных улучшений всегда был и остается верный выбор общей стратегии и благоприятный характер внешних факторов. Хочется надеяться, что институт, как и Академию наук, ждет длительное устойчивое развитие по австрийскому сценарию, а не вызванный внешними вмешательствами кризис по сценарию венгерскому.
От своего поколения и от поколения младших коллег — в том числе и коллег по институту — я, в первую очередь, жду готовности к совместным проектам не только в рамках философской тематики, но и в междисциплинарных областях. В выборе тем и методов анализа я ожидаю не в последнюю очередь понимания условий, в которых находится современная академическая философия. В современных обстоятельствах прагматического подхода к образованию и научной работе, еще более заметного на фоне кризиса гуманитарных наук, философии оказывается все труднее защищаться от упреков в оторванности от реальности. Тезис о том, что философия не производит никакого «продукта», не способствует научному прогрессу, далека от широкой аудитории и тем самым не несет в себе никакой экономической, научной или просветительской пользы, звучит снова и снова — и, к сожалению, далеко не всегда встречает внятные ответы. Реакция философии, состоящая в, как правило, совершенно не нужном усложнении своего языкового аппарата, якобы позволяющем убедительно продемонстрировать ее особость и уникальность, не решает основных проблем, а, напротив, лишь углубляет дистанцию по отношению к неакадемической аудитории, усиливая впечатление оторванности философии от жизни. По моему личному впечатлению, нынешнее поколение молодых философов как в России, так и в Европе хорошо ощущает эту опасность и постепенно находит свои собственные рецепты мышления в эпоху продолжающегося кризиса, в которую, как представляется с учетом исторического опыта, именно на философии лежит большая задача по поиску новых путей осмысления и нахождения общей почвы для коммуникации и кооперации, преодолевающей социальную и академическую атомизацию.
состоялось и мое знакомство с будущим научным руководителем моей немецкой диссертации профессором Фолькером Герхардтом.


837
Как я уже упоминал, одной из наиболее перспективных форм развития на будущие десятилетия мне представляется сотрудничество философии с другими, в первую очередь социальными, науками. Именно в этой сфере лежат и многие ключевые темы и вопросы, интересующие как старшие, так и новые поколения философов: проблема справедливости, вопросы о природе и механизмах разрешения социальных конфликтов, проблема кризиса демократических институтов в условиях размывания понятия демократии, культурные влияния новых форм коммуникации и творческого самовыражения и многие другое. Изучение этих и подобных им тем требует методологической гибкости и способности смотреть на проблему сразу из нескольких перспектив (в том числе обязательно не забывая и об истории философии, но никогда не ограничиваясь лишь ею), готовности к широкой кооперации и постоянному расширению связей, не только в рамках академических институций, а также смелости в поисках новых перспектив анализа, за пределами привычной зоны комфорта.
С точки зрения методов целью новых поколений, вероятнее всего, станет поиск новых оснований для философии, с вполне конкретной, занимающей не только философию, но и многие другие социальные науки (в частности, социологию последних десятилетий) целью переосмысления отношений между теорией и практикой, методом исследования и его предметом. История философии может служить здесь важным инструментом, помогая найти неучтенные, недооцененные или по каким-то причинам забытые подходы и тезисы, способные вывести текущую дискуссию из замкнутого круга повторяющихся аргументов6. Перед философами стоит непростая задача найти точку двойной свободы от ограничений: учитывать предшествующие философские традиции, но не замыкаться в них, разбираться и участвовать в современных междисциплинарных дискуссиях, но не игнорировать их предысторию.
Возможно, нарисованная картина выглядит слишком общей и оптимистичной. Однако именно оптимистичный (а не пессимистично-осторожный) взгляд, позволяющий активно и целенаправленно искать новые подходы, представляется мне и наиболее продуктивным для перспективы молодых поколений философов. Вместо готовых рецептов, которые в философии никогда не могут быть одинаковыми для всех или даже для многих, речь идет о выборе направлений для размышления и действия. В этих обстоятельствах романтизм не обязательно противоречит прагматизму в обыденном смысле слова — если мы не будем понимать под прагматизмом следование наиболее удобным, привычным и устоявшимся рецептам. В философии, как и в истории науки, самые большие прорывы всегда совершались благодаря смелым идеям.
Время поисков
Характерным примером, близким моим философским интересам, является антропологический подход, постепенно входящий в мейнстрим современной социологии и черпающий вдохновение из классических источников, в первую очередь в прагматической антропологии Канта, или из антропологий XX века, например у Гельмута Плеснера.


Александр Владиславович МИХАЙЛОВСКИЙ — кандидат философских наук, доцент факультета гуманитарных наук НИУ «Высшая школа экономики»
Мое «философское поколение»
В статье с позиций герменевтической философии исследуется феномен поколения, самопонимания/узнавания себя в поколении. Первая часть представляет собой воспроизведение авторского эссе 1999 года. В нем отмечено, что 1) в свидетельствах отдельных представителей поколения осуществляется опосредование индивидуального и всеобщего; 2) идентичность поколения осмысляется через отношение с другим; 3) для узнавания себя в поколении важен «дорефлексивный» уровень, который предшествует разделению на интеллектуальное и чувственное. Вторая часть содержит описание событий, встреч с людьми, опыта чтения и переживаний представителя поколения, чье интеллектуальное формирование происходило преимущественно в последнюю декаду XX века.
Ключевые слова: философский факультет РГГУ, философский факультет МГУ, Институт философии РАН, В. В. Бибихин, В. И. Молчанов.
Летом 1999 года я написал по заказу журнала «Лицейское & гимназическое образование», с которым тогда сотрудничал как учитель латыни Московского культурологического лицея, небольшое философское эссе о том, что такое поколение. Спустя двадцать лет меня попросили написать эссе о «философском поколении» — то есть, насколько я понял замысел, о своем поколении в философии. Меня посетила идея сначала перечитать то, что было написано «при первом подходе к снаряду», а потом органично пришло решение воспроизвести в первой части свое старое эссе под названием «Поколение: наброски к теме» с небольшими купюрами. Своего поколения я тогда еще не видел, ведь в отличие от генерации


839
в биологическом смысле оно не наличествует как таковое. Чтобы схватить его как сущее в его бытии, следовало сфокусировать внимание на самом феномене поколения, Мне это было понятно уже тогда. Первая интуиция за прошедшее время наполнилась содержанием, благодаря автобиографическому континууму появилось отчетливое видение духовных предметов и их отношений. И вот теперь над первым текстом надстраивается второй. Републикация меня не смущает, наоборот, она дает некую глубину резкости. Кроме того, она свободна и от греха «умножения сущностей», поскольку это эссе не встречается на «просторах интернета», номера же «ЛГО» — одного из символов славной эпохи 90-х годов наряду с московскими журналами «Начала», «Arbor mundi» или ежегодником «Архэ» — давно стали библиографической редкостью.
ПОКОЛЕНИЕ: наброски к теме
Как мы причисляем себя к какому-то поколению? — ответить на этот вопрос непросто. На первый взгляд всякий может более или менее однозначно установить свое место на карте возрастов, поскольку здесь открывается многообразие способов самоидентификации, отнесения себя по ряду признаков к определенному целому. Механизм не представляет никаких трудностей. Те же годы, похожие предпочтения, ассоциации, наконец, сходство взглядов на мир... Для того чтобы этот механизм заработал, необязательна даже актуализация прошлого. Достаточно единства ситуации, направленности внимания. Однако сложности здесь все же есть, и они имеют решающий характер. Наша задача как раз и состоит в том, чтобы указать на них и, возможно, сделать попытку разобраться с ними.
С человеком на протяжении его жизни происходит множество изменений, которые в античности были обобщены и схвачены под именем aetates. Они суть то, что вносит разнообразие в человеческий век, образующий век мира. Измерять столетия поколениями — обычай, отраженный уже в древнем мифологическом представлении о золотом веке. Раннее поколение блаженных и беззаботных людей, живших как боги, характеризовало целую эпоху, предварявшую историю. Чередование времен соотносится с последовательностью возрастов, и тем самым мы приходим к основной мере эпохи. Pueritia сменялась adulescentia, далее наступала juventus, за ней следовал возраст seniores и, наконец, senectus. В связи с этим следует процитировать очень глубокое высказывание одного немецкого философствующего писателя: «Дитя живет в сказке, юноша — в мифе, зрелый человек — в истории, старик — в одухотворяющемся мире. Круг замыкается: ребенок выступает в явленность из неразделенного, старик возвращается туда обратно». Согласно этому представлению, каждый возраст — это не просто возраст, но и новый образ эпохи, новый образ мира, который впервые открывается тому, кто готов воспринять. Но все они возвращаются к началу, многократно преломляясь друг в друге.
Мое «философское поколение»


А. В. МИХАЙЛОВСКИЙ
840 Основное свойство этих возрастных периодов, имеющих свой фиксированный срок (около 15 лет), заключается в том, что они именно происходят, случаются с человеком, хотя и не совсем так, как, скажем, природные катаклизмы или крупные политические, социальные или даже психологические события. Тем не менее их всех объединяет то, что человек обнаруживает их уже слишком поздно и фатально не успевает к ним подготовиться. Эти события опережают его ровно настолько, сколько необходимо для того, чтобы обернуться и внимательно посмотреть. Здесь кстати было бы упомянуть афоризм, наиболее достойное место которому — циферблат какого-нибудь хронометрического устройства, вроде солнечных часов: « Уже гораздо позже, чем ты думаешь» — удачное изречение, ибо сразу же возникает вопрос о его авторе. Что с нами происходит или, скорее, всегда уже произошло, ведомо одному лишь Богу, который оставляет нам одно незанятое место — место самопознания, обозначенное фразой: gnothi sauton, узнай самого себя.
Стало быть, если наступление нового возраста обладает такой природой, то для того, чтобы уловить его, нужна чуткость и острота взгляда. В этом взгляде должно совмещаться два способа видения — внимание к детали и схватывание целого, как раз позволяющее осмысленно наблюдать части, их взаимопереходы и взаимосвязи. Примерно так же действует зрение, например, в случае созерцания картины. Смена возрастов и, соответственно, смена поколений, очевидно, близка изменениям во внешнем виде человека. Из этой параллели хорошо можно увидеть, что на вопрос о «качестве» поколения ответить не так просто, как могло бы показаться. Все опять-таки видят, как с возрастом изменяется лицо и тело в целом, однако заметить границу самого изменения никогда не возможно. Можно видеть, что это действительно так, за исключением ряда случаев, когда за одну ночь меняется сразу весь человек; про некоторые из таких случаев говорят, что «решения наложили на него свой отпечаток». И в том, и в другом примере происходит шифт in toto, а не in parte. <...>
Если трудно установить границу, то оказывается весьма сомнительной и речь об определении. И тем не менее мы должны сказать, опираясь на собственный опыт, что улавливание различия имеет место, хотя и не на понятийном уровне: оно, скорее, сродни поэтической игре настроения. Здесь кроется более глубокое значение физиономики, чем это за ней обычно признается. Наряду с моментом изменения, естественно, присутствует и связанный с ним момент тождества. В лице словно сохраняется некий инвариант, представляющий фон загадочного шекспировского спектакля жизни. Приобретая новые черты, лицо тем не менее остается тем же, сохраняя более глубокое тождество, недоступное движению беспокойных волн на поверхности.
Итак, рассуждая о границе между поколениями, мы фиксируем, что она в чем-то подобна своего рода физиономической границе. Но что особенного, специфического мы можем сказать непосредственно о различии поколений и их смене? И первым делом приходит на ум традиционный критерий мировоззрения.


841
Действительно, что может быть более очевидного, чем спор «отцов и детей»? Одни являются представителями одних идеалов, другие — представителями других. В основе их размежевания лежат разные картины мира, которые складываются из ценностей, ценностных ориентиров. Понятие ценности, как показал Кант, целиком и полностью связано с индивидуальной свободой. Поэтому следует признать, что именно картина мира будет определять меру свободы или несвободы человека того или иного поколения, а также меру вытекающих отсюда действий. Если человек полагает себе ценности, то он задает себе и определенный способ поведения, которым он руководствуется, а также судит о поведении других людей. Данное обстоятельство является той непреложной основой, на которой зиждется вся нравственная, и в том числе педагогическая, аргументация.
Если картину мира формируют идеи, влечения, интересы, имеющие ценностный характер, то не следует ли именно в этом искать ключ к загадке поколения? Проанализировать составляющие мировоззрения и сказать: этот человек — шестидесятник, этот — довоенного поколения, а этот принадлежит к «поколению, которое выбрало пепси». Такой способ действия прост, и, вероятно, это одна из причин, по которой мы считаем его правильным. Однако как раз эта простота закрывает другие подходы к той же проблеме. Неужели все исчерпывается пресловутым «взглядом на мир», доводящим до вражды людей, родившихся в разное время? Ведь отстаивание идеи — довольно пустое занятие. Мало кто умирал за идею, если, конечно, не брать в расчет людей вроде Ломова из чеховского «Предложения», которые готовы слепо воевать «ради принципа» и затем падать в изнеможении, отказавшись от настоящего, действительного события.
Любой поступок, совершающийся во имя идеи, имеет в своей основе то, что можно было бы назвать пониманием, интуицией, опытом. Что стоит за этими словами? Иметь некий опыт значит получить непосредственный доступ к вещам действительности, соприкоснуться с ними, так сказать, «всем телом», вступить с ними в контакт, не допуская никаких мыслей «по поводу». Ибо любая мысль, идея, чтобы не превратиться в отвлеченную идеологию, должна получить свое подтверждение в опыте. Точнее говоря, опыт впервые обнаруживает для нас эту идею.
Тут встает вопрос о понимании. Понимание как событие значимо только тогда, когда я сам понял нечто. В противоположность идее понимание принципиально нетранслируемо. Это следует обозначить как базовый опыт любого педагога. Как может путь понимания вести в мир другого? Данный вопрос имеет исключительно герменевтический смысл. Отказавшись от «последней истины», мы пробуем найти доступ к другому — в игре, в диалоге и, не в последнюю очередь, в «блеске глаз». Неизменным при этом остается только одно требование: смотри внимательно.
Приведем пример, который мог бы проиллюстрировать ситуацию. Представьте себе следующую сцену: юная девушка вынуждена отвечать своему отцу, в чем всё-таки заключается прелесть той музыки, которую она готова слушать день и ночь, досаждая родителям и соседям. Озабоченный воспитанием подрастающей дочери, отец настроен очень критично, но тем не менее дает возможность
Мое «философское поколение»


Ь. В. МИХАЙЛОВСКИЙ
842 высказаться и защитить себя. И в этом столкновении поколений девушка не упускает свой шанс, раскрывая отцу глаза. Она говорит, что в этой музыке (допустим, это рок-н-ролл) ее привлекает движение и ритм, которые она чувствует изнутри; это воодушевляет ее и помогает ей найти себя в жизни. Сначала отец смущен, но затем он вспоминает тот опыт, который впервые открылся ему самому два или три десятилетия назад, что было с ним, скажем, когда он впитывал в себя новую музыку джаза. Именно в этот момент происходит понимание. Опираясь исключительно на собственный индивидуальный опыт, он обнаруживает свою включенность в более широкий контекст. Можем ли мы сказать, что отец не знал, к какому поколению принадлежит дочь? Безусловно, прежде у него было свое мнение на этот счет, аргументированное мнением общества. Но понял он этот факт впервые. Он впервые узнал другое поколение, вычленив его целостный облик из массы разноречивых признаков и свидетельств. Узнал, что к этому поколению принадлежит его дочь и все те, кто чувствует как она.
Узнал ли он только это? Конечно нет. В этом событии узнавания другого совершается узнавание самого себя. Умно поступающий человек (как в нашем примере) не выпускает вперед свои предрассудки1, а оставляет место для нового, незнакомого, к приходу которого нельзя подготовиться совершенно. Благодаря этому человек открывает в себе другого и себя в другом. Если действовать иначе, то мы рискуем потерять не только другого, но и себя самих. Таким образом, наличие поколений — далеко не статистический факт; оно требует особого к себе отношения, ибо ставит реальную проблему общения, которое всегда предполагает возможность взаимопроникновения.
Следуя этим соображениям, попробуем все-таки обозначить то, что кроется за понятием «смены поколений». Между одним и другим поколением может стоять временная разница всего лишь в четыре-пять лет, но также может случиться, что время одного все длится и длится, превышая свой срок. В любом случае важно услышать бой часов, который окончательно скажет, чье время удалилось в прошлое и чье время настало. Этот бой часов имеет принудительный характер, расставляя все по своим местам — и незавидна участь того, до кого ветер не донес весть о переменах или донес ее с опозданием. «Несвоевременных» всегда было много — не тех, чьи пророчества сбывались, но тех, которые словно в забытьи продолжали говорить о том, чего уже никто не понимает и что уже никому не интересно (разумеется, за исключением тех, кто продолжает говорить на их языке). И речь здесь опять не об идеологии, сущность которой остается той же — независимо от того, характеризуем ли мы ее как «бездуховную» или «духовную». Напротив, принадлежность человека к поколению выдает себя в языке, зрении, слухе, сфере чувства в целом. Так, различие между новым и предшествующим поколением состоит в том, что начинают говорить, видеть, слышать по-другому. Сюда, скажем, относятся высказывания типа: «они слышали музыку революции». Ведь для людей
1 Предрассудок — это как бы резерв, который суждение всегда торопится использовать.


843
поколения рубежа веков и в самом деле звучала музыка революции, тогда как другие слышали тут лишь какофонию. Еще один, уже современный пример. Поколение, риегШа которых пришлась на постперестроечную эпоху, обладает совершенно иным опытом визуального. Этот опыт практически недоступен человеку, зрение которого было вышколено на книге. Причем дело тут вовсе не в большей или меньшей степени визуализации: меняется сам способ восприятия, реально значимой является лишь зрительно представленная информация.
В одном ли восприятии показывается другое? Здесь мы должны обратить внимание на противоположный полюс. Если с восприятием совершается что-то новое, то следует спросить, не совершается ли чего-то нового с тем, что это восприятие воспринимает. Отвечая на вопрос, мы наталкиваемся на возникающий здесь герменевтический круг: видение нового предполагает новые глаза, а между тем последние уже являются признаком изменений, происшедших с самой действительностью, признаком того нового, которое возникает как раз по логике революций. Ведь тут речь идет не только о новом поколении, но и о новой эпохе, в которую происходит становление этого поколения, определяющего для потомков ее лицо. Однако тут все решает причастность к новому, которая не приобретается поколением, а даруется ему свыше. Сформулируем это так: человек открывается новому в той мере, в которой это новое требует его для себя. По этой причине следует иметь в виду, что как позиция отторжения, так и позиция одобрения в одинаковой степени бьют мимо цели. Что действительно важно — так это увидеть другое, новое поколение как средство самопознания, ощутить в нем значимую величину, равную по силе твоей собственной. Потому что, подходя к нему открыто и свободно, мы впервые получаем шанс открыть в нем что-то новое и удивиться — удивиться не только другому, но и давно знакомому в нас самих.
Несмотря на некоторую наивность примеров и вычурность стиля, в этом эссе были высказаны три мысли, которые, как я с удивлением обнаружил, остаются важными для меня по сей день и позволяют наметить вехи в движении по заданным мне инициатором и составителем этого сборника Ю. В. Синеокой вопросам о «философском поколении». Как легко можно убедиться, все эти мысли так или иначе стоят под знаком феноменологии и герменевтики. Во-первых, там отмечено, что в свидетельствах отдельных представителей поколения осуществляется опосредование индивидуального и всеобщего. Во-вторых, идентичность поколения осмысляется через отношение с другим. И в-третьих, акцентируется важность неприметного внешним образом «дорефлексивного» уровня, который располагается до того момента, где начинают разделяться интеллектуальное (ценности и проч.) и чувственное.
Именно потому, что «философское поколение» образует естественную часть целого поколения, я могу предполагать общий опыт чтения книг, которые, однажды став частью чьей-то индивидуальной истории, при упоминании вызывают устойчивые переживания у многих и тем самым могут служить «маркером» поколения;
Мое «философское поколение»


А. В. МИХАЙЛОВСКИЙ
844 я обращаюсь к фигурам старших учителей, которые задавали нашему поколению правильный тон; наконец, я не прохожу мимо событий и мест — зданий, аудиторий, книжных магазинов, залов библиотек, — где происходили эти события — встречи с книгами и людьми. Эти «критерии» образуют своего рода оселок, при помощи которого можно довести до надлежащий остроты описание существенных черт людей, которые росли в своем времени и на своем месте, а значит, лучше увидеть, чем «свое поколение» похоже или не похоже на предшествующее и следующее.
Прежде всего, следует сказать, что моего философского поколения очень мало. Оно — величина, стремящаяся к нулю... конечно, не в качественном, но в количественном отношении! Не потому, что в конце 70-х — начале 80-х годов в Советском Союзе рождалось мало детей (наоборот, эпоха позднего Брежнева была самой успешной в демографическом отношении), а потому, что наша юность пришлась на время, которое многим казалось весьма неблагоприятным для старта «официальной» гуманитарной карьеры. В лучшем случае три-четыре человека с курса были готовы идти дальше с отметкой в дипломе «Философ. Преподаватель философии», остальные предпочитали получить еще одно образование, например экономиста, или без лишних потерь переместиться в книжную торговлю. Так возникал сильный разрыв между поколением тех, кто пришел в философию в 80-е годы, с одной стороны, и поколением тех, кто заставал в университетских коридорах только призрак диамата и — в силу отсутствия системной прививки — плохо понимал, зачем вообще вписываться в академические структуры, условность которых чувствовали даже руководители факультетов и секторов ИФРАНа. Владимир Бибихин, ушедший с кафедры истории и теории мировой культуры Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова всего через несколько лет после ее основания в 1989 году, читал свои знаменитые утренние лекции по вторникам в поточных аудиториях 1-го ГУМа сначала с устного разрешения декана философского факультета А. В. Панина, а потом и декана В. В. Миронова, не находясь вообще ни в каких официальных отношениях с университетом.
Это граничащее с анархизмом отношение к условности «расписания» прочно вошло в нас именно в начале 90-х годов. Паки и паки реку: 90-е годы были временем свободы, точнее «свободы собственности», если вспомнить понятие того же Бибихина. С одной стороны, свобода приватизации, произвольного присвоения имущества и доходов государственных предприятий, то есть обличенная Прудоном и все же манившая бывших советских граждан своей недоступностью свобода грабежа, с другой — привлекательная для немногих свобода осуществления своего, собственного, через освоение которого открывался шанс стать самими собой. Нищета философии, Armut der Philosophie, вдруг оказалась единственным паролем, оставшимся от ушедшей из вузов марксистской доктрины. Во всяком случае, это была одна из причин, почему академия и университет долгое время оставались малопривлекательными для выпускников вузов.
Но даже думать о трудоустройстве было неинтересно тем, у кого вся жизнь представляла собой сплошное skholel Захватывала интеллектуальная свобода


Мое «философское поколение»
(не вольность!), полное отсутствие идеологических рамок. Время учебы было 845 занято сжатым, плотным, интенсивным чтением в основном переводных книг по психоанализу, структурализму, феноменологии, герменевтике. Время после университетских занятий посвящалось бесконечным вольным беседам в комнатках независимых издательств, знаменитым философским собраниям в подвале книжного магазина «Эйдос» в Чистом переулке, посещению букинистов в Столешниковом и Камергерском переулках, вечерним семинарам в старых и еще не загримированных «евроремонтом» московских особняках, занимаемых разными учреждениями Министерства культуры и Академии наук. Были и всенощные бдения в московских храмах и подворьях, и паломничества на Рождество и Пасху в обитель преподобного Сергия на Маковце, и дружеские разговения с только что рукоположенным иеромонахом Дионисием (Шлёновым), ревновавшим в числе других лаврских колливадов о защите святоотеческого предания и восстановлении классической учености в стенах Московской духовной академии.
Мой путь в философию был во многом определен лекциями Татьяны Вадимовны Васильевой о Платоне, которые я слушал вместе с первым набором на философский факультет РГГУ зимой 1992 года, пробравшись в здание бывшей ВПШ на Миусской площади увлекающимся 11-классником вполне себе средней московской школы. Уже в следующем году я писал курсовую работу под ее руководством по «Поэтике» Аристотеля. Вполне классический специалитет, который тогда еще не уничтожила Болонская реформа, украшали лекции В. Д. Губина и А. И. Абрамова, Б. А. Старостина и В. В. Калиниченко, А. П. Огурцова и С. С. Неретиной, Ю. А. Шичалина и В. А. Подороги — многие научные сотрудники ИФРАНа вовсе не считали для себя зазорным работать «полставочниками» в «Университете Афанасьева».
Моя пайдейя в стенах Российского государственного гуманитарного университета имела в самом деле гуманитарный характер, что и повлияло на мое понимание философии в духе герменевтических задач. Большую роль сыграло общение (продолжающееся и по сей день) со студентами параллельных курсов историкофилологического факультета и Историко-архивного института — Мишей Полянским, Костей Ерусалимским, Димой Беляевым. Глубоко вошли в память, вплоть до переживания жестов и интонаций, лекции мэтров из ИВГИ — М. Л. Гаспарова, Г. С. Кнабе, Л. М. Баткина, С. Ю. Неклюдова. Экзамен по мифологии Е. М. Мелетинскому, уверен, теперь уже представляется каким-то почти мифологическим событием тем, кто поступал в тот же университет в начале «нулевых» годов.
Для кого-то философ — это тот, кто увидел / услышал никем не видимые / не слышимые идеи, сквозь которые открывалась новая перспектива понимания. Декартовское «Cogito ergo sum» или ницшевское «Бог мертв». Тот, кто породил концепты, которые, по выражению Делёза — Гваттари, теперь несут в себе авторскую подпись, la signature. Для меня же, внимательного слушателя лекций А. В. Ахутина и В. В. Бибихина, ответить на вопрос «Что такое философия?» в любом случае было невозможно «извне», не погрузившись сначала в философское вопрошание,


А. В. МИХАЙЛОВСКИЙ
846 не начав читать философию (один из курсов Бибихина в МГУ так и назывался: «Чтение философии»), не войдя в диалог с мыслителями прошлого. Поэтому философия открывалась как бесконечная интерпретация философского наследия, через которую только и могло произойти «узнавание себя». Слова А. В. Гулыги из одной статьи 1988 года как будто предвосхищали то настроение, в чьи тона были окрашены первые годы философии постсоветской эпохи и которое было бы нелепо оспаривать: «Сегодня философия может существовать только как история философии. Поэтому прав Хайдеггер, призывающий нас обратить взоры к прошлому, к традиции. Нельзя согласиться лишь с требованием вернуться к доплатоновской мудрости. Классика — для нас эталон».
Красивые, изящные, местами потрясающие своими неожиданными поворотами и примерами — не всего лишь интерпретации, а осуществления «дела философии», ответы на вызовы эпохи, как постоянное и строгое logon didonai в захватывающем предприятии мысли. Через это не формировалось идеологическое сознание (возможно, это было важно ректору Ю. Н. Афанасьеву, но нам, студентам, было до известной степени все равно, какие взгляды исповедовала читавшая спецкурс по французскому экзистенциализму В. И. Новодворская, имело значение только то, что эта дама, смотревшаяся в университетской аудитории весьма и весьма колоритно, переводила во времена тюремной юности Камю и Сартра), но воспитывалось герменевтическое чутье к миру и его феноменам. Нет, философия не должна была иметь дело с «инновационным», «креативным», «концептуальным» ни в каком виде! От Блага рождается Ум, а от Ума — Душа: пожалуй, вместе с Плотином мы могли утверждать, что это учение не ново, а потому ничего более не желали, как только истолковывать доктрину древних (ср. «Эннеады» V. 1.8).
В моих занятиях немецкой философией виноваты конечно же мои главные наставники — профессор Виктор Игоревич Молчанов и неакадемический Владимир Вениаминович Бибихин. Благодаря первому я прошел гуссерлевскую школу феноменологии. Благодаря второму постигал искусство философского и литературного перевода — прежде всего, через его работу со словом.
«Язык философии» — пожалуй, до сих пор самая известная книга В. В. Бибихина. Чеканный тезис «слово в своем существе — голос события» стал для меня еще одной путеводной нитью, позволил понять, что настоящая философия — это филология, любовь к слову, что через исследование феноменов языка можно оказаться в самом средоточии философской рефлексии. Книга была напечатана в издательской группе «Прогресс» тиражом 5000 экземпляров и сразу стала философским бестселлером. Тираж разлетелся за несколько месяцев, как, впрочем, уже после первого прочтения разлетелся и клееный корешок книжки. Да, в начале 1990-х годов можно было говорить о бестселлерах философской и гуманитарной литературы.
Осенью 1993 года в издательстве «Республика» вышел пяти десятитысячным тиражом сборник работ Мартина Хайдеггера «Время и бытие». Чтение статей


847
«Время картины мира», «Европейский нигилизм», «Вопрос о технике» оказалось для меня первым серьезным знакомством с европейской философией XX века, знакомством, которое открывало более широкие перспективы, чем экзистенциализм Камю или эзотерика Кастанеды — увлечения тогдашних шестнадцатилетних юношей. Критика современности, история метафизики, онтологическое измерение техники — вот темы, которые меня захватили тогда и не отпускают до сих пор. Дипломную работу и диссертацию я писал о «критике техники» у Эрнста Юнгера и Мартина Хайдеггера. Сейчас я член двух немецких обществ — Ernst und Friedrich Georg Jünger-Gesellschaft e. V. и Martin-Heidegger-Gesellschaft e. V.
Греческое начало философии тоже держало меня в поле своего притяжения. На втором курсе я переводил под началом Александра Арнольдовича Столярова важное для триадологических споров об ипостаси и сущности 38-е письмо св. Василия Великого и готовил свою первую публикацию для «Историко-философского ежегодника» за 1995 год. Я стал частым гостем в «Секторе истории западной философии», где всегда ждал радушный прием с чашкой чая и печеньем. Так возникло знакомство с добродушнейшей Виолеттой Павловной Гайденко, которая в какой-то момент пригласила энтузиастически настроенного студента писать статьи по патристике для Новой философской энциклопедии.
— Почему не Аверинцев? — искренне удивлялся я.
— Аверинцев свои статьи уже написал и опубликовал. Мы хотели бы привлекать больше молодых авторов.
Конечно, без статей Аверинцева «Библия», «Бог» или «Вера» Новая философская энциклопедия не стала бы «новой», но важно — и это немалая заслуга сектора, — что редакторы действительно включили немало достойных статей молодых авторов, в том числе написанных моими однокурсниками — специалистом по Фоме Аквинскому К. В. Бандуровским и незаменимым мастером-верстальщиком гуманитарных московских издательств от «Греко-латинского кабинета» до «Индрика» А. В. Иванченко.
Думаю, только моему поколению повезло не знать границ в вузовском ландшафте Москвы и Санкт-Петербурга. Так, было вполне естественно предпочесть скучным занятиям по психологии или педагогике сидению в Иностранке или Историчке поездку с Миусс на Волхонку или на юго-запад Москвы. Мы с друзьями из разных московских вузов ездили «на Бибихина». Кто-то начал слушать его лекции раньше, с «Раннего Хайдеггера», кто-то, как я, с осеннего семестра 1994 года. Была «Пора». Курс о Витгенштейне, который стал же у него и последним, в осеннем семестре 2002 года.
Эти лекции были событием, чудом, хоть и регулярно повторявшимся. А вот из единократных событий нельзя не назвать выступление Жака Деррида во Французском колледже в 1995 году. Настоящий expérience unique — знаменитый французский философ входит в аудиторию, снимая шляпу и плащ, но не выпуская трубки изо рта. В проходах сидят слушатели, выступление транслируется в соседнюю аудиторию. Выступление Поля Рикера в «Красном зале» ИФРАНа в 1996 году
Мое «философское поколение»


А. В. МИХАЙЛОВСКИЙ
848 на тему «Герменевтика, этика, политика» проходило в гораздо более строгой академической атмосфере. Это выступление хранится у меня в записи на аудиокассете. Зато поспорить по популярности у московских интеллектуалов с французом Деррида смог итальянец Умберто Эко, который прочел две публичные лекции в 1997 году — сначала в Центральной аудитории РГГУ, а затем во 2-м ГУМе МГУ. Слушателей оказалось столько, что лекции с помощью имевшейся уже тогда техники транслировались в соседние аудитории вместе с картинкой. Один из ответов Эко на вопросы аудитории я до сих пор нередко цитирую в своих лекциях по философской герменевтике. Один из пришедших на лекцию поклонников задал мудреный вопрос с мудреным толкованием одного пассажа из «Маятника Фуко» и очень хотел знать, угадал ли он интенцию автора. Елена Костюкович перевела слово в слово. Эко немного подумал, потом похвалил вопрос и признался: «Очень интересная интерпретация. Всё, что Вы сказали, конечно возможно. Но... когда я работал над “Маятником”, я об этом не думал» (смех в аудитории).
Нужно было переживать этот контекст изнутри, чтобы нисколько не сомневаться в правоте слов Бибихина, звучащих сейчас ультралиберально: «Культура — выбросим теперь спокойно “русская” — вообще не имеет стен. <...> культура по определению не имеет определения, она открытость, у нее нет границ, ограничившая себя культура быть культурой перестает». В том же 1997 году для меня пришла пора зарубежных стажировок; и оказалось чем-то совершенно естественным, например, поехать одним днем на поезде из Тюбингена в Страсбург, чтобы послушать лекцию Ф. Лаку-Лабарта об «Истоке художественного творения» Хайдеггера — отправиться по приглашению друга из Петербурга, с которым ты в прошлом семестре в Москве слушал лекции Бибихина. Но было верно и обратное: вернувшись в Москву, ты продолжал общаться со стипендиатами немецких фондов, с которыми — как, например, с Александром Антоновским — сблизился в аудиториях «Старой бурсы» с видом на Неккар и Hölderlin-Turm. (Тюбинген до сих пор остается моим любимым университетским городом Германии — там я осенью 1999 года работал над своей диссертацией под руководством проф. Гюнтера Фигаля и посещал семинар проф. Манфреда Франка. Оба — славные ученики Ханса Георга Гадамера, который тогда уже редко принимал гостей в своем гейдельбергском доме. Сейчас я смотрю на образовательные программы философских факультетов Тюбингена, Фрайбурга и не вижу отчетливого феноменологически-герменевтического акцента. За прошедшие два десятилетия университетский ландшафт в старых немецких университетах изменился под воздействием денудационных процессов, приобретя развитые аналитические черты.)
Принадлежность к поколению не обусловливается наличным существованием и в то же время не может быть изобретена. Если угодно, своему поколению изначально не принадлежат, но в него входят. Фактичность событий переживается, эксплицируется и лишь потом усваивается в акте понимания-узнавания себя. Для этого требуется временное отстояние. Die Zeit zeitigt. Поэтому неизбежно, что поколение формируют не только встречи, но и расставания с мэтрами старшего


поколения. Недавняя смерть Сергея Сергеевича Хоружего — такое печальное ознаменование ухода поколения, вложившего немало сил в сохранение русской философской религиозной мысли в 1970-е и 1980-е годы. Без него было немыслимо возвращение этой традиции в 90-е годы минувшего XX века. К этому поколению принадлежали и С. С. Аверинцев, и С. Г. Бочаров, и С. М. Половинкин. В этом году ушел и Валерий Александрович Подорога. От него мы узнавали на лекциях по философской антропологии о Фрейде, Башляре, Делёзе, причем до того, как прочесть этих авторов в переводах, а затем и в оригиналах. Такой характерный для моего философского поколения герменевтический эффект. Но тот же Подорога — это еще и последнее из поколений войны, в «генотипе» которого, как писал Борис Слуцкий, был прочно прописан момент «отчаяния».
Вообще отчаяние во всех смыслах этого слова витало в воздухе 90-х, в том числе давая полный карт-бланш на самые немыслимые эксперименты. И где-то совсем рядом шли поэтические вечера «Вавилона» или перформансы концептуального авангарда.
Жизнь коротка, искусство долго, Но в схватке побеждает жизнь.
И ДАПу сегодня отмечают 80 лет, а послезавтра — 85 лет Михаилу Леоновичу Гаспарову...
Трудно выделить кого-то из тех, кого ты считаешь принадлежащим к твоему поколению — не хватает дистанции, когда говоришь о тех, кто заслуживает включения в философские синодики уже теперь: ведь многие из них являются твоими друзьями. В России, в гуманитарном сообществе, почему-то принято говорить о людях, что они выдающиеся философы, только когда они умерли или уже очень стары. Пока по нашим интеллектуальным степям бегают молодые львы, вы не услышите честных оценок; в лучшем случае их будут критиковать. Тем не менее я назову хотя бы имена Артемия Магуна и Михаила Богатова — как тех, кто взял самое лучшее из русского melting pof а 90-х годов.
Артемий окончил факультет психологии МГУ, стажировался в Страсбурге, получил PhD по политологии в Мичигане. Ввел в политическую теорию концепцию «негативной революции» и сейчас задает стандарт практической философии в России. Михаил окончил Саратовский государственный университет им. Н. Г. Чернышевского и мог бы, наверное, продолжать учиться, а потом преподавать и заниматься исследованиями в любом университетском городе России и Европы, но предпочел остаться у себя дома. Вслед за Хайдеггером и Адорно он совершает новую попытку осмысления автономности бытия искусства в современной ситуации, отказываясь от его редукции к политической или экономической рациональности. С 2007 года Михаил проводит Всероссийский фестиваль поэзии «Центр весны» (экс-«Дебют-Саратов»). Одним словом, Артемий и Михаил стали маяками для ищущей молодежи: всей своей вовлеченностью в культурную жизнь городов — Санкт-Петербурга и Саратова — демонстрируют, даже несмотря


А. В. МИХАЙЛОВСКИЙ
850 на безнадежность предприятия, что философия не является прибежищем маргиналов, а берет на себя роль интеллектуального камертона по праву.
Не могу обойти вниманием и москвичей — многосведущих и многоумных учеников Т. В. Васильевой, талантливых историков античной философии Сергея Мельникова и Дмитрия Бугая. Если для внешнего взгляда поколение отмечает свое присутствие на условной хронологической шкале выдающимися книгами, то монография Мельникова о неопифагорейце Нумении Апамейском и монография Бугая о «Государстве» Платона уже заняли свое место как примеры работ, сочетающих безупречное знание всех релевантных исследований в своей области с самостоятельной, включенной в контекст отечественных философских дискуссий мыслью. Впрочем, было бы несправедливо подчеркивать только профессиональные качества исключительно «маскулинной» части моего поколения: меня всегда удивляло это разнообразие интеллектуальных добродетелей, широта интересов и познаний — от музыки и живописи до политики, компьютерного дизайна и садоводства, — которое в не меньшей степени отличает по-настоящему ренессансные личности Елены Карпенко, Анастасии Углевой, Дианы Гаспарян.
Не менее восхищает и то, как мои собственные ученики — Алексей Плешков и Илья Павлов, связавшие свою научную карьеру с молодой aima mater, Высшей школой экономики, откликаются новым подходам и вызовам современности. На материале архаической и классической античной философии Алексей исследовал становление темпоральных понятий. Во время стажировки в Оксфорде в начале 2010-х годов открыл для себя метод «аналитической истории античной философии». А Илья успешно работает над классической темой по философии Н. А. Бердяева, но с актуальным акцентом на «диалектике секулярного и постсекулярного» в русской философии.
Во время одного из визитов в ИФРАН руководитель сектора Н. В. Мотрошилова задала мне вопрос о моем научном руководителе. Я назвал имя Виктора Игоревича Молчанова. Она хитро взглянула на меня, взяла небольшую паузу и ответила:
— Получается, я Ваша «научная бабушка», Александр.
— Почему, Нелли Васильевна???
— Ну Вы же знаете: по-немецки научный руководитель — это Doktorvater.
— Да, именно так.
— Так значит, я Ваша Doktorgroßmutter, потому что Молчанов был моим аспирантом!
С тех пор я считаю построение подобных научных генеалогий одним из самых изысканных и эвристичных занятий, которым хорошо предаваться после симпозиумов и особенно во время симпосиев. Нелли Васильевна Мотрошилова защищалась на философском факультете МГУ в 1970 году у Валентина Фердинандовича Асмуса. Валентин Фердинандович Асмус окончил Отделение философии Киевского университета в 1919 году под руководством Василия Васильевича Зеньковского. Имя своего философского прапрапрадеда я все еще выясняю...


Александр Владимирович ПАВЛОВ — доктор философских наук, руководитель сектора социальной философии Института философии РАН
О значении одного периодического издания для истории философских поколений в России
Статья представляет собой размышление на тему «философских поколений» в России. Автор начинает с того, что если сложно рассуждать о поколениях вообще, то о «философских поколениях» и подавно. Поэтому он сосредотачивается на описании своего опыта, связанного с академической философией в России. Особое место автор уделяет философскому факультету МГУ, Институту философии РАН, а главное — журналу «Логос». На примере последнего автор показывает, как в России за последние пятнадцать лет гуманитарная наука вообще (и философия, в частности) завоевывала все новые пространства и приближалась к тому, чтобы сравняться с уровнем мировых исследований.
Ключевые слова: Логос, популярная культура, философский факультет МГУ, Институт философии РАН, поколение X.
Разговор о «философских поколениях», мне кажется, начинать еще труднее, чем разговор о поколениях вообще. Рассуждать о поколениях трудно по многим причинам. Так, даже если взять за определение поколения то, что это люди, у которых есть некое единство опыта, проще не станет. Дело в том, что поколения — группы приблизительно одного возраста — на протяжении долгого времени в разных странах отличались друг от друга по тому самому приобретенному опыту и, возможно, в силу этого по разделяемым ценностям. В этом смысле условные хиппи в США и Великобритании и шестидесятники в СССР — совершенно разные поколения, хотя вроде бы должны быть единым. Следовательно,


А. В. ПАВЛОВ
852 приходится говорить о поколениях в отдельно взятой стране. Но здесь мы сталкиваемся с очередной трудностью. С усилением глобализации (в данном случае скорее культурной, чем экономической) многие люди в разных странах впитали ценности условно «Гарри Поттера» (это, как я считаю, то, что объединяет поколение «зумеров», или поколение «2»), и вот мы видим уже единое поколение, сформированное, правда, конкретными культурными продуктами и ценностями. Тем самым страновые поколения сменяются единым поколением, глобальным.
Другая проблема определения поколений состоит в том то, что социологи и психологи до сих пор не пришли к единству в отношении как хронологических, так и сущностных критериев поколений1. Мы, например, знаем поколения X, У и 2, но вот что именно скрывается за этими загадочными буквами, не всегда ясно. У культурологов, социологов и психологов свои представления о том, что считать поколениями. Многие из них к тому же стремятся переопределять существующие поколения как хронологически, так и сущностно. Кроме того, мы встречаемся с проблемами поколений, представленных сегодня, в массовой культуре: множество шуток о (тридцатилетних) бумерах, миллениалах и зумерах — тому яркое подтверждение2. Все эти критерии и трудности накладываются друг на друга так, что прийти к какой-то степени генерализации поколений фактически невозможно. И на этом фоне теоретической, методологической и эмпирической многоголосицы мы сталкиваемся с понятием «философское поколение».
Откровенно говоря, лично я не могу даже описать мое поколение как таковое или даже прочувствовать некое с ним единство (в одной типологизации, например, я принадлежу поколению X, а в другой — У), что уж рассуждать о философском поколении? Тем более рассуждать о поколениях мне мешает одно обстоятельство: я не чувствую поколенческого конфликта, условного противостояния «отцов и детей» (а на новом языке — бумеров и зумеров). Видимо, для того, чтобы понимать поколения, нужно прежде всего чувствовать некоторую любовьненависть к «отцам» и иметь желание сделать по-другому и лучше. Этого, как мне видится, нет. Наоборот, молодые исследователи и преподаватели чаще всего относятся с пиететом к своим учителям, что, разумеется, не может не радовать.
Иными словами, у меня всегда было ощущение, что есть некоторые условно определяющие фигуры от философии, но они символизируют не столько поколение, сколько смену парадигм в истории (как правило, институциональной) философии. Те же, кто открыто признается в ненависти к «отцам», не просто считаются маргиналами, но очень быстро исчезают из поля видимости, уходя в какие-то иные сферы работы. Здесь речь идет не о поколениях, а об индивидуальных особенностях конкретных личностей (если бы бунтовали целые «поколения», тогда бы
В целом о поколениях и о миллениалах конкретно см.: Радаев В. В. Миллениалы: как меняется российское общество. М.: Издатательский дом ВШЭ, 2019.
Павлов А. В. Дивный, новый «цифровой мир»: постирония как ценностная установка мировоззрения миллениалов // Горизонты гуманитарного знания. 2019. № 3. С. 16-31.


853
разговор был другим). Но, не уклоняясь от поставленной задачи, я хочу порассуждать о «философских поколениях». То есть я попробую искусственно воссоздать поколенческий конфликт, показав, что в действительности его нет и никогда не было. При этом я просто опишу свой опыт, не претендуя на какую-либо его генерализацию. Здесь же отмечу, что хотя сам я никогда не участвовал в работе философского поколения, в университетах (прежде всего МГУ) всегда были талантливые студенты, которые объединялись в кружки по интересам и в самом деле приобретали некий единый опыт. Однако я бы не торопился называть это поколениями. Скорее в каждом таком случае, включая мой, речь идет о разных формальных и неформальных объединениях, совокупность которых представляет условное поколение, но на деле не может быть описано как таковое. Потому что каждая часть из суммы этих частей больше целого.
Мне повезло учиться на философском факультете МГУ, а следовательно, у меня была возможность видеть почти всех работающих философов вживую. Не только слушать их лекции, но и даже общаться. Наверное, любой, кто встречался с людьми, книги которых он читал в молодости и с которыми вдруг получал возможность поговорить, поймут это чувство. Несмотря на то что я учился на отделении политологии, с первого курса я решил заниматься философией, но в рамках социально-политической проблематики. Благо, многие из преподавателей политологии ожидаемо были ориентированы философски, например Александр Сергеевич Панарин, который возглавлял кафедру теоретической политологии в МГУ и сектор социальной философии в Институте философии РАН — то есть на институциональном уровне объединял единство социально-политической проблематики философии в России.
Здесь мне бы хотелось вспомнить Владимира Васильевича Миронова — человека, определявшего облик и суть философского факультета МГУ на несколько десятилетий вперед. Я пришел на факультет, когда он три года его уже возглавлял, и после я мог следить за тем, как развивается философия в МГУ Даже тогда, когда я уже не имел почти никакого отношения к aima mater, мы поддерживали связь, и Владимир Васильевич оказал мне честь, став оппонентом на защите моей докторской. Этот опыт для меня очень важен, потому что сегодня я могу понять, что, возможно, не зря учился в университете и занимался философией.
Еще будучи школьником, в рамках подготовительного лектория я с удовольствием слушал лекции доцента исторического факультета МГУ Андрея Левандовского. Андрей Анатольевич тогда много цитировал «Былое и думы» Александра Герцена как исторический источник и советовал всем прочитать книгу. Этим советом я воспользовался, еще будучи школьником. В итоге поступив в университет, я решил, что в будущем буду заниматься историей русской социальной мысли и, в частности, идеями Герцена. Этим я и занимался в течение всего последующего обучения. Когда я был на четвертом курсе, доцент кафедры истории русской философии Алексей Павлович Козырев посоветовал мне походить на специальный курс Бориса Вадимовича Межуева. Борис Вадимович как раз занимался
О ЗНАЧЕНИИ ОДНОГО ПЕРИОДИЧЕСКОГО ИЗДАНИЯ ДЛЯ ИСТОРИИ..


/К. В. ПАВЛОВ
854 историей русской политической философии, что совпадало с моим интересом — не только пересказывать учение того или иного автора, но представлять его в более широком интеллектуальном контексте и каким-то образом концептуализировать идеи. Это знакомство оказало на меня очень большое влияние. Борис Межуев своими занятиями и текстами показывал, как можно заниматься русской мыслью (и современной политической философией вообще) нетривиально. И мне даже сегодня сложно назвать кого-то, кто бы в этой области был настолько же философичен в хорошем смысле.
Вместе с тем помимо традиционной науки меня интересовало еще кое-что. И здесь мы встречаемся с культурологическим пониманием поколений. По некоторым подсчетам, я могу считать себя одним из последних представителей «поколения X». В США это были те, кто пришел на смену яппи и чьими установками были: нежелание участвовать в «крысиной гонке» (строить головокружительную карьеру), но вместо этого «проживать свою жизнь» как уникальный опыт. Эти ценности, с одной стороны, были выражены в фильме Ричарда Линклейтера «Бездельник», а с другой — в книге Дугласа Коупленда «Поколение X». Некоторые авторы считают третьим идеологическим источником мировоззрения этого поколения — творчество группы «Nirvana»3. Последнее мне скорее было чуждо, а вот первые два кита ценностей «иксов» всегда вызывали живой отклик. Что важно, так или иначе ценности «поколения X» были завязаны в том числе на искренней любви к американской популярной культуре. На этом основании сам я всегда причислял себя к этому поколению, но не в философском плане, а к поколению вообще.
Так вот. На одном из первых курсов я пришел на субботнюю лекцию, которая шла первой парой (можете вообразить мою тягу к знаниям?). И на партах полуточной аудитории имени Герцена (ауд. 1156) лежали брошюры какого-то иностранного издательства. Листая их, я с удивлением обнаружил, что на английском языке вышла книга «“Симпсоны” и философия». Тогда поверить в такое было трудно. И вообще сама идея мне показалась дерзкой: несмотря на то, что я любил этот сериал, сложно было понять, как такую возвышенную вещь, как философия, можно смешивать с продуктом популярной культуры. Спустя несколько лет книгу издали на русском в рамках проекта Ильи Кормильцева4. Я помню, как на одной из книжных ярмарок у стенда этого издательства не было возможности приткнуться — то был резкий контраст с остальными стеллажами. Дело в том, что это не просто милое воспоминание, но историческая зарисовка того, как в России начинали принимать популярную культуру всерьез.
Прочитав книгу, я понял, как можно работать с полученным философским багажом и эмпирическим материалом популярной культуры. Эта традиция уже
Lee Ch. Screening Generation X: The politics and popular memory of youth in contemporary cinema. Farnham, England; Burlington, VT: Routledge, 2010.
«Симпсоны» как философия: эссе. Екатеринбург: У-Фактория, 2005.


855
давно существовала на Западе, но к нам она пришла слишком поздно. Уже после окончания университета, осмелев, я отправил статью в журнал «Полис» (на тот момент главный политологический журнал в России), посвященную политическому анализу сериала «Симпсоны». Каково же было мое удивление, что главный редактор ее принял, посчитав текст провокационным (в хорошем смысле) и оживляющим журнал. Тогда в общем стало ясно, что и как про это можно писать. Хотя очевидно, что некоторые коллеги могли считать такое направление в научных исследованиях не слишком серьезным. Между тем, поскольку я искренне любил популярную культуру, на которой вырос, мне хотелось не столько заниматься историей русской мысли, но развивать именно это направление исследований — философский анализ масскульта. К счастью, спустя несколько лет мне представилась возможность реализовать эти амбиции.
Можно не сомневаться, что одним из главных журналов, оказавших колоссальное влияние на интеллектуальную жизнь в России, всегда был журнал «Логос». Его главный редактор — Валерий Анашвили — придумал издание еще когда сам был студентом. Возможно, он руководствовался именно этим поколенческим желанием — делать философию по-другому, говорить о новых вещах, и говорить по-новому. Однако и это не было бунтом. Валерий всегда относился ко многим старшим коллегам и друзьям с уважением и был рад печатать их на страницах журнала. Я не занимался историческими поисками подробно, то есть не слишком хорошо знаю о контенте 1990-х (хотя кое-что знаю), но определенно, когда я был студентом, журнал имел невероятное влияние. Каждый раз в книжной лавке в первом корпусе гуманитарных факультетов новые номера разбирали очень быстро. В целом в 2000-е издание было предназначено не только для того, чтобы публиковать там просто статьи, но скорее представлять на страницах новейшие темы, новейших авторов и открывать неизвестные в России имена (например, я до сих пор удивляюсь, когда обнаруживаю в журнале нужные мне сегодня переводы Фредрика Джеймисона, Йорана Терборна, Квентина Скиннера, Кристофера Лэша и т. д.). Какая бы проблема меня ни интересовала, я всегда находил по ней материалы в «Логосе», включая новые подходы к герценоведению. Кроме того, журнал всегда был рефлексивным — в нем освещались темы, например, состояния аналитической философии или феноменологии в России.
В целом невероятное качество Валерия Анашвили как главного редактора издания заключается в том, что он, хотя лично занимается исследованием Витгенштейна (и буквально в этом году издал перевод важнейшего источника с предисловием5), сам всегда открыт всему новому, а вместе с этим и новым (читай: молодым) людям, которые обращались к нему с темами для того, чтобы раскрыть на страницах журнала. Очень многие начинающие философы, сегодня известные в России, начинали свою публичную философскую жизнь в журнале «Логос». Так получалось потому, что именно там они могли как авторы писать о тех вещах,
О ЗНАЧЕНИИ ОДНОГО ПЕРИОДИЧЕСКОГО ИЗДАНИЯ ДЛЯ ИСТОРИИ..
Витгенштейн Л. 2еПе1. М.: Ад Маргинем Пресс, 2020.


А. В. ПАВЛОВ
856 о которых до тех пор было не принято говорить — бесценный опыт и площадка. Это отражалось и на редакционной коллегии, куда без труда могли (и могут) попасть люди без официального звания или статуса, но которые, будучи молодыми исследователями, уже стали авторитетами в философии.
С Валерием мы познакомились еще в 2000-е и сотрудничали по другим проектам, но к редакции «Логоса» я присоединился немного позже. В общем, в начале 2010-х я получил возможность реализовать свою страсть к изучению популярной культуры и на деле доказать приверженность ценностям «поколения X». В 2012 году я стал редактором-составителем двух номеров. Один был посвящен философии «Южного парка» (второй темой была более традиционная — революция, которой я занимался еще со студенческих лет, к слову, вместе с Борисом Вадимовичем Межуевым6), а второй еще более провокативной теме — porn studies (которая делила место в одном выпуске с блоком статей, посвященных Платону). Несмотря на кажущуюся провокативность тем, все было максимально академично, последовательно и на самом деле даже немного (по-хорошему) скучно. В том смысле, что, начиная читать тексты на тему «исследования порно», всегда ожидаешь большего, чем получаешь. Вы и сами можете убедиться в этом, заглянув в журнал.
Porn studies были важны совсем не как провокация, но как возможность поиска новых пространств для гуманитарной науки. В целом porn studies — устоявшаяся научная дисциплина в западной академии. Она была хорошим примером того, как может работать гуманитарная наука с материалом, который до недавнего времени не был в сфере внимания академии. Сегодня, между прочим, если загуглить это словосочетание в российском сегменте интернета, вы встретите достаточное количество ссылок на эту тему. Так что в каком-то смысле затея удалась. Но куда важнее лично для меня был номер про «Южный парк», потому что создатели этого сериала сами были представителями «поколения X». И, несмотря на всю абсурдность и пошлость этого шоу, оно всегда пропагандировало одно — здравый смысл — как подтвердит любой, кто пытался делать то же самое — не такая уж и простая задача. В статьях, посвященных «Южному парку», можно найти много ценнейшего фактического материала о «поколении X» и значении популярной культуры для гуманитарной науки7.
В 2014 году я также стал редактором-составителем двух томов «Логоса» «Cinema Studies». В этих выпусках я попытался адекватно представить, как выглядит западное киноведение и как опять же с этим материалом можно было бы работать в России. Замечу, что я не хотел упразднять старое, но всего лишь дать возможность представить место чему-то новому. В одном из номеров тогда еще мой студент Евгений Дегтярев написал статью о фильме Джона Карпентера «Чужие
Концепт «революция» в современном политическом дискурсе / Под ред. Л. Е. Бляхера, М. В. Межуева, А. В. Павлова. СПб.: Алетейя, 2008.
Бэккер М. «Ненавижу хиппи»: «Южный парк» и политика Поколения X И Логос. 2012. № 2.


857
среди нас»8. Это было прекрасное начало академической карьеры. Однако Евгений, закончив бакалавриат философии, устроился работать (грустная истина в том, что не всем философам не нужны деньги — иногда это просто вопрос выживания, а не роскошной жизни). Но хорошие новости в том, что спустя несколько лет, летом 2020 года, Евгений поступил в магистратуру «Философская антропология», и я связываю с этим событием большие надежды, что отечественная философия приобретет нового яркого исследователя. Если что, то кроме статьи Евгения в номерах много важных материалов, которые имеют отношение к философии. Например, это касается текста Джеффри Уайнстока «Постмодернизм с Сэмом Рейми, или Как я научился не волноваться насчет теории и полюбил “Зловещих мертвецов”»9.
Сегодня все эти темы не выглядят такими уж экзотическими. И во множестве возникших или давно существующих весьма традиционных академических журналах можно без опасений публиковать статьи про аниме или про сериал «Видоизмененный углерод»10 *. Студенты, которые знают про эту часть моего творчества, иногда пишут мне письма с предложением вместе писать курсовые или дипломы на тему политического или социально-философского анализа вселенной Marvel или чего-то в этом духе. Теперь подобные темы мало кому кажутся криминальными или неуместными в академии, хотя в 2011 году делать диплом по «Южному парку» было довольно скандальным. В этом отношении мне приятно, что данная часть моей работы хоть кому-то полезна. Однако — и это я говорю абсолютно искренне — я совсем не тешу себя мыслью, что мог оказать хоть какое-то влияние на развитие гуманитарного знания в России. Но, чтобы не быть понятым неправильно, от этого мне не грустно. Скорее я рад, что кому-то пригодились или могут пригодиться эти номера «Логоса», в которые я вложил частичку себя, и кто-то теперь может более свободно заниматься тем, чем раньше было заниматься предосудительно.
Примерно в это время ответственный секретарь журнала «Логос» Яков Охонько инициировал номер о сериальной культуре — ровно в тот момент, когда сериалы были на пике своей моды и мы уже не отставали от западных ученых11. Разумеется, в нем поучаствовал и я, рассказав об одной из наиболее важных для меня тем — zombie studies — еще одной тогда не слишком известной у нас дисциплине. В этом же номере философ Кирилл Мартынов написал статью о сериале
О ЗНАЧЕНИИ ОДНОГО ПЕРИОДИЧЕСКОГО ИЗДАНИЯ ДЛЯ ИСТОРИИ..
Дегтярев Е. Социальная критика Джона Карпентера: конспирология в «Чужих среди нас» И Логос. 2014. № 5.
Уайнсток Д. Постмодернизм с Сэмом Рэйми, или Как я научился не волноваться насчет теории и полюбил «Зловещих мертвецов» // Логос. 2014. № 5.
Афанасов Н. Б. Мессия в депрессии: религия, фантастика и постмодерн в аниме Neon Genesis Evangelion И Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2019. № 3; Писарев А. А. Конфликт бессмертий: биополитика церебрального субъекта и религиозная жизнь в сериале «Видоизменённый углерод» // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2019. № 3.
Например, см.: The Cult TV Book / Ed. by Stacey Abbott. London; New York: I. B. Tauris, 2010.


А. В. ПАВЛОВ
858 «Во все тяжкие»12, которую я бы советовал прочитать поклонникам сериала. Это тот сюжет, на котором бы я хотел остановится. У Кирилла не так много именно научных статей. Однако сегодня он, вероятно, может считаться одним из публичных философов «нашего поколения» (о нем, например, можно прочитать в монографии, посвященной современному состоянию философии в России, американской исследовательницы Алиссы ДеБласио13). Здесь я сравнил бы Кирилла (ни в чью пользу) с моим однокурсником и тоже выпускником МГУ Дмитрием Узланером — академическим ученым международного уровня, который занимается социологией религии и преуспел именно в академии (несколько книг14, множество публикаций на иностранных языках, высокий индекс Хирша и т. д.). То есть я хочу сказать, что быть философом можно как в академии, так и в публичном пространстве. Кирилл Мартынов — один из организаторов философской премии имени Пятигорского.
Но вернемся к «Логосу». В номере об истории политической мысли есть статья о политической теории Марсилия Падуанского15. Она особенно важна для меня потому, что была написана совместно с Николаем Афанасовым, который тогда еще был студентом магистратуры, а сегодня стал полноценным ученым, работающим вместе со мной в Институте философии. Не знаю, считает ли Николай меня своим учителем в каком бы то ни было смысле, но я мог бы гордиться тем, что преподавал у него и мог как-то повлиять на его формирование как ученого. К слову, спустя несколько лет я с удовольствием узнал, что мой преподаватель из МГУ Андрей Георгиевич Сытин, которого я всегда очень любил и ценил, читал эту статью и даже ссылался на нее в одной из своих работ16.
Я хотел бы подчеркнуть, что в «Логосе» было много важнейших и новаторских тем, которые раскрывались молодыми исследователями — например, про game studies, который собирал Александр Ветушинский и в котором участвовали молодые философы из МГУ Просто я рассказываю свою личную историю, связанную с этим журналом, с которым, как оказывается, во многом связана и моя философская карьера. Но она связана не только с ним.
В 2016 году я стал руководителем сектора социальной философии Института философии РАН, чем обязан Абдсуламу Абдулкеримовичу Гусейнову (специальный
12 Мартынов К. К. Достоевский едет в Альбукерке. Уолтер Уайт и конец американского героя // Логос. 2013. № 3.
13 DeBlasio A. The End of Russian Philosophy: Tradition and Transition at the Turn of the 21st Century. New York: Palgrave Macmillan, 2014.
14 Узланер Д. А. Конец религии? История теории секуляризации. М.: Издатательский дом ВШЭ, 2019; Узланер Д. А. Постсекулярный поворот. Как мыслить о религии в XXI веке. М.: Изд-во Института Гайдара, 2020.
15 Афанасов Н. Б.» Павлов А. В. Секулярная политическая теология Марсилия Падуанского И Логос. 2015. Т. 25. №6.
16 Сытин А. Г. Концептуальный сдвиг в понимании оснований политики в европейской мысли в XIV в.: учение Марсилия Падуанского // Вестник МГУ Сер. 7: Философия. 2018. № 4.


О ЗНАЧЕНИИ ОДНОГО ПЕРИОДИЧЕСКОГО ИЗДАНИЯ ДЛЯ ИСТОРИИ..
курс по этике которого я посещал еще будучи студентом), Андрею Вадимовичу 859 Смирнову и Юлии Вадимовне Синеокой. Я продолжил или возобновил общение со многими знакомыми, но еще больше я был рад познакомиться с коллегами, о которых давно знал, но представлен не был. Это важное и некоторым образом символическое событие. Уже в рамках этой институции я обратился к философской подоплеке изучения популярной культуры: считается, что постмодерн упразднил разделение культуры на высокую и низкую, элитарную и популярную. Так одной из главных тем моих исследований стал постмодерн. А поскольку многими теоретиками постмодерна были марксисты, можно сказать, я очутился в родной гавани: сектор социальной философии на протяжении долгого времени носил название исторического материализма, чем я, без шуток, горжусь. За время моей работы в Институте философии я заметил, что он меняется. Важно отметить, что он и так был прекрасным местом. Но за последние несколько лет там появились замечательные молодые исследователи, которые могут реализовать свой потенциал и писать на такие темы, которые сегодня не кажется криминальными, например про «темную экологию» или про самое темное делезанство.
Исторический материализм, как ни крути, — основа социальной философии. Для меня было честью, что какое-то время назад именно этот сектор возглавлял Александр Сергеевич Панарин, у которого я успел поучиться в МГУ. То есть, с одной стороны, уважаемые и состоявшиеся коллеги (Ирина Николаевна Сиземская, Валентина Гавриловна Федотова, Юрий Васильевич Олейников, Давид Викторович Джохадзе) остаются носителями традиций Института философии и истории философского знания в России. Всеми силами мы стараемся укрепить и сохранить эти традиции — не только самих философских исследований, но и отношения к людям, к жизни, к философии. С другой стороны, новые сотрудники пришли со своими интересами и своими темами. Эти темы мы пытаемся встроить в процесс работы сектора, сложившийся за несколько десятилетий, и, смею надеяться, у нас получается.
Институт философии в этом повествовании возник не просто так. Дело в том, что пришедшие в сектор сотрудники также связаны с журналом «Логос». Например, в этом году философ Александр Писарев с коллегами подготовил трехтомник, посвященной социальной истории науки, а философ Артем Морозов, который также продолжает исследовать марксизм17, выпустил в качестве редактора-составителя двухтомника, посвященного в том числе социально-философским прочтениям Делеза. И Артем, и Александр являются членами редакционной коллегии журнала и работают над куда более традиционными академическим темами, чем популярная культура и даже постмодерн. Тем самым я хотел подчеркнуть,
Морозов А. В. Животное, которым я (не) являюсь: Маркс, мыслитель субъективности И Логос. 2019. Т. 29. № 6; Морозов А. В. [Рец. на кн.:] Жижек С., Руда Ф., Хамза А. Читать Маркса. М.: Издательский дом ВШЭ, 2019 // Журнал социологии и социальной антропологии. 2019. Т. XXII. №3.


А. В. ПАВЛОВ
860 что журнал до сих пор играет важную роль и в моей профессиональной жизни, и в жизни сектора, с которым я тесно связан. Ведь там публикуются и другие талантливые сотрудники.
Упоминаемый мною Николай Афанасов в прошлом году представил в журнале социально-философский анализ современной войны, а в прошлом мой студент, а теперь младший научный сотрудник сектора социальной философии Эдуард Сафронов написал влиятельную критическую рецензию на книгу Ника Срничека «Капитализм платформ»18. Конечно, «Логос» — не единственное место для публикации результатов работы сотрудников. Но все мы всякий раз гордимся, когда у наших коллег выходят там статьи. Мне точно так же лестно понимать, что Эдуард учился у меня, и я очень рад, что он связал свою судьбу с социальной философией. Точно так же я очень рад тому, что в нашем секторе смогли ужиться такие талантливые и такие разные люди разных поколений, разных взглядов и разных философских предпочтений. Несмотря на то что кто-то из них младше, а кто-то старше, все мы занимаемся вечной темой — социальной философией без каких-либо конфликтов. Вряд ли здесь можно говорить о каком-либо единстве поколения, но скорее о единстве коллектива ученых, объединенных поисками в сфере традиционных и новейших проблем социально-философского знания.
Литература
Афанасов Н. Б. Мессия в депрессии: религия, фантастика и постмодерн в аниме Neon Genesis Evangelion И Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2019. № 3; Афанасов Н. Б., Павлов А. В. Секулярная политическая теология Марсилия Падуанского И Логос. 2015. Т. 25. № 6.
Бэккер М. «Ненавижу хиппи»: «Южный парк» и политика Поколения X И Логос. 2012. № 2. Витгенштейн Л. Zettel. М.: Ад Маргинем Пресс, 2020.
Дегтярев Е. Социальная критика Джона Карпентера: конспирология в «Чужих среди нас» И Логос. 2014. № 5.
Концепт «революция» в современном политическом дискурсе / Под ред. Л. Е. Бляхера, М. В. Межуева, А. В. Павлова. СПб.: Алетейя, 2008.
Мартынов К. К. Достоевский едет в Альбукерке. Уолтер Уайт и конец американского героя И Логос. 2013. № 3.
Морозов А. В. Животное, которым я (не) являюсь: Маркс, мыслитель субъективности // Логос. 2019. Т. 29. № 6.
Морозов А. В. [Рец. на кн.:] Жижек С., Руда Ф., Хамза А. Читать Маркса. М.: Издательский дом ВШЭ, 2019 И Журнал социологии и социальной антропологии. 2019. Т. XXII. № 3.
Сафронов Э. Е. Как акселерационизм превратился в платформенный капитализм. [Рец. на кн.:] Ник Стрничек. Капитализм платформ. М.: Издательский дом ВШЭ, 2019 // Логос. 2019. Т. 29. №3. С. 279-289.


861
Павлов А. В. Дивный, новый «цифровой мир»: постирония как ценностная установка мировоззрения миллениалов И Горизонты гуманитарного знания. 2019. № 3. С. 16-31.
Писарев А. А. Конфликт бессмертий: биополитика церебрального субъекта и религиозная жизнь в сериале «Видоизмененный углерод» // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2019. № 3.
Радаев В. В. Миллениалы: как меняется российское общество. М.: Издательский дом ВШЭ, 2019.
Сафронов Э. Е. Как акселерационизм превратился в платформенный капитализм. [Рец. на кн.:] Ник Стрничек. Капитализм платформ. М.: Издательский дом ВШЭ, 2019 // Логос. 2019. Т. 29. № 3. С. 279-289.
«Симпсоны» как философия: эссе. Екатеринбург: У-Фактория, 2005.
Сытин А. Г. Концептуальный сдвиг в понимании оснований политики в европейской мысли в XIV в.: учение Марсилия Падуанского И Вестник МГУ. Сер. 7: Философия. 2018. №4.
Уайнсток Д. Постмодернизм с Сэмом Рэйми, или Как я научился не волноваться насчет теории и полюбил «Зловещих мертвецов» И Логос. 2014. № 5.
УзланерД. А. Конец религии? История теории секуляризации. М.: Издатательский дом ВШЭ, 2019.
УзланерД. А. Постсекулярный поворот. Как мыслить о религии в XXI веке. М.: Изд-во Института Гайдара, 2020.
DeBlasio A. The End of Russian Philosophy: Tradition and Transition at the Turn of the 21st Century. New York: Palgrave Macmillan, 2014.
Lee Ch. Screening Generation X: The politics and popular memory of youth in contemporary cinema. Farnham, England; Burlington, VT: Routledge, 2010.
The Cult TV Book / Ed. by Stacey Abbott. London; New York: I. B. Tauris, 2010.
О ЗНАЧЕНИИ ОДНОГО ПЕРИОДИЧЕСКОГО ИЗДАНИЯ ДЛЯ ИСТОРИИ..


Александр Юрьевич АНТОНОВСКИЙ— доктор философских наук, ведущий научный сотрудник сектора социальной эпистемологии Института философии РАН
Цинично я гляжу на наше поколение
Статья содержит спонтанные реминисценции о формировании первого российского студенческого поколения на философском факультете МГУ им. М. В. Ломоносова (1991-1996). Это философское поколение попало в самую сложную ситуацию 90-х годов, развала СССР, разобесценивания большей части всех духовных и материальных основ жизни. В качестве парадоксального результата можно констатировать, что первое свободное философское поколение в своей массе сформировалось как в большей степени ориентированое не столько на научный или философский, сколько на политический, экономический и массмедийный успех и внесло свой небольшой вклад в генерацию текущего застойного состояния общественно-политической жизни в стране. Тем не менее и оно породило несколько ярких имен, которые сегодня определяют облик актуальной философии отечественной философии.
Ключевые слова: философский факультет, 1991-1996, пололение, общественно-политический застой.
Спасибо Юлии Владимировне Синеокой за возможность принять участие в ее интересном проекте. Его уникальность и ценность, как мне кажется, в том, что он может оказаться полезным не только читателям, интересующимся «социологией философии», сколько, прежде всего, самим авторам. Это может стать хорошей возможностью деконструировать свою молодость, воспроизвести настроение эпохи в отдельно взятой научной дисциплине, «изобрести» российскую философскую традицию.


863
Понятие философского поколения, как и всякое понятие, схватывает лишь то, что оно само и перформативно синтезирует. Всегда можно сказать, что никаких философских поколений не существует, как не существует никакого цементирующего единства, связывающего разношерстный коллектив философского курса 1991 года. Каждый новоявленный студент имел свой бэкграунд, идеосинкразийный интерес и предсталения о будущем. Никакой выраженной субъектности, общего интереса, коллективного действия этот довольно случайно интегрированный коллектив философов и не выказывал, и не осуществлял. По крайней мере, у нас нет сколько-нибудь надежных наблюдательных средств, чтобы эту субъектность так или иначе зафиксировать. Социологические опросы тогда не проводились, а сегодняшние реминисценции — включая и данную — страдают однобокостью, предвзятостью, а то и несогласием с фактически реализовавшимися потенциями. И тем не менее мы не может не использовать это понятие. Ведь только оно дает возможность фрагментировать и хоть как-то систематизировать философскую среду в пространстве и времени как обособленный объект научного интереса и самой философской саморефелексии. Без него не понять эволюцию отечественного философского образования, не схватить социальный и культурно-исторический контекст, в который погружена отечественная философия, не понять отечественную философию в ее фактичности. В этом смысле мы понимаем всю искуственность этой философской «пятилетки» (1991-1996) и отдаем себе отчет, что наша наблюдательная позиция 2020 года вносит свои «повреждающие» эффекты в этот все более отдаляющийся феномен. И тем не менее надеемся, что сама фактуальность этих сумбурных воспоминаний окажется независимой от общего теоретического утверждения или скорее гипотезы, заявленных в аннотации.
Мое формальное философское рождение пришлось на рубежный 1991 год. Окончив три курса исторического факультета МПГУ, я поступил на факультет советской, а был зачислен уже на факультет российской философии. Вместе с тем это был и год рождения факультета социологии МГУ. Социология вместе с общественными дисциплинами наконец и институционально отпочковалась от философии, и, видимо, должна была «забрать» с собой всех «конъюнктурщиков» и карьеристов, а философский факультет оставить незаинтересованным в политической карьере созерцателям. И всё-таки в структуре факультета осталось отделение политологии, что стало некой приманкой для тех, что хотел совместить перспективу «человека действия» и «человека знания» (если пользоваться дистинкциями Флориана Знанецкого). И забегая вперед, скажем, что эта перспектива их не обманула.
Начиналось всё традиционно и вполне по-советски — с картошки и логики. Это был последний год, когда философский факультет отправлял первокурсников на картошку в Можайский район, близ деревни Бородино. Другим «советским пережитком» была система «рабфаков», ныне отмененных «социальных лифтов», когда отслужившие в армии ребята по упрощенной программе попадали на «рабочий факультет», а потом по результатам выпускных экзкаменов поступали на первый
Цинично Я ГЛЯЖУ НА НАШЕ ПОКОЛЕНИЕ


А. Ю. АНТОНОВСКИЙ
864 курс. Собственно эта группка «рабфаковцев», почти по образцу «армейских дедов», и образовала формально-неформальную лидерскую группу на факультете, занимая все ведущие и в каком-то смысле «хлебные» места (студком, студсовет факультета, а затем и университета). Студком и студсовет МГУ представляли в то время платформу для итогового карьерного прыжка в университетскую администрацию. Попутно же члены этих органов, помогая администрации факультета, могли получить небольшие «блага» в виде отдельной комнаты в общежитии или приоритетного распределения «путевок» в университетские пансионаты или за границу и т.д. (Бессменный председатель студсовета Зинченко Ю. П. стал проректором и позже деканом факультета психологии и теперь занимает пост президента Академии образования.) Собственно, те, кто «вращался» вокруг него, и обеспечили себе тот самый «социальный капитал» Бурдье, который впоследствии можно было «конвертировать» в будущую карьеру. И здесь представители философского факультета были не на самом последнем месте.
Картошку сменила логика. Какому-то дальновидному человеку из методического отдела, видимо, показалось, что метод логического погружения по аналогии с погружением в иностранные языки сделает нам прививку рациональности от идеологических нарративов. На первом курсе логика была у нас утром, днем и вечером; логика математическая, логика модальная, логика формальная и неформальная преподавалась у нас каждый день! Правда, без диалектической логики тоже не обходилось. Ее мы учили, как водится, не по Гегелю, а по А. В. Панину и П. В. Алексееву, которые читали «Введение в философию», единственного помимо логики лекционного курса в первом семестре. Мы с легкостью вычитали и складывали понятия (из понятия прямоугольника вычитали понятие треугольника, что тогда казалось откровением). Очень хотелось переложить какой-нибудь литературный текст на язык пропозициональной логики и формально его исчислить. Ничего не могу сказать плохого про главного логика Ю. В. Ивлева, кроме того что он полностью испортил свою репутацию передо мной, когда поставил мне четверку на госэкзамене, в результате чего мне не дали красный диплом. Уже много позже, в аспирантуре в Германии, я узнал, что все, что нам представлял Ю. В. Ивлев как свои выдающиеся достижения в области символической логики, это было переложение — сегодня уже довольно архаических — идей «Ве2пА88сЬпЙ» Г. Фреге.
Во втором семестре мы слушали С. Т. Мелюхина. Речь в основном сводилась к возможностям инопланетной жизни и фактическим доказательствам ее присутствия. Вместо зачета требовалось рассказать о своей будущей специализации. К тому времени я уже определился со своим научным интересом в области современной социальной теории и сообщил, что меня интересуют проблемы социальных интеракций. Интеракции, сказал Мелюхин, слово неправильное. Правильно говорить «взаимодействие», на чем и закончился зачет.
Кафедру «философии и методологии науки» нам представляли как наиболее продвинутую с точки зрения тем и проблем, которые там исследовались


865
и преподавались. Ей руководил декан А. В. Панин, специализировавшийся на идеях Карла Поппера. «Критический рационализм» Поппера пришелся как нельзя кстати под занавес уходящей идеологии. Только что было переведено «Открытое общество», о чем преподаватели нам говорили как о некоем откровении, которое должно было легитимировать расставание с Марксом, — процесс, который на философском факультете затянулся на многие годы. Марксизм продолжал доминировать и на моей кафедре социальной философии, хотя именно в год моего поступления она утратила название «исторического материализма» и, одновременно, — свое глобальное идеологическое значение для страны. Впрочем, и ранее марксизм, по крайней мере для ее заведующего К. X. Момджяна, был скорее прикрытием для разработки собственной концепции. Эти несколько герметичные для первокурсников идеи получили название «субстанциально-деятельностной» теории, получившейся в результате синтеза функционализма Парсонса, марксистской терминологии-прикрытия и идей раннего Питирима Сорокина. Вечным оппонентом-адвокатом у Момджяна был (и остается сегодня) К. С. Кржевов, а объектом критики или, точнее сказать, жупелом выступал (и выступает до сих пор) Ф. И. Гиренок как, некое воплощение «валюативной философии», некоего гипотетического концепта и комического примера ненаучной парадигмы, которую, конечно, Гиренку из жалости оставляют для его философских развлечений, но из науки безжалостно вычеркивают вместе с ним.
Собственно, эта дилемма научности и ненаучности разделяла и кафедры. Если на кафедре истмата (теперь социальной философии) и диамата (превратившейся на некоторое время в кафедру «теоретической философии») собирались приверженцы стандартной позитивистской доктрины, то на других кафедрах картина была принципиально другой. На кафедре истории зарубежной философии царствовал Г. Г. Майоров, а на кафедре истории и теории мировой культуры читали А. Л. Доброхотов, В. В. Иванов, и конечно А. Я. Гуревич. Кафедра теории и истории мировой культуры лидировала неформально, по крайней мере, по числу стремившихся туда попасть студентов, которым приходилось выдерживать реальный конкурс. Тогда еще философский успех измерялся способностью вдохновенно читать лекции и артистизмом преподавателя. Никто еще не думал, о том, что «научные прорывы» будут определяются иностранными концернами «WoS» и «Scopus». Это был золотой век предсетевой науки, но уже слышалось дыхание глобализма. Открылись источники мировой мысли, но философу еще не обязательно было знать слишком много, чтобы обосновывать свои философские притязания. При этом было много иностранных гостей, довольно известных фигур мировой философии, в особенности из Германии, которых переводила Дагмар Миронова.
Собственно, некоторый крен от пропитавшего все насквозь марксистского «позитивизма» начали демонстрировать типичные «научные» кафедры. Помню, что первые статьи, которые нам, второкурсникам, предложили почитать по программе «теоретической философии», принадлежали недавно ушедшему от нас
Цинично Я ГЛЯЖУ НА НАШЕ ПОКОЛЕНИЕ


А. Ю. АНТОНОВСКИЙ
866 В. М. Миронову и содержали критику антисциентизма (в «Вопросах философии» 1984 г.). Это был первый философский текст, в котором я, собственно, так и не разобрался, но понял, что ни сциентизм, ни антисциентизм ничего хорошего из себя не представляют. Второй попыткой прочитать отечественный текст стала книга К. X. Момджяна «Категории исторического материализма», которую старшекурсники называли «оранжевой библией». Этот текст я добросовестно прочитал три раза, подчеркнул в нем почти все предложения, пересказал как мог своим одногруппникам и после этого, как мне казалось, кое-что понял. И прежде всего, то, что к чтению российских авторов нужно относиться с осторожностью, а читать, конечно, нужно исключительно на иностранных языках. В то время это была распространенная установка. Мои однокурсники с жаром учили иностранные языки, надеясь позаимствовать заграничной мудрости. (Сегодня эта установка благополучно изжита.) Тем не менее тип дискурса и в каком-то смысле габитус автора этой вышеозначенной уникальной монографии К. X. Момджяна были зажигательны, герметичны и полны юмора, но главное — притязали на всеохватность, на некую системную «теорию всего», которая, по мысли лектора, единственно могла наконец сообщить работающим в социальном поле ученым, что же такое общество. При этом его вечный оппонент-адвокат Кржевов создавал известный полемический драматизм, хотя тонкостей самих контроверз в его полемике с Момджяном ухватить не получалось. Это заставляло нас искать западные аналоги такой «универсальной системной парадигмы». Что касается меня, то я прошел простым путем — открыл только что вышедший «Словарь современной западной социологии», прочитал все статьи и обнаружил, наверное, единственный аналог социального универсализма, который создавал в своей «субстанциально-деятельностной теории» К. X. Момджян. Это была системно-коммуникативная теория Никласа Лумана. Теперь можно сказать, что загадочные каузации в диффузии социального знания привели тому, что лекции Момджяна породили популяризацию в России «системно-конструктивистских идей» Никласа Лумана.
При этом довольно хорошо ощущалось, что большинство преподавателей ощущали некоторую неловкость за свой марксистский бэкграунд (за исключением ряда узколобых марксистов типа И. А. Гобозова и Р. И. Косолапова) и пытались уйти в какую-то новую философскую парадигму. Даже такая научно ориентированная кафедра, как кафедра философии и методологии науки под руководством декана А. В. Панина, начала испытывать крен в область феноменологии и герменевтики. Семинарский курс вела у нас Ю. Д. Артамонова, философия науки сводилась главным образом к Дильтею, Шлейермахеру и Гадамеру. Люди ходили неохотно, далеко не всем было интересно разбираться в тонких дистинкциях немецких понятий. Лекционный курс вел Кузнецов Б. Г., который, похоже, изучал феноменологию и философскую герменевтику вместе с нами. Но поскольку мы эти дисциплины изучали плохо, он и остался в них единственным специалистом.
В целом эта дифференциация кафедр на «научные» и «ненаучные» странным образом воспроизводила и ориентиры студентов. На кафедру социальной


867
философии шли во многом из карьерно-административных соображений. Недаром в мое время на ней училась и небезызвестная Наталья Тимакова, прессекретарь Дмитрия Медведева и одна из архитектрис медведевской оттепели. Поскольку она была тусовщица и прогульщица, то, видимо, все курсы она пропустила мимо ушей, включая и курс легендарного Ричарда Ивановича Косолапова, знаменитого брежневского идеолога, составителя программы 27-го съезда и главного редактора журнала «Коммунист». Курс Косолапова запомнился мне, главным образом, его воспоминаниями о заседаниях Политбюро ЦК КПСС.
Из всей моей группы только Емелин В. А., ныне заместитель декана факультета психологии МГУ, в настоящее время как-то закрепился в философии, тогда как остальные нашли себе «нефилософское применение». Борис Соболев — скандальный журналист НТВ, прославившийся тем, что спровоцировал нуждающуюся женщину на продажу своего ребенка, а затем выставил эту «продажу» в эфир канала НТВ. Остальные из моих одногруппников разъехались по эмиграциям или работают на уровне менеджеров среднего звена.
В целом мне кажется довольно любопытным то обстоятельство, что на факультете 1991-1996 годов учились несколько персон, сыгравших не самую последнюю роль в становлении нынешней идеологии. Помимо Тимаковой, я имею в виду своего однокурсника Алексея Чеснакова, бывшего идеолога «Единой России», Юрия Сапрыкина, журналиста и, как известно, одного из соорганизаторов протестов 2012 года. Сюда же можно отнести и других моих однокурсников — главу ВЦИОМ Валерия Федорова, ресурсовика-идеолога Константина Симонова, а также «героя ДНР» Юрия Бородая (кстати говоря, закончившего аспирантуру нашей кафедры), участника так называемой Русской весны. Возможность самореализации в политике, околополитических или идеологических СМИ казалось моим однокурсникам гораздо более привлекательной перспективой, нежели чтение скучных философских книг. Этому поспособствовал и новый для того времени феномен многочисленных «ток-шоу», прежде всего В. Листьева, А. Любимова и Е. Киселева, где студенты-философы неожиданно стали желанными гостями. Всем хотелось в телевизор, и многим даже удалось там задержаться. В целом мало кто связывал свою карьеру с философией. Количество моих однокурсников, ушедших в медиасферу и политику, оказалось существенно большим, чем тех, что остались в науке или образовании. Помимо себя я могу назвать моего друга Алексея Круглова, коллег Артема Кротова и Станислава Гавриленко. Остальные просто растворились и пропали из поля зрения.
И всё же в этом контексте «социально-политических карьерных перспектив» выделялись кафедра истории и теории мировой культуры и, отчасти, кафедра истории зарубежной философии. На ИТМК специализировались не тусовшики и карьеристы, а, скорее, романтики, предпочитавшие конкретное культурно-историческое образование абстрактной философской рефлексии. Но и они, насколько я могу отследить, никаких серьезных научных или административных успехов не достигли.
Цинично Я ГЛЯЖУ НА НАШЕ ПОКОЛЕНИЕ


А. Ю. АНТОНОВСКИЙ
868 Что касается содержания образования или, лучше сказать, ведущих фигур, которые занимали умы студентов, то это был, прежде всего, М. Хайдеггер. Посвященный ему курс читался Бибихиным. Все к месту и не к месту читали Гельдерлина, Рильке, собственно не понимая ни контекста, ни контента. Хайдеггер в бибихинском переводе через архаизмы старорусского языка конечно был властителем студенческих дум. «Экзистенциалы» применялись по делу и не по делу и чуть ли не входили в бытовую студенческую речь. Второй по популярности была кафедра ИЗФ, породившая замечательного современного кантоведа Алексея Круглова, с которым мне посчастливилось участвовать в ряде совместных проектов в России и Германии, вместе учиться в аспирантуре ИФ РАН. Другой выпускник моего курса, Артем Кротов, сегодня успешно совмещает научно-административные и исследовательские позиции. Но, конечно, самые заметные карьерно-административные позиции удалось достичь выпускникам отделения политологии. Уже упоминаемый ранее Валерий Федоров бессменно руководит ВЦИОМом и, удачно применяя формирующие опросы, помогает другому моему однокурснику «идеологу ЕР» Алексею Чеснакову, «зомбировать» публику.
Парадокс этой ситуации состоял в том, что это политизированное философское поколение рекрутировалось в политику и идеологию из крайне деполитизированной среды. В целом жизнь на факультете в 1991-1996 годах я бы охарактеризовал как крайне деполитизированную, как в аспекте внутренней жизни, так и в аспекте политических взглядов и политического активизма. Кейс Толоконниковой не мог бы реализоваться в эти годы. Эта «дезактивация» молодежи начала девяностых представляла разительный контраст с концом 80-х. В сравнении с этим, мои однокурсники по первому образованию на истфаке в августе 1991-го почти в полном составе вышли на баррикады. Напротив, события ноября 1993 года не вызвали среди моих однокурсников-философов ни энтузиазма, ни разочарования. Наверное, из всего курса я единственный, кто пошел защищать «новую Конституцию» и Б. Ельцина. Теперь-то я понимаю, что защищать надо было Белый дом и парламентаризм, но дела это не меняет. «Занозы не оставил» и 1994 год. Обе чеченские войны и фальсифицированные выборы Ельцина в 1996 году тоже оставили нас равнодушными. Причем день выборов пришелся на вручение дипломов, и предстоящее отмечание волновало нас гораздо больше. Карьера и вопрос самообеспечения — вот то, что занимало нас в эту «эпоху». Еще меньше интереса вызывала проблема внутреннего самоуправления. Симулякры студенческого самоуправления в виде студсовета, студкома и профкома по сути являлись механизмами коррумпированного распределения тех немногочисленных ресурсов, которые были в их распоряжении и которые распределялись среди своих и приближенных, куда волею случая входил и я. Помимо прочего, это была и «американская помощь», которая приняла странный вид каких-то солдатских пайков с «галетами» и «ореховым маслом», о существовании которого я как раз тогда и узнал. В целом это настроение того времени я могу охарактеризовать как некое «состояние угара». Наше поколение открыло для себя


869
«западный» алкоголь. И надо сказать, что это открытие (пиво в банках «Белый медведь» и водка «Абсолют») интриговало нас гораздо сильнее, чем философские изыскания. Причем было видно, как параллельно эти «открытия» совершали и наши преподаватели. Выпивать и курить некоторое время не запрещалось даже на «сачке» первого ГУМа.
На этой «оптимистической» ноте я хотел бы завершить свой краткий и сумбурный экскурс в историю философских поколений. И заранее прошу прощения у всех упомянутых мной лиц, если им не понравится тот «свет», в котором они представлены.
Цинично Я ГЛЯЖУ НА НАШЕ ПОКОЛЕНИЕ


Артем Петрович БЕСЕДИН — кандидат философских наук, ассистент кафедры истории зарубежной философии Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова
Ответ на вопрос: что такое философское поколение?
В этом очерке автор предлагает свое осмысление понятия философского поколения, выделяет некоторые критерии поколения (генетический, коммуникативный и критерий независимости), рассматривает проблему «первого поколения» в научном сообществе. Понятие философского поколения, отстаиваемое автором, можно охарактеризовать как слабое. Далее автор предлагает на суд читателя некоторые размышления о собственном поколении.
Ключевые слова: философское поколение, смена поколений, философское сообщество, философия образования.
Само существование философских поколений удивительно. Ведь философ, в отличие от представителей многих других областей науки, — это почти всегда одиночка, который стремится подчеркнуть свою индивидуальность, отличить себя от всех остальных. Конечно, то же самое можно сказать о поколениях художников или музыкантов, возможно спортсменов. Судить об этих сферах я не решусь, но постараюсь в этом эссе дать свой ответ на вопрос: что такое философское поколение? То есть: если поколение нельзя определить лишь механически — только по году рождения его представителей, то как его можно определить?
Оттолкнусь я от знаменитого кантовского ответа на другой вопрос, перефразированный мной в названии эссе. Становление поколения — это выход группы людей из состояния несовершеннолетия, в котором они находились отнюдь


Ответ на вопрос: что такое философское поколение?
не по собственной вине, но в котором могли бы остаться по собственной воле. «Не- 871
совершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-либо другого»1. В процессе анализа этой мысли я постараюсь выделить критерии философского поколения, которые кажутся мне важными.
Говоря о «группе людей», я имею в виду группу внутри философского сообщества. За исключением случаев, когда мы сталкиваемся с «первым поколением» (если оно возможно), поколение, на мой взгляд, формируется в существующем, живом, активном сообществе, является его подсообществом. Новое поколение — это, отчасти, продукт педагогической деятельности предыдущих поколений. Таким образом, можно выделить генетический критерий поколения — возникновение его в рамках активного сообщества в результате деятельности предшествующих поколений.
Но разве не может поколение возникнуть без педагогической активности учителей? Я отвечу «нет». Но не так ли возникают первые поколения, формирующие сообщества? К тому же разве не могут учителя быть заочными? Если какой-то кружок философов самостоятельно изучает труды великих и участвует в жизни более широкого сообщества, почему мы отказываем ему в статусе поколения? В ответ на это я прибегну к такому анализу понятия сообщества: вряд ли сообщества с онтологической точки зрения составляют естественный вид. Поэтому можно достаточно безопасно предположить, что им свойственна некоторая неопределенность: иногда нельзя сказать, есть ли сообщество или нет. О первых поколениях мы, как правило, говорим ретроспективно: как о части сообщества, которое продолжило свое существование, произвело на свет новые поколения. Представьте группу ученых, которые при жизни составляли активное сообщество, но которые не произвели научного потомства. Об этой группе вообще нельзя сказать, что она представляет собой поколение. Или, если даже у наших гипотетических ученых были ученики, они могут и не составить своего сообщества-поколения, остаться настоящими одиночками.
То же самое касается и «кружка самородков»: его можно назвать поколением только относительно последующих поколений. Более того, такие кружки часто маргинальны по отношению к глобальному сообществу. Таким образом, уверенно говорить о поколениях можно только в «нормальном» воспроизводящем себя сообществе. Существование поколений на этапах формирования сообществ (и, возможно, их распада) и на их границах неопределенно.
Да и возможно ли такое по-настоящему первое поколение? В процессе написания предыдущего абзаца я пытался найти в истории философии пример такого поколения и не нашел. Мы можем говорить о первом поколении итальянских гуманистов, о первом поколении немецких романтиков. Однако сами формулировки названий этих сообществ, выбранные мной для наглядности, указывают на то, что эти группы появились в рамках существующих национальных сообществ. *
Кантп И. Сочинения: в 4 т. на нем. и рус. яз. Т. 1: Трактаты и статьи (1784-1796) / Под ред. Н. В. Мотрошиловой, Б. Тушлинг. М.: Ками, 1993. С. 127.


А. П. БЕСЕДИН
872 Вернемся к исследованию понятия поколения. Поколение — это также группа людей, связанных определенным образом. Если в разных частях сообщества появляется множество специалистов, не взаимодействующих друг с другом, ничего друг о друге не знающих, то таких философов нельзя назвать поколением. При этом речь идет не только о географической удаленности: изолированные части сообщества могут сосуществовать в рамках одного факультета или института, буквально на одном этаже. В то же время нельзя сказать, что все представители одного поколения постоянно друг с другом взаимодействуют (такое сообщество можно было бы назвать кружком).
Скорее, общение с представителями своего поколения основано на определенном спектре ожиданий. Когда я впервые встречаюсь с профессиональным философом примерно моего возраста, я ожидаю от него или от нее, в первую очередь, знания положения дел в философии сегодня: знакомства с определенными именами, книгами, событиями. Конечно, того же самого я должен ожидать от активного философа любого возраста, так что этот тип ожиданий не специфичен для общения внутри поколения. Но представитель моего поколения всегда более открыт к взаимодействию определенного рода: спору на равных, критике текстов и идей, приглашению к участию в совместных мероприятиях. Я, в свою очередь, вижу своего сверстника как первоочередную цель для критики, как наиболее интересного собеседника. Короче говоря, представители одного поколения испытывают больший интерес друг в друге — интерес, направленный на продвижение философской мысли, — чем в представителях другого поколения. Именно взаимодействие в рамках одного поколения, на мой взгляд, наиболее продуктивно.
Подобную открытость, подобный набор ожиданий (лишь приблизительно обозначенный) можно назвать коммуникативным критерием поколения. Согласно этому критерию, представители одного поколения не обязательно постоянно находятся в активном взаимодействии друг с другом. Но они открыты, предрасположены к коммуникации определенного типа.
Далее я хотел бы порассуждать о самом процессе выхода поколения из состояния несовершеннолетия. Я отметил, что кто-то может остаться в этом состоянии по собственной воле. Важным критерием поколения, на мой взгляд, является независимость. Отказ от творческой свободы, подчинение бэконовскому идолу театра, — это отказ от причастности какому бы то ни было поколению. Ученик, во всем слепо следующий за учителем, не станет современником ни учителя, ни своих ровесников. Можно снова вспомнить слова Канта о просвещении: «Для такого просвещения не требуется ничего, кроме свободы, причем самой безобидной из всего того, что может называться свободой, а именно свободы во всех случаях публично пользоваться своим разумом»2. И учителю принадлежит важная роль в культивировании такой свободы.
2
Кант И. Сочинения: в 4 т. на нем. и рус. яз. Т. 1. С. 131.


873
Кроме значения учителя, стоит отметить значение сверстников, которые и составят поколение. «Каждому отдельному человеку трудно выбраться из состояния несовершеннолетия, ставшего для него почти естественным. Оно ему даже приятно»3. Для формирования поколения необходимо, чтобы этот переход осуществлялся сразу многими. Предпоколение — поколение студентов, учеников — изначально имитирует формы жизни действующего сообщества, тем самым готовя почву для появления поколения философов. Наконец, в обретении независимости важна роль самого ученика — стремление выйти из состояния несовершеннолетия.
На этом список критериев я завершаю. Не является ли характерной чертой поколения общность интересов, методов, представлений об определенных предметах? На мой взгляд, нет. Это мнение может быть обосновано только через обращение к истории философии. Да, так сложилось, что философы определенных стран и эпох философствовали именно так, а не иначе. Но посмотрим на поколения, активные сегодня. Для каждого из них можно определить круг тем, интересных именно этому поколению, методов, используемых именно им. Однако следует ли из этого, что эти представления не могут поменяться? Утверждать такое значило бы приписывать поколению как таковому косность, инертность.
Признак действующего поколения — это, наоборот, открытость к взаимодействию. В интересах представителей одной школы или традиции быть открытыми к критике, влиянию со стороны других течений, быть открытыми к принятию нового. Поэтому распространенность конкретных взглядов среди представителей поколения не является его существенной чертой. Это, скорее, контингентный историко-философский факт.
Понятие философского поколения, о котором я рассуждаю в этом эссе, очень слабое. Оно не предполагает включенности поколений в какой-то глобальный историко-философский процесс, преодоления новым поколением идей предыдущего и тому подобного. Я вижу поколение как часть определенным образом функционирующего сообщества. В пользу такой слабой формулировки понятия философского поколения можно выдвинуть еще такой аргумент: философское сообщество (наверное, и научное сообщество в целом) нацелено на размывание границ между поколениями. Ученые с совершенно разным статусом смотрят друг на друга, в первую очередь, как на коллег, соработников по цеху. Из-за этого, как мне кажется, философское поколение можно определить только в довольно размытых терминах.
* * *
Кроме философической части, это эссе предполагает еще и часть автобиографическую. Я не уверен, что мне в моем возрасте прилично рассуждать о себе и о своем поколении. Но, оправдавшись тем, что таково требование ко всем авторам этого сборника, я напишу и об этом.
Ответ на вопрос: что такое философское поколение?
3
Кант И. Сочинения: в 4 т. на нем. и рус. яз. Т. 1. С. 129.


А. П. БЕСЕДИН
874 Я поступил на философский факультет МГУ в 2006 году, можно сказать, случайно. Еще при подаче заявления, в приемной комиссии не без участия моей мамы я решал, куда пойти: на политологию или на философию. Мне, выпускнику школы, было совершенно все равно. Подать документы на философию там же, в приемной комиссии, нас убедил Василий Маркович Желнов. Судьбоносным для меня было знакомство в 2007 году с Вадимом Валерьевичем Васильевым, который стал моим научным руководителем. Со второго курса я исследовал философию Беркли, также выбрав эту тему почти что случайно. Понимание того, чем занимается философ, пришло ко мне только к концу обучения на философском факультете.
В студенческие годы я не был активно вовлечен во «внеклассную» философскую жизнь. В то же время на факультете постоянно что-то происходило: дискуссии, лекции приглашенных профессоров, семинары и тому подобное. Я честно пытался принимать в них участие, но всегда сталкивался с одними и теми же вопросами: почему выступающий говорит именно об этом? почему это важно? как это связано с другими философскими проблемами? Мне кажется, у меня отсутствовало общее представление о том, как устроено проблемное поле философии. Мне очень нравилась моя область исследования — история философии — из-за наличия в ней более-менее понятного мне предмета и методов. Также меня увлекала эстетика. Мой однокурсник Михаил Муравьев постоянно организовывал какие-то мероприятия, связанные с современным искусством. Благодаря его организаторской активности Анатолий Осмоловский прочитал курс на философском факультете о современном искусстве, который мне очень запомнился. Пожалуй, мои воспоминания о внеучебной философской жизни в годы моего студенчества касаются, в основном, событий, связанных с современным искусством. Наверное, именно в этой области я впервые пытался применять свои силы.
В 2010 году мне удалось уехать на один семестр на стажировку в дублинский Тринити-колледж. Там я работал под руководством Дэвида Бермана — крупного эксперта по философии Беркли. Опыт учебы в Тринити-колледже не только расширил мой кругозор, но и позволил сравнить системы образования в России и за рубежом, увидеть преимущества одной и другой. Система подготовки философов в наших вузах представляется мне более комплексной: студенты и аспиранты должны осваивать большой объем информации из разных областей, получать общее представление о всех философских дисциплинах (хотя лично я получил такое представление только к концу аспирантуры). Такой способ работы хорош для подготовки философов-специалистов, которые хотели бы связать свою жизнь с философией. Известный мне западный вариант обучения, предполагающий выборочное ознакомление с некоторыми философскими проблемами, хорош для подготовки бакалавров и магистров, способных дальше свободно выбирать образовательную траекторию. Безусловным достоинством западной системы является большее внимание к самостоятельной работе студентов.
Мое вхождение в собственное поколение началось, как мне кажется, в 2014 году. Примерно в это же время у меня появился интерес к аналитической


875
философии. На 2014 год была запланирована конференция МЦИС в Гренландии, и для подготовки к ней были организованы семинары (в то время я еще не работал в МЦИС). Один из первых семинаров (кажется, это было еще в конце 2013 года) был посвящен проблеме свободы воли. После прочтения материалов к семинару я был убежден, что компатибилизм в отношении свободы воли — это лишь языковая уловка. Но в ходе дальнейшего (неглубокого) изучения темы я очень быстро изменил свою точку зрения. При этом меня убедили очень простые, базовые компатибилистские аргументы. По-видимому, в это время у меня появился интерес к аналитической философии и, в особенности, к проблеме свободы воли и моральной ответственности. (Я помню, что до этого я посещал спецкурс Дмитрия Борисовича Волкова по философии Деннета и участвовал в конференциях по аналитической философии, но, как и с другими философскими направлениями, большого интереса она у меня тогда не вызывала.)
В первой половине 2014 года я начал работать в Московском центре исследования сознания (МЦИС), единственным сотрудником которого до меня был Антон Кузнецов. Я сразу включился в активную работу центра. Весной того года мы вместе с ним поехали на конференцию «Навстречу науке о сознании». В 2014 году отмечался двадцатилетний юбилей этой конференции, и проводилась она в Тусане, Аризона, — в том месте, где она впервые прошла в 1994 году. В этой юбилейной конференции принимали участие крупнейшие философы сознания, там я познакомился с Дэниелом Деннетом, Дэвидом Чалмерсом, Недом Блоком, Стюартом Хамероффом. Летом 2014 года МЦИС проводил конференцию в Гренландии: на одном корабле собрались студенты и аспиранты МГУ и крупнейшие современные философы сознания. Среди них были Деннет, Чалмерс, Дерк Перебум, Николас Хамфри, Джесси Принц и др. А после гренландской конференции была первая летняя школа МЦИС по свободе воли и моральной ответственности с Джоном Фишером. Это был интенсивный двухнедельный курс с участием иностранных студентов. Все это стало возможно благодаря Д. Б. Волкову и В. В. Васильеву. Разумеется, такое интенсивное общение с известнейшими философами и иностранными коллегами не могло не повлиять на меня. Думаю, именно в это время определились мои интересы в современной философии и представления о том, как можно философствовать.
В 2014 году я окончил аспирантуру и в сентябре начал работать на кафедре истории зарубежной философии философского факультета МГУ. С этого момента я стал тесно общаться с коллегами по кафедре. Особенно ценным для меня была работа с Василием Васильевичем Соколовым, который выступал на предзащите моей кандидатской диссертации и за которым я несколько семестров вел семинары. Разумеется, постоянное общение с В. В. Васильевым сформировало меня как ученого. Если говорить о людях моего поколения, то на меня повлияло общение с Дмитрием Геннадьевичем Мироновым. Очень важным мне кажется сотрудничество с моими коллегами не только по кафедре, но и по МЦИС: Антоном Викторовичем Кузнецовым, Андреем Викторовичем Мерцаловым, Евгением Владимировичем Логиновым.
Ответ на вопрос: что такое философское поколение?


А. П. БЕСЕДИН
876 С этими замечательными философами меня связывает не только дружба, но и совместные проекты. Одной из черт моего поколения, как мне кажется, является стремление к сотрудничеству. Я не представляю, как я мог бы заниматься философией без постоянного обмена мнениями со своими коллегами. К тому же мы постоянно работаем в рамках совместных проектов. Вместе с А. В. Кузнецовым и Е. В. Логиновым читаем спецкурсы, с Е. В. Логиновым и Д. Г. Мироновым являемся соавторами нескольких статей по истории русской философии, вместе с А. В. Мерцаловым, А. В. Кузнецовым и Е. В. Логиновым мы занимались переводом избранных статей из Стэнфордской философской энциклопедии. С коллегами по МЦИС мы постоянно взаимодействуем в рамках многочисленных мероприятий, проводимых центром.
Если говорить о других характерных чертах моего поколения, то я, смотря на вещи со своей точки зрения, выделил бы следующее. Как мне кажется, среди философов, близких мне по возрасту, сформировалось представление о русской философии как об органической части философии мировой. Я говорю как о современности, так и об истории. Нам, по моему мнению, не свойственно заострять внимание на самобытности русской философии, на проблематике особенного пути России и тому подобном. Не то чтобы мы полностью игнорировали эти темы. Скорее, для нас это просто философские проблемы среди других философских проблем.
В моем поколении высок интерес к истории философии4. В связи с этим, кроме своих коллег по кафедре, я хотел бы упомянуть замечательного историка философии А. Т. Юнусова. Среди философов моего поколения, ориентированных на аналитическую философскую традицию, как мне кажется, уже сформировалась тенденция к изучению проблематики действия, свободы воли, моральной ответственности. На них концентрируются, например, М. А. Секацкая, С. М. Левин, А. С. Мишура. При этом мне не кажется, что наше поколение занимается какими-то принципиально другими проблемами, нежели представители других поколений. Наоборот, философам того круга, к которому принадлежу я, свойственно придерживаться мнения, что мы продолжаем традиции классической европейской философии, исследуем те же вечные философские вопросы, которые философы изучали всегда. (По-видимому, на распространение этого мнения сильно повлиял В. В. Васильев.)
Разумеется, такая точка зрения может разделяться не всеми. Скорее всего, с ней бы не согласились мои коллеги по философскому факультету П. А. Ханова, А. С. Ветушинский, А. С. Салин, которых можно условно назвать представителями континентальной традиции. Постоянный обмен мнениями, совместная работа с этими философами говорит о том, что мы составляем вместе с ними одно поколение.
Это отчасти подтверждается недавним исследованием В. В. Васильева (Васильев В. В. Философские диссертации в России (2014-2019 гг.): цифры и тенденции И Вестник Российского философского общества. 2020. № 1-2. Т. 91-92. С. 161-171).


877
Скажу пару слов не о поколении, а о кружке сверстников, к которому я (как мне кажется) принадлежу: это российский кружок аналитических философов или, может быть, любителей аналитической философии. Мое мнение о различении аналитической / континентальной философии неоднозначно: я являюсь сторонником тех методов философствования, которые приняты в аналитической философии, однако мне нравятся и многие континентальные мыслители. С моей точки зрения, российское философское сообщество имеет очень хорошие шансы преодолеть это различие: я не вижу в своем поколении какой-то стены непонимания между аналитическими и континентальными философами. Скорее, наоборот, видны тенденции к сотрудничеству и сближению. (Возможно, это мнение выражает лишь всеядность аналитической философии, которая в той или иной форме поглощает всё, что ей подходит для каких-то целей; примером может служить философия восприятия, адаптировавшая идеи таких континентальных философов, как Гуссерль и Мерло-Понти5.)
Мне кажется, что представители моего поколения разделяют мнение, что философия — это модно и современно, что это не просто академическая дисциплина, а стиль жизни. Очень важным для создания такого образа философии является журнал «Финиковый компот». Группа энтузиастов, которые его делают, — это один из сильнейших центров тяготения в нашем поколении. Я говорю не просто о номерах журнала, принявших застывшую форму, а о постоянной деятельности «компотовцев», которая организована вокруг подготовки номеров. Если отвечать на вопрос о том, каких философов я считаю лицом своего поколения, то я скажу, что это создатели «Компота». Весьма характерной чертой «Компота» является то, что в этом журнале публикуются в отдельной рубрике «письма в редакцию» — короткие заметки от читателей, часто нефилософов. «Компот» представляет собой площадку, открытую для людей, просто интересующихся философией, готовых к диалогу по разным темам. В «Компоте» постоянно обсуждается такая важная и больная тема, как преподавание философии на других факультетах6 и даже в школе7, причем обсуждается она именно молодыми людьми: представителями моего поколения и младше.
Деятельность «Финикового компота» иллюстрирует еще одну черту моего поколения — высокую институционализацию. Мы привыкли заниматься
Ответ на вопрос: что такое философское поколение?
См., например: Noe A. Action in perception. Cambridge, MA: MIT Press, 2004. P. 17.
Например: Звежинский Д. Зачем вы мне нужны? И Финиковый Компот. 2015. № 9. С. 69-70; Кондратенко Ю. Думай во все стороны // Финиковый Компот. 2015. № 9. С. 70-72; Вакулинская А. Философия не вовремя И Финиковый Компот. 2015. № 9. С. 73-74; Сапное К. О преподавании философии математикам // Финиковый Компот. 2016. № 10. С. 63-65; Иванович И. Увлекательность, а не стандарт // Финиковый Компот. 2016. № 10. С. 65-66; Панин С. Философия в техническом вузе: разговор начистоту // Финиковый Компот. 2016. № 11.С. 73-76.
Тухватулина Л. Философия для обществоведов, или Как за деревьями увидеть лес // Финиковый Компот. 2017. № 12. С. 152-154.


А. П. БЕСЕДИН
878 философией в рамках организованных групп: Московский центр исследования сознания, «Финиковый компот», Московский центр исследования видеоигр — немногие примеры. Философ-отшельник — не образ философа моего поколения. Свое мнение о нашем коллективизме, организованности как поколения я бы хотел подкрепить своим международным опытом. Я уже 8 лет состою в Международном обществе Беркли, которое, на мой взгляд, приближается к идеалу философского общества. В нем не так много участников, чтобы все не знали друг друга лично, но в то же время их достаточно много, чтобы всегда можно было собрать довольно крупную конференцию. Конференции общество проводит не реже одного раза в год. Они отличаются очень хорошей организацией и высокой дисциплиной. Сегодня в обществе Беркли довольно много молодых исследователей, которые рассматривают эту организацию как место взаимодействия друг с другом и со старшими коллегами. Между представителями моего поколения, состоящими в обществе, налажена постоянная связь. Такая открытость к взаимодействию, как мне кажется, характерна для людей моего поколения не только в России, но и за рубежом. Таким образом, я убежден, что российское философское сообщество является частью мирового, включающее в себя большое поколение философов — мое поколение.
* * *
Представленные выше размышления исключительно субъективны. Возможно, кто-то из представителей старшего поколения улыбнется, прочитав это эссе, посмеется над идеализмом молодого (пока еще) философа, жадными и восторженными глазами смотрящего на мир. Но в этом сборнике есть и Ваши эссе, дорогие Учителя. Я постарался заострить те черты, которые я вижу в своем поколении, и, сравнив наши мнения, читатель, возможно, составит свое непредвзятое мнение о том, что же такое философское поколение8.
Литература
Вакулинская А. Философия не вовремя // Финиковый Компот. 2015. № 9. С. 73-74.
Васильев В. В. Философские диссертации в России (2014-2019 гг.): цифры и тенденции И Вестник Российского философского общества. 2020. № 1-2. Т. 91-92. С. 161-171. Звежинский Д. Зачем вы мне нужны? // Финиковый Компот. 2015. № 9. С. 69-70. Иванович И. Увлекательность, а не стандарт // Финиковый Компот. 2016. № 10. С. 65-66. Кант И. Сочинения: в 4 т. на нем. и рус. яз. Т. 1.: Трактаты и статьи (1784-1796) / Под ред. Н. В. Мотрошиловой, Б. Тушлинг. М.: Ками, 1993.
Кондратенко Ю. Думай во все стороны // Финиковый Компот. 2015. № 9. С. 70-72.
Я благодарю Юлию Вадимовну Синеокую за приглашение принять участие в этом важном и интересном проекте.


879
Панин С. Философия в техническом вузе: разговор начистоту // Финиковый Компот. 2016. № 11. С. 73-76.
Сапное К. О преподавании философии математикам // Финиковый Компот. 2016. № 10. С. 63-65.
Тухватулина Æ Философия для обществоведов, или Как за деревьями увидеть лес И Финиковый Компот. 2017. № 12. С. 152-154.
Noë A. Action in perception. Cambridge, MA: MIT Press, 2004.
Ответ на вопрос: что такое философское поколение?


Дмитрий Валерьевич ИВАНОВ — доктор философских наук, ведущий научный сотрудник сектора теории познания Института философии РАН
От поколения континентальной философии к поколению аналитической философии
В статье исследуется эволюция философских поколений в московской академической среде в период с конца 90-х годов прошлого века до середины 10-х годов нынешнего столетия. В работе отмечается, что понятие «философское поколение» следует употре блять для указания на исключительность какого-либо культурного явления, связанно го с определенным периодом времени. Как правило, на этих этапах развития общества мы отмечаем во всех сферах культурной жизни особый подъем творческой активности связанной с производством или освоением новых идей, смыслов, появлением новых трендов в обсуждении уже знакомых проблем и явлений, формированием особого ви дения, восприятия мира в целом. Именно вовлеченность в эту активность позволяет сложиться особой поколенческой идентичности, предполагающей наличие ощущения причастности к какому-то общему процессу. Другой тезис этой статьи заключается в том, что за волнами творческого подъема всегда следуют спады. В эти периоды мы не можем выделить какого-то единого культурного тренда, позволяющего сложиться обо значенной идентичности. Соответственно, мы не можем говорить о наличии особого поколения. Опираясь на личный опыт, автор статьи отмечает те изменения в академи ческой философской среде, которые происходили в обозначенный период. Эта транс формация характеризовалась переходом от поколения континентальной философии 90-х годов через период спада к формированию поколения аналитической философии в конце нулевых — начале десятых годов этого века.
Ключевые слова: история русской философии, философское поколение, континен тальная философия, аналитическая философия.


881
Трудно определить, что мы имеем в виду, когда говорим о философском поколении. Я полагаю, что нам не следует связывать с этим понятием те смыслы, которые мы вкладываем в слово «поколение», используя его в повседневной жизни или же как социологический термин, обозначающий «бумеров», «поколение X», «миллениалов» или «зумеров». Скорее, мы употребляем это понятие для того, чтобы подчеркнуть исключительность какого-либо культурного явления, связанного с определенным периодом времени. Как правило, на этих этапах развития общества мы отмечаем во всех сферах культурной жизни особый подъем творческой активности, связанной с производством или освоением новых идей, смыслов, появлением новых трендов в обсуждении уже знакомых проблем и явлений, формированием особого видения, восприятия мира в целом. Именно вовлеченность в эту активность позволяет сложиться особой поколенческой идентичности, предполагающей наличие ощущения причастности к какому-то общему процессу. По-видимому, именно таким образом нам следует понимать феномен поколения шестидесятников в советский период. Думаю, будет правильным также сказать, что и девяностые годы были периодом появления особого философского поколения.
Однако за волнами творческого подъема всегда следуют спады. Это не значит, что происходит деградация культуры. Просто в эти периоды мы не можем выделить какого-то единого культурного тренда, позволяющего сложиться обозначенной идентичности. Соответственно, мы не можем говорить о наличии особого поколения. Если же мы все-таки попытаемся выделить какое-либо поколение, то сделать это возможно только через противопоставление.
Моя профессиональная деятельность началась в 2000 году и пришлась как раз на такой спад. Именно поэтому мне трудно однозначно отождествить себя с каким-то особым философским поколением. Я мог бы сказать, что представляю какое-то транзитное поколение. Такую оценку я делаю на основании того контраста в интенсивности творческой, философской жизни в академической среде, с которым мне пришлось столкнуться на рубеже 1990-х и 2000-х годов после завершения обучения на философском факультете МГУ.
Я обучался в университете во второй половине 1990-х годов. Поступив на философский факультет после недолгого и довольно скучного обучения в МГТУ им. Н. Э. Баумана, я был поражен той творческой атмосферой, которая присутствовала на факультете. Это проявлялось даже не столько в том, что очень многие мои знакомые писали стихи, рисовали картины или были музыкантами, а, скорее, в том искреннем желании, имевшемся у многих обучавшихся на факультете, осваивать или самим генерировать философские идеи, часто провокационные, и обсуждать их в любой удобный момент как на семинарах, так и вне аудиторий. В стремлении познакомиться с современной философией мы скупали кипами выходившие книги и философские журналы, которые во множестве появлялись в то время, например такие, как «Логос». Для нас было нормальным каждую неделю покупать по 5-7 книг.
От ПОКОЛЕНИЯ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ..


Д. В. ИВАНОВ
882 Нужно отметить, что на девяностые годы пришелся, как мне кажется, бум кни¬
гоиздания философской литературы. По-моему мнению, формирование философского поколения 90-х было обусловлено во многом именно тем потоком переводной литературы, который захлестнул нашу страну в этот период. Мы осваивали, прежде всего, идеи постхайдеггерианской континентальной философии. Во второй половине девяностых годов на факультете активно обсуждались в первую очередь работы постмодернистских философов, чьи провокационные релятивистские тезисы порождали наиболее жаркие дискуссии.
Популярности континентальной философии также способствовали приезды в Россию ведущих философов этой традиции, таких, например, как Ж. Деррида, Р. Рорти, Ж. Бодрийяр, П. Рикер, К.-О. Апель, У. Эко. Интерес к зарубежным философам этого направления был так велик, что на их выступления, которые организовывались в больших поточных аудиториях МГУ, можно было попасть с большим трудом. Из-за нехватки мест народ часто сидел просто в проходах, на ступеньках. Приезды этих философов всегда были большими событиями в московской интеллектуальной жизни, которые мы старались не пропускать.
Среди интересных явлений того времени следует отметить возникновение множества различных интеллектуальных сообществ, в рамках которых проходили неформальные встречи и устраивались обсуждения философских вопросов. Такие встречи проводились, например, на кафедре онтологии и теории познания философского факультета МГУ Их организаторами были молодые преподаватели кафедры Василий Юрьевич Кузнецов и Вячеслав Евгеньевич Дмитриев. Эти встречи нельзя назвать научными семинарами, они не регламентировались каким-то особым образом, на них никто не делал специальных докладов. Это просто было пространство, где в свободном стиле обсуждались философские вопросы. Встречи проходили по вечерам, собирая не только философов, но и разнообразную московскую интеллектуальную публику, объединенную общими знакомствами (проход в здание гуманитарных факультетов МГУ тогда был совершенно свободным). Руководство факультета не всегда было в курсе предстоящих встреч и обсуждений.
Помимо подобных публичных дискуссий философские вопросы всегда активно обсуждались также в узком кругу друзей, единомышленников, объединявшихся для совместной философской и творческой работы. На многих моих знакомых заметное влияния оказала группа «Анонсенс», одним из организаторов которой был В. Е. Дмитриев, предоставивший свою квартиру для совместных встреч. Работу этой группы я охарактеризовал бы как некую форму постмодернистского философско-литературного коллективного творчества. Под влиянием этой группы мы с друзьями-однокурсниками также стали регулярно собираться у меня дома (я тогда жил недалеко от университета), пытаясь выработать собственный подход к работе с философскими вопросами, который в общем оставался близким по духу к деятельности «Анонсенса». Наша группа, которую мы назвали «Палеонтология», собиралась по субботам на протяжении нескольких лет. В основной состав группы входили Дмитрий Петровых, Андрей Ушаков, Дмитрий Кралечкин,


883
Вячеслав Данилов и я, Дмитрий Иванов. Впоследствии все участники «Палеонтологии» защитили кандидатские диссертации. К настоящему времени Кралечкин известен в научных кругах переводами философских текстов, он также является автором нескольких книг, две из которых написаны в соавторстве с Ушаковым. Данилов, автор и научный редактор многих текстов по философии и политологии, работает доцентом на кафедре философской антропологии МГУ Оба входят в редколлегию журнала «Логос». Вообще, стоит отметить, что очень многие выпускники моего курса остались в профессии.
В последние годы обучения в МГУ и в аспирантский период я посещал научные семинары по современной философии языка, организованные в Институте языкознания РАН академиком Юрием Сергеевичем Степановым. Это оказало определенное влияние на мое профессиональное развитие. Я начал интересоваться аналитической философией, прежде всего философией позднего Витгенштейна, оксфордской философией обыденного языка, теорией речевых актов. В тот период я еще не понимал всей специфики аналитической философии, ее масштабов в англоязычном мире, контекста обсуждения проблем философии языка, стандартов теоретизирования, принятых в данной традиции. Скорее, я рассматривал этот материал из перспективы континентальной философии, понимая философию языка в широком смысле, не выделяя аналитическую философию языка как особую дисциплину. В сущности, так философия языка понималась многими в тот период, в контексте хайдеггеровской и постхайдеггеровской мысли. На семинаре она рассматривалась скорее в связи с развитием семиотических идей в России и мире. Лингвисты оказались знакомы с некоторыми идеями аналитической философии языка, с ними, например, можно было обсудить теорию речевых актов. Философы же в массе своей на философском факультете вообще не были знакомы с этой областью философского знания. Здесь можно добавить, что именно лингвисты способствовали рецепции аналитической философии в России. Многие ключевые статьи ведущих аналитических философов публиковались в советский период в сборниках по лингвистике.
Несмотря на то что эти семинары были вполне академичными, они сохраняли непринужденную, дружественную атмосферу, собирая не только лингвистов, но и философов и представителей других дисциплин. Во многом это было обусловлено личностью самого Степанова — человека интеллигентного в каком-то старом, классическом смысле, мягкого и утонченного, открытого к обсуждению новых идей, к общению с молодыми людьми. Общаясь с ним в неформальной обстановке после семинаров, мы с друзьями с интересом слушали его рассказы о стажировке во Франции в конце 50-х годов, о встречах с М. Фуко и другими французскими интеллектуалами. Благодаря Степанову, одна из моих первых статей вышла в сборнике трудов этого семинара «Язык и искусство: Динамический авангард наших дней» (М., 2002).
Увлеченное стремление к освоению современного философского знания совпало с господствовавшей на философском факультете во второй половине 90-х годов
От ПОКОЛЕНИЯ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ..


Д. В. ИВАНОВ
884 академической свободой. Как студенты мы могли реально влиять на процесс обучения. Это проявлялось в том, что у нас была возможность выбирать, какие спецкурсы слушать, заменяя одни на другие. Мы могли просить руководство специально организовать курсы по интересующим нас темам, и руководство часто шло нам навстречу. Так, например, для нас были организованы курс Т. В. Васильевой по латинскому языку, дополнительный курс А. Ф. Грязнова по аналитической философии. Руководство факультета шло даже на то, что по нашей просьбе обеспечивало для нас возможность послушать на факультете курсы преподавателей из других академических учреждений. Благодаря этому мы посещали курсы С. Н. Зимовца, В. А. Подороги, В. И. Молчанова и др. В принципе, у нас даже была возможность выбирать, семинарские занятия какого преподавателя посещать по основным, обязательным курсам. Например, воспользовавшись такой возможностью, я предпочел ходить на семинарские занятия по философии Нового времени, которые вел В. В. Васильев, хотя для нашей группы был назначен какой-то другой преподаватель. Возможность высказывать свое мнение о том или ином читаемом курсе иногда приводила к конфликтам на факультете. Самый сильный скандал, вышедший даже за пределы факультета и получивший освещение в СМИ, разразился, когда студенты стали критиковать курс, который читал член-корреспондент РАН профессор С. Т. Мелюхин. Пожалуй, подобной ситуации не было ни до этого времени, ни после.
К сожалению, на факультете читалось достаточно много слабых, бессодержательных курсов. Однако были и сильные курсы, на которых можно было действительно познакомиться с современными философскими проблемами, и семинары, на которых преподавателям удавалось организовать живое обсуждение этих проблем. На мой взгляд, наиболее популярными в тот период были кафедры онтологии и теории познания (тогда она называлась «теоретическая философия»), логики, истории зарубежной философии, истории и теории мировой культуры. Интерес к этим кафедрам был настолько высок, что некоторые мои знакомые, переходя с кафедры на кафедру, никак не могли определиться, где же специализироваться? А один студент в конце концов решил даже специализироваться сразу по двум кафедрам — логики и онтологии и теории познания.
У меня тоже были определенные сомнения и колебания, но я все же решил продолжать обучение на кафедре онтологии и теории познания. Во многом на это решение повлиял Василий Юрьевич Кузнецов, который стал моим научным руководителем. Его несомненным талантом как педагога является способность заинтересовать, увлечь, я бы даже сказал, зачаровать философией, показав, что это, пожалуй, единственный вид деятельности, который достоин того, чтобы ему посвятить жизнь. Пытаясь ввести студентов в пространство философии, Василий Юрьевич организовывал вне рамок семинаров встречи студентов для дискуссий, знакомил нас с интересными мыслителями. Например, он познакомил меня с Ю. С. Степановым, организовал для меня и моих друзей встречу с В. В. Налимовым. Как научный руководитель он предоставлял мне абсолютную свободу


885
в философском творчестве, в выборе тем и подходов для их исследования, но при этом всегда с большим вниманием относился к моей научной работе, поправляя, корректируя, давая советы относительно решения тех или иных философских вопросов. За это я ему очень благодарен. Подход В. Ю. Кузнецова к обучению студентов характеризовался антидогматизмом, открытостью к принятию различных взглядов. Это же можно сказать и о В. Е. Дмитриеве и А. Б. Толстове, чьи курсы пользовались популярностью у студентов и делали интересным обучение на данной кафедре.
Среди преподавателей других кафедр, которые повлияли на мое профессиональное развитие и чьи лекции и семинары заставляли порой задуматься о смене специализации, я бы назвал В. И. Маркина и В. А. Бочарова. Они читали нам базовый курс по логике. В 1990-е годы у них вышел замечательный учебник по логике — один из лучших, на мой взгляд. Познавательным был спецкурс по неклассическим логикам Е. К. Войшвилло — классика данной дисциплины в нашей стране. На кафедре философии и методологии науки интересным был курс по методологии гуманитарных дисциплин, который читала Ю. Д. Артамонова. На кафедре истории и теории мировой культуры привлекали внимание лекции В. Н. Романова и семинарские занятия А. М. Шишкова. Однако больше всего запоминающихся курсов было предложено кафедрой истории зарубежной философии. Это, прежде всего, лекции по античной философии М. А. Гарнцева, семинары по философии Нового времени, немецкой классической философии и философии XX века, которые вели В. В. Васильев, П. В. Резвых, В. В. Анашвили, А. А. Костикова.
Особенно мне хотелось бы выделить лекции по аналитической философии, которые несколько семестров нам читал Александр Феодосиевич Грязнов. Именно они определили мое дальнейшее профессиональное развитие. Несомненно, Грязнов был выдающимся исследователем аналитической философии. Именно его можно считать основателем отечественной традиции аналитического подхода в философии, которая постепенно начинала складываться с начала нулевых годов. Мое формирование как аналитического философа происходило именно на его текстах и, главное, на его переводах ключевых статей ведущих аналитических философов. Когда я начал слушать лекции Грязнова, я уже был знаком с некоторыми идеями аналитических философов, прежде всего Мура и Витгенштейна. Лекции Александра Феодосиевича позволили мне увидеть целостную картину развития данной традиции философствования, а также генезис и место многих ключевых идей, выработанных в ней.
Особенность подхода Грязнова как историка философии к рассмотрению аналитической философии заключалась в том, что в своих лекциях он делал акцент не на позитивистской составляющей аналитической философии, а на той линии ее развития, которая была представлена философией здравого смысла Мура, идеями позднего Витгенштейна, оксфордской школой философии обыденного языка. Как мне представляется, он был единственным отечественным философом, который подобным образом систематически изучал данную традицию философствования.
От ПОКОЛЕНИЯ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ..


Д. В. ИВАНОВ
886 До него в нашей стране аналитическая философия рассматривалась преимущественно сквозь призму позитивизма. Возможно, в этом кроется корень ее неприятия нашими специалистами.
Заслугой Александра Феодосиевича я считаю также то, что он показал нам аналитическую философию не как одну из теорий, которые во множестве возникали в начале двадцатого века, а именно как современную традицию философствования, как масштабное явление, охватившее все англоязычные страны и ряд европейских стран. Действительно, аналитическая философия давно уже вышла за рамки конкретной исследовательской программы, какой она, возможно, была в начале двадцатого века. Грязнов подготовил перевод и предложил нам на занятиях прочитать текст Николаса Решера, в котором аналитическая философия характеризуется следующим образом: «Англо-американская аналитическая философия представляет собой не столько философскую позицию, сколько подход к проблемам, своеобразную идеологию того, как необходимо действовать в области, подлежащей исследованию»1. Этот подход можно представить следующим образом:
Старайся внести четкость и ясность в свою философскую работу; не увлекайся туманными идеями и неправомерными предложениями, а старайся представить свои философские идеи такими ясными и определенными, как только возможно; развивай и улучшай аппарат логико-лингвистического анализа и потом с наибольшей пользой употребляй его для придания доказательности своей точке зрения с такой максимальной ясностью, какой требуют обстоятельства2.
Данные методологические принципы используются в настоящее время не только в какой-то одной выделенной области знания, скажем философии языка, как это было в начале XX века. Их применение мы находим и во всех других философских дисциплинах, например в метафизике, которая вернулась в аналитическую философию во второй половине прошлого столетия, эпистемологии, философии сознания и действия, философии языка, этике. При этом акцент в аналитических исследованиях делается на классических фундаментальных проблемах этих дисциплин. Можно смело сказать, что аналитическая философия в настоящее время является наследницей классической философской традиции, ориентированной на аргументативное решение фундаментальных философских проблем, которые ставились в философии Нового времени и которые, собственно, можно найти уже в античной философии.
Лекции Грязнова позволили мне также оценить масштаб того раскола, который произошел в двадцатом веке между континентальной философией и традицией аналитической философии. Термином «континентальная философия», как правило, обозначают те философские направления, которые возникли и развивались
Решер Н. Взлет и падение аналитической философии // Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998. С. 454.
Там же. С. 464.


887
в двадцатом веке прежде всего в Германии и Франции. Это — феноменология, экзистенциализм, герменевтика, постмодернизм и многие другие. Часто в отечественной философии эти направления обозначаются как неклассические. Действительно, в определенном смысле континентальная философия порывает с классической традицией, нацеленной именно на решение фундаментальных проблем. Как мне представляется, двигаясь в русле трансценденталистской традиции, континентальная философия помещает в центр внимания прояснение условий существования человека в мире, что предполагает скорее ориентацию на понимание, интерпретацию культурных феноменов, чем на объяснение фундаментальных проблем. Интерпретация является вполне легитимным философско-методологическим приемом, однако в континентальной философии она представляется как работа по реконструкции того или иного исторического контекста, попытка поставить диагноз какому-либо культурному явлению, выявить симптоматику обсуждаемых идей. Все это в конечном итоге, по моему мнению, ведет к размыванию границ философии, утрате ею своей специфики. Вовлекаясь в этот вид теоретизирования, мы готовы уже видеть философию в работах экономистов, историков идей, литературоведов, социологов, антропологов, психоаналитиков. Философия все больше превращается в набор studies — гендерные исследования, урбанизм, постколониальные исследования, исследования медиа, технологий, критическая теория, феминизм и т. д.
Очевидно, что отечественная философия в 1990-е годы развивалась исключительно в рамках континентальной философии. На всем философском факультете МГУ среди полутора сотен преподавателей только А. Ф. Грязнов занимался аналитической философией. В Москве насчитывалось всего несколько специалистов по аналитической философии, но все они, как правило, исследовали данную традицию как историки философии. Философов, которые работали бы в парадигме аналитической философии, практически не было. Исключением, наверное, можно считать М. В. Лебедева. Написанная им совместно с А. 3. Черняком в 2001 году работа об онтологических проблемах референции привлекла внимание отдельных студентов философского факультета.
В конце девяностых — начале нулевых в России начали издаваться переводы книг ведущих аналитических философов. Однако же, несмотря на то что многие ключевые тексты аналитических философов стали доступны на русском языке, отечественные философы не стремились осваивать эту традицию. Под влиянием Грязнова я всерьез заинтересовался аналитической философией. Следует признать, что поначалу я (подобно многим) рассматривал ее сквозь призму континентальной мысли и лишь со временем, уже начав свою профессиональную деятельность, полностью переключился на аналитический стиль философствования.
После окончания аспирантуры и защиты кандидатской диссертации в 2001 году я стал работать на философском факультете уже на полной ставке. Как отмечалось выше, на первые годы моей профессиональной карьеры пришелся спад активности в академической философской жизни, позволяющий говорить
От ПОКОЛЕНИЯ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ..


Д. В. ИВАНОВ
888 о «межпоколенческом провале». Отчасти это суждение основано на личных субъективных впечатлениях, что, возможно, объясняется моим отходом от континентальной традиции в сторону аналитической философии, которая, по сути, на тот момент еще не сформировалась в нашей стране. Однако, как мне кажется, у этого явления имелись и объективные причины. Пользуясь терминологией Т. Куна, можно сказать, что период научной революции в нашей стране и сопутствующий ей творческий подъем, связанный с освоением континентальной философии, закончились к началу нулевых годов. Отечественное философское сообщество, ориентированное на континентальную философию, вступило в стадию «нормальной науки», когда прорабатываются отдельные вопросы, но базовые установки того или иного подхода уже не представляются чем-то новым, провокационным, что способно порождать какие-либо жаркие дискуссии. Другая причина появления «межпоколенческого провала» в отечественной философии заключалась, как я полагаю, в крайне низком уровне финансирования образования и науки в нулевые годы, что вынуждало молодых специалистов либо уходить из профессии, либо искать дополнительные заработки за пределами научной сферы. Такая экономическая ситуация никоим образом не способствовала ни их профессиональному росту, ни вовлеченности в академическую активность.
Этот отрезок собственной жизни я определяю для себя как период пустоты, когда отсутствовали какие-либо значимые философские события, которые могли бы меня заинтересовать, и философские сообщества, с которыми я мог бы разделить свои взгляды. В это время продолжалось мое самоопределение как философа, происходило интенсивное освоение материала современной аналитической философии. В этом плане на меня оказало сильное влияние участие в 2002 году в Летней школе по проблеме сознания, организованной философским факультетом Центрального Европейского университета в Будапеште. Вся Летняя школа была посвящена различным проблемам аналитической философии сознания. Возглавлял ее Тим Крейн — один из ведущих философов сознания в настоящее время. Центральной же темой занятий была трудная проблема сознания. Несмотря на то что книга Чалмерса, посвященная данной проблеме, вышла в 1996 году, она по-прежнему вызывала самые оживленные дискуссии.
Благодаря лекциям Грязнова я уже имел начальные представления об аналитической философии сознания. Однако только на занятиях в Будапеште я смог осознать масштаб представленности этой дисциплины в англоязычном мире. По сути, к концу двадцатого века философия сознания, сменив философию языка, вышла на первый план в аналитической философии в качестве ведущей дисциплины данной традиции. Во многом это было связано с произошедшим в середине девяностых годов бумом в исследовании природы сознания, его качественных феноменальных аспектов, то есть квалиа. Количество публикаций по данной проблематике исчислялось десятками тысяч. Большинство наиболее известных широкой публике современных аналитических философов, так или иначе, обращались к исследованию проблематики философии сознания.


889
Фундаментальность, сложность проблемы сознания, новизна подходов к ее решению, предлагаемых аналитическими философами, настолько меня захватили, что в последующие годы данная проблема стала главной темой моих научных исследований. Я также стремился познакомить с ней студентов, которые слушали мои спецкурсы. В своих лекционных курсах, которые я читал на философском факультете МГУ в нулевые годы, я пытался популяризовать не только аналитическую философию в целом, но прежде всего аналитическую философию сознания.
Я был не единственным на факультете, кто работал в области аналитической философии сознания. В тот же период к исследованиям проблемы сознания обратился Вадим Валерьевич Васильев, внесший значительный вклад в развитие философии сознания в нашей стране. По сути, именно благодаря усилиям В. В. Васильева, а также Д. Б. Волкова, который в середине нулевых годов учился на философском факультете, посещая, в частности, мои лекции по аналитической философии, философия сознания стала признанной дисциплиной в отечественной философии.
Однако до конца нулевых — начала десятых годов, когда в науке стали появляться молодые философы, интересующиеся аналитической философией, было еще далеко. В первой половине нулевых, не видя какой-либо перспективы позитивных изменений в академической среде, я стал задумываться о том, чтобы уехать из России. В результате в 2006 году я поступил на РЬЭ-программу философского факультета Центрального Европейского университета (ЦЕУ). Я выбрал этот университет, поскольку уже был с ним знаком, а информации о других англоязычных высших учебных заведениях в те годы в интернете было очень мало.
Философский факультет ЦЕУ является убедительным примером того, насколько широко распространилась аналитическая философия в мире. Все преподаватели, даже те, кто читал курсы по истории философии, работали именно в парадигме этой философии. Соответственно, все курсы, которые там читались, освещали проблемы тех или иных дисциплин из перспективы аналитической философии. Преподавание велось на английском языке, хотя некоторые преподаватели происходили не из англоязычных стран, а из Центральной и Восточной Европы. Несмотря на то что университет находился в столице Венгрии — Будапеште, аккредитован он был в штате Нью-Йорк, США, и вся программа обучения строилась именно по модели обучения в американских университетах.
Учиться на факультете было сложно. В нашей стране бытует мнение, что РЬП-программы в англоязычных вузах подобны нашей аспирантуре. Это не так. Обучение длится дольше, как правило, пять и более лет. Первые два года студенты слушают курсы, и только после этого они могут приступить к написанию диссертации. В каждом семестре студенты выбирают по 3-4 курса. Один из них обязательный, другие — по выбору учащегося в соответствии с интересующей его проблематикой. Например, я выбрал курс «Философия сознания», который читал Говард Робинсон, декан факультета и ведущий специалист в области философии восприятия. Следуя сложившейся практике, он вел занятия совместно с другим
От ПОКОЛЕНИЯ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ..


Д. В. ИВАНОВ
890 преподавателем, что порождало в процессе преподавания споры и более интенсивное обсуждение проблем. В качестве второго дополнительного курса я начал посещать лекции по истории философии сознания, которые читала Каталин Фаркаш, сильный специалист в области философии сознания и эпистемологии, будущий декан этого факультета. Ей также помогал вести курс факультетский коллега, специалист по античной философии. Во время обучения на факультете я заинтересовался аналитической этикой, в связи с этим прослушал курсы «Метаэтика», «Нормативная этика», «Этика добродетели и эпистемология добродетели».
Общие базовые курсы, подобные отечественному аспирантскому курсу «История и философия науки», как я понял, на РЬЭ-программах не читаются. Студенты, которые готовятся получить ученую степень, слушают курсы, предполагающие углубленное изучение проблематики, которую может представить только специалист. Если специалиста по интересующим вас вопросам на факультете нет, то вы и не услышите курсы по соответствующей дисциплине, не сможете специализироваться в этой области. Именно поэтому в рейтингах философских факультетов англоязычных университетов мы можем увидеть, что один вуз лидирует в какой-то определенной области, но в другой — отстает.
Традиционного разделения занятий на лекции и семинары не было. Если у преподавателя был какой-то материал, которым он хотел поделиться на занятиях, то он читал лекцию. Это могло занять 20 минут, а могло длиться и значительно дольше. Сами же занятия строились вокруг обсуждения какого-либо классического философского текста, представленного кем-то из студентов. В любой момент можно было остановить преподавателя или докладчика, задав вопрос, инициировав дискуссию. При этом к следующей теме или тексту не переходили до тех пор, пока все вопросы не были прояснены. Этот процесс мог растянуться на несколько занятий. Никто не стремился жестко подогнать под график те темы, которые были заявлены в курсе. Однако, как правило, мы успевали проработать все темы.
Само обсуждение велось в аналитическом ключе. Это значит, что акцент делался, прежде всего, на выяснении того, какой именно тезис защищает автор статьи, насколько хорошо данный тезис обоснован и действительно ли он следует из тех посылок, которые принимаются в работе, а также какие контраргументы можно выдвинуть против рассуждений автора. При таком стиле любые попытки релятивизировать обсуждаемую проблему или тезис — и, соответственно, преодолеть, избавиться от них — за счет отсылок к определенному культурно-историческому контексту, генезису тех или иных понятий и проблем оказывались просто нерелевантными. Иначе говоря, генеалогический подход в духе Ницше здесь не работал. Если обсуждаемый тезис не является бессмысленным, то неважно, кто, когда и при каких обстоятельствах его выдвинул, важно лишь то, есть ли у нас основания, аргументы для принятия этого тезиса.
Несмотря на то что я уже был знаком с аналитической философией, все же в качестве философа я сформировался в контексте континентальной философии, и порой мне было сложно принять предлагаемые стандарты обсуждения. Однако


От ПОКОЛЕНИЯ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ..
благодаря именно этим семинарам я все-таки смог познакомиться с предложен- 891 ними стандартами, мне удалось понять изнутри, как «работает» аналитическая философия. Впоследствии я всегда старался придерживаться этих стандартов в своих исследованиях.
К сожалению, мне не удалось завершить обучение в ЦЕУ. В конце второго семестра первого года обучения я сильно заболел и был вынужден отправиться для лечения домой. Затратив около полутора месяцев на восстановление, я уже не мог нормально продолжать учиться и решил покинуть университет. Так закончился этот период моей жизни.
Поступив снова на философский факультет МГУ на работу в качестве преподавателя, я не ожидал каких-то принципиальных изменений в своей жизни, не предвидел чего-то отличного от того, что было до моей поездки в Венгрию. Однако именно в конце нулевых начался определенный подъем в академической и культурной жизни, связанный, в частности, с появлением устойчивого интереса к аналитической философии. В стране стали происходить какие-то минимальные изменения в плане увеличения финансирования науки, по крайней мере стали появляться гранты, поддерживающие молодых ученых. Наконец-то до нас докатилась волна, вызванная ростом интереса к философии сознания, которая в 90-е годы накрыла англоязычные страны. Многие заинтересовались этой проблематикой. В культурной жизни в целом появился тренд, обусловленный развитием научно-популярных образовательных площадок, на которых специалисты могли делиться своими знаниями с массовой аудиторией.
Но самым главным во всех этих изменениях было то, что в Москве и в других регионах страны появились молодые специалисты, не просто знакомые с аналитической философией, но готовые обсуждать ее проблематику на профессиональном уровне. Некоторые из них уже работали в этой парадигме. В конце нулевых и в начале десятых годов проводилось много крупных конференций, ориентированных на аналитическую философию. Эти научные мероприятия позволяли участникам обменяться идеями, познакомиться друг с другом, способствовали формированию профессионального сообщества исследователей, работающих в данной области. Можно даже сказать, что в это время стало складываться первое поколение аналитических философов в России. В этот период я видел своей задачей популяризацию аналитической философии в целом и философии сознания в частности, а также установление связей со всеми, кто интересовался проблемами в этой области знания.
Поворотным годом, когда все эти тенденции и явления стали особенно заметны, был 2009 год. В этом году, например, я прочел цикл лекций по философии сознания в рамках работы Московского философского колледжа (МФК), в организации которого приняли участие мои друзья В. Данилов и Д. Кралечкин. МФК не был образовательной организацией в традиционном смысле, скорее, это была инициатива по поддержанию современных практик философствования. Предложенный мною цикл лекций имел популярный характер и был рассчитан на самую


Д. В. ИВАНОВ
892 широкую публику. Лекции читались в вечернее время на разных московских площадках, например это мог быть небольшой книжный магазинчик. На удивление, они собирали много народу, чему я был искренне рад, особенно когда наблюдал интерес к тем сюжетам аналитической философии сознания, о которых шла речь в моих рассказах.
В 2009 году продолжился семинар по аналитической метафизике, который мы организовали с Татьяной Левиной (ВШЭ) в конце 2008 года. Занятия проходили опять же по вечерам поочередно в МГУ и Высшей школе экономики. Их посещало много студентов и преподавателей, которые были не только из МГУ или Вышки. Принять участие в семинаре мог любой желающий. Это позволило мне установить контакты не только с коллегами из Высшей школы экономики, а помимо Татьяны Левиной, это и Диана Гаспарян, и Юлия и Виктор Горбатовы, и Софья Данько, которые интересовались аналитической философией и способствовали ее развитию в данном вузе, но и с учеными из других академических учреждений. Тогда я познакомился, например, с Петром Куслием из Института философии РАН, а через него несколько позже и с другими молодыми специалистами из этого института, которые увлекались аналитической философией, а именно: с Екатериной Востриковой и Андреем Веретенниковым.
Петр Куслий и его друзья из Института философии как раз являются представителями того поколения философов, которое начало свою профессиональную деятельность во второй половине нулевых годов и много сделало для развития аналитической философии в России. Например, Петр с Екатериной организовали в Институте философии семинар по логике и философии языка, где обсуждалась проблематика аналитической философии. Имея опыт редакторской работы в журнале «Эпистемология и философия науки», Петр Куслий, выступив как редактор-составитель, подготовил в 2009 году выпуск журнала «Логос», посвященный аналитической философии в России. На мой взгляд, это было знаковое событие года, которое способствовало самоопределению отечественного сообщества аналитических философов.
Петр сыграл важную роль в моей жизни. В 2011 году он активно способствовал моему переходу на работу из МГУ в Институт философии, за что я ему очень благодарен. Однако еще раньше, в 2009 году, он предложил мне занять место ученого секретаря Научного совета РАН по методологии искусственного интеллекта. Именно тогда я познакомился с Давидом Израилевичем Дубровским и Владиславом Александровичем Лекторским, которые были сопредседателями этого совета. Проблематика искусственного интеллекта частично пересекается с философией сознания через философию когнитивной науки, однако не это привлекало меня в работе совета, не возможность услышать что-нибудь о проблемах искусственного интеллекта. Скорее, притягательной была возможность общения с самими Дубровским и Лекторским. Общаясь с ними на заседаниях совета, а потом работая в одном секторе, я не переставал восхищаться их высоким профессиональным уровнем, который, в частности, заключался в хорошем знании проблематики


893
современной англоязычной аналитической традиции и способности связать идеи этого направления мысли с контекстом советской философии, а также дать им взвешенную критическую оценку.
При совете работала Всероссийская молодежная секция, представленная отделениями в разных городах России, а также под его эгидой проводились Всероссийские конференции студентов, аспирантов и молодых ученых «Искусственный интеллект: философия, методология, инновации». Основную роль в их организации играла Е. А. Никитина. Я также принимал участие в этих конференциях, выступая с докладами или же модерируя работу секций. С 2009 года эти конференции стали ежегодными, они собирали молодых ученых со всей страны, с некоторыми из них у меня установились профессиональные контакты.
2009 год выдался напряженным: помимо участия в конференции по искусственному интеллекту, я выступил с докладами еще на трех конференциях. Одна из них проходила в Калифорнии. Она была организована Центром по исследованию сознания Университета Аризоны. Также я принял участие в работе V Российского философского конгресса, который состоялся в Новосибирске, и выступил на конференции «Философия сознания: аналитическая традиция. Третьи Грязновские чтения». Примечательность последних двух конференций заключается в том, что они как раз были примером тех событий, которые способствовали формированию сообщества аналитических философов в нашей стране.
В этом плане, например, новосибирский философский конгресс радикально отличался от аналогичных российских конгрессов именно тем, что он собрал на удивление много специалистов в области аналитической философии, работающих в нашей стране. Вот как писал о конгрессе один из его организаторов, профессор В. В. Целищев: «Задача, которую я ставил вместе с Валерием Суровцевым, состояла в том, чтобы выделить аналитическую философию из общего ряда, поскольку именно эта философия, доминирующая в значительной части мирового философского сообщества, стала осязаемой частью российской философии»3.
Грязновские чтения, организованные на философском факультете МГУ профессором В. В. Васильевым, во многом способствовали объединению отечественных аналитических философов сознания, позволив связать разные поколения специалистов в этой области. На них выступали не только молодые специалисты, но и такие корифеи отечественной философии, как Давид Израилевич Дубровский и Нина Степановна Юлина.
Как отмечалось выше, Васильев много сделал для формирования аналитической философии сознания в России. Тогда, в 2009 году, несомненно, наиболее значимым событием для отечественной аналитической философии сознания было создание В. В. Васильевым и Д. Б. Волковым Московского центра исследования сознания. Благодаря работе этого центра отечественные философы получили
От ПОКОЛЕНИЯ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ..
Целищев В. В. Аналитическая философия в России // Агентство политических новостей.
17 сентября 2009. URL: http://www.apn.ru/publications/article21963. htm


Д. В. ИВАНОВ
894 возможность познакомиться с ведущими представителями аналитической философии. В течение ряда лет в Россию по приглашению центра приезжали с лекциями такие ученые и философы, как Дэвид Чалмерс, Дениел Деннет, Джон Серл, Патрисия Черчленд, Николас Хамфри, Дерк Перебум, Дэниел Столяр, Джесси Принц, Стюарт Хамероф, Тимоти Уильямсон.
Помимо организации встреч и выступлений этих ученых центр регулярно проводил также летние школы по философии сознания для молодых ученых. Все это способствовало тому, что вокруг центра стало формироваться ядро нового поколения молодых аналитических философов. В числе наиболее активных представителей этого нового поколения можно назвать таких специалистов, как Антон Кузнецов, Артем Беседин, Андрей Мерцалов, Евгений Логинов.
Еще одним важным направлением деятельности центра стал выпуск серии книг по аналитической философии сознания, в которую вошли как переводы трудов западных философов, в частности Д. Деннета и Д. Чалмерса, так и работы отечественных специалистов. В этой серии в 2012 году была опубликована и моя книга «Природа феноменального сознания», за что я очень признателен Дмитрию Волкову.
Нужно сказать, что именно из-за этой книги я и перешел в 2011 году из МГУ в Институт философии РАН. Я начал писать ее в 2010 году и понял, что не смогу завершить исследование, оставаясь на преподавательской работе. К счастью, в это время в Институте философии появились вакантные должности для молодых ученых, о чем мне сообщил Петр Куслий. Благодаря его содействию, а также поддержке А. А. Веретенникова, Н. С. Юлиной, В. А. Лекторского, Д. И. Дубровского я был принят на должность научного сотрудника в Институт философии РАН.
Начав работать в институте, я оказался в удивительно комфортной для меня академической среде. В первую очередь это связано с тем, что я нашел единомышленников своего поколения, разделяющих мои установки на исследование в классическом ключе сложных, фундаментальных проблем современной философии. И речь идет не только о тех специалистах в области аналитической философии, которых я уже упоминал, но и о сотрудниках института, специализирующихся в других областях философского знания, но тем не менее знакомых с аналитической философией. Это прежде всего Александр Антоновский, социальный эпистемолог; Елена Труфанова, специалист по теории познания, в настоящее время сменившая В. А. Лекторского в должности руководителя сектора теории познания; Игорь Джохадзе, исследователь американского прагматизма, который также обращается в своем творчестве к аналитическим философам; Кирилл Карпов, специалист в области средневековой философии, затрагивающий проблематику аналитической философии религии (эта влиятельная область знания в аналитической философии в настоящий момент активно развивается в России, значительный вклад в этот процесс был сделан профессором В. К. Шохиным).
Единомышленников я обнаружил и среди представителей старшего поколения, готовых аргументированно спорить, критически обсуждать и развивать


895
фундаментальные философские проблемы, в том числе поставленные в аналитической философии. Много часов, например, мы провели вместе с Д. И. Дубровским, обсуждая функционалистский подход к решению проблемы сознания и, в частности, особенности его варианта функционализма. Общаясь с В. А. Лекторским, я с удивлением обнаружил, насколько близко сходятся наши взгляды на необходимость понимания сознания из перспективы энактивизма и теорий воплощенного сознания, развиваемых в современной когнитивной науке. Обнаружилось сходство во взглядах и на ту концептуальную связь, которая имеется между этими теориями и деятельностным подходом, представленным в советской философии, и в частности в трудах Э. В. Ильенкова. Я благодарен судьбе за то, что имел возможность общаться с H. С. Юлиной. Вклад, который она внесла в развитие аналитической философии в России, сопоставим с тем, что сделал в этом направлении А. Ф. Грязнов. Она всегда была открыта для живых, непринужденных бесед с молодыми сотрудниками и готова оказать поддержку в их научной работе. Всегда интересным для меня было также общение с Александром Леонидовичем Никифоровым, обсуждение с ним его взглядов на аналитическую философию.
Атмосфера, присутствовавшая в институте, для которой характерны, на мой взгляд, доброжелательность и отсутствие разобщенности, позволила мне выйти в своей исследовательской деятельности на новый профессиональный уровень. Работая в институте, я завершил написание книги, переосмыслил и по-новому взглянул на поставленные ранее проблемы, подготовил и защитил в 2016 году докторскую диссертацию. В этом же году я уехал по программе Фулбрайта на стажировку в США в Городской университет Нью-Йорка. В определенном смысле на этом завершился «аналитический» период моей профессиональной деятельности. Можно сказать, что «прививка» аналитической философии в России удалась. На этом временном отрезке сложилось поколение, на которое повлияла аналитическая философия, а к середине десятых годов сформировалось, как мне кажется, уже новое поколение аналитических философов. В каком направлении оно будет развиваться, покажет время.
Литература
Решер Н. Взлет и падение аналитической философии // Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998.
Целищев В. В. Аналитическая философия в России И Агентство политических новостей. 17 сентября 2009. URL: http://www.apn.ru/publications/article21963. htm
От ПОКОЛЕНИЯ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ..


Петр Сергеевич КУСЛИЙ — кандидат философских наук, научный сотрудник сектора социальной эпистемологии Института философии РАН
Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии
В данной статье автор предлагает описание одного десятилетия своей профессиональной жизни, с 2004 по 2013 г. Описываются реалии и настроения, в которых, по наблюдениям автора, существовала в те годы философия как в образовательных, так и исследовательских организациях Москвы, а также и в более широких сферах жизни общества (в частности, в публицистике). Отдельное внимание уделяется педагогам, оказавшим на автора в те годы особенное влияние, а также его друзьям и коллегам, оставившим, по его мнению, след в российской философии и являющимися репрезентативными представителями своего философского поколения.
Ключевые слова: философия, 2000-е, Москва, мемуары, РГГУ, Институт философии РАН.
При размышлении об идее философских поколений, которая проблематизирована в этом сборнике, мне было не так-то просто обнаружить объективные свидетельства, подтверждающие объективное существование чего-то подобного. Само понятие поколения достаточно расплывчато, а уж будучи пересеченным с понятием философского, оно, по-моему, вообще рискует утратить и то зыбкое ядро, которым изначально хоть как-то обладает. Философия обычно делится на направления, которые могут, например, определяться развитием той или иной теоретической или мировоззренческой концепции, исследовательской методологией и т. п. Представители таких направлений могут быть разных возрастов и не относиться


897
к одному и тому же поколению людей. Сходным образом, в рамках одного и того же временного периода философию, как правило, представляют люди, занимающие разные, зачастую несовместимые, философские позиции. В каком смысле тогда можно было бы говорить о философах того или иного десятилетия как представителях одного и того же поколения? Что их объединяет? Ведь они всё еще могут быть людьми совершенно разных возрастов и не воспринимать себя как группу, представляющую какое-либо поколение. Объединение философов в одно поколение в силу того, что им всем приходится сталкиваться с одними и теми же жизненными реалиями, тоже не выглядит многообещающим, ведь с этими реалиями (академическими, политическими и т. д.) приходится сталкиваться не только философам — в чем же тогда особенность философской подгруппы такого поколения? Тогда, по-видимому, надо говорить о философах внутри такого-то более широко понимаемого поколения (например, поколения каких-нибудь шестидесятников). В общем, мне кажется, что философские поколения довольно сложно рассматривать как некий естественный феномен. По-моему, такого естественного феномена просто не существует.
Если же рассматривать какой-то искусственный критерий идентификации философского поколения, выбираемый для тех или иных целей, то задача, разумеется, упростится, особенно если знать, какие цели преследуются. Как бы то ни было, один такой искусственный критерий диктуется системой университетского образования, которая готовит профессиональных философов. Любой выпускник философского факультета может рассматривать своих однокурсников или тех, кто просто учился с ним в одно время в университете, как представителей своего поколения. По-видимому, это наиболее расхожий способ, по которому философы говорят о своем поколении в обыденной жизни. В этой установке нет ничего собственно философского, но именно она довольно часто служит основой для тех или иных абстрактных обобщений, при воспоминаниях и т. д.
Здесь я пишу об одном десятилетии моей профессиональной жизни, которое длилось приблизительно с 2004 по 2013 г. Это был период, в который я окончил философский факультет РГГУ, выбрал область своих профессиональных интересов, поступил в аспирантуру, окончил ее, защитив кандидатскую диссертацию, начал работать научным сотрудником в Институте философии РАН. Я о тех людях, которые меня окружали в это время, о событиях, которые оказали на меня влияние, о фактах, которые запомнились.
Я называю эту профессиональную жизнь «прошлой» потому, что она, начавшись приблизительно на 4-5-м курсе университета, закончилась, когда в 2014-м я уехал в докторантскую программу факультета лингвистики Массачусетского государственного университета. К этому времени главный фокус моих исследовательских интересов окончательно переместился на проблемы формальной семантики естественного языка, дисциплине, располагающейся на стыке философии, логики и лингвистики. Этот период моей жизни длится до сих пор. Разумеется,
Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии


П.С. КУСЛИЙ
898 в нем много осталось из той прошлой жизни: я до сих пор работаю в Институте философии и журнале «Эпистемология и философия науки», я пишу статьи по проблемам эпистемологии и продолжаю общаться с большинством из людей, о которых пойдет речь в этом повествовании. Между тем рубеж 2013-2014 гг. считаю для себя определяющим и на всё, что ему предшествовало, теперь смотрю как на ушедшую часть своей жизни. Эта установка помогает мне описывать людей, окружавших меня тогда, не чувствуя, что я пишу о них теперешних.
Мое изложение не совсем линейно. Сюжеты, которые я описываю, не всегда выстроены в хронологическом порядке. Они накладываются друг на друга и зачастую, возможно, даже контрастируют друг с другом, хотя и относятся к одному и тому же времени. Как бы то ни было, так они представляются в моей памяти сегодня и так их удобнее излагать.
Писать дипломную работу по аналитической философии (т. е. по проблемам, обсуждавшимся в философских работах У. В. О. Куайна) на философском факультете РГГУ в 2004 г. (т. е. когда я учился на 5-м курсе) было и сложно, и, одновременно, легко по одной и той же причине: никто из профессорско-преподавательского состава факультета в этой области не специализировался и не работал, и поэтому, с одной стороны, осуществлять в полной мере авторитетное руководство такой дипломной работой было просто некому, но, с другой стороны, не было и завышенных требований или каких-то чрезмерных ожиданий. Таким образом, студенты, писавшие работы по проблематике аналитической философии, были зачастую предоставлены сами себе. К счастью, на факультете были люди, которые, имея высокую квалификацию в других областях рациональной философии, могли в силу своего общего профессионализма, а также ума, эрудированности и прочих компетенций оказать помощь дипломнику типа меня с общей навигацией по интересующей его проблематике и написанием дипломной работы, отвечающей существовавшим на то время стандартам.
Моими учителями в РГГУ были, в первую очередь, Виталий Анатольевич Куренной (с которым мы уже много лет дружим и которого я уже давно называю просто по имени) и Виктор Игоревич Молчанов.
В. А. Куренной. Как будет видно из всего этого текста, влияние, которое оказывал на меня Виталий Куренной в период с 2000 по 2010 г. трудно переоценить. Когда я познакомился с Виталием в 2000 г., он читал спецкурс по ранней феноменологии. Начиная с этого времени и на протяжении последующих лет я посещал всё, что читал Куренной, и, даже окончив факультет, я продолжал ходить на его лекции в РГГУ, а также организуемые им дополнительные исследовательские семинары. Помимо ранней феноменологии я хорошо помню его курсы по институциональной истории германского университета, а также по априори. В рамках занятий по ранней феноменологии мы читали работы раннего Э. Гуссерля, А. Райнаха, Ф. Брентано и многих других мыслителей этой традиции. Попытка понять,


899
осмыслить и обсудить эти тексты стала для меня одним из первых опытов самостоятельной философской работы, выполненной на хоть сколько-то профессиональном уровне.
Виталий всегда умел совместить академическую строгость и организованность своей работы с независимым и порой даже резким характером тех оценок, которые он делал. Например, его критика аргумента Дж. Мура о существовании внешнего мира как философски беспомощного будоражило сознание слушавших его студентов и молодых преподавателей, в том числе и мое. Аргументы, которые формулировал Куренной, показывали нам, что философия — это не засыпанный нафталином склад древней заумной литературы, а живая интеллектуальная деятельность, выходящая за пределы университетских библиотек в реальный мир. Причем деятельность публичная, а потому рискованная, а иногда даже опасная. Куренной своим собственным примером показывал, как выносить интеллектуальную, философскую аргументацию в более широкие сферы общественной жизни. Ведь на рубеже тысячелетий в Москве нельзя было заработать на хоть сколько-то достойную жизнь, будучи исключительно доцентом гуманитарного университета.
Куренной был научным редактором журнала «Логос», которым руководил Валерий Валерианович Анашвили. Как известно, в 1990-е и 2000-е гг. этот журнал играл исключительную роль в интеллектуальной жизни Москвы. Через него публика узнавала о новых направлениях в современной философии, открывала для себя новых философских кумиров, получала доступ к переводам важнейших философских трудов. Не думаю, что согрешу против истины, если скажу, что феномен «Логоса» тех времен в немалой степени заслуга Куренного. Куренной сотрудничал и с другими интеллектуальными журналами, фондами, исследовательскими центрами. Кроме того, он, насколько я помню, был единственным преподавателем философского факультета РГГУ, который встречался со студентами для философской работы в дополнение к учебной программе и исследовал с ними вопросы, напрямую к ней не относящиеся. Эти заседания проходили в Центре феноменологической философии РГГУ и нередко имели неформальное продолжение в прилегающих к РГГУ пивных барах, где общение было еще более дружеским и открытым.
В рамках этих формальных мероприятий и их неформальных продолжений я расширил свой круг общения и обрел новых друзей и знакомых из среды философов, не связанных с РГГУ Среди них был Тимофей Александрович Дмитриев, Алексей Зиновьевич Черняк, Руслан Заурбекович Хестанов, Олег Васильевич Кильдюшов и др. С каждым из этих людей меня связывают отдельные истории о совместной работе и общении, которые я, к сожалению, не имею возможности обсудить здесь. Впоследствии большинство из них стали так или иначе аффилированы с НИУ ВШЭ, где Виталий Куренной в 2007 г. основал и возглавил отделение культурологии, превратившееся в 2015 г. в Школу культурологии, к сожалению и внезапно для многих расформированную руководством университета в нынешнем 2020-м.
Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии


П.С КУСЛИЙ
900 Куренной имел (и имеет) довольно широкий спектр интересов. Помимо работ по философии, культурологии и институциональной истории университета он опубликовал в 2009 г. книгу «Философия фильма: упражнения в анализе»1, которая представляет, на мой взгляд, интересную попытку применения философского аналитического аппарата к анализу кино. Широту интересов Виталия Куренного я попытался в свое время ухватить в статье о нем, которую сделал на сайте «Википедии»2. Надеюсь, со временем содержание этой статьи будет дополнено другими его учениками и коллегами.
Мой поток на философском факультете РГГУ, т. е. группа из примерно двадцати человек, по-видимому, был одним из самых выдающихся за всю историю этого факультета. И не потому, что мы были какими-то особенно талантливыми, уникальными или оставившими после себя какой-то исключительный след (через пару лет после выпуска наш декан В. Д. Губин никого из нас, казалось, уже и не помнил, т. к. при встрече не узнавал). Причина нашей некоторой исключительности чисто статистическая: как минимум пятеро выпускников философского факультета 2004 г. защитили кандидатские диссертации. Вряд ли какой-то выпуск этого маленького факультета, как до, так и после нас, может похвастаться подобным процентом оставшихся в профессии и защитившихся выпускников. Среди них мои друзья Андрей Веретенников и Екатерина Вострикова. Последняя впоследствии стала не только коллегой по Институту философии РАН, но и по лингвистике (еще до меня окончив ту же докторантскую программу в США), а также соавтором и лучшим другом. Курсом старше нас учился мой друг и коллега философ Евгений Блинов, который, защитив в Институте философии кандидатскую диссертацию по истории философии, уехал во Францию, где тоже окончил докторантуру и тоже, как я и Екатерина Вострикова, получил степень РЬП.
Эти трое моих университетских друзей представляют, будучи дополненными моим товарищем Григорием Ольховиковым (логиком из Екатеринбурга, с которым я познакомился уже позже), по-видимому, довольно репрезентативно задают тот спектр судеб, которые проживают представители моего поколения, оставшиеся в профессии.
Андрей Анатольевич Веретенников, по-видимому, является хорошим примером философа, который живет в России и погружен во внутренние реалии отечественной философии. Будучи аффилированным и с НИУ ВШЭ, и с РГГУ, он несет повышенную преподавательскую нагрузку, которая оставляет меньше времени для публикаций и исследовательской работы. Однако, несмотря на это, А. А. Веретенников известен как автор ряда историко-философских исследований и переводов работ философской классики XX в. Он принимает участие в конференциях,
Куренной В. А. Философия фильма: упражнения в анализе. М., 2009.
См.: иИГ: Ь«рз://ги.Wikipedia.о^М1а/Куренной,-Виталий-Анатольевич


Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии
семинарах и круглых столах, организуемых в России, и хорошо известен многим 901 коллегам по всей стране.
Евгений Николаевич Блинов, который, как я уже сказал, помимо степени кандидата наук имеет степень PhD, полученную во Франции, является специалистом по философии Д. Юма, а также Ж. Делеза. Он пишет статьи на русском и английском языках по широкому спектру философской проблематики: от историко-философских работ3 до исследований о политике языка и советском наследии в этой области4. Для меня Евгений Николаевич пример российского философа, живущего за границей, но активно участвующего в отечественной философской жизни.
Екатерина Васильевна Вострикова — автор диссертационного исследования в области формальной семантики, которое заложило новые основы для понимания семантической природы конструкций исключения5, а также ряда открытий в области формальной семантики естественного языка, имеющих прямое отношение к ключевым проблемам философии языка. Живя сейчас в России и работая в Институте философии РАН, она является признанным специалистом международного уровня, участником ведущих международных конференций и автором публикаций в международных высокорейтинговых изданиях. При этом Е. В. Вострикова активно участвует и во внутрироссийских философских дискуссиях по проблемам эпистемологии и философии языка.
Григорий Константинович Ольховиков — один из ведущих российских логиков, с которым я познакомился еще в нулевые, когда он, находясь в Москве и будучи аффилированным с МГУ, прислал в журнал «Эпистемология и философия науки» свою статью о так называемой проблеме Геттиера. Отыскать работу по профессии в Москве для Григория Константиновича оказалось сложнее, чем в Германии. Сегодня он — преподаватель Рурского университета в Бохуме, автор публикаций в ведущих мировых журналах по логике.
Разумеется, мне хотелось бы написать здесь гораздо больше о своих друзьях и коллегах и том влиянии, которое они оказали на меня и то философское пространство, в котором я жил и продолжаю жить, время пока еще не пришло. Думаю, мне вряд ли стоит это делать в ближайшие пару десятков лет. Однако я в рамках этого повествования, разумеется, не смогу полностью избежать их упоминания.
В. И. Молчанов. Как я уже сказал, еще одним человеком, оказавшим на меня большое положительное влияние во время учебы в РГГУ, был Виктор Игоревич Молчанов, который руководил Центром феноменологической философии и помимо своих спецкурсов по проблемам феноменологии (которые я посещал
3 Блинов Е, Н. Анатомия лабиринта: Юм о тождестве личности. Эпистемология и философия науки. 2013. Т. 36. № 2. С. 195-209.
4 Blinov Е. The new scientific policy: The early Soviet project of «state-sponsored evolutionism». Social Epistemology. 2017. Vol. 31. No. 1. P. 51-65.
5 Vostrikova E. Phrasal and clausal exceptive-additive constructions crosslinguistically. Doctoral dissertation. University of Massachusetts Amherst, 2019.


П.С. КУСЛИЙ
902 каждый семестр начиная с третьего курса) вел еще и общий курс по философии XX в. Особенно мне запомнился его спецкурс по феноменологии сознания времени. (Забавно, что по теме времени (только уже времени грамматического и его семантики) я впоследствии написал диссертацию. Не думаю, правда, что здесь была какая-то связь. Мой выбор темы диссертации по семантике — это совершенно отдельный сюжет.) В рамках того спецкурса мы обсуждали отличие сознания времени от сознания пространства, в частности, на том основании, что сознание времени, в отличие от сознания пространства, само по себе является временным. Впоследствии Виктор Игоревич отказался от этой установки и в своих более поздних работах отстаивал противоположную позицию6.
Опыт работы с В. И. Молчановым стал для меня важным этапом развития в профессии. Виктор Игоревич был и остается для меня человеком, который уникальным образом сочетает максимальную серьезность академического философа (обсуждающего вопросы бытия и времени) с ярким и порой даже едким чувством юмора, которое он использует и в общении, и в полемике со своими студентами и коллегами. Недавно, кажется, в 2018 г., когда я уже заканчивал докторантуру в США, мы случайно встретились с Молчановым в аэропорту. До вылета у каждого из нас было достаточно времени, и мы потратили около часа на общение, говоря как о прошлом, так и о настоящем и будущем. Это было очень приятно. А еще через два года Виктор Игоревич в одной из своих работ обсудил содержание статьи, которую мы написали вдвоем с Екатериной Востриковой, подвергнув нашу аргументацию достаточно едкой по своей тональности критике, с содержанием которой, правда, нам довольно сложно согласиться. Однако сам факт этой критики, по-видимому, можно считать демонстрацией некоторого признания со стороны нашего университетского учителя.
Другими представителями философского факультета РГГУ в период с 1999 по 2004 г., оказавшими на меня влияние, были Юрий Анатольевич Кимелев, читавший курс по аналитической этике и вызывавший восторг своей эрудицией, Владимир Петрович Филатов, который знакомил студентов с проблемами рациональной эпистемологии, ставшей надолго пространством моего профессионального существования, Наталия Ивановна Кузнецова, чьи лекции по философии науки могли кого угодно заставить полюбить эту дисциплину, Владимир Александрович Жучков, который показал на собственном примере, что философия Канта может в буквальном смысле поставить человека на ноги, и который своим примером и своей добротой учил нас гораздо большему, чем так называемая философия немецкого идеализма, Владимир Игоревич Стрелков, читавший курсы по британской философии ХУП-ХУП вв. и по философии экзистенциализма и очаровывавший своей искренностью, открытостью и честностью мыслителя. Здесь же хочу с благодарностью упомянуть Сергея Николаевича Бычкова, который демонстрировал студентам,
См.: Молчанов В. И. Феномен пространства и происхождение времени. М., 2015.


903
что проблематика философии математики может быть доступна даже для тех, кто никогда не связывал себя со строгими науками, и который привлек меня и моего друга и однокурсника Андрея Веретенникова к работе в межвузовском семинаре по философии математики. Яркие воспоминания оставил курс по философской антропологии, который читал ушедший от нас в этом году Валерий Александрович Подорога, сетовавший на то, что все интересуются аналитической философией, которая, по его мнению, вообще не являлась философией. Наконец, не могу не упомянуть лекции по русской философии Анны Игоревны Резниченко, которые я слушал с таким интересом, что забывал о том, что русская философия совершенно не попадает в сферу моего исследовательского фокуса.
Из педагогов, обучавших нас нефилософским дисциплинам, нельзя не упомянуть таких ярких профессоров, как Грейнем Израилевич Ратгауз, который читал нам историю мировой литературы, Александр Борисович Асташов, чей курс по истории России собирал полную аудиторию, несмотря на то что читался ранним утром в пятницу, Николай Витальевич Шабуров, чьи лекции по истории религий были, с одной стороны, самым интересным, а с другой — самым секулярным курсом из тех, что мне когда-либо доводилось слушать по данному предмету. Наконец, курсы по латыни и древнегреческому, которые вел Роман Николаевич Златинский, а также многолетний курс по французскому языку, читавшийся Марией Кирилловной Борисенко, точно так же оставили след и в моей памяти, и в моей душе.
Надо сказать, что при всем этом философский факультет РГГУ был достаточно неоднородным интеллектуальным пространством. В годы моего там обучения можно было обнаружить себя на лекции по философии евразийства, где лектор позволял себе выпады полурасистского характера. Были лекции, где профессор, занимавший важный административный пост в иерархии университета, делился содержанием своих сновидений и смело признавался в том, что современную философскую литературу вообще не читает. Лекции по формальной логике, древнеиндийской философии, а также французскому постмодернизму читались одним и тем же лицом примерно на одинаковом качественном уровне, а преподаватель древнекитайской философии, куривший на протяжении всех своих лекций в маленькой аудитории без окон, мог при приеме экзамена на определенном этапе объявить, что «пятерки закончились» и дальше будут выставляться только «четверки и тройки».
Аспирантура в РГГУ меня не прельщала. Весной 2004 г. я, сидя дома у Виталия Куренного, изложил ему свои мысли и переживания относительно того, что не знаю, куда мне лучше податься для дальнейшего изучения философии, и открыто попросил его посоветовать мне, какую аспирантуру лучше выбрать. Куренной сказал: «А почему бы Вам, Петя, не пойти в Институт философии и не попробовать попасть в аспирантуру к А. Л. Никифорову?» И я пошел.
Институт философии РАН мало походил на РГГУ. При нашем знакомстве Александр Леонидович Никифоров согласился стать моим научным руководителем,
Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии


П.С. КУСЛИЙ
904 а посмотрев на мой университетский диплом, сказал: «Петр Сергеевич, ну это же
готовая диссертация!» Такая его реакция меня дезориентировала и даже слегка напугала, но я решил, что не буду принимать это всерьез и посмотрю, что будет дальше. Очень скоро я узнал о специфическом чувстве юмора Александра Леонидовича, и моя дезориентация прошла. Я успешно сдал экзамены в аспирантуру ИФ РАН и вступил в новую фазу своей профессиональной карьеры.
По моим сегодняшним представлениям, кандидатская диссертация по философии в те годы считалась квалифицированной и достойной присуждения ее автору искомой научной степени, если содержала корректное изложение содержания тех или иных философских концепций, релевантных для темы исследования, сопровожденное теми или иными (возможно, даже минимальными) критическими соображениями самого автора (которым не требовалось быть хоть сколько-то оригинальными). Соображения эти могли даже не иметь вид аргумента с наглядным обоснованием. Для прохождения на диссертационном совете вполне достаточно было снабдить «критическую часть» работы общими рассуждениями компаративистского плана, а в автореферате подчеркнуть роль отечественных философов в исследовании изучаемой проблемы. Одним словом, если диссертант во время обучения в аспирантуре не запятнал себя какими-то крамольными заявлениями или одиозными поступками, позволявшими заподозрить его в безграмотности или как-то иначе вызывать негатив корифеев той организации, в которой планируется защита, то при минимальной активности со стороны научного руководителя он имел все шансы защититься. В годы, когда я учился в аспирантуре, бытовала пришедшая еще с советских времен практика написания соискателем ученой степени наряду с диссертацией и авторефератом еще и так называемой рыбы: он сам писал отзыв оппонентов на свою работу, в котором давалась общая характеристика работы, выявлялись не только ее достоинства, но и недостатки. Соискатель сам указывал в «рыбе», как выявленные недостатки могут быть преодолены, формулировал общее положительное заключение на работу и передавал ее оппоненту (напрямую или через секретаря совета). Оппонент, получив «рыбу», мог доработать ее на свое усмотрение (или вообще не дорабатывать), а затем выдать за собственное заключение. Разумеется, он мог вообще не использовать эту «рыбу» и написать полностью самостоятельное заключение, но изначальная возможность наличия такой «рыбы», тем не менее, подразумевалась.
В день защиты диссертант также организовывал за свой счет банкет, куда члены диссертационного совета отправлялись праздновать успешную защиту после окончания заседания. По такому же негласному правилу член совета, проголосовавший против присуждения соискателю искомой степени («бросивший ему черный шар»), на банкет не шел.
Из всего этого может показаться, что написание и защита кандидатской диссертации было полностью обрядовым мероприятием, но это не совсем так. Во-первых, характер самой защиты был обрядовым далеко не всегда. Бывало, что искомые степени на защитах не присуждались. Во-вторых, существовал еще


905
и этап предзащиты, где решался вопрос о выдвижении работы на защиту и где участники могли критиковать текст открыто, не утверждать его для выдвижения на защиту, снова и снова отправляя аспиранта на его доработку.
Как бы то ни было, мой научный руководитель по своей природе был человеком полностью противоположным идее соответствия расхожим ожиданиям и тем или иным нормам.
А. Л. Никифоров. Главное требование или, точнее, призыв, с которым Александр Леонидович обращался (и обращается) к своим студентам и аспирантам, был таков: «Попробуйте ясно сформулировать и обосновать хотя бы одну собственную мысль». Он всегда говорил и продолжает говорить, что философская работа гарантированно не является барахлом, если в ней четко представлена хотя бы одна идея. Сам же он, насколько я могу судить, всегда следовал этому лозунгу, усиливая его в плане числа высказываемых мыслей и дополняя требованием делать эти мысли нестандартными. В справочниках, всевозможных аннотациях, да и зачастую в общем внутреннем цеховом философском восприятии, А. Л. Никифоров считается логиком и видным отечественным философом науки. Это всё, разумеется, так, но он уже очень давно является для сообщества гораздо большим, чем видный специалист в указанных областях. Его внимание исследователя уже давно сместилось в область эпистемологии, методологии истории, политической и социальной философии и вопросов существования и смысла жизни. В Институте философии мы часто говорим, что на работах и выступлениях Никифорова многим удобно «паразитировать»: он делает выступление по той или иной теме, формулируя, казалось бы, ложный и даже возмутительный тезис. Это дает очень многим возможность быстро сформулировать критику этого тезиса и его автора и тем самым без дополнительных усилий подготовить собственную публикацию. Между тем тезисы Никифорова всегда очень ясно и последовательно обоснованы, и продуктивно им противостоять задача гораздо более сложная, чем может показаться на первый взгляд. В результате многие его критики выглядят менее убедительно, чем сам Александр Леонидович, когда пытаются противостоять его аргументам о том, например, что индивидуальные объекты не существуют7, Л. Витгенштейн не внес существенного вклада в философию8, главной задачей науки Нового времени не был поиск истины9, аргументы Э. Геттиера о природе пропозиционального знания неубедительны10 и т. д.
Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии
Никифоров А. Л. Онтологический статус референтов имен собственных // Эпистемология и философия науки. 2012. Т. 32. № 2. С. 50-58.
Никифоров А. Л. Не всё то золото, что блестит («Логико-философский трактат» Л. Витгенштейна) // Философский журнал. 2018. Т. 11. № 1. С. 160-172.
Никифоров А. Л Роль науки в современном обществе // Философия науки. 2014. Т. 19. № 1. С. 38-63.
Никифоров А. Л Анализ понятия «знание»: подходы и проблемы // Эпистемология и философия науки. 2009. Т. 21. № 3. С. 61-73.


П.С. КУСЛИЙ
906 Моя работа над диссертацией под руководством Александра Леонидовича была не только процессом проработки сложной логико-семантической проблематики, но и ее критическим обсуждением в самых смелых и даже провокативных тонах. Это было прекрасное по ощущениям время. Никифоров на своем примере показал мне, что значит мыслить самостоятельно и свободно, не подпадая в зависимость от дисциплинарной традиции и воззрений тех или иных авторитетов. Этот опыт я считаю для себя очень ценным.
Одновременно с поступлением в аспирантуру Института философии РАН я стал и младшим научным сотрудником только что организованного сектора социальной эпистемологии, которым руководил Илья Теодорович Касавин. В этот сектор перешел ряд сотрудников из сектора теории познания, не все из которых занимались непосредственно социально-философскими исследованиями. Так, А. Л. Никифоров перешел в этот сектор скорее в статусе специалиста по философии науки, которая также входила в перечень интересов И. Т. Касавина и других членов сектора. Именно поэтому я, будучи аспирантом Никифорова, работал над диссертацией по логико-семантической проблематике в секторе социальной эпистемологии. Я шел в аспирантуру к конкретному человеку, а с каким именно структурным подразделением внутри института он был аффилирован, меня мало интересовало. Таким образом, в секторе социальной эпистемологии, наряду с сотрудниками, занимающимися непосредственно социально-философскими и эпистемологическими исследованиями, например с Александром Юрьевичем Антоновским (ставшим моим хорошим товарищем и достойным более подробного рассказа, чем тот, который позволяет формат данного текста), были и люди, которые работали в других областях философии. Данное положение дел существует и в других секторах института, однако что касается сотрудников сектора социальной эпистемологии, то всех нас объединяет общий интерес к проблемам теории познания, поэтому нам несложно отыскивать общую платформу для работы.
В здании на Волхонке, 14, где Институт философии располагался до 2015 г., сектор социальной эпистемологии сначала располагался в маленькой комнате в пристройке, где-то между 3-м и 4-м этажом основного здания (это размещение напоминало мне сюжет известного тогда фильма «Быть Джоном Малковичем» и часто становилось предметом разных шуток). Впоследствии сектор переехал в более удобно расположенную комнату, где просуществовал до перемещения института в его нынешнее здание на Гончарной, 12. Пушкинский музей, которому отошло здание на Волхонке, практически сразу начал проводить в нем выставки, в т. ч. и в комнате нашего сектора. Тогда же я посетил одну из этих выставок со своими друзьями Екатериной Востриковой, Виталием Куренным и Алексеем Черняком. Это было довольно странное, сюрреалистическое чувство ходить по пространству, которое еще так недавно было местом твоей многолетней работы, но теперь уже тебе совершенно не принадлежало. Мы не удержались, пересекли ограждения и пошли гулять по закрытой для посетителей, но нам так знакомой


907
части здания, где всё еще повсюду были разбросаны неубранные следы присутствия нашего института (какие-то оставленные при переезде философские книги, журналы и т. п.). Нас заметила охрана, когда мы стояли на балконе пятого этажа здания, и выдворила за его пределы с наказом больше здесь никогда не появляться. Сейчас, в 2020 г., в здании на Волхонке уже, кажется, провели капитальный ремонт. Не удивлюсь, если, оказавшись в нем, не узнАю там ничего, напоминающего о старом Институте философии.
Осенью же 2004 г. в помещении сектора социальной эпистемологии на ЗИ-м этаже института размещалась еще и редакция журнала «Эпистемология и философия науки», который тоже был организован И. Т. Касавиным в том же году. Одно из первых моих появлений в Институте философии выпало на празднование официального открытия сектора и начала работы журнала. Я впервые смог увидеть и познакомиться в неформальной обстановке с тогдашним руководством Института философии в лице его директора академика Вячеслава Семёновича Стёпина и заведующего отделом теории познания академика Владислава Александровича Лекторского. Теперь уже точно не помню, но вполне допускаю, что на это празднование заглядывали и тогдашние заместители директора, впоследствии сами ставшие директорами Института философии, академик Абдусалам Абдулкеримович Гусейнов и академик Андрей Вадимович Смирнов (который тогда еще не был академиком). Впоследствии я, разумеется, смог узнать их всех гораздо лучше и выработать к каждому из них свое отношение, но тогда все высшие руководители были для меня совершенно одинаковы и особого интереса не вызывали. Я знал своего научного руководителя и заведующего сектором, и мне этого было вполне достаточно.
И. Т. Касавин. Илья Теодорович Касавин тех лет был не менее активным философом и организатором науки, чем сегодня. Организованный и возглавленный им сектор социальной эпистемологии был первым в мире примером институционализации социальной эпистемологии как дисциплины, одним из родоначальников которой считается философ Стив Фуллер, неоднократно посещавший сектор и публиковавшийся на страницах журнала «Эпистемология и философия науки». И хотя личность С. Фуллера и его работы вызывали в среде профессиональных философов разные и порой диаметрально противоположные реакции, сектор социальной эпистемологии и организуемые им мероприятия, а также журнал «Эпистемология и философия науки» стали в России одним из центральных пространств существования и развития эпистемологии, социальной философии, философии науки, языка и сознания. Илья Теодорович регулярно писал (и пишет) редакторские статьи в этот журнал сам, а также привлекал к их написанию и других членов редакционной коллегии. Опубликованные Касавиным за 16 лет существования журнала редакторские колонки показывают те многочисленные грани, в которых он исследовал социальную эпистемологию и связанные с ней дисциплины. У Ильи Теодоровича есть свои последователи и единомышленники, но поскольку сфера
Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии


П. С. КУСЛИЙ
908 моих интересов в те годы лежала в совершенно иной плоскости, на меня он оказал влияние, в первую очередь, как организатор науки.
С самого основания журнала «Эпистемология и философия науки» в нем по-настоящему работала редакционная коллегия, а не просто числилась для статусности, как это часто бывало в других изданиях, где главный редактор был практически единственным ответственным за то, какие материалы попадают на страницы издания. Статус редколлегии, как органа, берущего ответственность за содержательную составляющую журнала, укреплялся на протяжении всего времени его существования, равно как и институт независимой экспертизы, через которую проходят поступающие в журнал материалы. 2020 г. всемирной эпидемии коронавируса и связанные с ней карантинные ограничения усилили внедрение электронных средств коммуникации во все сферы жизни общества. Журнал «Эпистемология и философия науки» от этого только выиграл, т. к. заседания его редколлегии, проходящие теперь в онлайн-режиме, стали доступными для посещения и теми ее членами, которые не живут в Москве.
В 2008 г. я, будучи молодым кандидатом наук и научным сотрудником Института философии, стал ответственным секретарем этого журнала, получив возможность не только приобщиться к его работе, но и внести в нее свой вклад. В 2014 г. я перешел на должность заместителя главного редактора. Сегодня «Эпистемология и философия науки» является одним из наиболее значимых и высокорейтинговых философских журналов в России. Разумеется, это результат работы всех, кто представляет редакцию и редколлегию журнала, а также его авторов, однако сама возможность появления того интерсубъективного экспертного пространства, коим он является, считаю, всецело заслуга Ильи Теодоровича Касавина и его понимания того, как может и как должна работать наука и философия.
Илья Теодорович Касавин стал первым президентом созданного в 2016 г. по его инициативе и при его непосредственном участии Русского общества истории и философии науки. Он также стал заведующим кафедрой философии физического факультета Университета Лобачевского (Нижний Новгород), где организовал научно-философский журнал и вывел философскую дискуссию, в т. ч. и между философами и физиками, на новый, качественный уровень. Сегодня он также член редколлегии одного из ведущих международных философских журналов Social Epistemology. Я очень благодарен судьбе за возможность работать вместе с Ильей Теодоровичем, у которого учился и продолжаю учиться.
Последний академический год своей работы над кандидатской диссертацией (осень 2006 — весна 2007 г.) я провел на стажировке в США в рамках программы фонда Фулбрайта, о которой узнал от А. Ю. Антоновского. Будучи старшим коллегой, Александр Юрьевич всячески подталкивал меня и Екатерину Вострикову, как аспирантов сектора, к тому, чтобы отправляться на стажировки за границу, знакомиться с мировым философским контекстом, заводить знакомства и пробовать себя на международных философских площадках. Я очень благодарен ему


Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии
за это, ибо именно с этих его рекомендаций началась та часть моей профессио- 909 нальной карьеры, которая прошла за рубежом. Стажировка официально проходила на философском факультета Университета Ратгерс, который и тогда, и сейчас считается ведущим мировым исследовательским центром в области философии языка. Однако, проживая в районе Нью-Брансвика (штат Нью-Джерси), где расположен философский факультет, я имел возможность посещать и ведущие факультеты Нью-Йорка, который находится примерно в часе езды на автобусе. Поэтому во время своей стажировки я смог поприсутствовать на курсах с участием таких аналитических философов, как С. Крипке, Т. Нагель, Э. Соса, Д. Розенталь, С. Шиффер, П. Богоссиан, X. Филд, Т. Сайдер и др. Восторг, постигший меня поначалу от всех этих возможностей, довольно быстро сменился чувством некоторого ужаса, когда я осознал, что все знания и компетенции, полученные мною на протяжении всех лет, что я занимался аналитической философией в России, мне не способны помочь. Например, хорошее знание содержания работ Куайна оказывалось совершенно недостаточным даже на семинарах, где обсуждались «Две догмы эмпиризма» или известная статья Д. Каплана «Quantifying in» (1968), основанная на статье Куайна «Кванторы и пропозициональные установки» (1956). На этих мероприятиях нужно было уметь самостоятельно рассуждать о поставленных в указанных статьях проблемах, причем помещать свое обсуждение в контекст аргументов, сформулированных в новейшей литературе по проблематике. Я был к этому совершенно не готов не просто потому, что банально не знал литературы, но и потому, что не имел достаточных навыков для ее самостоятельной и критической обработки. В России специально этому не учили. Не было и текущих дискуссий, подобно тем, что шли в рамках этих американских семинаров, где можно было бы такие навыки приобрести.
В нулевые годы дискуссии в рамках аналитической философии в России были скорее связаны с вопросами о том, как правильно понимать наследие классиков и как правильно, а как неправильно переводить их работы. Пожалуй, самые жаркие из них тогда проходили вокруг вопроса о том, можно ли термин proposition переводить как «пропозиция» или надо обязательно писать «суждение»11. Преимущественно же аналитическая философия в России была представлена либо в виде переводов классических работ, причем не всегда квалифицированных как с точки зрения проблематики, так и знания английского языка, либо в виде просто теоретической реконструкции содержания работ англо-американских философов на русском языке с сопутствующими комментариями компаративистского или спекулятивного характера и без критического обсуждения тех аргументов, которые в этих работах выдвигались. Разумеется, никаких заметных выходов
Ледников Е. Е. Рассел. Философия логического атомизма // Вопросы философии. 2000. № 7; Суровцев В. А. По поводу одной рецензии (реплика) И Вопросы философии. 2001. № 12. С. 179-181. См. также ссылки на последующие публикации в рамках дискуссии, а также ее продолжение в: Ламберов Л. Д. Что такое пропозиции? // Апа1уИса. 2007. Т. 1. № 1. С. 50-66.


П.С. КУСЛИЙ
910 на международные философские площадки с подобной дискуссионной и исследовательской повесткой у отечественной аналитической философии не было.
Пожалуй, самым ярким представителем данной установки была Нина Степановна Юлина, работы которой содержали многостраничное изложение содержания теорий тех авторов, которых она обсуждала в историко-философском ключе. Однако Нина Степановна работала таким образом вполне намеренно. Ее главный лозунг, который она всегда повторяла, звучал так: «Дайте трибуну автору!» При этом, в отличие от многих из нас, Нина Степановна была очень неординарной личностью, харизматическим, талантливым и всегда жизнерадостным человеком. Она смело представляла результаты своей работы тем философам, которых обсуждала и которым давала ту или иную оценку. Хорошо известна история письма, которое Юлиной написал Карл Поппер и в котором он указывает, что, прочитав ее статью о себе, в которой Юлина определяет его в качестве «гегельянца», он спешит разуверить ее в этом и сожалеет, что какие-то его высказывания заставили ее так думать. Это письмо опубликовано с послесловием самой Нины Степановны, где она указывает, что Поппер не совсем прав относительно собственной локализации в истории философской мысли12. У меня сохранились только исключительно теплые воспоминания о Нине Степановне, которая ушла от нас в 2012 г.
Возвращаясь к моему пребыванию на стажировке в США, несложно догадаться, что с таким бэкграундом аналитического философа, какой был у меня, я имел весьма бледный вид, сидя, например, на семинарах С. Шиффера в Нью-Йоркском университете. Помню, что один из немногих комментариев, которые я смог сделать на том семинаре, касался важности того различия, которое проводил Л. Витгенштейн между понятиями sinloss (не имеющий смысла, бессодержательный) и unsinnig (абсурдный, являющийся абракадаброй). Выслушав меня, присутствующие в аудитории многозначительно покивали головами и продолжили обсуждение того конкретного вопроса, который стоял на повестке.
Однако, несмотря на всё это, та моя поездка в США была для меня крайне полезной. Я написал целую новую главу своей кандидатской диссертации, где предложил критическое обсуждение ряда тем, релевантных для объекта моего исследования. Я увидел продуктивную философскую работу, которая осуществлялась по иным принципам, чем в России. В Америке при всем различии своих позиций философы тратили очень много времени, чтобы слушать друг друга, возражать друг другу, вместе обсуждать конкретные проблемы. Они занимались философией как коллективным проектом и выглядели как представители единого исследовательского сообщества. Такого мне в России видеть практически не доводилось. У нас философы контактировали друг с другом в лучшем случае в рамках вопросов и комментариев к докладам, делавшимся на конференциях, семинарах
Оригинал письма, его перевод и послесловие Н. С. Юлиной см.: Юлина Н. С. Письмо Карла Поппера Н. С. Юлиной от 1 сентября 1988 г. // Философский журнал. 2011. Т. № 2 (7). С. 40-44.


911
и круглых столах. Они могли комментировать тезисы друг друга, сделанные в статьях, но практически никогда не посещали семинары друг друга с тем, чтобы дискутировать и полемизировать друг с другом в окружении студентов и аспирантов при их непосредственном участии в дискуссии.
Вернувшись в Россию, я защитил кандидатскую диссертацию в 2007 г., после чего был принят на работу в качестве научного сотрудника в тот же самый сектор, где и готовил свое диссертационное исследование. И тогда началась моя не аспирантская, а в полной мере самостоятельная карьера научного сотрудника Института философии РАН, коим я остаюсь до сих пор. При этом стресс от того контраста, который я пережил, уехав на стажировку в США, долгое время оставался со мной, заставляя все время соотносить стандарты и практики отечественной философии с американской, формулируя претензии к отечественным институциональным и профессиональным реалиям. В определенной мере этот стресс остается со мной и сейчас, хотя ситуация в отечественной философии заметно изменилась: в области семантики активно работают такие люди, как Евгений Васильевич Борисов (Томск), Иван Борисович Микиртумов (Санкт-Петербург), Даниил Борисович Тискин (Санкт-Петербург) и многие другие коллеги. В области философии сознания плодотворные исследования ведут Сергей Михайлович Левин (Санкт-Петербург), Мария Александровна Секацкая (Санкт-Петербург), Вадим Валерьевич Васильев (Москва) и другие исследователи. Российская философия 10-х гг. представляется мне гораздо более коммуникативной, чем она была в нулевые.
Несколько лет назад отчасти под воздействием упомянутого стресса, отчасти в силу того, что, будучи в США, натолкнулся на смешную статью в «НьюЙорк тайме» о том, что ряд американских философов получили от анонимного отправителя, по-видимому не согласного с их теоретической позицией, посылки с фекалиями, я написал в социальных сетях полушутливый на тему контрастов российской и американской философских действительностях. Поскольку этот мой пост имел в свое время некоторый резонанс в соцсетях, хочу воспользоваться случаем и привести его здесь.
Философия и г...вно
В чем современная российская философия (или, по крайней мере, немалая часть ее представителей) видит свою основную функцию или, как некогда говорилось, народно-хозяйственное значение? Я думаю, что лишь повторю то, что многие говорили и до меня, если скажу, что функция философа у нас преимущественно заключается в том, чтобы авторитетно транслировать в отечественное интеллектуальное пространство содержание идей и дискуссий, генерируемых за пределами Отечества. Иными словами, способствовать внутренней рецепции происходящего во внешнем философском мире.
Есть, конечно, те, кто пытается самостоятельно создавать исследовательскую повестку, вырабатывать методологию и претворять ее в жизнь. Кое-кто
Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии


П.С. КУСЛИЙ
912 продолжает развивать исследовательские программы, начатые ранее другими. Но эти люди, насколько мне позволяют судить годы, проведенные в профессии, в том числе и в редакции одного из ведущих журналов, не представляют собой мейнстрима. Мейнстрим сейчас — это тексты, содержащие квалифицированные обзоры текущих на Западе дискуссий, а также авторские комментарии к ним, которые в той или иной мере могут быть релевантными для читателя.
Эта история не нова. Так было и раньше. Помнится, как-то раз академик Гусейнов сетовал на робость, присущую нынешнему молодому поколению философов. Вот раньше, говорил он, защита почти каждой кандидатской диссертации проходила со скандалом. Диссертант писал о философских идеях какого-то нового, ранее неизвестного западного мыслителя, идеи которого казались возмутительными отечественному сообществу. Защитить диссертацию означало именно ввести в отечественные дискуссии новую фигуру извне, сделать ее актуальной.
Зайдите на философский факультет МГУ. Вас встретит стена, увешанная фотографиями «звезд» мировой философии во время их лекций на философском факультете. Это всё, по преимуществу, фотографии с открытых лекций, читавшихся для весьма широкой аудитории. Полноценные лекционные курсы эти самые звезды мировой философии на философском факультете, насколько мне известно, не читают, в их работах ссылок на статьи современных отечественных философов практически нет. На факультете нет и аналогичной стены, на которой были бы вывешены фотографии его представителей, читающих свои лекции на «звездных» факультетах других стран. Но тем не менее внутри нашего профессионального сообщества философскому факультету есть чем гордиться, ибо в рамках описанной выше общественной функции отечественной философии наличие такой стены является неоспоримым показателем лидерства.
Работа по трансляции идей извне в адаптированном для внутреннего рынка виде не может не оказывать воздействия и на самих трансляторов. Большинство из нас начинает рассуждать в том же стиле, что и «подведомственные» западные философы, тем самым перенимая способы аргументации и интеллектуальные практики, распространенные в том или ином внешнем философском сообществе. Сегодня отечественный философ, занимающийся трансляцией идей из области философии сознания, с большим трудом понимает философа, транслирующего, скажем, идеи социальной философии. И это делает нашу философию такой же разнородной и многоликой, как и вся мировая философия.
Я далек от того, чтобы выступать здесь с критикой текущего положения дел. Во-первых, потому что не вижу в нем чего-либо с неизбежностью негативного или противоестественного, а во-вторых, потому что и сам являюсь частью этой реальности. Так что чего уж там. Меня беспокоит другое.
Вчерашняя «Нью-Йорк тайме» пишет, что в этом году в североамериканской университетской философии были зафиксированы случаи нового стиля аргументации по наиболее злободневным вопросам, связанным, в частности, с проблемами феминизма. Участникам одной из дискуссий, совместно выступавшим против


Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии
известного философа Брайана Лейтера (ведущего популярный философский блог 913 «Лейтер-репорт»), были по почте разосланы коробочки сг...вном. В частности, кулек г... вна получила философ Кэролин Дженнингс, аргументы которой, как пишет газета, ранее подвергались критике за то, что их автор — женщина. Фотография посылки прилагается.
Что будет, если новые веяния докатятся до отечественных просторов?13
В первые десять лет своего пребывания в Институте философии я, помимо философской работы, достаточно активно занимался и организационной работой, связанной не только с журналом «Эпистемология и философия науки». Это позволило мне узнать много разных и известных в те времена людей, как в сфере философии, так и за ее пределами.
На протяжении нескольких лет я был ответственным секретарем Научного совета по методологии искусственного интеллекта РАН (НСМИИ РАН), куда меня пригласил Давид Израилевич Дубровский. Интересующийся читатель может узнать достаточно подробную информацию о работе совета в интернете14. Регулярный семинар совета был платформой, на которой выступали представители разных, в т. ч. и нефилософских, дисциплин с докладами по достаточно широкому спектру проблем, так или иначе связанных с искусственным интеллектом. В моем субъективном восприятии совет всегда был примером начинания, внешняя пафосность которого заметно опережала его содержание. Время, которое я провел при этом НСМИИ, для меня главным образом ценно именно опытом общения с Давидом Израилевичем.
Д. И. Дубровский. В моем восприятии Давид Израилевич был и остается легендарной личностью, как в профессиональном, так и в общечеловеческом плане. Видный методолог исследований сознания и автор многочисленных работ по этой теме, полемизировавший в конце 60-х гг. прошлого века с Э. В. Ильенковым, а в нулевые годы этого века с Д. Чалмерсом15, Д. И. Дубровский также является ветераном Великой Отечественной войны, а во времена моих наиболее частых контактов с ним он в свои восемьдесят лет был еще и тренером по карате, ведшим в здании института регулярные занятия для группы, в которую входили видные отечественные философы, деканы известных философских факультетов и т. д. Давид Израилевич, имея формальный статус сэнсэя и право присуждать квалификации, наделял своих молодых учеников (которым было за сорок и даже за пятьдесят) поясами разных цветов, отмечая их прогресс в боевом искусстве.
См.: Someone Mailed Feces to Four Philosophers: A Disquisition // New York Times. Oct. 7,2016. Например, на официальной странице совета на сайте Института философии: URL: https:// iphras.ru/ai. htm
См., например: Дубровский Д. И. Воспоминания. Моим детям, внукам, правнукам. 2-е изд. М., 2009. URL: http://www.dubrovsky.dialog21.ru/vospom. htm


П.С. КУСЛИЙ
914 Имея черный пояс по тэквондо, я в те годы был в довольно неплохой физической форме, и Давид Израилевич несколько раз приглашал меня присоединиться к их тренировкам, а также поучаствовать в их спаррингах. Однако я так и не решился. Одна только мысль о попытке нанесения кому-либо из этих достойных мужей ударов ногами по туловищу и голове приводила меня, двадцатипятилетнего молодого человека, в оцепенение: а вдруг удар пройдет? Справедливости ради скажу, что самого Давида Израилевича эта перспектива ничуть не пугала, поскольку он был полностью уверен, что никакой возможности провести хотя бы один удар у меня не будет.
Давид Израилевич написал интересную автобиографию16, которая, будучи изначально написанной и, казалось бы, законченной, с течением времени потребовала всё новых и новых дополнений, ибо даже на восьмом десятке Давид Израилевич продолжал активно работать и жить. Он сам пишет об этом в своей книге. Сегодня ему, пожалуй, пора готовить еще одно издание своей автобиографии, вновь дополненное и расширенное. Я очень рад, что состою с ним в добрых отношениях, и горжусь знакомством с ним.
Будучи во второй половине нулевых годов одним из немногих молодых ученых, пытавшихся быть заметными в жизни института, я попал в диапазон внимания нашего тогдашнего директора академика А. А. Гусейнова, который сыграл важную, если не ключевую роль в противостоянии Института философии, Пушкинского музея и Правительства РФ в вопросе вокруг здания на Волхонке, откуда институт сначала хотели выселить чуть ли не в чистое поле, передав его здание музею. По-видимому, в немалой степени благодаря усилиям А. А. Гусейнова институт в итоге смог получить новое достойное здание, куда и переехал в 2015 г., о чем я уже писал выше. Как я теперь думаю, в те годы я относился к группе молодых философов, в которых Гусейнов видел перспективных сотрудников. Полагаю, поэтому А. А. Гусейнов однажды пригласил меня, как представителя молодого поколения института, выступить перед всеобщим собранием вместе с академиком Теодором Ильичом Ойзерманом, который олицетворял старшее поколение. Также с подачи А. А. Гусейнова я в 2009 г. был избран на должность председателя Совета молодых ученых ИФ РАН и введен в Ученый совет института, членом которого был в течение четырех лет. Наконец, А. А. Гусейнов пару раз предлагал мне участвовать в мероприятиях в составе групп, представлявших наш институт.
Как я уже сказал, с 2009 по 2013 г. мне также довелось возглавлять Совет молодых ученых Института философии РАН. Самая сложная задача председателя совета в то время заключалась в том, чтобы определиться, что же должен был бы делать этот совет. Насколько я помню, с точки зрения А. А. Гусейнова, совет должен был дать молодым сотрудникам института возможность как-то рефлексировать относительно самих себя и своей роли в институте и в дисциплине и, как следствие,
Дубровский Д. И. Воспоминания. Моим детям, внукам, правнукам.


Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии
вырабатывать некое общее поколенческое видение происходящего вокруг. Одна- 915 ко, с точки зрения самих молодых сотрудников института, даже те редкие встречи, которые проводил наш совет, насколько я мог судить, были не более чем «обязаловкой», не имеющей никакого смысла. Одним словом, внутреннего запроса на этот совет не было совершенно никакого.
Я пытался собирать от членов совета пожелания относительно того, что можно было бы изменить в институте, и в единичных случаях эти инициативы, касающиеся, например, соблюдения гигиенических норм в буфете института, принимались руководством. Под эгидой совета мною и моими коллегами Екатериной Востриковой и Григорием Ольховиковым был организован научно-исследовательский семинар «Логика и философия языка», в рамках которого за пять лет его существования выступали известные логики, лингвисты и философы, в частности М. Крессвел, Е. Д. Падучева, И. М. Кобозева, С. Г. Татевосов, С. Шиффер и др. Этот семинар смог стать на некоторое время площадкой, где представители этих трех некогда существенно пересекающихся друг с другом дисциплин смогли снова получить возможность для общения друг с другом. Семинар прекратил свое существование в 2014 г., т. к. все трое его организаторов по очереди уехали за границу, однако его страница в «Фейсбуке» еще долгое время оставалась местом коммуникации коллег из разных институтов нашей страны и ближнего зарубежья. Под эгидой Совета молодых ученых ИФ РАН была записана серия популярных видеолекций А. Л. Никифорова по введению в теорию аргументации, ссылки на которую до сих пор время от времени вывешивают на информационных ресурсах Института философии17.
Также Совету молодых ученых хоть и не с первой попытки, но всё же удалось провести празднование Нового года в здании института, а также переизбрать меня, как председателя, и двух сопредседателей на новый двухгодичный срок в 2011 г.
Уже в 2009-м, т. е. сразу после образования совета, я съездил на всеобщий съезд Совета молодых ученых РАН, проходивший в доме отдыха МГУ в Красновидове. К сожалению, я никак не мог всецело погрузиться в работу съезда, т. к. именно в эти самые дни моя жена была в роддоме, где рожала нашего первого ребенка. Обрушившиеся на меня заботы никак не позволяли мне полноценно принять участие в работе съезда, т. к. я должен был постоянно мотаться на машине из Красновидова в Москву по разным неотложным делам. По отзывам моих временных знакомых, проведших на этом съезде гораздо больше времени, чем я, до меня дошла обрывочная и не вполне упорядоченная информация о том, что якобы СМУ РАН был активизирован «сверху» в рамках решения задачи по распределению каких-то немалых средств, выделенных государством на поддержание молодых ученых и, в частности, для обеспечения кого-то из них бесплатным
См.: Никифоров А. Л. Популярные лекции по теории аргументации // URL: http://www.phHosophy.ru/online-kursy/a-l-nikiforov-populyarnye-lektsii-po-teorii-argumentatsii/, а также https:// iphras.ru/page21339167. htm


П.С. КУСЛИЙ
916 жильем. Иные задачи, на решение которых были нацелены многие из приехавших на съезд молодых ученых, не рассматривались организаторами как первостепенные. Выборы в представительные органы СМУ якобы вызвало много нареканий и критики за непрозрачность и ангажированность, чуть ли не дойдя до открытого противостояния. У меня не было ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть эту информацию, и я покинул съезд, не вполне поняв, что же на нем действительно произошло.
Если же говорить о СМУ Института философии, то ему в свете упомянутого выше отсутствия мотивации и инициативы среди его формальных членов так и не удалось превратиться во что-то большее, чем редкие формальные собрания отдельных сотрудников в добровольно-принудительном порядке. Проведя два срока на посту его председателя, я решил уйти и тем самым по факту вынудить его членов избрать себе нового председателя, выдвинув соответствующие кандидатуры, проведя обсуждение и т. п. К сожалению, коллеги не смогли не то, что самостоятельно избрать своего нового руководителя в рамках существовавшего на тот момент регламента, но даже и самораспуститься. То заседание было одним из самых беспомощных, а потому и позорных мероприятий из тех, на которых мне доводилось присутствовать.
Несколько лет спустя (уже без моего участия) была осуществлена попытка реанимировать Совет молодых ученых на фоне появления в институте большого числа новых молодых сотрудников. На первом же заседании среди пришедших завязалась политическая борьба, ибо многие хотели стать председателем. Однако дальше разговоров в рамках этого первого заседания дело не пошло, и избрать председателя сотрудники института так и не смогли. Насколько я знаю, работающего Совета молодых ученых в Институте философии РАН до сих пор нет.
В период между 2004 и 2014 г. мне довелось и позаниматься преподавательской деятельностью. Еще будучи студентом пятого курса, я начал преподавать философию в Высшей школе экономики, ведя семинары за одним из лекторов. В то время Вышка готовилась к крупному расширению и начинала привлекать к себе специалистов из разных областей, в т. ч. и философов. И мне, по рекомендации из РГГУ, посчастливилось стать, по-видимому, одним из самых молодых на тот момент преподавателей в ВШЭ.
Там я ближе познакомился со многими известными московскими философами: Алексеем Михайловичем Руткевичем (которого я также знал как руководителя сектора современной западной философии в Институте философии РАН), Александром Фридриховичем Филипповым, Владимиром Натановичем Порусом, Лолитой Брониславовной Макеевой и многими другими.
Я проработал в Вышке с весны 2004-го до конца 2005 г., ведя там семинары по истории философии, социальной философии, теории познания. Эти полтора года дали мне уникальную возможность не только заново погрузиться в философскую классику, читая ее уже с позиции не студента, а преподавателя, готовящего


Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии
материал для занятий, но и получить серьезную практику преподавания. Как ря- 917 довой преподаватель, я имел самую большую нагрузку и самую низкую зарплату, которой хватало разве что на проезд в городском транспорте, несколько книг в книжной лавке, а также пару кружек пива в баре в день зарплаты. Полутора лет этой жизни с параллельной учебой в аспирантуре и подработкой в качестве репетитора английского языка мне хватило, чтобы понять, что так продолжаться не может: я ни диссертацию не напишу, ни специалистом не стану (если не считать статуса специалиста по ведению бесконечных семинаров по философии). И я подумал тогда, что в моем случае бесплатно лучше не работать, чем работать, и уж если у меня нет возможности зарабатывать на жизнь, будучи преподавателем философии, то ни к чему и отвлекаться на преподавание. И я ушел из ВШЭ, чтобы лучше сконцентрироваться на работе над диссертацией в Институте философии.
Мне удалось сохранить добрые отношения с коллегами в Вышке, и со времени моего ухода я дважды туда возвращался, в 2008 и 2012 гг. чтобы прочитать спецкурсы по философии языка, т. е. уже непосредственно по темам, которые меня интересовали профессионально.
С 2005 г. я вел образ жизни философского аспиранта, а потом и научного сотрудника, параллельно подрабатывая «на вольных хлебах», т. е. в областях, напрямую с философией не связанных, но приносивших хоть сколько-то более ощутимые деньги, чем преподавание философии в университете. В первую очередь, речь шла о переводах философской литературы. Самым большим моим переводческим проектом стал перевод классического учебника по логике и научному методу М. Коэна и Э. Нагеля18. Также я принимал участие в разных исследовательских и переводческих проектах, организуемых Виталием Куренным, писал политологические обзоры и публицистические статьи для разных толстых и не очень толстых журналов также в сотрудничестве все с тем же В. Куренным, а также Р. Хестановым и другими коллегами.
Оборачиваясь назад, я вижу, что это была вполне стандартная жизнь московского философа тех времен. Пожалуй, самым ярким эпизодом той моей неакадемической жизни была работа в 2009 и 2010 гг. в интернет-газете «Частный корреспондент», куда меня также привлек Виталий Куренной, где я занимал некую должность, что называется, part-time, но где, по факту, в мои обязанности входило посещение регулярных заседаний редколлегии (два раза в неделю) и написание еженедельной колонки с обзором публикаций в толстых политологических журналах (за отдельный гонорар). «Частный корреспондент» был интересным проектом, которым руководили журналисты Иван Засурский и Эрик Шур. В заседаниях редакционной коллегии регулярно принимали участие такие известные и яркие люди, как писатель Денис Викторович Драгунский, литературный критик Галина Леонидовна Юзефович, писатель и литературовед Дмитрий Владимирович Бавильский и многие другие интересные люди. В «Частном корреспонденте»
Коэн М., Нагель Э. Введение в логику и научный метод. Челябинск, 2011.


П.С. КУСЛИЙ
918 царила интеллектуальная и творческая свобода. Помимо членов редколлегии, на страницах этой интернет-газеты публиковались авторы самых разных взглядов и мировоззрений. Было много шуточных или намеренно провокационных публикаций. Вспоминаю, например, неоднократно перепечатывавшуюся статью В. Куренного о том, что единственный честный и философски выверенный способ бросить курить — это отказаться от вредной привычки добровольно посредством усилия воли19. Надо было видеть страдальческие выражения лиц людей, которые последовали этому аргументу, отказались от курения через волевое усилие и обнаружили себя в ситуации, когда не курить нельзя, ибо очень тяжело без сигареты, но и закурить тоже нельзя в силу страха перед довлевшим над ними императивом, замешанным на идеях о свободе воли, ответственности, чувстве собственного достоинства и смысла жизни. Одним словом, времена моей работы в разных нефилософских изданиях были для меня очень веселыми и счастливыми. Отчасти мое видение жизнерадостных настроений, преобладавших в те времена, отражает следующая шутливая заметка, которую я написал в 2010 г. и оригинал которой был опубликован как раз в «Частном корреспонденте»20. Здесь я предлагаю ее сокращенный вариант.
В последнее время в некоторых узких, но высокоинтеллектуальных кругах московских философов и социальных теоретиков за кружкой пива всё чаще стала обсуждаться коммуникативно-семантическая проблемная ситуация, получившая название «проблема ёбы».
Суть проблемы ёбы проста и многим весьма знакома. Представьте, что вы — щуплый интеллигент, работающий скромным преподавателем какой-нибудь кафедры какого-нибудь гуманитарного факультета, после тяжелого, наполненного лекциями трудового дня по обычаю зашли в кабак выпить с коллегами по кружке пива. Просидели несколько дольше обычного, но, в конце концов, всё же направились домой. Вы идете от метро по пустынной улице, когда впереди замечаете стоящую группу молодых людей в кожаных куртках и трениках. Вы продолжаете двигаться в их направлении. Они обращают на вас внимание, замолкают. Один из них (коренастый и в кепке) отпочковывается от группы, подходит к вам и громко говорит: «Ну чё, ёба?»
Как отреагировать в данной ситуации, чтобы выйти из нее с честью и не испытывать потом муки уязвленного самолюбия и массу других неприятных чувств? Ответ на данный вопрос на поверку оказывается сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Существует целый набор стандартных, но, к сожалению,
19 См.: URL: http://www.chaskor.ru/article/samyj_prostoi_i_deshevyj_sposob_brosit_kurit_l2853
20 См.: URL: http://www.chaskor.ru/article/pro_ebu_17892. Также см. не менее шутливый комментарий к этом тексту, написанный Денисом Драгунским и также опубликованный в «Частном корреспонденте»: URL: http://www.chaskor.ru/article/pir_mudretsov_na_ostrove_ kenguru_18520


Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии
неадекватных стратегий реагирования, к которым мы можем прибегнуть в ука- 919 занной ситуации. Их можно перечислять достаточно долго (в зависимости от наличия свободного времени и количества пива в кружке), однако поскольку я много не пью, то рассмотрю лишь некоторые из таких стратегий, представляющиеся наиболее репрезентативными.
Пожалуй, наиболее часто встречающаяся обывательская реакция. Вы вместо того, чтобы остановиться и вступить в коммуникацию, которую вам так неожиданно навязали, съеживаетесь и, пытаясь не обращать внимания на крепыша в кепке, ускоряете шаг. Такое поведение делает из вас жертву в глазах вашего «собеседника» и в большинстве случаев лишь стимулирует его к более активным действиям. Если вам повезет, вы отделаетесь унизительным пенделем под веселый гогот зрителей. Если не повезет, то вас могут и задержать. Что вам будут говорить далее и к чему принуждать, уже не так важно, ибо все ваши ответы будут представлять собой жалкие и обреченные просьбы в духе «ну не надо...», «ну я иду домой...», «ну ладно вам...» и т.д. и т. п. Как бы то ни было, ни о каком достоинстве здесь уже речи быть не может, равно как и об адекватной реакции на аргумент ёбы.
Если вы — рыцарь, а не тварь дрожащая, то вы, не дожидаясь предполагаемых более активных действий со стороны оппонента, в качестве ответа можете ему сразу «зарядить в табло». Это тоже довольно популярная стратегия, по крайней мере в том смысле, что многим из нас хочется отреагировать именно так (даже если на деле мы ведем себя иначе). При этом «зарядить в табло» можно либо вследствие силы (уверенности в себе), либо вследствие страха оттягивать то, что и так может стать вполне логичным завершением начатой коммуникации. Однако в любом случае, независимо от того, оказались вы способным накостылять всей честной компании (уподобившись Брюсу Ли) или мужественно «отгребли», удовлетворившись возможностью нанести первый удар, — применительно к нашей проблеме можно быть уверенным в одном: вы не смогли адекватно отреагировать на ёбу, ибо пустили в ход кулаки, когда вас никто не бил, а лишь обратились с вопросом. Сюда же относятся и случаи использования вами газового баллона или травматического пистолета.
Вы можете попытаться свести всё на «дружеские рельсы». Обычно это делается полувеселыми фразами типа «В чем дело,ребят...», «Да ладно,ребят...» и сопровождается не вполне уверенным смехом. При этом иногда даже начинают объяснять «собеседнику» что-то про себя и свою текущую жизненную ситуацию, тем самым пытаясь вызвать у него эмпатию и нежелание создавать вам проблемы. Какое бы развитие ни получил такой разговор, неадекватность данной реакции очевидна: вы отрицаете агрессора, вы начинаете приветливо и с улыбкой общаться с человеком, который, обратившись к вам, даже не пытался продемонстрировать подобного настроя.
Также вы можете попытаться припугнуть оппонента, сказав, что вы, мол, очень важный и статусный дядя и знаете еще более важных и статусных дядей.


П.С КУСЛИЙ
920 Или же вы можете попытаться апеллировать к общественности, если таковая есть в округе и может вас услышать: вы отвечаете (не важно, что именно) громко, привлекая тем самым внимание людей к вашей ситуации и делая коммуникацию публичной. Понятно, что в обоих вариантах вы, апеллируя к авторитету или общественности, пытаетесь избежать общения один на один, а это не может быть признано адекватной самостоятельной реакцией на аргумент ёбы. <...> Все описанные стратегии не представляют собой решения поставленной проблемы, поскольку заключаются либо в уходе от ее решения, либо в попытке подменить ситуацию на ту, которая разрешается простым и понятным способом, но такая подмена — это некорректный прием и поэтому не решение исходной проблемы.
Всё это не случайно, ибо специфика ёбы, равно как и цель ее применения, как раз и состоит в том, чтобы лишить оппонента семантических ресурсов и коммуникативного пространства для адекватной реакции, превратив его в «терпилу» [ненаучный термин]. Являясь информационно практически бессодержательной, ёба не представляет материала для обсуждения или критической оценки: в ней нет ровным счетом ничего такого, на что можно было бы ответить. Ёба стремится стать чистым перформативом [научный термин] без какого-либо локутивного [тоже научный] содержания, поэтому содержательный ответ на нее невозможен. Но будучи почти действием, она при этом формально остается лингвистической сущностью, что делает неадекватными какие-либо поведенческие ответные реакции (такие, как «в табло» и проч.).
Так возможно ли вообще адекватно отреагировать на ёбу?
Обсуждая проблему ёбы, философ Кильдюшов высказал гипотезу о том, что адекватный ответ возможен лишь при выходе на некий семантический метауровень по отношению к семантике собеседника, с тем чтобы получить некое превосходство над теми референциальными ресурсами, которыми тот обладает. Что бы конкретно ни стояло за данной метафорически изложенной программой действий, ясно одно: чисто дескриптивно она подразумевает получение власти и контроля над дискурсом оппонента при одновременной недосягаемости собственной семантики для него.
В качестве иллюстрации данной программы Кильдюшов приводит известную сцену из кинофильма «Мама не горюй — 1», в которой Артур мастерски проводит диалог с братвой, посланной Туристом на предмет выяснения положения дел с поимкой морячка. В этой сцене общение начинается с обращения: «Говорят, здесь тяги гуляют...», на что Артур отвечает: «Бывает, гуляют, бывает, тянутся — по-разному бывает». При более внимательном контент-анализе кинофильма можно привести еще как минимум один диалог, структурно изоморфный данному, а именно общение Туриста с Зубеком (изложенное в пересказе последнего). Турист спрашивает: «Какого моржового вы не спакованы?», на что Зубек отвечает: «А мы спакованы. Упаковочки у нас прям блестят. Стоим как игрушки под елочкой».


Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии
Однако вряд ли можно согласиться с философом Кильдюшовым в том, что дан- 921 ные иллюстрации применимы к вопросу о разрешении проблемы ёбы. Как в первом, так и во втором случае реакция Артура или, соответственно, Зубека не представляет собой выхода на некий семантический метауровень, а является нарочито наивным ответом на информативное содержание обращенного к ним речевого акта при полном игнорировании содержащейся в нем (и контекстуально вполне очевидной) импликатуры. Иными словами, здесь мы имеем дело с осознанным пребыванием в том же буквальном семантическом пространстве оппонента. Возникающий в результате коммуникативный вакуум (Турист называет ответ Зубека «петрушкой») провоцирует в обоих случаях сторону, начавшую диалог, к тому, чтобы толком разъяснить причину и суть своего обращения, что, собственно, дает возможность оппонирующей стороне предоставить корректный ответ. Но в случае с ёбой ничего подобного не происходит, ибо в ней, как уже было сказано, изначально нет информативного содержания, на которое можно было бы отреагировать в прямом, буквальном смысле.
Философ Капустин, насколько мне известно, размышляя над проблемой ёбы, предположил, что при ее решении полезным может оказаться составление алгоритмов возможных ответов с ответвлениями на те, которые по тем или иным причинам являются неудовлетворительными, и те, которые позволяют продолжить коммуникацию до следующей точки бифуркации. Однако бесперспективность данного подхода также очевидна, ибо в случае с ёбой мы не можем даже начать построения такого алгоритма, ибо, как было показано, возможные ответные действия, или реплики, оказываются сразу неадекватными.
Адекватным ответом на действие является действие, адекватным ответом на высказывание — высказывание. Но ёба такова, что на нее ни то ни другое не является адекватным реагированием, а поскольку иных возможных вариантов реакции не остается, то следует признать, что проблема ёбы представляет собой логический парадокс.
Конечно, всегда можно сказать, что такой проблемы вообще нет. Так, например, философ Куренной в рамках аргументации о том, что проблема ёбы яйца выеденного не стоит, выдвигает тезис, согласно которому ситуацию следует анализировать не в инструментальных, а коммуникативных терминах, правильно выбирая модус любого высказывания из спектра возможных альтернатив: от триумфального до пейоративного.
Здесь следует заметить, что философ Куренной пьет пиво не всегда, ибо часто бывает за рулем. В целом же из его позиции следует, что если разговор происходит «на равных», то адекватным может быть любой ответ и поэтому ёба как таковая здесь вообще ни при чем.
Недостаточность такого анализа становится очевидной при рассмотрении иллюстрации в духе мысленного ехрептепШт сгиаз. Допустим, к вам обращаются не с аргументом ёбы, а с провокативным вопросом типа: «Не подскажете ли, любезный, сколько сейчас градусов ниже нуля?» Подобный вопрос имеет


П.С. КУСЛИЙ
922 локутивное содержание и, как было показано выше, дает возможность ответить на него содержательно. Однако понятно, что в любом случае отвечать вам на него нужно будет еще и с соответствующей интонацией «на равных». Важность интонационного аспекта присутствует вообще в любом разговоре. Но ёба всё же отличается от рассмотренного примера, ибо ставит перед вами не только вопрос выбора модуса интонации.
Таким образом, рационально редуцировать или элиминировать ёбу не получится. И рассматривать ее следует именно в том парадоксальном и не решаемом виде, в котором она перед нами предстает.
Последствия признания нерешаемости проблемы ёбы вовсе не должны быть негативными. Во-первых, мы имеем выработанный поколениями уникальный фразеологический оборот, способный претендовать на фольклорную ценность. Во-вторых, мы фиксируем важный парадокс коммуникации, накладывающий известные методологические ограничения на соответствующие теории в данной области знания. В-третьих, отсутствие у проблемы ёбы правильных решений дает нам полную свободу выбора возможных стратегий реагирования, ведь в таком случае исчезают и неправильные стратегии. Так что каждый в силу своего внутреннего рыцарства или пораженчества может в указанной ситуации выбирать ту стратегию, которая больше соответствует его характеру. А поскольку никто заранее не знает, как отреагирует, столкнувшись с аргументом ёбы в реальной жизни, то ёба также способствует и самопознанию. Наконец, в-четвертых, осознание неразрешимости ёбы делает в известном смысле легким отыскание верных стратегий реагирования для всех остальных не парадоксальных ситуаций.
А поскольку последние в реальной жизни случаются куда чаще, то, возвращаясь домой из кабака и зная о ёбе, вы можете наверняка быть уверенным, что в любой другой ситуации сможете найти достойную стратегию реагирования. Если не с первого, то со второго раза. Если не со второго, так с третьего.
Главное — не перебирать с пивом во время философских посиделок.
Сегодня, несмотря на то что заработная плата работников вузов и НИИ остается недостаточно высокой, у многих из них, по крайней мере тех, кто живет в Москве и других больших городах, есть возможность зарабатывать на жизнь своими основными компетенциями, не отвлекаясь на подработку во всевозможных ненаучных организациях. Это оставляет им больше времени на профессию. Правда, подобных «развлечений», как те, что были почти у всех нас в нулевые годы, у нынешних преподавателей вузов и сотрудников НИИ уже нет. Полагаю, это хорошо и правильно.
В моей поездке на стажировку в США в 2006-2007 гг. была и еще одна важная составляющая, о которой я пока не рассказал, но которая оказала наиболее значительное влияние на мою последующую профессиональную карьеру.
Пока я был в Ратгерсе, я посещал не только лекции именитых философов. Философский факультета Ратгерса, как я уже говорил, был и остается ведущим


Об одной моей прошлой жизни в отечественной философии
исследовательским центром в области философии языка. Аспиранты этого 923 факультета посещали многие курсы и на факультете лингвистики. Следуя их примеру, я тоже пошел на лингвистический факультет на лекции профессора Роджера Шворцшильда, который читал вводный курс по формальной семантике естественного языка. Лекции Роджера познакомили меня с известным учебником группы голландских лингвистов, логиков и философов, известных под коллективным псевдонимом L. Т. Е Gamut, а назад в Россию я возвращался со сделанной ксерокопией не менее известного учебника «Семантика в генеративной грамматике» И. Хайм и А. Кратцер, а также информацией о том, что на факультете лингвистики РГГУ лекции по этому самому разделу языкознания читает видный американский профессор Барбара Парти. Уже тогда мне была очень интересна лингвистическая семантика, но я не знал, насколько сильно она изменит мою жизнь.
Я вернулся в Москву, где меня сразу накрыла волна очень радостных, а также очень горьких жизненных потрясений нефилософского характера, на фоне которых защита кандидатской диссертации, как отдельное событие, почти затерялась. Эти потрясения отложили мое сближение с лингвистикой на добрые дватри года. Мое возвращение к занятиям лингвистикой произошло лишь в 2010 г., когда я вместе со своей коллегой Екатериной Востриковой начал посещать лекции проф. Парти на факультете лингвистики РГГУ, а также на отделении теоретической и прикладной лингвистики филологического факультета МГУ. Это ознаменовало начало конца того первого этапа моей профессиональной карьеры, которому посвящен этот текст. Этот конец растянулся во времени вплоть до моего поступления и отъезда в 2014 г. в докторантуру факультета лингвистики Университета штата Массачусетс в Амхерсте. Тогда-то и началась моя следующая жизнь, в которой я увидел изнутри, как выглядит PhD-программа ведущего мирового исследовательского центра, какие требования там выдвигают к диссертантам и как с ними работают над диссертационным проектом. Именно там я смог по-настоящему приобщиться к мировой науке, проведя исследования, которые позволили мне выступать с докладами на ведущих мировых конференциях и воркшопах по семантике, а также в таких исследовательских центрах, как, например, департамент философии и лингвистики Массачусетского технологического института (MIT). Этот этап моей жизни продолжается и поныне, и рассчитываю, что затянется надолго. Однако всё это, как говорится, уже совсем другая история.
Литература
Блинов Е. Н. Анатомия лабиринта: Юм о тождестве личности // Эпистемология и философия науки. 2013. Т. 36. № 2. С. 195-209.
Драгунский Д. В. Пир мудрецов на острове кенгуру // Частный корресподент. URL: http://www.chaskor.ru/article/pir_mudretsov_na_ostrove_kenguru_18520


П.С. КУСЛИЙ
924 Дубровский Д. И. Воспоминания. Моим детям, внукам, правнукам. 2-е изд. М., 2009. URL: http://www.dubrovsky.dialog21.ru/vospom. htm (дата обращения: 09.10.2020). Коэн М., Нагель Э. Введение в логику и научный метод. Челябинск, 2011. Куренной В. А. Философия фильма: упражнения в анализе. М., 2009.
Куренной В. А. Самый простой и быстрый способ бросить курить И Частный корреспондент. URL: http://www.chaskor.ru/article/samyj_prostoj_i_deshevyj_sposob_ brosit_kurit_12853 (дата обращения: 09.10.2020).
Куренной Виталий Анатольевич // Википедия. Свободная энциклопедия. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Kypeннoй,_Bитaлий_Aнaтoльeвич (дата обращения: 09.10.2020).
Куслий П. С. Про ёбу И Частный корресподент. URL: http://www.chaskor.ru/article/pro_ ebu_17892
Ламберов Л. Д. Что такое пропозиции? // Analytica. 2007. Т. 1. № 1. С. 50-66.
Ледников Е. Е. Рассел. Философия логического атомизма И Вопросы философии. 2000. №7.
Молчанов В. И. Феномен пространства и происхождение времени. М., 2015.
Никифоров А. Л Анализ понятия «знание»: подходы и проблемы И Эпистемология и философия науки. 2009. Т. 21. № 3. С. 61-73.
Никифоров А. Л. Онтологический статус референтов имен собственных // Эпистемология и философия науки. 2012. Т. 32. № 2. С. 50-58.
Никифоров А. Л. Роль науки в современном обществе И Философия науки. 2014. Т. 19. № 1.С. 38-63.
Никифоров А. Л. Не всё то золото, что блестит («Логико-философский трактат» Л. Витгенштейна) И Философский журнал. 2018. Т. 11. № 1. С. 160-172.
Никифоров А. Л. Популярные лекции по теории аргументации И URL: http://www.philosophy.ru/online-kursy/a-l-nikiforov-populyarnye-lektsii-po-teorii-argumentatsii/, а также: URL: https://iphras.ru/page21339167. htm
Суровцев В. А. По поводу одной рецензии (реплика) И Вопросы философии. 2001. № 12. С. 179-181.
Юлина Н. С. Письмо Карла Поппера Н. С. Юлиной от 1 сентября 1988 г. И Философский журнал. 2011. № 2 (7). С. 40-44.
Blinov Е. The new scientific policy: The early Soviet project of «state-sponsored evolutionism» // Social Epistemology. 2017. Vol. 31. No. 1. P. 51-65.
Vostrikova E. Phrasal and clausal exceptive-additive constructions crosslinguistically. Doctoral dissertation. University of Massachusetts Amherst, 2019.


Елена Олеговна ТРУФАНОВА — доктор философских наук, руководитель сектора теории познания Института философии РАН
Философы на рубеже XXI века: о «философском поколении» нулевых
В статье рассматриваются трансформации философии и особенностей ее преподавания в период перехода от советской к постсоветской философии в России. Анализируется среда философского факультета Государственного академического университета гуманитарных наук и Института философии РАН в конце 1990-х — начале 2000-х гг. Демонстрируется, что в этот период шла «перестройка» философии, в ходе которой марксистская философия советского периода полностью замалчивалась. Анализируется особенная научная атмосфера сектора теории познания Института философии РАН под руководством В. А. Лекторского. Дается представление о «философских поколениях», в котором ключевым объединяющим фактором представляется наличие «значимых других» — преподавателей, которые оказали существенное влияние на формирование нового поколения философов.
Ключевые слова: философские поколения, ГАУГН, Институт философии РАН, В. А. Лекторский, эпистемология, сектор теории познания.
Моя персональная «философская история» неразрывно связана со сменой эпох, которую мое поколение застало в возрасте слишком юном, чтобы осознавать масштабы происходящих перемен, и в то же время достаточно сознательном, чтобы запомнить все ключевые события и свои переживания, связанные с ними. Я родилась в Советском Союзе, и его крах застал меня в младших классах школы. На наших глазах судорожно перекраивалась школьная программа


Е. О. ТРУФАНОВА
926 и — как я начала понимать уже много позже — переписывалась история. Когда мы вернулись в школу после каникул осенью 1991 г., большинство моих одноклассников уже сняли с формы октябрятские значки (точнее — это было сделано их родителями, вряд ли кто-то из нас — десятилетних — понимал тогда, что на самом деле произошло), но на тетрадях и в учебниках все еще был напечатан гимн СССР. Бюст Ленина, как мне кажется, простоял в школьном холле до самого нашего окончания школы, но его имя исчезло отовсюду как по волшебству. Наши школьные 1990-е гг. были безвременьем, сотрясаемым афтершоками от распада Союза. Выбор философского факультета не рассматривался тогда как выбор будущей профессии — шла речь лишь о том, чтобы получить фундаментальное образование (следуя моим интересам — гуманитарное), выучить пару иностранных языков и надеяться с таким багажом устроиться на «нормальную» работу. Разумеется, занятие философией — в роли преподавателя или тем более научного сотрудника — в качестве таковой рассматриваться тогда не могло. Заканчивались «лихие девяностые», в которые мои родители — оба научные сотрудники разных НИИ — были вынуждены завязать с наукой и начать зарабатывать деньги в коммерческом секторе. Если в советское время работа в НИИ была вполне способна гарантировать нормальный уровень жизни и при этом позволить тебе заниматься тем, что тебе интересно с профессиональной точки зрения, то в 1990-е в институтах и высшей школе царили нищета и разруха. В последний год моей учебы в школе прогремел финансовый кризис 1998 г., и на вручении аттестатов наша директор, услышав, что я собираюсь поступать на философский факультет, посмотрела на меня со смесью уважения и сочувствия: в то время все пытались пристроиться на экономические или юридические факультеты, на худой конец — в лингвистические вузы (тем более повод для этого был — я заканчивала «английскую» спецшколу). Мои же родители предполагали, что высшее образование и знание иностранных языков в любом случае смогут обеспечить в будущем место в какой-нибудь «хорошей фирме». На последних курсах учебы в университете и во время учебы в аспирантуре я успела немного поработать в трех фирмах совершенно разного профиля, и этого было достаточно, чтобы убедиться, что это «не мое». В то же время, когда я сразу по окончании университета начала преподавать философию в МГСУ (бывшем Московском строительном институте), несмотря на низкую зарплату, долгую дорогу до работы и специфический контингент студентов (инженеры-строители — не самая восприимчивая к философии публика!), я чувствовала себя на своем месте. Но значительно больше, чем преподавать, мне нравилось работать с текстом. Я всегда любила писать — сочинения в школе, стихи, какие-то рассказы — просто для себя и своих друзей. Поэтому, как только появилась возможность перейти от преподавания к научно-исследовательской работе — я сразу за нее ухватилась. Но это все было позже, а в 1999 г. я пришла на философский факультет, не очень представляя себе, что такое философия — возможно, единственным философским текстом, который я осознанно читала до начала учебы, был «Миф о Сизифе» Камю — его порекомендовали


927
мне подруги, осваивавшие в то время общий курс истории западной философии на социологическом факультете МГУ. Признаюсь, не помню, чтобы он произвел на меня тогда какое-то глубокое впечатление, но и от намерения поступать на философский факультет тоже не отвратил. Таким образом, к началу обучения в университете мое философское сознание было практически tabula rasa, значительно больше меня интересовали история и психология. Мое мировоззрение, в том числе относительно философских вопросов, формировалось в основном под воздействием художественной литературы — читать я научилась в четыре года и с тех пор практически не могла остановиться, никакой другой вид искусства (несмотря на 7 лет художественной школы) не оказал на меня какого-либо заметного влияния по сравнению с литературой. При этом в выборе произведений (и тогда, и сейчас) для меня всегда было важно, чтобы повествование переносило меня в мир, отличный от повседневного, — мир вымышленный или мир другой исторической эпохи. Потому прежде всего меня интересовали историко-приключенческие романы (Александр Дюма-отец, Фенимор Купер, Роберт Стивенсон, Артур Конан Дойль — стандартный набор советской «Библиотеки мировой литературы для детей» и «Библиотеки приключений» — must read всех позднесоветских детей и подростков), позже в один период просто зачитывалась Виктором Гюго), классика научной фантастики (Рэй Брэдбери, Станислав Лем, Роберт Шекли, позже — братья Стругацкие), фэнтези (в моем детстве еще не было такого жанра как такового, но были «Хоббит» и «Властелин колец» Джона Толкиена — крайне важные для меня книги, которые способствовали развитию моего воображения, а также поселили во мне любовь к путешествиям), литературные сказки — особенно английских авторов (одна из моих любимых книг по сей день — ностальгический «Ветер в ивах» Кеннета Грэма) и классические мифы и легенды. Огромное впечатление на меня произвел в последних классах школы роман «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, из обязательной школьной программы меня больше всего «цепляли» Н. В. Гоголь и Ф. М. Достоевский. «Фантастический» литературный формат позволял ставить необычные вопросы и предлагал парадоксальные ответы относительно пространства, времени, природы человека и его сознания, устройства мира в целом. И конечно, в большинстве из этих книг был элемент волшебства. Наличие волшебства позволяло писателю показать описываемый мир богаче, интереснее, более разноцветным, чем мир нашей повседневности. Как мне кажется, философия тоже выступает как своего рода волшебство — она позволяет нам видеть привычные вещи с непривычных сторон, позволяет видеть мир более сложным и более многогранным, чем его видит человек, далекий от философской рефлексии. Но в конце 1990-х мне еще только предстояло это узнать.
Итак, мое студенчество пришлось на новую эпоху в отечественной философии — мы оказались одними из первых студентов, которых учили философии по-новому. А по-новому это означало — без Маркса. Причем замалчивание Маркса было абсолютным — это имя если и прозвучало в курсе истории западной философии, то лишь мельком. При этом отголоски марксистско-ленинской философии
Философы на рубеже XXI века. .


Е. О. ТРУФАНОВА
928 были везде — в учебниках, в экзаменационных билетах, но не в читаемых нам курсах. Забегая вперед: когда я, закончив университет с красным дипломом, пришла сдавать вступительный экзамен в аспирантуру — мне попался билет о различных видах идеализма и материализма. Заданный мне экзаменатором вопрос о диалектическом и историческом материализме поставил меня в тупик — о них нам не рассказывал никогда и никто, что я честно и сообщила экзаменатору — покойному И. П. Меркулову, нашему известному эпистемологу, который тогда был заместителем директора Института философии. Он немного виновато вздохнул и простил мне этот грех (Игорь Петрович, к слову, сыграл в дальнейшем еще одну важную роль в моей профессиональной жизни — он руководил заседанием Диссертационного совета на защите моей кандидатской диссертации, будучи заместителем председателя совета В. С. Стёпина).
Преподаватели в университете в основном просто обходили стороной как Маркса с Энгельсом, так и весь период советской философии. Курс истории русской философии закончился на Соловьеве и Булгакове: что происходило в отечественной философии на протяжении более чем полувека — этого студенты — выпускники философского факультета ГУГН не знали. Я не могу вспомнить сейчас ни ярых защитников марксистско-ленинской традиции, ни ее явных критиков — этой философии — философии советского периода — как будто просто не существовало, будто бы все дружно дали обет молчания, касающийся этой темы. Только начав обучение в аспирантуре и вступив в более тесное взаимодействие с научным руководителем — Владиславом Александровичем Лекторским, и с сотрудниками сектора теории познания Института философии, я стала впитывать по крупицам какую-то информацию — назывались имена людей, которые раньше работали в институте или в МГУ, упоминались книги, выходившие десятилетия назад. Кажется, только тогда я узнала имена Э. В. Ильенкова, Г. С. Батищева и др.
Аргументом для выбора именно Государственного университета гуманитарных наук (с тех пор он прибавил себе букву «А» и стал называться академическим, но в 2000-е это был просто ГУГН) — тогда малоизвестного и очень камерного вуза — была прямая связь философского факультета с Институтом философии РАН, а пиетет перед наукой вообще и Российской академией наук как воплощением российской науки был воспитан во мне с самого детства. Потому учеба в ГУГН для меня неотделима от Института философии РАН, они воспринимались как единое целое, объединенные как территориально — зданием на Волхонке, д. 14, так и людьми — большинство наших преподавателей по ключевым философским дисциплинам приходили читать лекции буквально из соседнего кабинета — из комнаты того или иного сектора института. Произошедший в дальнейшем разрыв ГАУГН и института, возможно, был неизбежен (хотя бы по формальным причинам), но тем не менее я до сих пор не в состоянии с ним примириться. Для меня совершенно очевидно, что, если бы я училась на философском факультете любого другого университета, вполне возможно я не только бы не попала на работу в Институт философии, но и не осталась бы в этой


929
профессии в принципе. ГАУГН был уникальным экспериментом в сфере высшего образования в нашей стране, объединявшим академических философов и преподавательскую деятельность, и, несмотря на разрыв, этот эксперимент не утратил своей значимости. Именно в 2000-е гг. ГАУГН сыграл ключевую роль в «подпитке» Института философии молодыми кадрами, которых в тот момент катастрофически не хватало: когда впервые в 2009 г. был образован Совет молодых ученых Института философии РАН, в него входило, кажется, всего 7 человек (включая меня), сейчас уже насчитывается более 60. За эти годы в институт из ГАУГН пришли такие молодые ученые, как Софья Пирожкова, Надежда Волкова, Вероника Шарова, Мария Рубец, Денис Летняков, Юлия Федорова, Наталья Татаренко, Валентина Омелаенко, Александр Катунин, Николай Мурзин, Кирилл Карпов, Маргарита Пилюгина и многие другие.
В мои студенческие годы (1999-2004) ГАУГН был очень камерным и все те формы межфакультетского взаимодействия, которые появились в нем в последние годы, отсутствовали. Единственной научной активностью, исходившей от студентов нашего направления, был интеллектуальный клуб «Катехон», организованный моим однокурсником Аркадием Малером, заседания которого дирекция института разрешила проводить в институтских стенах. Поскольку тематика клуба меня никогда не интересовала, участия в его заседаниях я ни разу не принимала. Тем не менее Малер — один из немногих моих однокурсников, кто не разорвал после выпуска связь с философией и остался преподавать в ГАУГН. Также защитила философскую диссертацию Мария Плохова (она перешла в ГАУГН на последних наших курсах), а относительно недавно после долгого перерыва вернулась к философии Яна Мановас. К сожалению, пропал с моего горизонта Павел Панарин — сын известного политолога А. С. Панарина, с которым мы хорошо дружили на протяжении всей учебы в ГАУГН; Так или иначе, у моего поколения не было кумиров среди сверстников или ближайших по возрасту «старших товарищей». Наши учителя были отделены от нас несколькими поколениями — В. А. Лекторский (он вел фундаментальный курс эпистемологии); В. С. Стёпин (он не преподавал на философском факультете в те годы, когда я там училась, но был деканом философского факультета и вручал дипломы на выпуске); А. А. Гусейнов (в то время он был деканом «родственного» факультета политологии); Т. Б. Длугач — выдающийся педагог, открывшая нам философов эпохи Просвещения и сумевшая сделать понятными работы Иммануила Канта; М. Т. Степанянц читала новаторский в то время курс по восточным философиям; В. Г. Горохов и В. М. Розин вели курсы по философии науки и техники, В. Г. Буданов — курс концепций современного естествознания; И. П. Меркулов — авторский курс по эволюционной эпистемологии; Е. А. Мамчур, И. К. Лисеев и Ю. В. Сачков — курс по философии конкретных научных дисциплин. Работали с нами и Н. М. Смирнова (социальная философия); И. А. Герасимова и Л. В. Кривых (теория и практика аргументации), курсы по классической и многозначной логике читали А. М. Анисов, С. А. Павлов (причудливым образом так распорядилась судьба, что спустя годы я стала
Философы на рубеже XXI века. .


Е. О. ТРУФАНОВА
930 их формальным «начальником» в секторе теории познания), а также А. С. Карпенко, семинары по этике вела О. П. Зубец. Буквально за год до своей смерти нам читал свой курс философии права В. В. Бибихин. Из молодых, близких к нам по возрасту философов, тогда еще находившихся в начале своего творческого пути, можно вспомнить М. А. Солопову, которая вела семинары по истории античной философии, и С. В. Месяц, читавшую курс классической онтологии. Так, можно сказать, что во время моего студенчества философские связи были не «горизонтальными», объединяющими сверстников, но «вертикальными» — связями учеников и учителей. На переменах мои сокурсники не водили философских дискуссий и в основном обсуждение философских концепций сводилось лишь к подготовке к экзаменам.
Сейчас студенческая жизнь устроена таким образом, что студенты очень рано должны вовлекаться в научную деятельность — участие в конференциях, публикация статей и т. д. — все это дает дополнительные «баллы» при поступлении в магистратуру, аспирантуру и т. д. Во время моей учебы никто не гонялся за публикациями, мои первые выступления на научных мероприятиях и первые написанные тезисы доклада относились только к последнему курсу, а собственно научная работа (если не считать написания курсовых работ) началась только после поступления в аспирантуру, когда я больше стала взаимодействовать не только с научным руководителем — В. А. Лекторским, который, фактически, вел меня с третьего курса, но и с другими сотрудниками сектора теории познания. Так, моей научной атмосферой были не интеллектуальные споры с однокурсниками (их, можно сказать, и не было), а именно взаимодействие с преподавателями, а затем — с сотрудниками института.
У меня никогда не было кумиров. Я никогда не испытывала потребности принадлежать к какому-то кружку или же быть продолжателем чьих-то идей. Возможно, именно поэтому мне трудно указать какие-то «центры притяжения», которые существовали для философов моего поколения — не могу назвать ни каких-либо ключевых научных журналов, ни неформальных объединений, которые бы имели для меня значение. Возможно, тут как раз сказывалось отсутствие в институте широкой «прослойки» сверстников-философов: если бы такая «прослойка» существовала, она могла бы соединить формальные и неформальные связи в единое целое. Моих сверстников можно перечислить буквально единицы — среди сотрудников в институте это были Петр Куслий, с которым мы защищали кандидатские диссертации в один день на одном совете, Екатерина Вострикова, уже не работающие в институте Андрей Веретенников и Петр Сафронов, недавно пришедший в институт Александр Павлов, с которым мы когда-то пересекались на одной из аспирантских конференций в Киеве (там же мы познакомились и с Веретенниковым), а также Вероника Шарова, с которой мы были дружны еще со школы. У меня сложились хорошие и уважительные отношения с большинством из них, но каждый из нас шел своим путем, а наши круги исследовательских интересов практически не пересекались,


931
и не думаю, что мы как-либо повлияли друг на друга в научном плане: мы «шли параллельными курсами». (Хочу подчеркнуть, что я сознательно перечисляю здесь людей, которые принадлежат строго к моему «возрастному» поколению — родившихся в самом начале 1980-х гг. и закончивших учебу в университете в середине 2000-х, не затрагивая более младших и более старших коллег.) Чуть позже, в 2010 г., пришла на работу в институт Александра Яковлева, с которой у нас возник необычный (сочетающий эпистемологию и политологию) творческий тандем, который в процессе стал дружеским. Наша первая совместная статья вышла в 2012 г., а несколько лет спустя это соавторство, направленное на анализ социальных аспектов научной деятельности, неожиданно для нас увенчалось совместной премией Правительства Москвы. Наши научные и дружеские связи сохраняются и по сей день.
В том что касается выбора тем исследований моими сверстниками, я не могу сказать, что можно выделить какие-то «тренды». Пожалуй, именно в моем поколении в Россию пришла мода на аналитическую философию сознания, на постмарксистскую социальную философию, а в последнее время стали очень популярны исследования в области STS (Science and Technology Studies). Сейчас более молодое поколение, к моему удивлению, активно интересуется советской философией и разбирается в ней намного лучше меня и, полагаю, большинства моих сверстников, «потерявших» Маркса и всё, что с ним было хотя бы косвенно связано. Но в то же время представители моего поколения много занимаются и классическими сюжетами из истории философии, этики, эстетики, логики и других философских дисциплин. Точно так же не могу выделить какие-то ключевые направления интересов у современных студентов и аспирантов философских факультетов: спектр тем очень разнообразен. Например, для курсовых работ по эпистемологии студенты традиционно из года в год выбирают темы, связанные с взаимоотношениями языка и мышления, с гипотезой Сепира — Уорфа и т. д., но при этом каждый раз эти темы раскрываются по-разному. В целом у меня нет ощущения, что интересы студентов и аспирантов нынешних так уж существенно отличаются от интересов моего поколения и от интересов поколений более старших. Разумеется, в каждый период возникают какие-то «модные» темы — то все пишут о феминизме, то об урбанизме, то о синергетике, то о глобализации, то о цифровизации, но в конечном счете все эти поветрия либо отмирают с уходом «моды», либо оказывается, что за этими новыми модными словами лежат всё те же вечные философские вопросы о сущности человека, о бытии, о границах познания, о ценностях и т. д. Разные поколения бьются над решением одних и тех же вопросов.
Главным местом в институте, где был сосредоточен основной мой круг общения, для меня всегда был сектор теории познания. Когда в 2007 г. я начала работать в секторе» я была на протяжении нескольких лет единственным молодым сотрудником. В этом были и несомненные минусы — отсутствие своей «тусовки» в институте, и плюсы, основной из которых заключался в том, что интеллектуальная
Философы на рубеже XXI века..


Е. О. ТРУФАНОВА
932 среда сектора была такова, что мои работы обсуждались на равных с прочими сотрудниками, я никогда не чувствовала снисходительного отношения в духе «ты еще маленькая и глупая» — это всегда было равноправие. Будучи студенткой и аспиранткой, я абсолютно ничего не знала о секторах института и ориентировалась только на научного руководителя. Несомненно, главную роль в том, что я осталась в философии, сыграл именно Владислав Александрович. Весь первый год учебы в университете я пыталась понять, что такое философия и стоит ли вообще ей заниматься (прекрасные курсы мировой и отечественной истории, которые читали нам на первом курсе, привлекали меня гораздо больше). Но когда на втором курсе нам начал читать свой фундаментальный и одновременно авторский курс эпистемологии В. А. Лекторский, я буквально с первой лекции поняла, что я пришла на философский факультет именно за этим, словно у меня в голове внезапно зажегся какой-то индикатор, говорящий «вот оно!». В эпистемологии (я, разумеется, не знала этого слова до того, как пришла на лекции Лекторского) я нашла сплав всегда интересовавшей меня психологии и философии: это проблемы личности и самосознания человека. Эпистемология позволяла выходить за границы классических философских текстов в область других научных дисциплин, что меня сразу привлекло. Несмотря на мою огромную любовь к истории, мои интересы в философии всегда касались именно современных проблем, и тексты других философов служили как средство для их решения, а не как цель сама по себе. Поэтому именно с Лекторским я начала работать на третьем курсе над курсовыми работами, затем над дипломом и кандидатской диссертацией. И когда в 2007 г. Владислав Александрович предложил мне остаться в секторе работать — я сразу же согласилась, хотя изначально у меня в принципе не было плана попасть в институт на работу. Тем не менее за годы учебы в университете и аспирантуре здание на Волхонке действительно стало для меня вторым домом. В этом смысле переезд института на Таганку стал своеобразным водоразделом для меня — там был дом, а здесь — на Гончарной улице — работа. Любимая, но работа.
Когда я согласилась работать в секторе, я еще мало была знакома с другими сотрудниками. Я никогда не отличалась общительностью, поэтому влиться в новый коллектив, к тому же состоящий из людей значительно старше меня, казалось сложной задачей — тем не менее всё прошло очень легко, благодаря особой атмосфере сектора, которую создавали все сотрудники сообща. Это была атмосфера дружелюбия и взаимного уважения, которая не мешала высказывать серьезные критические замечания в обсуждении научных работ, однако научные разногласия никогда не становились причинами личных конфликтов. Это остается так и сейчас, но, к сожалению, ряд реформ науки, связанных с усилением роли наукометрических показателей, вынудил всех нас перестроиться на индивидуальную работу и прекрасная коллективная работа над сборниками секторов, по сути, ушла в прошлое. Я надеюсь, что эта ситуация еще изменится, но в любом случае — главной своей задачей как теперь уже заведующего сектором я вижу именно сохранение этой уникальной атмосферы.


933
Так исторически сложилось, что наш сектор — сектор теории познания — первый в списке секторов. Вероятно, это наследие тех времен, когда он был сектором диалектического материализма — одной из идеологически важнейших составляющих советской философии. К счастью, наши исследования сегодня далеки от идеологических, но мы все еще записаны в структуре института первым номером. Мне это кажется правильным, потому что теория познания (гносеология, эпистемология, как ни называй) наряду с онтологией являются основополагающими философскими дисциплинами еще с античности. Эпистемология ставит вопросы о том, как мы познаем мир и насколько мы можем его познать в принципе, это основополагающие вопросы для науки в целом. Сейчас можно отметить расцвет целого кластера когнитивных наук (к которым относится и эпистемология), которые пытаются решать эти вопросы, опираясь на конкретные естественнонаучные данные, а также на технологические разработки в области искусственного интеллекта. За этим естественно-научным и технологическим «креном», к сожалению, немного теряются гуманитарные аспекты проблемы познания. Сейчас многие молодые люди, выпускники философских факультетов сегодняшнего дня, увлекаются именно когнитивным направлением, погружаясь в детали и упуская из виду широкую — собственно философскую — перспективу исследуемых проблем. Но современный эпистемолог не должен становиться нейроученым. Задача современной эпистемологии — с учетом современных наук о мозге, наук об искусственном интеллекте и т. п. давать именно философскую интерпретацию современного взгляда на познание и сознание человека.
Представления о том, что такое философия, какими исследованиями она должна заниматься, вырабатывались у меня не только во взаимодействии с преподавателями и коллегами по институту, но и в результате общения с философами из других стран. Меня всегда озадачивали вопросы, касающиеся того, какой философский подход я разделяю (в особенности я с этим столкнулась во взаимодействии с иностранными коллегами). Мне всегда казалось, что философские проблемы настолько сложны и многогранны, что выбор одного подхода ограничивает возможности исследования: проблема для меня всегда была важнее метода или принадлежности к определенной философской школе. В ходе моих кратких стажировок в Австрии и Германии у меня сложилось впечатление, что западные философы чаще идут напротив — от метода и — нередко — от конкретного автора в рамках истории философии (даже если само исследование не историко-философское по сути) к проблеме. Привязка решения проблемы к конкретному подходу или к конкретной персоналии мне представляется подобной процедуре ассимиляции у Пиаже, когда мы пытаемся в одну и ту же когнитивную «схему» «загнать» совершенно разные феномены и события, вместо того чтобы посмотреть на различные «схемы» и выбрать оптимальную. Еще один момент, который, как мне показалось, более присущ западной академической традиции, — это более жесткие рамки написания академических текстов с точки зрения формы. В целом у меня сложилось ощущение, что европейская философия сохранила
Философы на рубеже XXI века. .


Е. О. ТРУФАНОВА
934 очень многое от традиций классических университетов и от схоластики, тогда как отечественная философия значительно более свободна и разнообразна не только в способах выражения, но и в выборе тем для исследований. Философия в России, как мне кажется, часто тяготеет к литературе, к образному, богатому метафорами языку, тогда как для европейской академической философии (я оставляю в стороне постмодернистов и их современных наследников) характерно сухое формальное изложение. Впрочем, вполне возможно, что мой вывод, базирующийся на взаимодействии с австрийскими и немецкими философами, связан с влиянием тяжеловесной немецкой классики на традиции философствования в этих странах. Так или иначе, отечественный стиль философствования для меня намного ближе — возможно, потому что он отвечает моей изначальной любви к литературе.
Вернусь к проблеме философских поколений. Существуют ли они на самом деле, так ли уж значимы семь — десять лет разницы в возрасте в ту или в другую сторону? Как мне кажется, достаточно значимы, потому что те же 10 лет — это целый срок обучения в школе, период, в который закладываются важные основы не только личного опыта, но и опыта теоретического мышления, от которого зависят дальнейшие перспективы научной деятельности. В то же время каждый студенческий курс не похож на предыдущий и последующий, хотя их разделяет всего один год поступления. Как мы определяем «свое» поколение, как отделяем его от другого? Это не только исторический контекст эпохи, но это и коммуникативный контекст: к примеру, я предполагаю, что мое поколение философов из ГАУГН отличается от аналогичного поколения философов из МГУ, РГГУ или каких-либо других вузов, поскольку у нас были разные учителя, нам читались разные учебные курсы — и даже те курсы, которые совпадали по названию, читались по-разному. Потому самые главные составляющие опыта поколения, формирующие это поколение, зависят, на мой взгляд, в первую очередь от «значимых других» — того круга профессионального общения, в котором молодой человек оказался в начале своего философского пути. Нас объединяет коллективная память о нашем студенчестве, о наших учителях. К примеру — выпускники других философских факультетов, как мне представляется, редко выходят с такими развернутыми знаниями в области восточных философий, какие получили мы благодаря М. Т. Степанянц и ее коллегам. Курс эпистемологии В. А. Лекторского не совпадает ни с одним из учебников по теории познания для вузов (в этом до сих пор для его студентов состоит сложность для подготовки к экзамену) — он абсолютно уникален. Это не означает, что где-то учили лучше, а где-то хуже — просто говорит о существующих различиях. Таких примеров можно привести много.
Одним из главных моих научных интересов являются исследования личностной идентичности человека. На мой взгляд, среди множества идентификаций, которые создают личность (национальной, профессиональной, гражданской, семейной и др.), важнейшими являются те очень специфичные идентификации,


935
которые связывают нас с другими людьми — со значимыми другими, с которыми у нас формируются особые связи. Именно неповторимое сочетание подобных идентификаций делает каждую личность уникальной. Такие особые коммуникативные связи, несомненно, устанавливаются и между студентами и преподавателями. И с этой точки зрения мое философское поколение, «выросшее» в ГАУГН, шире, чем просто мое поколение по году рождения — это те молодые и уже достаточно опытные ученые, чье профессиональное мировоззрение было сформировано под воздействием именно Института философии РАН, воплощенного в конкретных личностях, делившихся с нами своим пониманием философии.
Философы на рубеже XXI века. .


Андрей Вячеславович ПРОКОФЬЕВ — доктор философских наук, ведущий научный сотрудник сектора этики Института философии РАН
Ускользающие поколения
Обращение к идее поколения является довольно эффективным инструментом интерпретации изменений, происходящих в разных сферах человеческой деятельности, в частности в области философского познания. Оно замыкает историческую картину таких изменений на важную антропологическую константу — человеческий возраст — и позволяет реконструировать как общую закономерную динамику происходящего, так и уникальные черты каждого из этапов динамического процесса. Однако «поколенческое» (дискретное) измерение истории в некоторых конкретных случаях может лишаться своей значимости и уходить в тень, уступая место тем ее измерениям, которые обеспечивают непрерывность и преемственность. Применительно к философскому познанию это факторы универсального единства проблематики и философской школы. Биография автора этого очерка показывает, что для определенной части отечественных философов свойственно именно такое соотношение особенностей и движущих сил их академической карьеры. Философов, принадлежащих к этой группе, характеризуют два общих признака: 1) приход в философию из других гуманитарных дисциплин; 2) приход в философию на фоне более или менее острого «кадрового кризиса» этой дисциплины рубежа 1990-2000-х гг. Их тоже можно назвать своего рода поколением, во всяком случае поколением внутри поколения. Однако их «поколенческое» единство является сугубо структурным, а содержательно их деятельность определяется принадлежностью к тем школам, через которые произошло их приобщение к философии. Так автор очерка, изначально специализировавшийся в области истории общественной мысли, стал аспирантом кафедры философии и культурологии Тульского государственного университета имени Л. Н. Толстого, тесно сотрудничавшим с сектором


Ускользающие поколения
этики Института философии РАН. Это задало не только его многолетнюю связь с ин- 937 ститутом, но и принадлежность к московской этической школе с ее методологическими подходами и теоретическими установками в отношении феномена морали. Такой сценарий биографии исключал приоритетное общение с философскими сверстниками и способствовал восприятию своей дисциплины (этики) не как пространства смены поколений, которые драматически борются друг с другом за то, чтобы задавать «всеми признаваемую реальность» (X. Ортега-и-Гассет), а как пространство коллективного решения сквозных теоретических проблем.
Ключевые слова: современная российская этика, философские поколения, философские школы, академические биографии.
Поколенческий подход к социокультурным изменениям: pro et contra
Сталкиваясь с изменениями, которые с течением времени происходят в нас самих и в окружающем нас мире с его общественными институтами, образцами межличностной коммуникации, моральными и эстетическими стандартами, мы постоянно пытаемся мысленно упорядочить происходящее, описать его как более или менее прозрачную и понятную смену состояний. Принципы внесения порядка могут быть разными, они пересекаются между собой, создавая сложные и подчас противоречивые интерпретации реальности. Видеть в изменениях смену поколений — значит применять один из таких принципов, который, как и все они, обладает своими плюсами и минусами. Используя его, мы схватываем в потоке изменений что-то важное и существенное и, одновременно, упускаем что-то не менее фундаментальное. В силу этого применение поколенческого принципа интерпретации изменений должно сопровождаться пониманием и даже сознательным, настойчивым поиском его естественных ограничений.
Плюсы обращения к идее поколения очевидны. С одной стороны, она отражает важнейшую константу человеческого существования — смену возрастов. Имеется в виду не только биологическое взросление и старение, но и сопровождающая их неизбежная смена социальных ролей — изменение позиции человека в структуре отношений условных «родителей» и «детей». Константа индивидуальной жизни является одновременно константой жизни социальной. В ее пространстве взаимодействуют и сталкиваются между собой разные «возрастные когорты». Их отношения густо замешаны на прагматических интересах, взаимной эмпатии и взаимном рессентименте. Не важно, говорим ли мы об обществе в целом, демографический анализ которого и дал понятие «возрастная когорта», или об отдельных сообществах — субкультурных, территориальных, профессиональных. Идентификация с возрастным «мы» и противопоставление его возрастному «они» в равной мере свойственны для села, городского двора, спортивного клуба, бюрократического учреждения или академической институции. Постоянная смена этих «мы» является такой социальной закономерностью, в которой, в отличие от других, трудно сомневаться.


А. В. ПРОКОФЬЕВ
938 С другой стороны, идея поколения позволяет говорить не только о типичном и повторяющемся в истории сообществ и видов деятельности, но и об уникальном, характерном только для каких-то групп. «Возрастные когорты» имеют свою неповторимую биографию и свое неповторимое «лицо». Уникальные черты поколения могут играть существенную роль для самоидентификации его представителей («мы знаем, что мы такие, в отличие от них» (отцов или детей, учителей или учеников и т. д.)). Но специфика поколения и даже границы, внутри которых она существует, могут оставаться неясными для принадлежащих к нему людей. Тогда уникальность поколения фиксирует обобщающий его черты наблюдатель. Он же сортирует индивидов по поколенческим нишам. И это позволяет ему придавать упорядоченный вид присутствующему в изменениях разнообразию.
Ограниченность поколенческого подхода тоже очевидна. Существуют объединяющие людей факторы, а также принципы классификации индивидов, имеющие большую силу и большую значимость, чем принадлежность к «возрастным когортам». Ситуативно, применительно к конкретным случаям они могут превратить элементы поколенческого единства во что-то очень поверхностное и тривиальное и так соединить людей через границы, положенные датами рождения и временем формирования личности, что на фоне единства ценностей, образцов мышления и поведения любая попытка говорить о разных поколениях окажется избыточной. Разница в возрасте оказывается в этих случаях исключительно биологическим фактом и не более того. Кроме того, вешний наблюдатель, использующий понятие «поколение» в качестве ключа к интерпретации социальной реальности, вынужден постоянно решать вопрос о том, что важнее: дата рождения и время формирования личности человека, формально задающие принадлежность к поколению, или же ценности, образцы мышления и поведения. Устанавливая границы поколений, ему неизбежно приходится приводить в равновесие два этих основания и в этой связи вводить такие же сложные и неопределенные конструкции, как те, которые используют историки, пытающиеся ухватить специфику столетий («долгий XVIII век», «короткий XX век» и т. д.).
История философской мысли знает яркие и интересные попытки сделать поколение работающим инструментом анализа социокультурных процессов. Самая яркая, должно быть, принадлежит Хосе Ортеге-и-Гассету, который увидел «причину и ритм исторических перемен... в том неотрывном от любой человеческой жизни факте, что последняя всегда протекает в известном возрасте», а «драматизм, конфликт и борьбу, характеризующие само содержание истории и любого современного существования» — в том, что «современники» не являются «сверстниками»1. Его простейшее определение поколения: «общность сосуществующих в одном кругу сверстников», а базовая метафора — «метафора каравана». В этом караване «человеку отведена роль пленника и вместе с тем тайного добровольца, счастливого
Ортега-и-Гассет X. Избранные труды / Сост., предисл. и общ. ред. А. М. Руткевича. М.: Весь Мир, 2000. С. 260-261.


939
собственной участью. Он шествует в... [нем], преданный поэтам-сверстникам, типу женщины, царившему во времена юности, и даже особой походке, принятой тогда среди двадцатипятилетних»2. Каждое поколение полемизирует с предшественниками и преемниками, причем под полемикой Ортега-и-Гассет понимает своего рода агональный диалог. Динамика смены поколений определяется тем, что каждое поколение создает «свой мир», который, в свою очередь, уступает место «миру», созданному другим поколением. «В один прекрасный день... сверстники вдруг обнаруживают, что обновленный мир — результат их усилий — превратился в мир значимый». Они видят, что «всеми признанная реальность» создана людьми именно их поколения3. И они стремятся в меру сил защищать эту реальность, хотя понятно, что такая защита оказывается успешной лишь до определенного момента. Пока не придет новое поколение и не займет свое законное место.
Ориентировочные временные рамки основных этапов прохождения этого пути по Ортеге-и-Гассету кратны пятнадцати. С пятнадцати до тридцати лет люди лишь вступают в жизнь, знакомятся с теми или иными жизненными поприщами. С тридцати до сорока пяти лет «обретают новые мысли... закладывают основы собственного оригинального мировоззрения». С сорока пяти до шестидесяти оно получает полное развитие. В этот период люди определенного поколения представляют «общепринятое, устоявшееся знание» и «поддерживают действительный уровень науки» (Ортега-и-Гассет подчеркивает, что сказанное им о науке касается и других областей человеческой деятельности). Те, кто находится в промежутке от тридцати до сорока пяти, и те, кто находится в промежутке от сорока пяти до шестидесяти, обречены бороться друг с другом в силу принципиальной противопоставленности их задач. А за пределами двух основных периодов человеческой жизни находится старость, превращающая людей в «обломки жизни, которая окончилась пятнадцать лет назад»4.
Бросается в глаза, что временные рамки возрастных ролей, а значит и временные границы между поколениями, предложенные Ортегой-и-Гассетом, более чем условны. Сложно согласиться с тем, что формирование оригинального мировоззрения начинается лишь после тридцати, а профессиональная и человеческая старость — после шестидесяти. Однако в этом отношении испанский философ всего лишь соблюдает интеллектуальную честность. Приняв идею поколения в качестве основы своей интерпретации социокультурных изменений, теоретик просто обязан определиться с количественной стороной анализа. А это делает его крайне уязвимым для аргументов от фактического состояния дел. Важно иметь в виду и то не учтенное Ортегой-и-Гассетом обстоятельство, что поколения не всегда легко сдаются в борьбе за право определять «всеми признанную реальность», они могут успешно монополизировать пространство какой-то деятельности или
Ускользающие поколения
2 Ортега-и-Гассет X. Избранные труды. С. 262.
3 Там же. С. 272.
4 Там же. С. 274-275.


А. В. ПРОКОФЬЕВ
940 даже публичное пространство в целом. И тогда непосредственно идущие за ними люди не получают возможности выстроить «свой мир», им не удается оформится как полноценному поколению. В поколенческом отношении они сливаются с предшественниками. В этих случаях полемика между временными хозяевами «реальности» происходит не между отцами и детьми, а между внуками и дедами.
Пытаясь осмыслить собственную жизнь вне профессионального контекста, я довольно легко обнаруживаю границы той группы людей, которая вместе со мной перемещается из возраста в возраст, делает мир своим и обречена затем его потерять, оказаться внутри уже чужой жизни. При всей условности и приблизительности таких обобщений я вижу также характерологическое «лицо» этой группы. Я принадлежу к поколению, которое начало формироваться в советском еще обществе, но период окончательного жизненного становления которого пришелся на первое постсоветское десятилетие с его радикальным изменением социального и культурного контекста. Эта двойственность определяет некоторые базовые установки, которые вне зависимости от преобладания ностальгии по всему советскому или раздражения в его отношении существуют у тех, кому сейчас от сорока пяти до пятидесяти пяти. В целом я считаю свое поколение потерянным и проигравшим, поколением неоправдавшихся надежд на синтез бескорыстных убеждений и благоразумно-прагматического отношения к окружающему миру. Исчезновение «моего мира» не кажется мне столь уж серьезной потерей. Я был бы даже рад этому.
Но когда я параллельно пытаюсь проделать подобное усилие в отношении своей академической биографии, мне не удается получить столь же определенного результата. Вопрос о моем философском поколении вызывает у меня легкое замешательство. Я не чувствую локтя сверстников, не улавливаю из коллективного теоретического и методологического «лица». Не лучше обстоят дела и с выявлением других, старших или младших, поколений. Прозрачная идеальная модель нескольких поколенческих «мы», к одному из которых принадлежал бы «я», не складывается. Причины могут быть разными. В этом может быть виновна принадлежность к межпоколенческому провалу, которая делает невозможным для меня опознание своего поколения и дезориентирует в отношении других. Возможно и то, что специфика индивидуального биографического пути привела меня к постоянному ускользанию от влияния сверстников, к недостатку ситуаций, в которых могло бы переживаться единство с ними, и т. д. И так как у меня нет идеальной модели своего философского поколения, я мог бы просто попробовать выстроить собственный биографический нарратив, для того чтобы разобраться в причинах своего замешательства или уловить на повествовательной основе хоть какие-то черты поколенческого единства.
Академическая биография вне поколений: case study
Превращение философии в область моей профессиональной деятельности было в значительной мере случайным и довольно поздним, если сравнивать с теми


Ускользающие поколения
коллегами, кто решил заниматься философией, выбирая специальность при по- 941 ступлении в университет. Я получил историческое образование в провинциальном вузе, Тульском государственном педагогическом университете им. Л. Н. Толстого, и видел себя исключительно историком-исследователем (что тоже было не совсем характерно, поскольку значительная часть моих сокурсников была ориентирована на партийно-государственную или педагогическую карьеру). Философская подготовка, полученная мной, была не самой худшей — значительное количество учебных часов, несколько спецкурсов, преподаватели с хорошим образовательным бэкграундом и исследовательским потенциалом (преимущественно выпускники философского факультета московского и ленинградского университетов, некоторые из них позднее работали в Институте социологии РАН и СПбГУ). Хотя я начал получать высшее образование в советский период, я ни разу не посещал философских курсов, в которых основой было бы советское ортодоксальное прочтение марксизма. Преподаватели в возрасте выводили из подполья свои размышления, ранее очень дозированно звучавшие с кафедры, молодые преподаватели азартно совмещали в своих курсах материал самых разных философских традиций. Внутри философского блока меня интересовали этика, ставшая спустя годы моей специализацией, и философия гуманитарного познания. Однако интерес к этике был заложен скорее не философскими курсами, а изучением древнегреческой философии внутри курсов по истории античной культуры. Этическая проблематика виделась мне как совокупность вопросов, связанных с выбором совершенного образа жизни, освоением техник достижения счастья и т. д. Как ни странно, вся моя дальнейшая биография в этике оказалась так или иначе сопряжена с критикой этого понимания, с критикой «этической жизни» с позиций «морали», если пользоваться тем смыслом, который в эти слова вкладывал Бернард Уильямс5. Вузовская философская подготовка существенно расширила мою философскую эрудицию, но не повлияла на решимость профессионально заниматься историческими исследованиями. В своем тогдашнем видении своего будущего я был университетским преподавателем отечественной истории, который в порядке хобби ведет спецкурс по этике.
Во время обучения на старших курсах определились мои приоритеты в качестве историка. Я понял, что меня в первую очередь интересует история общественной мысли, при этом преимущественно идеологизированной и погруженной в политический контекст. Этот интерес коррелировал с тогда не так широко употреблявшимся понятием «история идей». Непосредственным предметом исследований стал западноевропейский и российский традиционализм XIX века. Такое самоопределение было скорее препятствием успешной академической карьере, чем ее залогом. В вузе, где я обучался, хорошие перспективы в плане проведения исследований, публикаций, дальнейшей работы над получением научной степени и т. д. имели те, чьи интересы лежали в области краеведения, археологии,
Уильямс Б. Мораль: специфический институт И Логос. 2008. № 1 (64). С. 149-173.


А. В. ПРОКОФЬЕВ
942 классической событийной истории. В сфере истории общественной мысли гораздо большую поддержку и более благоприятные институциональные перспективы можно было получить, сосредоточившись на биографическом и социально-коммуникативном контексте возникновения тех или иных идей. Прояснение внутреннего содержания последних, выявление долговременных интеллектуальных тенденций, прослеживание «миграции» структур мысли не было приоритетом, поскольку почти не было специалистов, занимавшихся именно этой проблематикой. Потому я обзавелся условной пропиской внутри такой исторической дисциплины, как историография, и получил возможность заниматься тем, к чему лежала душа, при благосклонном отношении к моим, явно выходящим за переделы этой дисциплины штудиям, со стороны ученицы Сигурда Шмидта Галины Присенко.
Именно с этой позиции состоялся мой переход к философии в качестве предмета, который я стал одновременно изучать и преподавать. К этому моменту относится один из редких в моей биографии случаев переживания поколенческого единства, поскольку я попал на время хотя и в очень ограниченную, но все же группу «сверстников, сосуществующих в одном кругу». Трудности с тем, чтобы полноценно заниматься историей мысли и ее содержанием на историческом факультете, испытывал не только я. Несколько старших и младших моих сверстников находились в том же положении. У некоторых из них интерес к таким исследованиям подпитывался иными, чем у меня, установками и склонностями, например глубокой религиозной ангажированностью. Но итог был тем же самым — они испытывали потребность в таком пространстве, где их исследовательские планы могли бы реализоваться. Философия с ее свободными границами и методологическим разнообразием вполне соответствовала этому требованию. Вопрос был только в появлении организационного центра, который мог бы дать энергичным молодым людям возможность институционализировать свое положение в университете в статусе преподавателей и аспирантов. Впрочем, в моем случае пространством для самореализации могла бы стать и политология. Решающим обстоятельством стала небольшая разница во времени между двумя предложениями, поступившими накануне защиты дипломной работы.
Организационный центр, о котором я говорил выше, возник непосредственно перед моим окончанием университета. Кафедру философии и культурологии Тульского педагогического университета возглавила Елена Мелешко (выпускница аспирантуры МГУ имени М. В. Ломоносова). Научное руководство проектами кафедры начал осуществлять Владимир Назаров, недавно защитившийся докторант МГУ имени М. В. Ломоносова. Специализируясь по этике, он имел и имеет по сей день очень широкий круг интересов от прикладной этики до теологии и истории эзотерической мысли. Это делало его идеальной фигурой для работы с группой молодых исследователей, пытающихся найти себя внутри новой для них области деятельности. Кафедра планировала обновление кадров и была готова открыть свои двери перед выпускниками исторического факультета, имевшими точки соприкосновения с философией. Я оказался одним из них. После долго разговора


943
с Владимиром Назаровым о его замыслах и моих планах я принял решение расстаться с мечтой профессионально заниматься историей, которая сопровождала меня с ранних школьных лет. Для меня этот шаг означал годы тяжелой работы до более или менее полноценной переквалификации, а также жизнь с постоянным ощущением недостатка специального образования, но открывающаяся перспектива стоила того.
В похожем положении находились и мои молодые коллеги (многие из которых сделали неплохую академическую карьеру: например, Август Митько, ныне заместитель председателя Синодального отдела РПЦ, один из первых докторов теологии в России, Мария Гельфонд, выпускница докторантуры ИФ РАН, заведующая кафедрой гуманитарных дисциплин одного из тульских вузов). Нельзя сказать, что мы оказали друг на друга очень сильное влияние в теоретическом отношении, слишком разными были наши научные интересы, однако мы представляли собой среду живого общения, которая способствовала росту всех тех, кто к ней принадлежал. Позднее, знакомясь с коллегами, исходно не принадлежащими к столичным университетским центрам, я понял, что этот биографический трек — переход в философию из других гуманитарных дисциплин, поддержанный молодыми на тот момент научными руководителями, — является характерным именно для моего поколения провинциальных философов. Однако проблема в том, что даже эта, довольно тривиальная и поверхностная, особенность поколения, к которому я принадлежу, мгновенно переключает меня с горизонтальных отношений между сверстниками на вертикальные отношения с представителями старшего поколения или, вернее, заменяет тему поколения темой наставничества и философской школы. Именно они стали решающими в моей профессиональной судьбе.
Кафедра, к которой я стал принадлежать, несмотря на впечатляющую широту общефилософских интересов и эрудиции ее руководителей, была ориентирована на этические исследования. Аспирантура, в которой я учился, была аспирантурой по этике. И поэтому существенной проблемой для меня являлось сопряжение философской и, в особенности, этической направленности моей работы с историческим заделом — тем, что я наработал и освоил в период учебы. Желание не бросать материал своего дипломного исследования о русской официальной традиционалистской мысли было очевидным проявлением недостатка благоразумия, упрямства и инерции. Но по своему тогдашнему убеждению, я пришел на кафедру для того, чтобы продолжить дело, которым жил несколько предыдущих лет. Владимир Назаров предложил мне развивать свое исследование либо в духе чистой истории российской этической мысли (позднее он напишет большую книгу, посвященную ей), либо в духе теоретического обоснования языкового и политического традиционализма. Я понимал всю проигрышность этих подходов. Философское значение изучавшихся мной персоналий было невелико, хотя для понимания развития русской мысли со свойственной ей неоформленностью собственно философской и этической составляющей реконструкция их идей была бы вполне достойной целью. Достойной, но превращающей исследование
Ускользающие поколения


А. В. ПРОКОФЬЕВ
944 в маргинальное. А заменить критику традиционализма, к которой я внутренне склонен и в обоснованности которой убежден, на его защиту было бы крайне неорганичным для меня поворотом. Другими словами, один тупик моей академической биографии сменился другим. И он оказался в итоге преодолен также в связи с вертикальными, а не горизонтальными отношениями.
Проект создания центра, который позволил бы провинциальному университету готовить собственных специалистов по философии, опирался на сотрудничество с Институтом философии РАН, конкретно — с сектором этики и ученым советом по защите диссертаций по этой специальности. Программы обучения в аспирантуре формировались на основе этого сотрудничества, а в подготовке и аттестации аспирантов участвовали сотрудники института. Можно сказать, что мое этическое образование изначально было ориентировано на развивавшуюся в институте московскую этическую школу. Я к ней принадлежу и по сей день. Знаковые фигуры этой школы — Абдусалам Гусейнов и Рубен Апресян. Мощное влияние их работ я начал испытывать за несколько лет до личного знакомства и возникновения многолетних, очень важных для меня личных отношений. При всем углубляющемся с годами различии подходов этих двух этих философов к феномену морали существуют важные, сохраняющиеся до сих пор идейные и методологические сходства, которые, на мой взгляд, и задают те черты, которые отличают московскую этическую школу в сравнении, скажем, с санкт-петербургской. Во-первых, это отчетливо выраженная, последовательная нормативная ориентированность, связь теоретического постижения морали с конструированием нормативных программ и выявлением относительной императивной силы разных моральных принципов. Во-вторых, это особое отношение к истории этики. Историко-философское исследование, если его проводит этик, должно прояснять актуальные теоретические проблемы. В отношении любого историко-философского материала не только можно, но и нужно спрашивать: зачем он нам и зачем он нам именно сейчас? Отсюда склонность к исследованиям, которые критический внешний наблюдатель мог бы назвать «историями в стиле вигов». Фиксируется некий поступательный процесс и его итоговая точка, а затем осуществляется поиск истоков и рудиментов в истории мысли и культуры. Я понимаю, что пронизан именно этими установками, не мыслю себя без них. И подчас встречаю недоумение со стороны тех коллег, которые к этой школе не принадлежат. Именно вхождение в московскую школу (на теоретическом и межличностном уровне) позволило мне преодолеть второй тупик академической биографии.
Нужно отдать должное руководству кафедры, они почувствовали тупиковость ситуации и попробовали решить ее за счет «персонального маневра». Моим научным руководителем по их просьбе согласился стать Рубен Апресян, заметивший, что ничего не знает о непосредственном материале готовящейся диссертации, но подумает о возможности его этического использования. В пользу того, что со мной стоит иметь дело, свидетельствовало, по его мнению, не то, что я глубоко изучил те или иные тексты первой половины XIX века, а то, что на кандидатском


945
экзамене показал хорошее знакомство с теорией справедливости Джона Ролза и британской философской традицией эпохи Просвещения, включая Френсиса Хатчесона и почти не известного в России Джозефа Батлера. Условием нашей общей работы было названо то, что она носит промежуточный характер и после ее завершения мною будет проделан полноценный разворот в сторону нормативной и теоретической этики. Для меня это был компромисс между прошлым и будущим. Одним из аспектов проделанного мной анализа российской традиционалистской мысли было выявление ее морализаторских элементов. Рубен Апресян предложил ограничиться только этим и назвал три-четыре современных работы, использование которых превратило мой тяжеловесный, многосторонний анализ текстов и персоналий в концентрированное и ироничное исследование политического морализаторства. Эти события вырвали меня из круга моих тульских сверстников. Я стал постоянным гостем, а через три года после защиты кандидатской диссертации — работником-совместителем сектора этики Института философии РАН. За этим последовала докторантура в институте и довольно долгий путь к счастливому обретению статуса его основного работника. По своей значимости принадлежность к школе оказалась гораздо важнее принадлежности к поколению.
В этом антипоколенческом направлении развития моей академической биографии, как мне кажется, тоже есть черта моего философского поколения, но опять-таки, если брать лишь ту ограниченную группу исследователей, которая не принадлежала к философскому сообществу со студенческой скамьи. Всю свою жизнь внутри профессии я получал очень дельные советы и перспективные деловые предложения со стороны старших коллег. Эти советы и предложения во многом формировали рисунок моей профессиональной деятельности. Я не могу отнести это обстоятельство на счет каких-то собственных выдающихся качеств, притягивающих внимание очень авторитетных и чрезвычайно талантливых философов. Мне кажется, что у него есть две других причины, которые пересекаются между собой. Первая касается крайне ответственного отношения тех, кто выступал для меня в качестве наставников, к состоянию своей дисциплины. Они постоянно находились и находятся в напряженном поиске тех людей, которые могли бы ее поддерживать и развивать. Вторая причина связана с тем, что такой поиск в 1990-е гг. сталкивался с дефицитом «человеческого материала». Социальные пертурбации этого периода, по всей видимости, вымыли из философского сообщества какое-то количество молодых людей, получивших специальную подготовку на факультетах философии. Кстати, вымыты оказались именно те, для кого влияние поколения и влияние школы могли бы быть уравновешены друг другом. Это положение заставляло старших коллег обращать внимание на тех молодых исследователей, у которых не было столь впечатляющего образовательного бэкграунда, но которые были готовы оставаться в профессии, несмотря на разного рода трудности. Тем самым создавался своего рода эффект вакуумного насоса, который я испытываю до сих пор. Без этого эффекта я с моим исходным заделом
Ускользающие поколения


А. В. ПРОКОФЬЕВ
946 на момент окончания университета, несмотря на всю свою энергию и все свое упорство, вряд ли смог бы быстро пройти первые ступени академической карьеры и в тридцать пять лет оказаться доктором наук и профессором философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. И я вижу, что такой биографический трек не уникален. Несколько моих коллег с нефилософским образованием или философским образованием, полученным вне общепризнанных центров подготовки философов, повторяют его в той или иной мере.
Если возвращаться к категориям Ортеги-и-Гассета, то биография, развивающаяся по такому сценарию, не слишком располагает к построению «собственного мира» или даже к острому восприятию того, мира, в который ты приходишь, в качестве несобственного. Я почти не замечаю, хотя, наверное, это имеет место, что парадигмальная матрица понимания морали, в которой я работаю, выстроена другими поколениями. Для меня этика выступает не как поле борьбы или пространство смены «возрастных когорт», а как продолжающееся обсуждение широкого ряда проблем, выявленных в разные периоды ее развития и требующих внимания от любого, кто называет себя этиком. Я постоянно перемещаюсь между этими проблемами, понимая, что в решение каждой из них невозможно внести собственный вклад. В каких-то проблемах важно разобраться не ради внесения вклада, а для продуктивного обсуждения смежных вопросов. При этом я почти всегда вижу параллели своих проблематизаций и концептуализаций в зарубежной аналитической этике и гораздо реже — в других этических традициях (в особенности в философии постмодерна). В этом своем состоянии я обнаруживаю точки полемического или солидарного соприкосновения с теми из коллег, которые занимаются интересующими меня проблемами, совсем не чувствуя того, что они принадлежат к разным философским поколениям. Я могу обсуждать вопросы допустимости насилия и лжи с Абдусаламом Гусейновым или Ольгой Зубец, вопросы соотношения разных моральных нормативных программ и исторического развития этической мысли с Рубеном Апресяном и Ольгой Артемьевой, вопрос обоснования морали с Леонидом Максимовым, частные вопросы теории справедливости с Борисом Кашниковым и Григорием Карнашем, вопросы экологической этики с Андреем Сычевым. Из тех российских этиков, которых я сейчас перечислил, моим сверстником является всего лишь один человек. Если обсуждение оказывается острополемическим, а это бывает довольно часто, то мне очень трудно воспринимать эту полемику как агональный диалог поколений, как борьбу за вытеснение тех, кто в предыдущие годы формировал повестку дня, как создание и защиту собственной «всеми признанной реальности».
И это не просто мое впечатление. Возраст в большинстве противостояний, возникающих в российской этике, оказывается случайным фактором по отношению к занимаемым участниками спора теоретическим позициям. Если взять в качестве примере спор об абсолютности моральных запретов на применение силы и обман и ограничиться при этом раскладом сил внутри сектора этики Института философии РАН, то и в лагере «абсолютистов», и в лагере «ситуационистов»


Ускользающие поколения
оказывается приблизительно равное количество участников дискуссии, принад- 947 лежащих к разным «возрастным когортам». Возможно, что в этом малом сообществе просто не назрела еще настоящая смена поколений с ее драматическими эффектами и произошла длительная монополизация теоретического пространства одним из поколений. Но ответ на этот вопрос может дать только время. Может быть, когда-нибудь я перепишу этот небольшой очерк с позиции человека, пережившего приход нового поколения и ощущающего себя «обломком жизни, которая окончилась пятнадцать лет назад».
Литература
Ортега-и-Гассет X. Избранные труды / Сост., предисл. и общ. ред. А. М. Руткевича. М.: Весь Мир, 2000.
Уильямс Б. Мораль: специфический институт И Логос. 2008. № 1 (64). С. 149-173.


Ольга Анатольевна ЖУКОВА —
доктор философских наук, профессор Школы культурологии факультета гуманитарных наук НИУ «Высшая школа экономики»
Способ быть, или Межпоколенческая преемственность творческого опыта
Моим Учителям
Философское поколение представляет собой важную историко-культурную тему. С нашей точки зрения, речь идет не только о том, что сделали представители поколения. Это вопрос о сложившихся профессиональных связях, научных коммуникациях, корпоративном и дружеском круге общения в контексте российской интеллектуальной и культурной истории — это вопрос о традициях и преемственности творческого опыта.
Ключевые слова: философия, поколение, межпоколенческая преемственность, творчество, русская культура.
Поколение как историко-философский феномен: российский контекст
Вопрос о поколении как социокультурном и историческом явлении, если рассматривать его в личностном аспекте поколенческой принадлежности, вероятно, может быть «исследован» только биографически или автобиографически, если о себе, как о представителе поколения, размышляет сам исследователь. Написание автобиографии — задача нетривиальная, имеющая много вариантов решения в зависимости от поставленной цели — от кратких и формальных сведений о себе,


949
сводящихся к протокольному СУ, до беллетризированных мемуаров, повествующих о событиях эпохи и содержащих рефлексии автора на эту тему. Вариантов творческого самовыражения здесь немало, как и блестящих образцов подобного жанра, хорошо известных в русской литературной и философской традиции. На фоне таких вершин философских мемуаров и автобиографий, как «Былое и думы» А. Герцена, «Мои воспоминания» А. Бенуа, «Самопознание» Н. Бердяева, «Бывшее и несбывшееся» Ф. Степуна, «На путях к свободе» А. Тырковой-Вильямс, мемориальные очерки Б. Зайцева, и многих-многих других текстов русской культуры, написанных мыслителями, писателями, художниками, политиками, к теме поколения психологически довольно трудно подступиться. Да и годами воспитанная школа историко-философской работы, с необходимой для нее процедурой реконструкции традиции и культурного контекста, как говорится, обязывает.
Конечно, обращаясь к классике жанра, я задаюсь вопросом: какую ценность может иметь мое свидетельство? В чем будет состоять культурный смысл такой работы для профессионального философа и культуролога, посвящающего все свои исследовательские и педагогические усилия восстановлению духовных и интеллектуальных традиций России, актуализации смыслов национальной культуры, философски, художественно, политически выраженных ее гениальными авторами? Как представляется, свойством мемуаров является то, что автор, как субъект творчества, обладает самым высоким уровнем «верификации» — достоверностью личного опыта, поэтому слову пишущего принято доверять. Его амбивалентная позиция участника и наблюдателя одновременно делает автобиографический нарратив предельно свободным, определяемым только одним «регулятором» — мерой моральной ответственности и интеллектуальной честности перед собой и своим читателем — современным и будущим. Цель философских мемуаров — воссоздать образ эпохи и ее характерологические черты, подняться, в идеале, до историософских обобщений и рассуждений о ценностях и значениях культуры. Портретируя лица современников, анализируя идеи и взгляды своих сторонников и оппонентов, дать эмоционально окрашенную интерпретацию культурным и политическим событиям настоящего, выяснить его духовную связь с прошлым и поразмышлять о будущем России. В этом случае документированное свидетельство «от первого лица», в котором жизнь человека предстает как неотъемлемая часть жизни страны и общества, по образцу русской философской автобиографической прозы, может стать голосом современного поколения и позволить читать национальную историю как текст самой культуры, авторство которого принадлежит пишущему его участнику. Но это задача максимум — на перспективу. Сейчас свою задачу я вижу более скромной.
Отмечу, однако, что автобиографическое повествование, при всей кажущейся субъективной селекции фактов и событий, глубоко личностном характере представлений и оценок (это диктуется самим жанром), не мешает автору посмотреть на свое поколение и современную ему эпоху сквозь призму социальной аналитики и философии истории. С методологической точки зрения главную сложность
Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..


О. А. ЖУКОВА
950 для меня представляет слово «свое», которое, собственно, и является проблематизируемым и в жанровых образцах, обладающих непреходящим культурным значением, и в текстах актуальных, создающихся «здесь-и-теперь», приближающихся к литературным образцам если не по уровню высказывания, то, как минимум, по ряду содержательных и документальных задач. Если работать с концептом «свое поколение», то придется признать, что он аналитически трудновычленяем и по временному критерию (с какого года рождения можно записывать в «свое» поколение?), и по пространственному (какие жизненные, социальные ниши опознавать как «свои»?).
Чтобы подступиться к выполнению такой работы, правильно найти образец и, оценивая его, понять, какую задачу выполняет автобиографическое сочинение в наследии автора, какое содержание оно вносит в метатекст русской культуры. Не ошибусь, если укажу, что наиболее важным опытом аналитической работы с актуальной историей как историей «своего поколения» можно считать герценовские «Былое и думы» *- книгу, которую необходимо понимать как роман-исповедь о поколении. Этот философский роман, где есть место и лирике, и драме, представляет собой беллетризированный, собранный в целостный текст интеллектуальный дневник автора, который принимает на себя миссию быть «ответчиком по делу» своего поколения, выступая то в роли судьи России и ее власти, то в роли адвоката национальной истории и русского общества. Факт биографии младенца Саши Герцена — спасение семьи бегством из Москвы, к которой движутся наполеоновские войска, в мифологической целостности детского сознания становится определяющим моментом личностной самоидентификации — моментом рождения человека в истории в его принадлежности к поколению русской молодежи, которое будет гордиться победой в Отечественной войне 1812 года. Герцен, вспоминая, как просил няню бесконечное количество раз повторить рассказ о семье, в спешке оставлявшей Москву в 1812 году, в начальных строках «Былое и думы» напишет, что с «гордостью улыбался, довольный, что принимал участие в войне»1. С упорным любопытством допытываясь у няни, «с чего все началось», он получит предельно емкий и мудрый в своей простоте ответ: «Так и началось»1 2.
Так и начался для будущего властителя русских умов отсчет времени культуры, измеряемый жизнью поколения, общего в своих идеальных устремлениях жить в России и ради России, — поколения, вдохновляемого общенациональным консенсусом, возникшим после победы над Наполеоном. Пережив трагедию восстания декабристов, русское общество и власть разделится, по выражению А. В. Тырковой, на «мы и они»3. Следствием этого раскола станет то, что поколение молодых 1 Герцен А. И. Былое и думы. М.: Захаров, 2003. С. 9.
2 Там же. С. 9.
3 Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма / Сост. Н. И. Канищева. М.: РОССПЭН, 2012. С. 1064.


951
интеллектуалов, к которому принадлежал Герцен, разойдется во взглядах на смысл и назначение национальной истории и, главное, в практических выводах из этого философского понимания, что станет прологом великой драмы в истории России — революции. В начале следующего столетия М. О. Гершензон, выдающийся представитель интеллектуальной культуры Серебряного века, напишет о философском поколении Герцена, Огарева, Грановского, Станкевича, родившихся в период военных и политических побед Российской империи и наивысшего подъема национально-патриотического духа, юность и молодость которых пришлась уже на совсем другую политическую эпоху — николаевскую. Гершензон выполнит масштабное исследование по интеллектуальной истории России и первый из философов и историков отечественной культуры создаст групповой портрет поколения русских мыслителей, как «цельную картину известной эпохи в преемственной смене личных переживаний»4. Как покажет Гершензон, точкой отсчета для поколения Герцена и Станкевича, стоящих у истоков, пожалуй, самого влиятельного умственного течения национальной культуры — русского европеизма, — будет война 1812 года и декабристское восстание.
Адресуясь к этим литературно-философским образцам, которые воспринимаются сегодня как звенья в преемственной цепи поколений и живая эстафета памяти русской культуры, можно воспользоваться герценовской формулой «так и началось» и попытаться найти такую точку отсчета по отношению к своей биографии — определить начало, которое бы задало историческую перспективу всему повествованию.
Что можно сказать о моем поколении, родившемся за 30 лет до миллениума, намного позже великой победы 1945 года, XX съезда КПСС и полета первого человека в космос — грандиозных потрясений, которые изменили ход национальной и мировой истории, — сказать о поколении, живущем уже наследием советской цивилизации, по существу, памятью отгремевших событий? Человек эпохи заката Советского Союза, чье детство, проведенное в промышленном городке на Южном Урале, пришлось на годы брежневского «застоя» и «пятилетку пышных похорон», юность — на период горбачевской «перестройки», а молодость — на распад советской империи и утилизацию ее политического и экономического наследства? Пусть эти запоминающиеся определения и не являются в строгом смысле слова концептами, но они вошли в словарь эпохи — в политический и публицистический язык, обозначив вехи социальной истории России последней трети XX века. Мы жили в этой реальности и понимали ее с помощью слов со скрытым или явным смыслом, настолько же точных в своей очевидности, как и безжалостно горько-ироничных. Эти часто произносимые слова маркировали время жизни моего поколения, довольно метко выражая отношение общества к происходящему.
Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..
Гершензон М. О. Избранное. Молодая Россия / Сост. С. Я. Левит. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. С. 9.


О. А. ЖУКОВА
952 Дополнительная трудность для меня, как историка интеллектуальной и культурной истории, заключается в том, что «настроить» объективную исследовательскую оптику для изучения и интерпретации процессов, происходивших в эпоху политической деградации Советского Союза и последовавшего после его распада драматического формирования современного российского общества, весьма проблематично. А именно к этой рубежной истории — эпохе больших перемен — получается, я принадлежу.
Замечу, что сложность анализа определяется не только разностью политических оценок и «борьбой» идеологических дискурсов по вопросу интерпретации российской истории XX и XXI веков, в том числе ее актуального состояния — позднесоветского и постсоветского периодов. Но также и потому, что российский социум все еще находится в активной фазе поиска своей культурно-политической идентичности. Отказавшись от идеологии, он ищет идею, а в ее отсутствие возмещает морально-политическую и интеллектуальную неспособность к национально-государственному строительству различными программными документами и проектами. Но не все так плохо. Мы боремся — за культуру, за свободу, за право мыслить, за идеал. Одним словом, «держимся», как завещал один небезызвестный российский политический деятель. И, возможно, если бы сегодня не было этого — упорно, несмотря ни на что, сохраняющего себя коллективного представления об ответственности интеллектуала-гуманитария, который живет сложным комплексом идей и моральных рефлексий русской и советской интеллигенции, — то о современной российской философии (или философии в России) говорить бы не приходилось.
Масштаб трансформаций, переживаемых Россией за последние 40 лет, столь велик, что формула «жизнь поколения на фоне истории», успешно развиваемая в разножанровых биографических, мемуарных и «нон-фикшн»-нарративах, мне кажется, должна быть скорректирована. Следовало бы говорить о том, как история становится действующей силой поколений, включает их в себя, дает направление и ход их жизни, что не отменяет, конечно, глубоко персональных траекторий движения, в том числе и драматичных и даже трагичных, кажущихся, скорее, исключением и по рисунку судьбы, и по своим культурным результатам, но все равно глубоко симптоматичных для своего времени. В этом смысле я говорю и о себе, и о своем «пути в философию» из традиции музыкального исполнительства, музыкальной теории, истории искусства и теории культуры — культурологии, внекорпоративном и внеинституциональном вертикальном межпоколенном движении в интеллектуальном пространстве советской-российской-русской культуры, о точках жизненных бифуркаций, экзистенциальных и профессиональных выборах и векторах пути — о «квантовании» истории и социальности — их «сгущении» в область философского и метафизического способа жизни. Во всем, что произошло и как разворачивались события в моей жизни, можно видеть отчетливую линию — поступательное движение, обладающее внутренней логикой. Я устремлялась из одной образовательной ступени в другую, каждый раз меняя


Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..
дисциплинарный профиль, но при этом оказывалось, что очередная ступень наверх 953
по образовательной лестнице не только открывала для меня новую профессиональную среду, но и приближала ко все более теоретическому и философскому способу мышления и деятельности, что в итоге привело меня к профессиональной работе в области философии и сделало частью московского философского сообщества, объединяющего разные поколения исследователей и преподавателей.
Производя анализ такой проблемы, как философские поколения, мне кажется, уместно также отметить, что в культурно-историческом плане поколение — это не только единица демографического измерения, а случившееся или становящееся событие в истории. Справедливо говорить об относительно устойчивой, обладающей специфическими социальными и культурными признаками части общества, вошедшей в его историческую жизнь на определенном отрезке времени и закрепившейся в системе отношений характерным способом и содержанием деятельности. Такое широкое и дисциплинарно неспецифическое определение, тяготеющее к предметному полю философии, теории и социологии культуры, на мой взгляд, позволяет говорить не только о поколении в целом, а производить социологическую и культурологическую дифференциацию поколения в его профессиональной специализации, обращая внимание на такое явление, как среда — культурная, интеллектуальная, профессиональная.
Судьба и творчество жизни: межпоколенческая вертикаль
Мой краткий рассказ о себе как представителе поколения родившихся за 30 лет до третьего тысячелетия, как можно видеть, имеет две стратегии, или две техники наррации — философско-культурологическую (аналитическую) и автобиографическую (коммеморирующую). С чего-то надо начать, и я начну с небольших зарисовок, красноречиво иллюстрирующих сложность ответа на поставленный вопрос о поколении.
Вспоминается два эпизода, отстоящих друг от друга примерно на 20 лет. Первый — университетский, когда один из моих екатеринбургских учителей Лев Наумович Коган, основатель уральской школы социологии и культурологии, услышав мой ответ на экзамене по теории культуры, явно его поразивший в лучшем смысле, не сдержавшись, громко воскликнул: «Откуда ты такая взялась?» На этот вопрос мне пришлось отвечать очень много раз в различных учебных, научных, творческих институциях и профессиональных сообществах — в городах, где приходилось учиться, жить и работать, и, конечно, чаще всего в Москве.
Второй эпизод — «заграничный», когда в ходе дружеского общения вдруг впервые возник вопрос о поколении. Однажды в Париже (это было в самом начале февраля 2013 года) доктор социологии Ольга Юрьевна Ярцева, долгое время проживающая и работающая во Франции, заинтересованно расспрашивала меня и Алексея Алексеевича Кара-Мурзу об общих умонастроениях русских


О. А. ЖУКОВА
954 философов и политологов, об их направлениях исследований, научном «мейнстриме», пытаясь, видимо, для себя составить собирательный образ интеллектуальной элиты современной России — своего рода репрезентативный групповой потрет гуманитариев, занимающихся тем, что раньше называлось производством идей и ценностей.
Разговор был такой:
Я в целом понимаю, чем занимается Лёша, какой у него был путь в политологию и философию, какие мотивы двигали его поколение и кто его представляет, но Ваше, Ольга, поколение, условно назовем его поколение 40-летних, мне неизвестно. Кто является его лицом и кто, как, например, Вы, так серьезно занимается философией русской культуры и истории, вообще русской мыслью, обладает академическим авторитетом, задает какие-то направления в науке, —
оживленно рассуждала Ольга Юрьевна, постоянно оборачиваясь к пассажирам на заднем сиденье машины. За рулем был ее муж, известный математик Сергей Александрович Нечаев. Ольга и Сергей везли нас в пригород Парижа, на Campo Santo русской эмиграции, кладбище Sainte-Genevi£ve-des-Bois, где мы с Алексеем Алексеевичем, продолжая активную работу по проектам Фонда «Русское либеральное наследие», решили побывать.
Вопрос был неожиданным, можно сказать, он поставил в тупик. Мы с Алексеем Алексеевичем переглянулись. На минуту я задумалась, мысленно пробегая по лицам и институтам, различным профессиональным сообществам, с которыми я была связана по роду своей деятельности, и, чтобы не создавать большой паузы, тормозящей разговор, медленно, несколько растягивая слова, сказала:
Пожалуй, я одна такая, как минимум, в философии и культурологии. Среди историков и филологов можно несколько докторов и «ваковских» профессоров моего возраста назвать, но в философии и культурологии, с учетом того, что в возрасте 35-36 лет защищена докторская, до 40 лет написаны книги и учебные пособия с министерским грифом, под моим руководством защитились доктора наук по философии и культурологии — никого, похоже, нет.
Я могла назвать своих подруг — краснодарского профессора Полину Волкову и профессора Вышки Анастасию Туманову. Полина Станиславовна, доктор философских наук и доктор искусствоведения, прошла похожий путь из музыковедения в философию, но она постарше меня, а Анастасия Сергеевна, моя ровесница, тоже рано защитившая докторскую по историческим наукам и затем докторскую по юридическим наукам, превосходно работает в области отечественной истории и теории права.
В тот момент ответ мог показаться участникам поездки, возможно, нескромным. На какие-то, ощутимые для всех, секунды возникла остановка в разговоре, которую, как всегда, с юморной интонацией «разблокировал» Алексей Алексеевич. «Я подтверждаю», — в своей неподражаемой артистической манере сказал


955
он, словно собираясь протянуть автору спича то ли утешительную детскую конфетку, то ли эстафетную палочку поколений.
Некоторое чувство неловкости из-за того, что пришлось говорить о своих «профессиональных достижениях» в подобном ключе, у меня осталось. Поскольку к такому вопросу я была совершенно не готова, то сделала мысленный экспресс-анализ и «социологическую выборку» только по формальным критериям, оценивая профессиональные траектории и легко верифицируемые результаты деятельности соучеников и коллег, близких мне по возрасту. Это был самый простой логический ход, за которым стоит понимание поколения в разрезе демографии, а истории — как преемственности поколений, приходящих на смену друг другу через равные промежутки времени — 5,10,15,20 лет. Разумеется, что мой вывод опирался не на полную статистику, а на знание определенных профессиональных кругов и сообществ — научных и творческих сред, активно проявляющих себя на интеллектуальном поприще на рубеже XX и XXI веков, и особенно в начале первого десятилетия XXI столетия. А этих сообществ и сред, в которые мне пришлось входить, взаимодействовать и институализироваться в их рамках, было немало.
Собственно, в этом моменте и возникает для моего философского поколенческого самоопределения самая большая сложность, если говорить о профессиональной и культурной самоидентификации как о конкретно поставленной экзистенциальной и, одновременно, исследовательской проблеме.
Мой путь в философию был «нелинейным», хотя и оказался схожим с привычной, «лестничной» образовательной логикой социализации и профессионализации. Скорее можно говорить о сознательно выстраиваемом векторе вхождения в «большое» время мировой культуры, говоря языком социальной психологии, о практике интериоризации и экстериоризации высоких образцов творчества и связанных с ними национальных и мировых культурных традиций еще на раннем этапе жизни. Универсальная формула — «мир культуры — мир самого человека» — выдающегося философа культуры Вадима Михайловича Межуева, с которым мне посчастливилось встретиться и подружиться и которого я считаю одним из своих философских учителей, наилучшим образом отражает мой ранний опыт. Этот мир был миром моей семьи, ее культурных запросов и той позднесоветской формы школьного образования, когда даже в маленьком городе можно было, при наличии хороших учителей, получить достойную путевку в жизнь. Главными Учителями в моей жизни были и остаются родители — Анатолий Семёнович и Тамара Михайловна Жуковы — и мой старший брат Игорь. Они дали мне возможность почувствовать радость и свободу творчества, привили трудовую этику, дисциплину и ответственность за всё, что ты думаешь и что делаешь. Они научили меня любить и проявлять заботу о других.
Семья, в которой я воспитана, была интеллектуальной. Она представляла собой среду инженеров, управленцев и научно-технической интеллигенции (согласно официальной советской социальной стратификации). Не ошибусь, если скажу,
Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..


О. А. ЖУКОВА
956 что именно этот образованный и прогрессивный класс новых русских-советских
людей, мотивированных к знанию и созидательному труду, умных и ответственных, с широким культурным кругозором и тягой к высоким образцам искусства, профессионалов своего дела, был лучшим достижением советской цивилизации. Именно на этот довольно уже многочисленный слой советских людей, выученных в университетах и технических вузах, «знающих и любящих Пушкина», возлагал надежды В. В. Вейдле, когда определял задачи для современной России, которая, по его убеждению, вновь должна была стать «исторической Россией».
На этапе школы определяющей установкой жизни я обязана моим любимым учителям музыки — Светлане Георгиевне и Георгию Георгиевичу Струве, прекрасным музыкантам, приобщившим меня к традициям русской фортепианной школы и заложившим твердое представление о значении искусства в жизни человека, эстетическом и этическом идеале творчества. Георгий Георгиевич учился у основателя русской-советской пианистической школы Александра Борисовича Гольденвейзера. Если бы не было на моем пути отца и дочери Струве, доводящихся родственниками русскому мыслителю и политику Петру Струве по линии его дяди (как потом выяснится, семьи с драматической историей советских репрессированных), мой путь в музыку, а затем в гуманитарную науку и философию был бы не столь очевидным. А скорее всего, его бы и не было. С моей тягой к математике и физике и историей школьных олимпиад был бы МФТИ, мехмат МГУ или МИЭТ (Московский институт электронных технологий) в Зеленограде. Это просто перст судьбы, что в маленьком промышленном городе Южноуральске, с населением не более 45 тысяч жителей, была построена и стала настоящим культурным центром Детская школа искусств. И работать в нее приехала из Стерлитамака семья Георгия Струве. В этой школе я потом, после окончания Челябинского музыкального училища, активно пять лет преподавала, экстерном учась в Уральском госуниверситете.
В 15 лет я стала студенткой фортепианного отделения ЧМУ им. П. И. Чайковского в классе Сергея Владимировича Шурунова. Через какое-то время, не получив разрешения учиться параллельно на отделении теории музыки, я и моя подруга Ирина Безгинова перешли на «самый умный», по выражению директора училища Бориса Михайловича Белицкого, музыковедческий факультет. Я поняла, что мне важно знать не только, как играть, но и что играть. Еще один шаг к культурологии и философии через теорию и историю музыки, историю искусства и музыкальную эстетику был сделан.
На теоретическом отделении произошла моя вторая встреча с Учителем — с Ириной Георгиевной Дымовой. Краснодипломница Института музыки им. Гнесиных, она читала «Народное музыкальное творчество», «Мировую художественную культуру», «Полифонию» и «Современную музыку». Ее курсы отличались проблемной постановкой сложных тем современного музыкознания, значительно пополняли мой интеллектуальный багаж, оттачивали аналитический инструментарий, учили интерпретации музыкальных произведений «старого» и «нового»


957
стиля, их языка, стилистики и композиторских техник. Это была настоящая техника чтения музыкального текста — музыкальная герменевтика и семиотика! Практика анализа музыкальных произведений, которую я, получив такой импульс, активно развивала, впоследствии привела меня к разработке методологии целостного философско-эстетического анализа текстов культуры, которую я предлагаю своим студентам по курсу эстетики и истории русской мысли. С 17 лет я работала ассистентом на занятиях Ирины Георгиевны в специальной музыкальной школе при музыкальном училище. Мое отношение к педагогическому труду и творческий подход к преподаванию гуманитарных дисциплин в духе философии наставничества во многом заложены ею.
Для истории моего становления как философа в период обучения в училище важно также общение с теоретиками Надеждой Павловной Наумовой, Тамарой Михайловной Белицкой, историком музыки Дианой Генриховной Мусатовой и Александром Алексеевичем Волгусновым — музыкальным аналитиком и культурным просветителем. Александр Алексеевич создал и много лет был душой интеллектуального кружка, участие в котором было привилегией и считалось признанием творческой состоятельности студента. Мы с Ириной Безгиновой оказались в числе приглашенных и активных участников кружка, постоянно расширявших свой гуманитарный кругозор.
Можно говорить, что косвенным образом с московским философским сообществом я встретилась на 3-м курсе музучилища. Преподаватель истории Елена Геннадьевна Лангане, философ по образованию, оказавшаяся последовательницей Г. П. Щедровицкого и вошедшая в его челябинский набор игротехников, привлекла наиболее «продвинутых» студентов к мыследеятельностным практикам, развиваемым Щедровицким и московским методологическим кружком. В 17-18 лет я вычерчивала методологические схемы, стоя у доски в нашем гуманитарном классе, в студенческие годы став участником методологического движения на Южном Урале. Конструктивно-логические схемы «школы Щедровицкого» меня увлекали, напоминали любимые математические и физические «дано-доказать-доказательство», которых мне, видимо, не хватало. От методологического языка по типу «многокритериальные принципы оптимизации урока» (таких построений и методологических эскизов у меня было немало) пришлось потом не без труда избавляться. В начале 1990-х я приняла участие в различных организационно-деятельностных играх по интересовавшим меня проблемам культуры и образования.
Расставание с методологами произошло на Всероссийской ОДИ, проходившей в марте 1993 года на базе отдыха у озера Увильды — природной жемчужине Южного Урала. Игра, посвященная проблеме возрождения России, стала в моей методологической истории завершающей. На игру приехали «звезды» кружка Щедровицкого — М. В. Рац, В. А. Никитин, а также А. П. Зинченко. Модераторы игры буквально «задавили» выступавших и говоривших дельные вещи Раца и Никитина. Вели себя они хамовато, вызывающе, атмосфера сгущалась и явно выходила за пределы игровых правил. Происходящее было чистым примером
Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..


О. А. ЖУКОВА
958 превращения методологии в новую версию авторитарной идеологии с претензией на интеллектуальную истину. Поэтому, когда Е. Г. Лангане стала призывать меня «поставить свои способности на службу методологии», я по моральным соображениям отказалась. Ученики Щедровицкого не удержались на высоте задач своего учителя, который в качестве завещания, в одной из последних работ поставил вопрос о методологии и нравственности. Эту тему я потом обсуждала с Вадимом Марковичем Розиным, с которым познакомилась на культурологических конференциях уже в Москве. Ведущий российский философ и культуролог, он в свое время принимал участие в кружке Щедровицкого и расстался с ним, разойдясь с «учением» харизматичного методолога по важным философским основаниям.
Завершив курс музыкального училища в 1990 году, ни в Московскую консерваторию, ни в Гнесинку, имея в дипломе только отличные оценки, я поступать отказалась. Как мне тогда казалось, консерватория не могла дать необходимую общекультурную рамку для понимания интересующих меня эстетических и искусствоведческих проблем. Для того чтобы идти «в глубину», мне нужна была ясная картина взаимосвязи видов искусства и творческих практик в историческом и культурном разрезе — «всего со всем». Одним словом, между творчеством композиторов-классиков и гениями мысли нужно было установить смысловое взаимодействие. Чтобы реализовать свой план, пришлось ждать год, когда в Уральском государственном университете им. А. М. Горького на волне общих изменений содержания образования и преодоления идеологического подхода в гуманитарных науках (избавления от марксизма-ленинизма и научного коммунизма) возникла сначала идея и, следом, группой философов, социологов и историков культуры во главе со Львом Наумовичем Коганом был запущен проект культурологического образования.
К встрече с большой гуманитарной традицией и философией я уже была готова, начав читать и осмыслять труды русских религиозных мыслителей, а также и современных советских философов. Это были, конечно, «Самопознание» Бердяева, труды Соловьева, Чаадаева, замечательный сборник статей русских мыслителей о Пушкине, вышедшая в 1990 году книга В. С. Библера «От наукоучения — к логике культуры», работа К. А. Свасьяна о Гёте и многое другое. Когда я готовилась к вступительным экзаменам, приключился путч. Было тревожно и непонятно, чем все закончится. Сдавать экзамены в конце августа в Екатеринбург я поехала, не совсем представляя, что старая модель жизни — сложившаяся и просуществовавшая более 70 лет советская цивилизация — завершает свои дни. Вышедшая в 1991 году книга Э. Ю. Соловьева по истории и философии культуры «Прошлое толкует нас», купленная мною в южноуральском книжном магазине и сразу же прочитанная, и по названию, и по содержанию имела в каком-то отношении символический смысл.
Новый факультет искусствоведения и культурологии оказался пионером больших изменений, происходивших в системе высшего образования. Для меня и моей подруги Ирины Безгиновой, с которой мы вместе одолевали университетскую


Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..
глыбу, начался невероятный по напряжению образовательный марафон. На себе, 959 в буквальном смысле, мы «вынесли» и отработали первый в России учебный план по специальности «культурология». Поскольку план был экспериментальным, то в нем была представлена, по существу, сумма специальностей с доминантой дисциплин философии, искусствоведения, истории, филологии и новой области теории культуры, так, как ее сформулировал и интерпретировал на тот момент лидер и основатель уральской школы социологии и теории культуры Л. Н. Коган. Особенность заключалась еще и в том, что мы с подругой «прошли» его экстерном. Поддержку на этом сложном пути нам оказал научный руководитель, известный уральский философ и историк культуры, Всеволод Иванович Колосницын, интеллигентнейший человек, эрудит, интересный собеседник. Итоговой дипломной работой стал большой труд в жанре хрестоматии и комментариев к текстам русской культуры «История русской культуры. Текст в культуре», выполненный совместно с Ириной. Из этой работы выросли наши культурологические кандидатские диссертации, посвященные русской культуре.
В 1995 году с отличием завершив университетский курс, я не имела планов на академическую карьеру, не задумывалась над тем, чтобы пойти в аспирантуру, связать себя с наукой. Времена были очень тяжелыми. С моей работой учителем школы искусств в маленьком уральском городе, где стояли все предприятия, пришлось просто выживать. Но нехватка актуальных идей и дискуссий в отрыве от главных научных центров мной ощущалась все острее. Выручали «Вопросы философии», которые я стала выписывать еще в период обучения в университете и штудировать с карандашом в руках.
Выйдя замуж за астраханца, я переехала в конце 1995 года в Астрахань, где очередной философской ступенью стала работа в Астраханской государственной консерватории. Этот период отмечен знакомством и сотрудничеством с философом Жанной Ивановной Гермашевой, последовательницей философии А. Ф. Лосева, в свое время учившейся в аспирантуре и защитившей диссертацию по этике в Московском педагогическом институте им. Ленина. Жанна Ивановна, возглавлявшая кафедру общегуманитарных дисциплин, взяла меня преподавать курсы культурологии и эстетики. Начало авторской разработки курса эстетики, который я читаю около 25 лет в различных вузах России5, было положено именно в Астраханской консерватории. Через Жанну Ивановну произошло знакомство с создателем единственного в мире музея Велимира Хлебникова, филологом и краеведом Александром Александровичем Мамаевым. Мне довелось провести немало часов, работая с уникальными материалами и архивами. Следы этой работы в области эстетики русского модернизма и философии русской литературы есть в моей культурологической кандидатской и философской докторской диссертациях. В наш
Об авторской концепции курса эстетики подробнее см.: Жукова О. А. Эстетика в системе философского и культурологического образования: к концепции интегрального учебника // Вопросы культурологии. 2015. № 5-6. С. 66-75.


О. А. ЖУКОВА
960 интеллектуальный кружок входила также известный российский музыковед, автор оригинальной дисциплины «Музыкальное содержание» Людмила Павловна Казанцева. Мои старшие астраханские коллеги и друзья во многом способствовали тому, что я стала задумываться о научном пути.
После смерти мужа я, отказавшись от настойчивого предложения Жанны Ивановны занять кафедру после защиты кандидатской, вернулась на Урал и поступила на работу в свое бывшее музыкальное училище, на базе которого была открыта консерваторская ступень. По образцу кафедры, возглавляемой Жанной Ивановной, в возрасте 26 лет я создала кафедру общегуманитарных и социальноэкономических дисциплин, которая объединяла более 35 преподавателей консерваторской, колледжной, школьной ступени, включая преподавателей философии, социологии, истории, иностранных языков, обществознания, литературы. Кафедру я возглавляла почти 6 лет, параллельно заведуя научно-методическим отделом и решая сложный класс задач в условиях, когда вузовскую ступень нужно было поднимать буквально с нуля и выстраивать непрерывный музыкально-образовательный цикл трехступенчатого профессионального образования: школа — колледж — вуз. Это была попытка сохранить лучшие традиции советского музыкального образования. Так, Высшее челябинское музыкальное училище в мою бытность стало Институтом музыки им. П. И. Чайковского.
За это время я защитила кандидатскую диссертацию «Художественное самосознание русской культуры» (29.09.1999) по теории культуры в Челябинской государственной академии культуры и искусства, в совете, который возглавлял ведущий российский теоретик и социолог культуры Владимир Самойлович Цукерман. Научным руководителем работы выступил В. И. Колосницын. Обсуждение диссертации проходило в УрГУ, на кафедре философии и культурологии ИППК, где мне также довелось интенсивно общаться на профессиональные темы с известными екатеринбургскими философами В. В. Кимом, В. И. Копаловым, И. Я. Лойфманом. Первым же оппонентом моей диссертации был Даниил Валентинович Пивоваров, философ религии, специалист по проблеме идеального, один из самых авторитетных екатеринбургских философов, труды которого хорошо известны.
Даниил Валентинович пригласил меня принять участие во Втором Российском философском конгрессе «XXI век: будущее России в философском измерении». Он проходил в начале июня 1999 года в Екатеринбурге, за несколько месяцев до защиты кандидатской в Челябинске. Мое выступление состоялось на секции по проблемам философии религии и культуры, которой Пивоваров руководил. Именно тогда, в Екатеринбурге, я впервые увидела и услышала выступления московских и санкт-петербургских ученых, труды которых я читала и изучала еще в конце 1980-х, в училище, с карандашом в руках работая с книжками из политиздатовской серии «Над чем работают, о чем спорят философы», которые покупала для самообразования в челябинских и южноуральских книжных магазинах.
Большое собрание философов, приехавших со всех уголков новой России, открыл И. Т. Фролов. Выступление сильно разочаровало. Речь была внутренне


961
несвязанной, без «ядерного» содержания, какой-то косноязычной и запомнилась агрессивным выпадом. Старый партиец, реагируя на происходящие духовные и идейные изменения в обществе, безапелляционно произнес: «Сейчас философов потеснили попы, но скоро это закончится». Цитата дословная, поскольку я, по своей привычке, конспектировала наиболее интересные и запоминающиеся вещи. Всё это неприятно резануло слух, как и то, что половина зала загудела одобрительно. Для профессионала, который более 10 лет занимался историей русской культуры, древнерусского искусства, изучал наследие русских мыслителей, философские построения которых насквозь пронизаны религиозными интуициями; для музыканта, который пел в церковном хоре, помогая строительству на тот момент единственного храма в Южноуральске, посильно способствуя восстановлению церковной жизни в современной России, — всё это звучало диковато и невежественно. Как будто бы не было европейской традиции университетов, выросших из богословских факультетов, и не было тысячелетней христианской русской истории — вообще ничего не было в решении ключевой европейской и русской философской темы взаимоотношения веры и разума, — кроме Политбюро.
С этой агрессией, переходящей в неприкрытую ненависть к носителю метафизических смыслов и ценностей русской культуры, к сожалению, мне пришлось столкнуться в период работы заведующей кафедрой культурологии в Православном институте ап. Иоанна Богослова уже в Москве. А тогда на пленарных заседаниях Российского философского конгресса это не очень хорошее впечатление и настроение аудитории удалось перенастроить интересными и обозначающими перспективу современной философии выступлениями В. С. Стёпина, А. А. Гусейнова, М. С. Кагана. Позже я познакомилась с Вячеславом Семёновичем, Абдусаламом Абдулкеримовичем, а также с Владиславом Александровичем Лекторским, общаясь с ними в рамках большого культурологического форума — ежегодных Лихачевских чтений, проводимых СПбГУП в Санкт-Петербурге, а также важных научных мероприятий в ИФ РАН под руководством А. А. Кара-Мурзы, в которых сама уже выступала в качестве члена Оргкомитета и пленарного докладчика.
После защиты кандидатской диссертации профессиональный путь был выбран, как и дальнейший план продолжить работу над докторской диссертацией. Но челябинские условия, по существу, отсутствие серьезной философской среды не позволяли его осуществить. Это стало очевидным и способствовало решению переезда в Москву. Руководство своей кафедры я передала Ирине Безгиновой, которая ее возглавляла несколько лет и впоследствии какое-то время осуществляла функции проректора по научной работе укрупнившейся вузовской структуры, созданной на основе Института музыки.
Я приехала в Москву очень поздно, в тридцать два с половиной года, когда поколенческие корпоративные отношения сформированы и профессиональные ниши, связанные с различными академическими и образовательными институтами, уже заняты. Иными словами, они локализованы местом образования и фактом причастности к определенной среде и субкультуре, создаваемой этой средой.
Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..


О. А. ЖУКОВА
962 В этом смысле мой путь не демонстрирует логику воспроизводства профессиональной среды и интеллектуальной культуры философских факультетов больших университетских корпораций типа МГУ или ЛГУ Хотя я и окончила хороший вуз — Уральский государственный университет им. А. М. Горького, находившийся в советском рейтинге после МГУ и ЛГУ в первой пятерке университетов, — в своем университете я не осталась для продолжения карьеры, хотя и поддерживала связь с моими учителями уже как молодой коллега. Мой путь в философию имел исключительно индивидуальную траекторию, по характеру вхождения в московскую философскую среду он был скорее не горизонтальным, корпоративным, с опорой на сложившиеся социальные связи и знакомства, которые можно эффективно обратить в научный или социальный капитал, а вертикальным. За мной никто не стоял, никто меня не знал, не «растил» и не «двигал» по карьерной лестнице. Мне пришлось проявлять целеустремленность и волю к труду, представлять себя самой, многократно доказывать свою профессиональную состоятельность, не имея никаких знакомств и связей в среде, в которой я очень нуждалась для продолжения научных исследований и формирования новых профессиональных компетенций. Я была из музыкальной среды, преподавала до этого в музыкальных вузах Астрахани и Челябинска. Попасть в Московскую консерваторию в отсутствие вакансий (и, разумеется, без все тех же связей) мне не удалось. Так я оказалась в Российском православном институте ап. Иоанна Богослова.
Это был огромный опыт для меня. Произошло глубокое знакомство с ученой православной средой. По приглашению игумена Петра (Пиголя), с которым я познакомилась, выступая с докладом на масштабном Международном научнопедагогическом форуме Рождественские образовательные чтения (на этот форум я приезжала для участия еще из Челябинска и много лет затем выступала на различных площадках, включая Зал церковных соборов храма Христа Спасителя), я стала преподавать на философско-богословском факультете РПИ. Работа и общение с игуменом Петром (Пиголем), исследователем исихазма, несшим в свое время послушание в монастырской библиотеке на Афоне, затем восстанавливавшим разрушенный войной монастырь Симона Канонита в Абхазии, издателем, первым проректором института, деканом философско-богословского факультета, ныне духовником Высоко-Петровского монастыря, были очень интересными, душеполезными и профессионально продуктивными.
В институте я создала кафедру культурологии, работала над адаптацией религиоведческого стандарта в конфессионально ориентированных высших учебных заведениях, читала практически весь цикл теоретического религиоведения, культурологии, этики и эстетики. Некоторые из моих учеников-религиоведов — выпускников РПИ — сегодня работают в научных институтах РАН, среди них Алексей Гагинский в Институте философии. Параллельно с преподаванием в РПИ (затем было деканство в Столичной финансово-гуманитарной академии, профессорская должность на кафедре культурологии Московского педагогического государственного университета), я в течение шести лет по приглашению профессора


Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..
В. Ф. Михина и академика В. А. Роменца читала авторский культурологический 963 и просветительский курс «Духовные основы русской культуры» для экономистов и менеджеров МИСИС. На его основе, а также других моих разработок были написаны учебные пособия по философии и истории русской культуры, получившие гриф Министерства образования6.
В этот период отец Петр, помощником и заместителем по научной работе которого я была, познакомил меня с Константином Михайловичем Долговым. Оба они занимались творчеством Константина Леонтьева. Бывший прежде на советских идеологических руководящих постах, в 1990-х Константин Михайлович ушел в науку, сосредоточился на эстетических и историко-философских исследованиях и в двухтысячных стал одним из самых заметных представителей российской интеллигенции, пытающихся наладить диалог с Русской православной церковью. Отец Петр, Константин Михайлович и я принимали участие как члены Оргкомитета в первом Оптинском форуме 2006 года, объединившем иерархов и священнослужителей, церковную общественность, российских ученых и педагогов для обсуждения проблемы взаимодействия Церкви и общества, вопросов духовнонравственного и культурного образования. Я принимала участие в написании нескольких важных документов форума, в частности Декларация культуры написана Константином Михайловичем и мною. По приглашению К. М. Долгова, руководившего кафедрой культуры и философии в Дипломатической академии МИД, я какое-то время читала курсы «Мировой культуры» для слушателей, получавших второе высшее образование. Среди них было уже и немало кадровых сотрудников посольств.
Я продолжила исследование по теме докторской диссертации по теории, истории и философии русской культуры, выпустила две монографии в издательстве Отдела религиозного образования и катехизации РПЦ и защитила диссертацию «Религиозный смысл творчества в истории художественной культуры России: проблема преемственности творческого опыта». В моем исследовании была поставлена проблема преемственности восточнохристианской духовной традиции в культурной и интеллектуальной истории России. Тысячелетний путь русской культуры я рассматривала на обширном материале литературы, изобразительного и музыкального искусства, производя философский анализ художественного опыта русской культуры, ее истории в аспекте взаимодействия искусства и религии. Я исходила из тезиса, что религиозный смысл творчества задает эсхатологический горизонт личности, выступая в русской культуре и в творческом опыте ее создателей в качестве эстетического и этического идеала. Этот идеал становится определяющим на этапе сложения и стабилизации
6
См.: Жукова О. А. Курс лекций по философии и истории русской культуры. Учеб. пос. для высших учебных заведений. М.: ПКЦ Альтекс, 2012; Жукова О. А. Лекции по истории русской культуры. Историческая культурология в высшей школе. Учеб. пос. для вузов. М.: Изд-во НОУ ВПО «СФГА», 2009.


О. А. ЖУКОВА
964 древнерусской культуры и наследуется в исторически специфических формах при масштабных трансформациях социального порядка — при переходе от одного типа культуры к другому.
Мной было показано, что происходящие изменения не устраняют архетип «культуры веры», но переосмысляют его в рамках новых культурных мифологий. То, что имело в религиозной культуре смысл спасения, в светской становится философией служения и оправдания жизни. Подобный опыт оправдания творчеством становится способом трансляции культурной традиции, обеспечивая цивилизационную идентичность русского мира. В этой исторической логике современность может возвращаться к истоку, положенному в начало развития традиции, в усложненной форме духовно-интеллектуальной рефлексии. Традиция в таком случае всякий раз требует нового обоснования и самополагания. Вечное и временное (исторически изменчивое), выраженное авторским началом творчества, встречаются в пространстве культуры, где творчество оказывается философским, часто религиозно окрашенным, вопрошанием смысла. Диссертация была признана первым в отечественной философско-культурологической науке масштабным исследованием проблемы взаимообусловленности религиозного и художественного опыта в истории культуры России. На это обратил внимание, выступая в прениях на защите докторской, Вадим Михайлович Межуев, подчеркнув значение религиозных интуиций русской культуры, ее «музыкальный, литературный и религиозный образ» в восприятии представителей других культур7.
Защита докторской диссертации состоялась 12 ноября 2007 года, в Московском гуманитарном университете, в совете, возглавляемом социологом и теоретиком культуры Анатолием Ивановичем Шендриком. В этот совет меня направил Олег Константинович Румянцев, научный консультант по докторской диссертации, которого я с благодарностью могу назвать одним из своих учителей философии. Возвращаясь к предыстории работы над докторской, замечу, что с моей междисциплинарной темой трудно было найти совет для защиты. Сначала я обратилась в Российский институт культурологии, к его директору Кириллу Эмильевичу Разлогову. Послушав меня, он посоветовал «найти» Олега Константиновича, который возглавлял на тот момент сектор философских проблем культуры РИК. Олег Константинович, биофизик по образованию, получивший в свое время благословение от А. Ф. Лосева, был учеником школы Марка Борисовича Туровского, увлекшего студентов мединститута философией. Среди собеседников О. К. Румянцева можно назвать В. С. Библера, А. В. Ахутина, В. П. Визгина, среди близкого круга общения — А. П. Огурцова, С. С. Неретину, А. Ю. Шеманова. В секторе
По материалам докторской диссертации мной была опубликована монография «Метафизика творчества: искусство и религия в истории культуры России». М.: Изд-во НОУ ВПО «СФГА», 2008. Вадим Михайлович написал рецензию на эту книгу для журнала «Вопросы философии». См.: Межуев В. М. О. А. Жукова. Метафизика творчества: искусство и религия в истории культуры России И Вопросы философии. 2010. № 2. С. 175-177.


965
Олега Константиновича работали В. Ж. Келле, В. М. Межуев, дружил с сектором В. Л. Рабинович. Собственно, фактом этого общения «сцепка» с московской философской и культурологической средой состоялась.
Постепенно круг профессиональных знакомств расширялся, как со стороны культурологического сообщества, так и философского. Многие авторитетные и знаменитые в своей области ученые стали моими хорошими коллегами, а кто-то и друзьями. С благодарностью вспоминаю ушедшего от нас Вадима Михайловича Межуева, буквально спасшего кворум и мою докторскую диссертацию, приехавшего не очень здоровым на защиту после моего драматического звонка за полтора часа до заседания совета, где я почти плача сообщила о срыве заседания из-за экстренной госпитализации нескольких членов совета. Заслуги в отечественной философии и культурологии коллег, с которыми я нахожусь в постоянном творческом общении — Н. А. Хренова, А. Я. Флиера, Т. Ф. Кузнецовой, И. В. Кондакова, А. Ю. Большаковой, Т. Г. Щедриной, И. Н. Сиземской, В. Г. Федотовой, В. М. Розина, А. П. Козырева, Е. В. Дукова, О. Н. Астафьевой, И. М. Быховской, Е. Н. Шапинской, А. В. Костиной, Н. Г. Багдасарьян, И. В. Малыгиной, — нет необходимости перечислять. Проблемное поле, в котором я работаю, пересекается со многими направлениями современного философского и культурологического знания, включая историю русской мысли, философию российской культуры и истории, философскую антропологию, эстетику, религиозную этику и аксиологию, историю искусства, теорию и социологию культуры. Особое значение имеет в моих исследованиях и профессиональных коммуникациях сотрудничество с Институтом философии РАН, ассоциированным научным сотрудником которого я являюсь с апреля 2011 года.
Мое первое выступление в Красном зале Института философии на Волхонке, 14, состоялось в конце января 2006 года, на секции под руководством К. М. Долгова в рамках Международных Рождественских образовательных чтений. Институт философии, сохраняющий свое значение головного научного центра и философской корпорации, обладающей мощными традициями, стал своим и близким, когда через Владимира Карловича Кантора произошло знакомство с Алексеем Алексеевичем Кара-Мурзой. Владимир Карлович в свое время подписал мне отзыв на автореферат докторской диссертации, но благополучно об этом забыл, что я приходила в Мароновский переулок, в редакцию «Вопросов философии», где он работал, с просьбой об отзыве. По этому поводу приведу забавный эпизод. Как Кантор потом признался, он не был уверен, что я тогда в «Фаланстере», напомнив о себе, сказала «правду» про отзыв на автореферат, пока через несколько лет случайно не обнаружил одну из копий этого документа с печатью в кипах своих бумаг. Когда я с ним случайно встретилась в книжном магазине «Фаланстер» в июне 2009 года, знакомиться пришлось заново, подписанный отзыв он не помнил. Я оказалась, возможно, наиболее внимательным и заинтересованным читателем философского и литературного творчества большого исследователя, которого я считаю одним из самых талантливых современных авторов, о чем не один
Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..


О. А. ЖУКОВА
966 раз писала в своих рецензиях и критических статьях по поводу новых книг Владимира Карловича Кантора. Он стал моим старшим другом и коллегой, с которым мы работаем сейчас в НИУ ВШЭ, создав вместе с А. А. Кара-Мурзой и М. С. Киселевой центр по изучения русской мысли — Международную лабораторию исследований русско-европейского интеллектуального диалога.
На докладе Владимира Карловича в сентябре 2009 года в Институте философии в рамках круглого стола по Степуну, куда Кантор пригласил меня, я познакомилась с Алексеем Алексеевичем Кара-Мурзой. Заочно я уже знала этого ученого, который несколько ранее запомнился мне выступлением на передаче Виталия Третьякова «Что делать?». Запомнился тем, что на несколько голов был выше и интереснее своих собеседников, рассуждавших о русской либеральной традиции. Этот интеллектуализм в сочетании с глубиной исторических знаний меня поразил.
Не меньшим моим удивлением оказалась способность Алексея Алексеевича создавать вокруг себя ощущение открытости и равенства в общении, что напомнило мне простоту и дружескую тональность той среды, в которой я выросла — в хорошем смысле творческий коллективизм. Тогда после докладов по Степуну все участники были приглашены «отметить» это событие в знаменитый сектор Кара-Мурзы на четвертом этаже здания на Волхонке, бывший центром притяжения, не ошибусь, для всего института. Вскоре мы втроем — Кантор, Кара-Мурза и я — поехали в Орел на первые Муромцевские чтения, посвященные теории и практике русского либерализма, где выступили с докладами. Так получилось, что именно тогда, в 2009 году, нами и нашими коллегами по Орлу — доктором исторических наук Дмитрием Владимировичем Ароновым и бессменным ученым секретарем Чтений Владой Владиславовной Востриковой — была заложена традиция Чтений, которые успешно существуют более 10 лет и выполняют важную роль в консолидации российских и зарубежных ученых, создавая научную площадку для обсуждения русского либерализма как важной историко-философской и политологической темы.
Я вошла в состав членов Фонда «Русское либеральное наследие», учрежденного и возглавляемого Алексеем Кара-Мурзой. За прошедшие годы совместной работы по российским и международным проектам в соавторстве с Алексеем Алексеевичем написаны три книги, проведены десятки проблемных и мемориальных круглых столов, юбилейных конференций в Москве, других городах России и за рубежом. Значимыми событиями в современной философской жизни стали конференции и круглые столы, приуроченные к юбилеям А. А. Краевского, В. А. Караулова, И. С. Аксакова, В. О. Ключевского, А. И. Герцена, Т. Н. Грановского, Г. П. Федотова, М. А. Стаховича, П. Б. Струве, Ф. А. Степуна, А. В. Тырковой-Вильямс, Н. В. Станкевича, Н. А. Бердяева, В. В. Вейдле, Н. М. Карамзина, С. Л. Франка, П. А. Вяземского, В. А. Маклакова, Н. И. Тургенева. Специальным направлением является Италия, где мы с Алексеем Алексеевичем, как соавторы проектов, и наш ко-партнер с итальянской стороны, историк Михаил Григорьевич Талалай, организовали и провели с 2012 года около десятка русско-итальянских


967
симпозиумов в университетских и культурно-исторических центрах Амальфи, Генуи и Нерви, Бордигеры, Рима, Флоренции, Венеции, Бари и Монополи, посвященных диалогу России и Италии, русским мыслителям, писателям и художникам, в творческой судьбе которых Италия оставила значительный след. Вокруг этих поездок сформировался «итальянский клуб» — круг единомышленников и участников философских путешествий. Эти очень ответственные научные поездки, в то же время неформальные по характеру общения, хорошо сплачивают участников. Основной состав итальянских проектов представлен учеными ИФРАН, а также философами НИУ ВШЭ. Многие из сотрудников Института философии, в том числе и благодаря итальянским проектам, составляют мой профессиональный и дружеский круг общения. Это и Мария Михайловна Федорова, и Сергей Анатольевич Никольский, и Михаил Николаевич Громов, и Михаил Вячеславович Локтионов, и Федор Николаевич Блюхер, и Наталия Сергеевна Автономова, и Виктория Георгиевна Лысенко, и работавший ранее в институте Александр Владимирович Коваленко и его сестра Наталия Владимировна Коваленко, молодое поколение исследователей — Валентина Омелаенко, Вероника Шарова, Ольга Кусенко, Маргарита Пилюгина.
Именно в амальфитанской поездке, поздней осенью 2012 года, я познакомилась с коллегой и другом Алексея Алексеевича Алексеем Михайловичем Руткевичем, тогда деканом философского факультета НИУ ВШЭ. Факультет расширялся, нужны были кадры, и Алексей Михайлович пригласил меня на профессорскую должность в ВШЭ. В сентябре 2013 года я приступила к работе в Высшей школе экономики. Менялись образовательные стандарты НИУ ВШЭ, а вместе с ними и принципы организации и управления учебными и научными процессами. Через год, как я стала преподавать в Вышке, Алексей Михайлович попросил меня взять непростой, на тот момент еще и весьма проблемный участок работы — философскую магистратуру. Я развиваю и «отстраиваю» ее уже более шести лет и продолжаю сегодня возглавлять основную образовательную программу «Философская антропология», выступая также в качестве научного руководителя смежной ОП «Философия и история религии» (выделенной из ранее созданной мною ОП «Философия и религиоведение»), а также программ культурологической магистратуры «Визуальная культура» и «Прикладная культурология».
Высшая школа экономики — динамично развивающаяся университетская корпорация, выступающая локомотивом многих изменений и новаций в высшем образовании. Сегодня это уже воспроизводящая собственный кадровый состав структура. А прежде, и это ярко видно в истории развития философского образования в ВШЭ, многие из преподавателей бывшего факультета философии, у истоков создания которого стоит А. М. Руткевич, пришли в ВШЭ из Института философии (большая часть из них окончили филфак МГУ). Может показаться, что философский факультет ВШЭ, после слияния профильных факультетов в мегафакультет гуманитарных наук ставший школой философии, а ныне объединенной школой философии и культурологии в составе факультета гуманитарных наук
Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..


О. А. ЖУКОВА
968 (который до недавнего времени возглавлял А. М. Руткевич), является кадровым «филиалом» Института философии. Но этап становления уже пройден, и философская школа ВШЭ является самостоятельной корпорацией со своими активно формирующимися научными, академическими традициями и образовательными подходами, с яркими и авторитетными учеными и преподавателями, среди которых мои уважаемые коллеги: профессора А. М. Руткевич, В. Н. Порус, В. К. Кантор, А. Л. Доброхотов, Т. Ю. Сидорина, А. Ф. Филиппов, Е. Г. Драгалина-Черная, Б. И. Пружинин, Д. М. Носов, Л. Б. Макеева, Т. П. Лифинцева, Б. Н. Кашников, И. Н. Инишев, В. А. Куренной, доценты Н. А. Канаева, А. В. Углева, П. В. Резвых, А. В. Михайловский, А. В. Павлов, А. А. Глухов, Б. К. Кнорре. Наиболее активно развивающимися направлениями исследований в ВШЭ являются, на мой взгляд, формальная философия, история западноевропейской и русской мысли, социально-политическая философия, феноменология. Я рада, что у меня сложились хорошие деловые и дружеские отношения с коллегами по Высшей школе экономики. Появился в ВШЭ и круг молодых студентов и аспирантов, заинтересованных в русских исследованиях и работающих под моим научным руководством над темами, посвященными философскому творчеству Г. П. Федотова, Вяч. И. Иванова, С. Н. Булгакова, С. Л. Франка, Н. А. Бердяева, В. В. Розанова, В. Ф. Эрна, Б. П. Вышеславцева, Н. О. Лосского, П. А. Флоренского.
За эти годы крут моих профессиональных контактов расширился, в том числе благодаря участию в различных издательских проектах. Среди таких значимых научных и личных взаимодействий — проблемно-тематические исследования, организуемые Юлией Вадимовной Синеокой, заместителем директора Института философии, а также сотрудничество с журналом Russian Studies in Philosophy и его главным редактором, известным российским и американским философом, Мариной Федоровной Быковой.
Приехав в Москву в конце 2003 года, в течение 9 лет я стала доктором философских наук и полным профессором ВАК по кафедре культурологии, работая штатно и по совместительству в разных вузах Москвы. Когда в 2014 году в серии «Избранные работы по философии культуры» была опубликована моя фундаментальная монография «Культурный капитал. Русская культура и социальные практики современной России» (по счету на тот момент девятая книга, две из них в соавторстве), которая вошла в большой проект «Академическая библиотека российской культурологии», это свидетельствовало о том, что культурологическим и философским сообществом мой вклад в науку был оценен и работы признаны академическими.
Я не могу в полной мере говорить о себе как представителе философского поколения выпускников МГУ (ЛГУ, НГУ, УрГУ и т. п.) или исторически сложившегося сообщества ученых Института философии РАН, переживающего сегодня смену поколений. Увы, старшее поколение и его яркие представители уходят, светлая им память... Я носитель черт многих профессиональных сред, и продолжаю плодотворно коммуницировать с ними по причине особенностей образования


Способ быть, или Межпоколенческая преемственность..
и творческого пути. Только в последние 15 лет моя научно-творческая деятель- 969 ность является преимущественно философской по институциональному закреплению в профессиональной среде и прочно связана с московским философским сообществом. В этом контексте, с известной долей ограничения, можно говорить о горизонтальных связях внутри философского поколения, на которые я опиралась в своем профессиональном пути, если понимать эти связи как стержень творческой самоидентификации. Мне, как и моим сверстникам, выпускникам философского факультета МГУ, вероятно, присущ набор свойств — некоторая общность морально-психологических черт и идейно-идеологических представлений своего времени, выявляя которые на примере поколения Герцена и Станкевича дал свою интерпретацию русской интеллектуальной истории XIX века Гершензон. Но по своей «вертикальной» траектории вхождения в историю философских поколений я здесь, скорее, исключение из правил, это правило подтверждающее. В этом смысле поколение — это и создание поколения в постоянном перерешении и самополагании своей судьбы в горизонте определяющих жизнь идеалов.
Литература
Герцен А. И. Былое и думы. М.: Захаров, 2003.
Гершензон М. О. Избранное. Молодая Россия / Сост. С. Я. Левит. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015.
Жукова О. А. Метафизика творчества: искусство и религия в истории культуры России. М.: Изд-во НОУ ВПО «СФГА», 2008.
Жукова О. А. Лекции по истории русской культуры. Историческая культурология в высшей школе. Учеб. пос. для вузов. М.: Изд-во НОУ ВПО «СФГА», 2009.
Жукова О. А. Курс лекций по философии и истории русской культуры. Учеб. пос. для высших учебных заведений. М.: ПКЦ Альтекс, 2012.
Жукова О. А. Эстетика в системе философского и культурологического образования: к концепции интегрального учебника И Вопросы культурологии. 2015. № 5-6. С. 66-75.
Межуев В. М. О. А. Жукова. Метафизика творчества: искусство и религия в истории культуры России И Вопросы философии. 2010. № 2. С. 175-177.
Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма / Сост. Н. И. Канищева. М.: РОССПЭН, 2012.


Ольга Владимировна ПОПОВА — доктор философских наук, руководитель сектора гуманитарных экспертиз и биоэтики Института философии РАН
Мое нефилософское поколение
В эссеистических заметках приводятся воспоминания о студенческой жизни в конце 90-х — начале 2000-х, позволяющие дать некоторое представление об особенностях формирования философа в университетской среде, его адаптации к быту в общежитии и пространстве города.
Ключевые слова: философское поколение, университет, общежитие, образование, студенты.
Введение
Представленные читателю заметки будут отражать размышления о поколении моих однокурсников, с которыми мне удалось оказаться в университетском хронотопе в конце 90-х — начале 2000-х.
Попытка найти объединяющую идею нашего поколения наверняка потерпит фиаско. Скорее можно перечислить бесконечное множество факторов, которые нас разъединяли. Распалась огромная страна, разорвалась цепь ценностей и смыслов. Дух коллективизма уступил место переходящему все грани приличия индивидуализму.
Перелом исторической эпохи, произошедший в 90-е годы, вызвал определенный разрыв исторического сознания и в целом оказал парализующее влияние на молодых людей. Характерным психологическим состоянием многих моих ровесников были растерянность и неуверенность. Криминальный беспредел, наркотики


Мое нефилософское поколение
и алкоголь выкашивали юных. Розовые очки многие снимали еще в раннем дет- 971 стве. Романтизация действительности в целом не была характерна для представителей нашего поколения. Возможно, исторические особенности развития страны и послужили для многих толчком к поиску смысла существования и обусловили выбор в пользу философского образования.
С одной стороны, мы вросли в советское прошлое и шлейф идентичности пионеров и октябрят тянулся за нами долгие годы. Окружающую реальность в ранние школьные годы наполнял умеренный общественно-политический пафос, правда, отношение к нему уже было достаточно формальным. Майские демонстрации и чествование Октябрьской революции успешно конкурировали с абсолютно аполитичными туристическими походами. Военные зарницы с казакамиразбойниками и веселой дворовой жизнью.
С другой стороны, с раннего детства мы привыкали жить в эпоху перемен, простаивая вместе с родителями в магазинных очередях, ожидая, когда что-нибудь «выкинут», испытывая недостаток продуктов и промышленных товаров, обсуждали во дворах угрозу третьей мировой войны и слушали рассказы ветеранов об Отечественной войне, и располагали какой-то минимальной информацией о случившемся Чернобыле и начавшейся перестройке.
Детство, прошедшее в 80-е годы, оставило свой неповторимый душевный багаж. Кто-то носился в противогазах на уроках физкультуры, кто-то взбирался на горы Камчатки, кто-то покорял Америку по программе школьных обменов.
У каждого была своя биографическая изюминка. В 90-е годы именно она стала спасительной в минном поле исторической и геополитической неопределенности, позволяла человеку держаться на плаву.
К окончанию начальной школы многие балансировали на грани реальности и гротескного ее искажения. Еще вчера по отношению к Ленину употребляли исключительно положительные эпитеты, а сегодня все школьники снимали галстуки. Еще вчера все измерялось в категориях долга и ответственности, а уже сегодня все вытесняли экономические категории, открывались «Макдоналдсы» и шел процесс приватизации. В мире идей, как и в мире людей, было не всё спокойно.
Мне кажется, мое (не)философское поколение с детства впитывало этот дух неустойчивости и усваивало веру в то, что никакая идеология не должна быть всепоглощающей, идеи могут обманывать и заводить в тупик. Эпоха прививала определенный политический цинизм, подозрение к любым формам правления и манипуляциям в духовной сфере общества.
Гуманизм, который сопровождал явление перестройки1, казалось, оказался полностью исчерпан в 90-е годы. Страна вступила во время декаданса, предельно жесткое и подчас жестокое. Страна училась плавать на турбулентных волнах политики.
Кто знал, что моя работа в Институте философии начнется в отделе, вышедшем из основанного академиком И. Т. Фроловым Института человека, бывшим те годы помощником Горбачева по идеологии.


О. В. ПОПОВА
972 Среди моих однокурсников были те, кто серьезно пострадал от национального вопроса, вспыхнувшего в конце 80-х — начале 90-х в разных республиках Советского Союза. Кому-то пришлось переезжать, в буквальном смысле стать беженцем, кто-то, уехав в Москву, опасался за оставшихся родных. Война в Чечне, военные конфликты в бывших советских республиках, резкая поляризация общества на богатых и бедных, трагедии «Норд-Оста» и Беслана определили дух времени и внесли достаточную долю неуверенности в жизнь всего философского поколения. В то же время эти процессы определили его достаточно раннее взросление.
Выживание
Учебный процесс у многих моих однокурсников, в особенности проживающих в общежитии (к которым относилась и я), был крайне замешан на решении бытовых проблем, связан с постоянной борьбой за выживание. Студенты приезжали с разных уголков постсоветского пространства. Многие оставались без материальной поддержки родителей. Разруха в регионах усиливалась день ото дня. Москва же давала жизни шанс.
На первых курсах, когда происходил резкий взлет цен, а голодающих студентов становилось все больше, в качестве помощи от университета (МГУ) давали продуктовые наборы. Кроме того, какое-то время существовала система поддержки крайне малоимущих продуктовыми талонами. Длилось, к сожалению, это не долго и охватывало весьма незначительную часть студенческого сообщества. На фоне недостатка в питании энтузиазм учиться у многих часто пропадал. Возникали мысли лишь о хлебе насущном.
Проживающие в общежитии студенты пытались выходить из этой ситуации креативно. Продумывались алгоритмы жизни в складчину, особые техники пропитания. Изобреталась еда, соответствующая цайтгайсту.
Вспоминаю одну такую кулинарную инновацию из нашей комнаты общежития — салат из кильки, сухой лапши и майонеза. Он носил звучное название «Маргинальный». Во многом это была характеристика не только салата...
Комнаты часто напоминали трущобы. Зимой плохо отапливали и дуло со всех щелей. Прямо на кровати ставились обогреватели, правда, с последствиями в виде тлеющих одеял. В этих условиях вырабатывалась привычка наблюдать резкое проявление комического во всех сферах жизни. Здоровое осмеяние бытового кошмара стало повседневной практикой и со временем только усилилось. В то же время бытовой дизадаптоз был одной из главных причин, почему многие студенты бросали занятия философией, несмотря на захватывающий процесс обучения. Экономили на всем, и иногда элементарно не хватало денег на проезд в транспорте. Ловля зайцев была обычным явлением, большинство студентов проходили через этот унизительный процесс с запугиванием милицией и моральным давлением на морозе.
Кроме того, периодически что-то воровали, нападали у общежития, лишая последнего, милиция тормошила за просроченные или утраченные регистрации


973
(они выдавались на отдельной бумаге), периодически давала сбой только появившаяся о себе страховая медицина и в поликлиниках отказывались принимать медицинские полюсы и т.д. и т.п.
В свете этих факторов обучение на философском факультете МГУ и проживание в университетских общежитиях в конце 90-х оказывало масштабное влияние на трансформацию личности.
Учеба была достаточно напряженной. На первых курсах студентам-философам особенно доставалось от логиков. Как и положено гуманитариям, многие также страдали от математики. Строгие доказательства теорем, очевидно, особым образом конституируют характер преподавателей этих дисциплин. Уже с первых занятий было понятно, что на экзамене поблажек не будет и об автоматах можно и не заикаться. Бесконечные пересдачи по логике, дополняющиеся сложностями с математикой, были определенной формой философской селекции.
Некоторые вынуждены были уходить в академический отпуск, психологически и физически не выдерживали зубодробильную подготовку к пересдачам. Если такое случалось, для проживающих в общежитии возникал вопрос, где жить. Домой, как правило, на возвращались. Чаще всего стыдились обмануть ожидания своих родителей, поэтому шли на разные ухищрения, чтобы не уезжать во время академического отпуска из Москвы и остаться жить в общежитии.
В комнатах общежития иногда проживали и вылетевшие с факультета. Их прикрывали товарищи. Кто-то окольными путями договаривался с охранниками или администрацией, кто-то по пожарной лестнице добирался до своего этажа. Так одно время проникала в свою комнату одна моя однокурсница. Однажды ее остановил в одном из храмов священник и спросил, почему она постоянно ходит в брюках и что это не подобает воцерковленной девушке. Она смутилась, но, подумав, честно рассказала, как она будет добираться домой. Священник испытал эмоциональное потрясение и начал голосить: «Прости, сестра». Жила она на 11-м этаже.
Тема «нелегалов» висела дамокловым мечом над всеми общежитиями МГУ. Еще один мой приятель, будучи отчисленным из университета по материальным причинам (у матери не было возможности платить за обучение), пробирался в общежитие через балконы. Как-то ночью он «застукал» там администратора, вывозившего окольным путем новую мебель. Студенты же спали на старых разваливающихся кроватях, заселенных клопами.
Вспоминая последних, стоит сказать, что на борьбу с ними переводилась лучшая женская парфюмерия. Ароматный эксперимент, как правило, заканчивался неудачно не столько для паразитов, сколько для студенток, лишая их драгоценных капель дорогих французских духов.
* * *
Столица рассматривалась многими студентами уже не столько как центр философского образования (хотя все испытывали пиетет перед философией
Мое нефилософское поколение


О. В. ПОПОВА
974 и благоговели перед преподавателями и дух дискуссий пронизывал все наше существование), но как возможность элементарно найти работу и выжить.
Многие девушки устраивались официантками в рестораны, ночные клубы и казино. Однако это была особая среда, плохо совместимая с учебой. На слуху были рассказы о затягивании в женский ВИП-эскорт, о вовлечении в занятия проституцией. Рынок сексуальных услуг в 90-е годы широко разрастался, охватывая все слои общества. Голодное студенчество играло на руку этой тенденции. Вообще тема голода, недостатка денежных средств возникала постоянно в разных вариациях и у студентов, и у преподавателей. Помню, как одна моя знакомая призналась мне, что из-за недостатка средств питается каждый день исключительно геркулесом и вся ее вкусовая чувствительность фактически атрофировалась. К сожалению, такая ситуация не была единичным явлением, те, кто учился и жил на стипендию, не имея каких-то дополнительных источников заработка, в буквальном смысле голодали.
Философия выживания с первых же дней обучения стала вытеснять академическую философию. Творилась она безукоризненно. Работали очень многие, студентов, которые могли позволить себе не работать и спокойно учиться, было чрезвычайно мало. Однако это имело конкретный адаптивный эффект. Из моих однокурсников 2003 и 2004 годов выпуска большинство приезжих студентов остались в Москве, многие впоследствии перевезли своих родных, часть устроили впоследствии свою жизнь за границей. Тех, кто возвратился к себе на родину, фактически не было. К обучению в аспирантуре за плечами у некоторых уже был определенный стаж работы и выплачивались ипотечные кредиты. У многих были семьи и дети.
Однако на философию как таковую уже не оставалось времени. Продолжительное время работы в бизнесе и жесткие условия занятости ставили крест на научной деятельности. Бизнес требовал полной отдачи. Нормальная наука тоже.
Это были разные миры, которые в судьбе конкретного человека пересекались очень напряженно, даже болезненно. Преподавательских ставок было чрезвычайно мало, устроиться работать по специальности удавалось единицам, но и они из-за чрезвычайного минимума зарплат задерживались на такой работе, как правило, ненадолго. У многих возникало ощущение ненужности философии, ее бесполезности. Кто-то шел в школы и подрабатывал там. Некоторые работали репетиторами или вели кружки.
Но всё-таки общим трендом был коммерческий сектор. На последних курсах наблюдался своего рода экзистенциальный кризис: студенты ломались, пытаясь работать на двух «хозяев», совмещая и занятия философией, и свою работу. Некоторым приходила мысль о получении второго высшего образования, и студенты погружались в другую специальность.
«Надежды кафедр» нередко обзаводились семьей и в условиях не самой радужной экономической перспективы быстро утрачивали свой потенциальный научный статус. Нужно сказать, что философское образование раскрывало человека очень разносторонне и не ограничивало в выборе своего пути. Многие


Мое нефилософское поколение
поменяли свои жизненные траектории, ушли из философии в область экономи- 975 ки, политики, журналистики и РЯ. Фундаментальное образование смогло дать базу для деятельности в совершенно разных сферах жизни. Еще на первых курсах декан философского факультета МГУ В. В. Миронов подчеркивал, что многие философы оказываются успешными в сфере менеджмента. Так и происходило. Не имея образования в области управления, философы каким-то образом оказывались на управляющих постах совершенно различных компаний. Возможно, на это влияло глубокое персональное усвоение управленческих истин Платона.
Не могу сказать, что описанные процессы «утечки мозгов» в другие сферы свидетельствовали о стремительном уменьшении ценности философии в глазах студентов. Скорее, она уже воспринималась как реальность другого мира, плохо соотносящегося с законами этого. Философия впитывалась как сказка, дающая утешение в этом не самом лучшем из миров. Мир возвышенных абстрактных идей отрицал каждодневное существование с его неизбежными бытовыми законами — поиском крыши над головой, оплатой каждодневных нужд, заботой о детях и т. д. и т.п. Но он же и успокаивал, давая свободу в стесненных обстоятельствах.
Мне кажется, эти бытовые детали отчасти помогают понять тренд смещения научных интересов студентов и аспирантов в сторону прикладных исследований. В аспирантуре у многих были вполне земные темы диссертаций. Этика РЯ, биоэтика, философия искусственного интеллекта, философия образования и философия бедности — все эти аспекты практической философии, наверное, позволяли не раствориться в мире абстракций и не утратить связь с реальностью. Прикладная философия только входила в моду и иногда игнорировалась преподавателями старой закалки. В этом был резон. Практические темы лишали философию ее умозрительности и глубины, «заземляли» философский словарь. В то же время они были вполне конкретны и соответствовали духу эпохи. Возникала не всегда четко артикулированная оппозиция прикладным исследованиям в области философии, показывающая, что «философия лучше справляется с важными вопросами, чем с неотложными»2.
Общежитие
Жизнь в общежитии отражала хаотичность окружающей реальности: успешно сданная сессия нередко заканчивалась попойкой, разломанной мебелью, выбитыми дверьми. Масштабы разгрома иногда были неописуемыми. Они в чем-то коррелировали с масштабами разрухи страны. Мы жили в эпоху геополитической неуверенности.
Об этом есть прекрасный пассаж у Г. Хармана. См.: Harman G. Lockdown and the Sense of Threat // URL: https://baykusfelsefe.com/2020/05/06/tecrit-ve-tehdit-lockdown-and-the-senseof-threat-graham-harman/ (дата обращения: 07.07.2020). В целом же «прикладники» сталкиваются с такого рода позицией регулярно.


О. В. ПОПОВА
976 Чеченские кампании конца 90-х и криминальные разборки с кавказской спецификой в самом общежитии дополняли друг друга. Необустроенность быта проявлялась то в потопах, то в пожарах. Помню, как в конце 90-х после прогулки в город вернулась в общежитие и увидела черные стены своего этажа в ДАСе3. Пожар потушили, но людям пришлось оказывать и материальную, и психологическую помощь.
В эти же годы произошел пожар в семейном общежитии ДСК. Были распространены рассказы о масштабах этой трагедии, о ставших за один день неполными семьях.
Бытовые проблемы засасывали в воронку. В ДАСе фактически отсутствовали общие кухни, при этом плитки держать в комнатах запрещали. Запрет обходили стороной — не все могли себе позволить питаться в столовой, но соответственно и пожарные ситуации возникали гораздо чаще.
Постоянно летела сантехника, бесплатно чинить ее отказывались, это было отдельной ощутимой статьей расходов. Обсуждая со своими однокурсниками эти бытовые вещи сейчас, мы удивляемся, насколько спокойно все это воспринималось тогда. Не было желания идти кому-то жаловаться, студенты были слишкомслишком терпеливы и в целом, на фоне тотальной разрухи в государстве, игнорировали свою локальную неустроенность.
Периодически к нам присылали комиссии для оценки бытового состояния общежитий и в целом знакомства с жизнью студентов. Большинство студентов, вселяясь, старались сделать самостоятельно ремонт, и комнаты начинали выглядеть по-человечески. Однако далеко не у всех. «Раскрутить» на ремонт со стороны университета было достаточно сложно. У администрации общежитий был хитрый ход показывать комиссии находящиеся в самом плачевном состоянии комнаты, чтобы выбить деньги.
Забавный произошел случай, когда в нашу комнату 1004 пожаловал вместе с одной из таких комиссией В. В. Миронов. Моими соседками по комнате были тогда девушки с Камчатки. Их родители по своим каналам смогли им передать банку красной икры. На фоне общего голода это была абсолютно сюрреалистическая ситуация. Банка была двухлитровой или даже трехлитровой. Такое событие было решено отметить традиционным русским напитком, который оказался на столе по случайному стечению обстоятельств, поскольку друзья подрабатывали торговлей водкой. На хлеб денег не было от слова совсем... Окинув эту картину долгим философским взглядом, декан выдержал значительную паузу и, широко улыбнувшись, сказал: «А ничего так студенты живут...» От приглашения за стол, правда, как мы ни старались заманить, отказался.
Представленные выше бытовые зарисовки были неотделимы от самого процесса философствования. Самые жаркие философские дебаты происходили всегда
Дом аспиранта и стажера на Шверника — здание общежития, где жили студенты философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.


Мое нефилософское поколение
в общежитии. Иногда доходило до драк. Мысль всегда там пульсировала в особой 977
экзистенциальной ситуации. Правда, и полная остановка суждений также могла наступить. Быт наступал на бытие очень жестко.
Вспоминаю в этой связи свою первую сессию, когда я чуть было не завалила первый экзамен, испытывая психологический стресс от увиденного после возвращения в общежитие из семейного очага. Выломанные двери в туалет и разбитое окно, поломанная мебель. Рада, что не лишилась дара речи. На экзамене наговорила на «тройку».
И начало, и окончание сессий также всегда было связано с бурным выражением чувств. Начальной точкой отсчета был гул из окон перед первым экзаменом, когда ночь наполнялась возгласами «Халява, ловись». Окончание сессий сопровождалось криками радости и у кого-то отчаяния. Вопли радости перемешивались со всхлипываниями. Но и плач быстро иссякал, стресс снимали коллективно.
Вспоминается, как после одного коллективного мероприятия, по итогам успешно сданной сессии, плохо осознающих бытие студентов утром разбудила их однокурсница. Выяснилось, что она пришла за своими тапочками. Ночью после долгой трапезы она умудрилась перепутать дверь с окном и прошла по карнизу до своего местообитания. Это было на одном из верхних этажей. Здесь так и напрашиваются строки И. Бродского «Не выходи из комнаты,не совершай ошибку...»4
Такие экстремальные истории происходили из года в год, думаю, ими пропитаны стены всех студенческих общежитий. Однако периодически общежитие доводило до предела сюрреализм реальности, показывало, как жить совсем не хочется и как жить не надо. В этом смысле для многих оно сыграло свою позитивную роль, подкрепляя решимость зацепиться в столичной жизни и не достичь предела разложения. Проживание там могло полностью выбить студента из колеи. Так и вылетали из учебного процесса.
Здесь хотелось бы сделать отступление и обратить внимание на средовой фактор. В работе «Люди в концлагере» американский психиатр, узник фашистских концлагерей Б. Беттельхейм писал: «Я вынужден был признать, что среда может перевернуть всего человека, и не только в ребенке, но и в зрелом человеке. И чтобы такого не случилось со мной, я должен был признать потенциал этой среды и установить пределы привыкания к ней»5. Полагаю, что эта исследовательская стратегия, возникшая как реакция на пребывание в концентрационном лагере, в определенном смысле является универсальной для проживания в любой среде.
Жизнь в общежитии также представляла своеобразную проверку человеческого потенциала привыкания. Везло тем, кто мог фактически как Беттельхейм вынести себя за пределы этой среды. Вспомним, что Беттельхейм стал профессиональным наблюдателем и фиксировал происходящее в лагере в сознании, описав
Бродский Б. Не выходи из комнаты, не совершай ошибку И иЯБ: https://stihi.ru/diary/ уа1егуЗ 1/2020-03-14
Беттельхейм Б. Люди в концлагере // иЯЬ: https://coollib.eom/b/246373/read


О. В. ПОПОВА
978 его впоследствии как ученый, рассматривая его как источник опыта и своего рода духовный тренинг. В противном случае среда становилась источником психологических проблем и давала долго о себе знать даже после окончания обучения или же не давала его закончить вовсе.
Не выдерживая каждодневного трансгрессивного экстаза жизни в общежитии, студенты цеплялись за разные возможности съехать. Мы знали о случаях фиктивных браков. Студенты также перемещались с ДАСа в более спокойную обстановку — общежитие ДСК (дом студента на Кравченко), где уровень комфорта был на порядок выше. Правда, там была другая специфика жизни и обучения. По коридорам бегали дети. Блочная система общежития, с невозмутимо орущими младенцами оставляла в личности некоторых личностей невротические следы.
Помню, как возмущались мои соседи по общежитию, что я не хочу «сплавить» своих детей куда-нибудь к бабушкам, как это сделали они, и мешаю им учиться и работать.
В целом во время обучения мне пришлось жить в трех разных общежитиях — ДАСе, ГЗ и ДСК, — и нужно сказать, что в каждом из них была своя атмосфера.
ДАС был известен как дом хаоса и студенческого разгула (во всех смыслах), у многих москвичей он еще ассоциировался и с домом терпимости.
Общежитие Главного здания (ГЗ) фактически представляло город в городе. Несмотря на свои пропитанные каким-то особым запахом (смесь китайского риса с индийским карри и чем-то еще), миниатюрные узкие комнатки в 6 кв. м с высокими потолками, оставляющими впечатление от пробуждения как от подъема в саркофаге, сама его атмосфера глубоко проникала в душу, оставляя ощущение чего-то высокого во всех смыслах слова.
Какие интересные там жили люди! Аспирантские комнатки соседствовали с профессорскими квартирами. Здесь можно было познакомиться с совершенно замечательными людьми. Ходили легенды про профессора А. Н. Чанышева, который, как поговаривали, сбежал в Главное здание от одной из своих жен. Само здание было окутано какими-то мифами и порождало фантазм нелепых слухов и анекдотических историй.
От тех, кто когда-то провел в нем свои лучшие годы, я впоследствии слышала, что они мечтали бы вернуться назад в этот храм знаний, бросив свои уютные, но опостылевшие квартиры. Дух Главного здания МГУ того стоил.
В семейном общежитии ДСК невероятный для общежитий комфорт и уют в начале 2000-х омрачала коммерческая составляющая. Общежитие делилось на зоны для иностранцев, где стояли стиральные машины (отсутствующие у обычных студентов) и были лучшие условия проживания, и зоны для обычных студентов. Эта сегрегация очень давила, так же как и отношение администрации, которая делила всех по вполне понятным критериям.
Коммерциализация в последние годы вылилась в создание немыслимых условий для проживания супругов-студентов. Помню период в начале 2000-х, когда им просто запрещали жить вместе со своими семьями в случае, если кто-то


979
из членов семьи не был эмгэушником. Тем самым создавались условия, чтобы студенты съезжали из общежития с целью сдать освободившиеся комнаты в аренду.
Многим приходилось договариваться, с помощью денег в том числе. Потом вдруг совместное проживание опять разрешили, прошел слух, что на это повлиял пожар в общежитии ГЗ, во время которого мамы-студентки, оказавшись без помощи мужей-немгушников, не смогли вывести всех детей с верхних этажей...
Так ли это, сложно сказать, но антисемейную политику по раздельному проживанию ряд моих однокурсников хорошо прочувствовали на себе, в том числе и я. Она дополнялась периодическими «набегами» администрации, унизительными проверками без стука в дверь и беззастенчивой демонстрацией своей власти.
Постоянное вмешательство в личное пространство приводило к постоянному психологическому дискомфорту. Съехав оттуда, я долгое время видела общежитие в кошмарных снах. В то же время там была совершенно душевная интернациональная атмосфера, можно было напрямую получать уникальный этнографический опыт о быте иранцев, китайцев, корейцев и представителей других национальностей. Дух толерантности и интереса к ближнему определял все совместное существование, распространенными были взаимоподдержка и дружеские отношения.
Некоторые детали с национальным колоритом вспоминаются до сих пор. Например, особый культ знания у иранцев (и мужчин, и женщин), сидевших допоздна в читальном зале общежития и подававших всем пример постоянной образовательной практики. Или столь же сильный культ предприимчивости у китайцев, с первых же дней создававших в общежитии внутренний бизнес. Торговали готовой едой, преподавали единоборства.
Они были включены в борьбу за выживание, как и все мы. Многие из них, являясь детьми высокопоставленных лиц, старались зацепиться в столице, не особо стремясь возвращаться к себе на родину. Некоторые совмещали и работу, и учебу. Они не были избалованными жизнью, и это всегда подкупало. С некоторыми впоследствии складывались отношения уже по работе.
Работа
Особой темой студенческой жизни были всяческие подработки.
Моя деятельность в разные периоды учебы была связана с оплачиваемыми дежурствами в общежитии, расклейкой объявлений, репетиторством, соц. опросами, редактурой, работой на сетевые торговые структуры и проч., и проч.
Те, кто проживал в общежитиях, коллективно участвовали в избирательных кампаниях. Обычно к избирательным кампаниям подключались целые этажи. Собирали подписи за всех кандидатов сразу. Более активные однокурсники становились организаторами избирательных кампаний. Как правило, это были политологи. У них был выход в Государственную думу, и обо всех политических процессах и связанных с ними подработках они были осведомлены лучше
Мое нефилософское поколение


О. В. ПОПОВА
980 всех. Остальные однокурсники были у них в подмастерьях. Это давало неплохие деньги, некоторые сделали впоследствии на этом себе карьеру в приближенных к политике кругах.
Сам сбор подписей вызывал особое волнение. Отсутствие закрытых подъездов с домофонами упрощало дело. Старшее поколение периодически чем-то угощало и встречало достаточно тепло. Иногда попадались доброжелательные иностранцы, завязывалась дружба на долгие годы. Несмотря на сложное экономическое положение в стране, в целом обычные люди были достаточно открытыми.
В предвыборные кампании политика чувствовалась изнутри: возникали махинации с подписями, откуда-то появлялись базы паспортных данных. Как «честно» проходят предвыборные гонки, студенты знали прекрасно. Именно они во многом и ткали политическую ткань.
Еще одной достаточно частой подработкой было проведение социологических опросов. Периодически от фирм-заказчиков давались странные анкеты на сотни страниц, на основе данных которых выяснялись потребительские предпочтения. Студенты ходили по квартирам, организациям, на улицах. Это открывало Москву изнутри. Общение с жителями московских спальных районов часто выходило за рамки опросов.
Бывали и казусы. Помню, я таким образом пыталась опросить пенсионеров одной из поликлиник о качестве услуг, оказываемых медицинскими учреждениями. Информация о «неудобной» девушке дошла до главного врача, и она с криками выпроводила меня оттуда. Анкетирование не состоялось, но про жизнь московских пенсионеров и их проблемы со здоровьем я узнала достаточно, как и про свойственную всей российской медицине установку «не выносить сор из избы».
Анкеты также часто подделывали. Нужных респондентов, входящих в выборку, часто не оказывалось не месте, многое заполнялось от себя, иногда при проверках попадались на несостыковке данных... Социологическое знание того времени до сих пор вызывает у меня вопросы, как и научное в целом. В этот период на заказ активно писались диссертации, заказывались исследования, сканировались книги и превращались в курсовые и дипломные работы. Система антиплагиата только-только начинала зарождаться. Маргинальные явления в целом были характерны для науки конца 90-х — начала 2000-х. Замешаны в них были многие.
В то же время во время обучения в университете, как мне кажется, усваивалась непреложная истина: знание не должно быть объектом коммодификации. Оно распространялось свободно и открыто.
Многие учились на Межвузовском факультете китайского языка при ИСАА МГУ, впоследствии попадая на стажировки в Китай, кто-то заканчивал Французский колледж МГУ. Иностранные языки также изучались на курсах Г. А. Китайгородской, в Японском центре. Все эти опции были бесплатными и давали дополнительный шанс на жизнь.
Что касается досуга, многие мгушники посещали кружки Дворца пионеров на Воробьевых горах, несколько студентов философского факультета, в том


981
числе я, ходили туда в изостудию и ездили на пленэры с московским художником А. Г. Бортником. Вообще, если позволяло время, использовалась любая возможность для самовыражения. Идентичности художников и философов, синологов, переводчиков и специалистов разных специальностей переплетались и конституировали наше самопонимание, но из-за этого чистая идентичность философа размывалась.
Ставка на получение бесплатного образования определяла наше отношение к студентам-платникам: на них часто смотрели с некоторым недоумением, а иногда и с предубеждением. Они в свою очередь старались перейти на бесплатное обучение, что успешно со временем и осуществляли. Факультет этому всячески способствовал.
Вспоминаю один случай на университетских курсах иностранных языков Г. А. Китайгородской. Нам дали задание написать эссе, где я раскрыла тему науки как бизнес-инкубатора. Тема была новой и отражала дух эпохи. Преподаватель настолько была обескуражена, что можно так воспринимать науку, что у нас молниеносно последовали трудности во взаимной коммуникации.
На занятии с группой она обозначила свою позицию о том, что идентичность ученого противоположна духу предпринимательства. В основном, преподаватели и несли этот дух безвозмездной передачи знания. Ни о каких взятках в годы моего обучения в университете никто и не слышал, распространялись слухи о некоторых факультетах, правдами и неправдами зарабатывающих на иностранцах, но философский факультет здесь всегда стоял особняком.
* * *
Наше поколение очень быстро стало самостоятельным. Изнеженных жизнью были единицы. В основном же студенты были достаточно целеустремленные (правда, не всегда к философии) и работали на свое будущее.
Просить материальной помощи у родителей в нищие 90-е очень многим было стыдно. С началом обучения уже искали подработку. Многие обеспечивали себя уже с первых дней учебы. Понятно, что все это отражалось на ней не самым лучшим образом. Однако были и такие, кто и работал, и учился на пределе, успешно заканчивая впоследствии университет и приобретая несгибаемую волю и умение изменять обстоятельства в свою пользу.
Общество навязывало определенный стандарт жизни, задавая определенную потребительскую планку, следовать которому можно было, только имея работу. Да и просто выжить без нее не представлялось возможным. На 5-м курсе часто устраивались на бесплатные стажировки в компании, об учебе уже вспоминали перед защитой диплома.
Время было совсем не сентиментальное. Часть студентов на последних курсах получали второе высшее образование (журналистское, филологическое, юридическое, экономическое, психологическое), чтобы быть ближе к прагматике жизни. Другая часть (весьма незначительная в количественном отношении) пыталась
Мое нефилософское поколение


О. В. ПОПОВА
982 развиваться в профессиональном плане, мечтали пойти по пути академической карьеры.
Однако этот путь осваивали единицы, большой потребности в преподавателях философии государство не испытывало. Многие уже совсем не думали о выпускном как о торжественном событии — прощании со студенческой жизнью, поскольку с нею они попрощались намного раньше: кто-то имел свой бизнес, кто-то работал на своих же однокурсников. Обучение философии выполняло сугубо инструментальную роль, давало возможность получить диплом МГУ и выйти с ним на тропу построения карьеры и устройства личной жизни.
Никакая студенческая или аспирантская стипендия (даже повышенная) не давала возможности выжить, поэтому многие подрабатывали уже с первого курса. И здесь философский факультет шел навстречу. Разрешалось оформлять индивидуальный график посещаемости, и получившие его студенты договаривались с преподавателями семинаров, когда будут сдаваться те или иные темы. Очень многие этим активно пользовались. Особенно те, кто проживал в общежитии и обеспечивал себя сам. У большинства приехавших было четкое понимание того, что по окончании обучения жить будет негде, а на малую родину возвращаться бесперспективно.
Самый болезненный процесс был связан с переходным периодом — от окончания факультета до поступления в аспирантуру. У кого-то дамокловым мечом висела угроза армейской службы, у кого-то жизнь без определенного места жительства. Помню в этой связи, как мы пытались решить проблему одной работавшей с 1-го курса студентки, которая сделала карьеру в одном из ресторанов быстрого питания, но завалила одну из сессий и вылетела из университета. Угроза ее выселения усилила наши попытки помочь. Рассматривались всякие варианты, в том числе пришел в голову весьма экстравагантный — срочно поступить в одно еврейское учебное заведение, где обеспечивали жильем и материально поддерживали. Проблема в том, что девушка была русской. Пришлось срочно искать в генеалогическом древе еврейские корни.
Общаться по телефону с администрацией пришлось мне. На ходу придумывалась нужная родословная, жизнь обрастала новыми неожиданными деталями и национальной окраской... Проект впоследствии не был реализован по ряду причин, но согласие заведения в целом было получено.
Таких случаев, где приходилось выходить за рамки сложившихся представлений и срочно придумывать варианты спасения «вылетевших» однокурсников было приличное количество.
Идентичность моего поколения была столь же мозаичной, как и сама окружающая действительность. На чаше весов, на одной стороне, был бизнес, жажда потребления и денежной прибыли, на другой — философия и духовная аскеза. Жизнь представала в своей предельной контрастности, была переплетением динамики молодости, прагматики и сферы умопостигаемого. При этом каждая составляющая тянула на себя. Редко кто себя чувствовал гармонично и понимал,


Мое нефилософское поколение
что же он действительно хочет от жизни. Обсуждения трансцендентальной ап- 983 перцепции и Dasein перекрывались не менее жаркими дискуссиями о хлебе насущном, взлете цен и устойчивом чувстве голода, о возможных подработках и семейных кризисах.
Кто-то стремился совершать духовные подвиги и ударялся в религию, многих манил Восток. Практическая сторона жизни и идеальная сфера плохо соотносились между собой и откровенно конфликтовали. В то же время писались стихи, устраивались жесткие философские дебаты, покупались и обсуждались новые книги, многие сидели в библиотеках и копировали любимые работы. Ленинка и Иностранка в нашу, тогда еще доцифровую пору были любимым пространством встреч, своего рода местами силы.
Мы все учились в ситуации разорванной традиции. Иногда это катастрофически ощущалось на занятиях. Крах советского проекта привел к идеологическому коллапсу, преподаватели-марксисты вдруг становились новоиспеченными либералами и начинали стесняться своего прошлого или умалчивали о нем, индифферентные к марксизму на фоне катастрофической нищеты все сильнее к нему склонялись, преподаватели-атеисты шли в церковь... То, что совсем недавно было доминирующей идеологией, вдруг стало маргинальной темой для обсуждения. И наоборот. Мы впитывали в себя этот дух противоречий, к нему добавлялся бытовой диссонанс. В курсе философии философия Маркса и Энгельса фактически обошла нас стороной, хотя спустя годы у многих возникло осознание, что с ней-то и стоило бы глубоко познакомиться. Отношение к окружающей постмодернистской реальности у преподавателей было тоже далеко не однозначным, и она также выпадала из поля глубокого философского обсуждения. Общество потребления царило вокруг, но отчаянно не хотело быть предметом осмысления.
Что привлекало, никто во время обучения не навязывал никакой идеологии, это было чем-то неприличным. У нас формировали дух свободы мысли в самом подлинном смысле этого понятия.
Преподаватели
Университет оставил совершенно замечательные впечатления о преподавателях философского факультета. Сама фигура В. В. Миронова сразу восхитила. Наш первый курс (1998) совпал по времени с первым годом его деятельности в качестве декана. В. В. Миронов сразу поразил своим спортивным духом. В нем как-то удивительно сочетались огромный ум, ирония и житейская мудрость. Факультет, как и вся страна, переживал сложный период. Вести философский корабль в то время было непросто. Он же умел очень тонко сплачивать коллектив, создавать особую доверительную атмосферу как между преподавателями, так и между студентами и преподавателями. Именно В. В. Миронов с первых же дней погружал нас в мир философии, в ее язык. Лектором он был превосходным. Он же закладывал основания нашего самоопределения — через собственный разум.


О. В. ПОПОВА
984 О каждом преподавателе философского факультета можно сказать много теплых слов. Кто-то брал открытостью и добродушием, кто-то, наоборот, строгой харизматичностью.
Вспоминаются семинары на кафедре этики А. А. Зиновьева. Занятия проходили в небольшой аудитории. Было тесно, но интересно. Приходили студенты и сотрудники других факультетов — небольшой, но верный круг его поклонников. Мы называли его «сектой» Зиновьева.
Вообще казалось, он очень страдает от отсутствия последователей и настоящих учеников, критически воспринимающих его работы, пытался найти их среди нас... Мы же, студенты кафедры этики, побаивались его достаточно резкой манеры общения, прямолинейного харизматичного характера. В то же время безгранично его уважали. Наше настороженное отношение сгладило приглашение А. А. Зиновьева и его жены О. М. Зиновьевой по окончании семестра в гости. Мы увидели совершенно неповторимый дух профессорской интеллигенции, с интеллектуальными беседами, задушевным застольем, музыкой, льющейся с фортепиано, за которым играла талантливая дочь Зиновьева. Домашняя атмосфера создавала другой образ Зиновьева как человека широкой души и размаха. Для меня во многом он стал определяющим.
Вообще нужно сказать отдельно, что многие студенты не успевали раскрыться во время учебы в университете. На фоне ошеломляющего всеобщего кризиса в стране они часто были откровенно загруженными жизненными обстоятельствами, стесняясь быть участниками философских дискуссий, выступая скорее пассивными слушателями. Это не всегда означало, что философией пренебрегали.... Тотальное молчание, возникавшее на занятиях, далеко не всегда было вызвано нулевой подготовкой, но очень часто экзистенциальным вакуумом, наполняющим сознание многих студентов тех лет. Помню, как был опечален нашей пассивностью на одном из семинаров по истории зарубежной философии А. Ф. Зотов. Мы искренне восхищались его широким кругозором и умением рассказать о философии как о части культуры, не зацикливаясь исключительно на персоналиях философов, и столь же искренне молчали на его занятиях.
В черном религиоведческом теле держал всех К. И. Никонов: когда читался курс по философии религии, он автоматически становился центральным. Если что-то и зубрилось на факультете, то это у Кирилла Ивановича. Заученные отрывки священных текстов разных религиозных конфессий и молитвы — столпы веры — закладывались атеистически настроенным К. И. Никоновым. У него это здорово получалось, так же как и формировать межконфессиональную толерантность и религиозный пиетет даже у глубоко неверующих. Он обгонял, пожалуй, всех своими великолепными актерскими данными и даром подачи сложного материала. На его лекции ходили как на какое-то магическое действие и неотъемлемый ритуал философской жизни. Думаю, для многих его лекции стали путеводной звездой в сложных религиозных поисках.


985
Очень привлекали камерные спецкурсы философского факультета. На кафедре этики, где проходила моя специализация, у каждого преподавателя был свой особый подход к студентам. А. А. Гусейнов всегда создавал абсолютно доброжелательную, даже домашнюю атмосферу на кафедре. Кафедра была отдушиной, определенной зоной безопасности. Спустя годы мы приходили на нее как в абсолютно родное пространство. Чувство дома поддерживала бессменный секретарь кафедры этики С. И. Токмакова. С ней всегда можно было обсудить любые проблемы, в том числе очень личного характера, и выйти окрыленным.
А. А. Гусейнов дарил по окончании спецкурса книги студентам, своим активным слушателям. Благодаря этому обычаю мне удалось получить его замечательную книгу «Великие моралисты». Вообще доверительная обстановка на кафедре очень грела и вызывала желание жить наукой дальше.
Незабываемыми были спецкурсы А. Г. Гаджикурбанова по Августину и Спинозе. Он зажигал нас своим вдохновением, экспрессивной подачей материала. Он дал мне очень дельные советы по тексту кандидатской диссертации, став оппонентом на предзащите, и она изменилась в лучшую сторону. И он же был первым научным руководителем по курсовой работе, поставив «4» и заставив задуматься о серьезном отношении к малым жанрам научных работ. Помню, как-то уже в аспирантуре или даже после защиты диссертации мы случайно увиделись на небольшом университетском рынке.
Слово за слово, и А. Г. Гаджикурбанов стал в своей обычной манере что-то очень увлеченно и чрезвычайно интересно рассказывать. Возле мясной лавки стали останавливаться и прислушиваться люди. Такая горячая философия отсылала к древнегреческому духу — источнику ее рождения, к прогуливающимся по рынку философам, вступающим в диалог с публикой. Здесь ощущалась магия философского самовыражения, гипнотизирующая слушателя живым спонтанным словом.
На кафедре поощрялась студенческая и аспирантская активность. Так, во время обучения в аспирантуре после нашего диалога с профессором А. В. Разиным был организован интересный семинар для аспирантов, где обсуждались наши диссертации и статьи, по нашей просьбе в 2008 году был запущен выпуск философско-этического альманаха «Проблемы этики». Для меня как участника и одного из инициаторов этих проектов это было хорошим включением в разностороннюю научную работу.
Глубокий след оставили авторские курсы философского факультета. На кафедре этики А. А. Гусейнов приглашал из Института философии ведущих ученых, специалистов с их авторскими курсами. В особенности запомнились спецкурсы по проблемам современной этики Т. А. Кузьминой, по арабо-мусульманской этической мысли А. В. Смирнова и по индийской этике В. К. Шохина. Именно камерные спецкурсы помогли дать представление о полицентричной философии, многогранности традиций философствования.
К сожалению, нет возможности упоминать всех, да и у каждого было свое личное восприятие того или иного предмета. Например, мне глубоко запомнился
Мое нефилософское поколение


О. В. ПОПОВА
986 семинар по Л. Витгенштейну, который вел А. В. Чусов. Здесь очень медленно, бережно и кропотливо разбирались положения «Логико-философского трактата». Такое глубокое прочтение, на которое отводилось достаточно времени, отражало саму суть философии как вдумчивого диалога на равных. Медленная философия, мне кажется, давала самые хорошие плоды, оставляя в памяти след умного созерцания. Был и другой стиль философствования. Условно назову его философией молчания. Речь идет о перформансах, которые устраивал со студентами на курсе по эстетике С. А. Мигунов. Перформанс как вид актуального современного искусства давал стимул для обсуждения самых важных тем, которые сложно было схватить словами.
Невозможно забыть В. Л. Рабиновича. Разные байки о его неординарной личности ходили по факультету. Я однажды случайно попала на его авторский спецкурс на кафедре философской антропологии, хотя и специализировалась на другой кафедре. Он стал разбирать со студентами зоны ответственности. Посмотрев на меня, худенькую девушку в платье красно-бордового цвета, он хитро улыбнулся и в свойственной ему юмористической манере высказывания сказал: «А Вы, видимо, будете отвечать за любовь...» Прозорливым он был... вскоре последовала моя семейная жизнь, дети, и это накладывало уже совершенно другой отпечаток на мировоззрение и восприятие философии в течение всего последующего обучения и до настоящего времени.
Необычайно интересные темы для обсуждения также возникали на курсе по естествознанию В. Г. Буданова. Философский словарь, связанный с научным аппаратом синергетики, был заложен в нас именно им. «Нелинейность», «фракталы» и «бифуркации» были любимыми модными словами, которые часто использовались в дискуссиях и переносились на многие социальные явления.
На меня также оказал огромное влияние спецкурс по биоэтике, который читал профессор А. Я. Иванюшкин. Тематика курса коррелировала с событиями личной жизни, и это оказало влияние на весь путь дальнейших научных исследований. Биоэтическая проблематика оказалась не только теоретически осмыслена, но и прожита, став неотъемлемой частью идентичности.
На стадии написания дипломной работы А. Я. Иванюшкин познакомил меня с П. Д. Тищенко, к которому я ходила на спецкурс во время обучения в аспирантуре. Он заворожил совершенно исключительной подачей философского материала, вовлечением в диалог и письмо студентов. Интерактивные занятия давали важный эффект формирования навыков творческого письма. Именно к нему я впоследствии после долгих мытарств попала на работу в Институт философии РАН.
На философском факультете МГУ было достаточно мало курсов, где бы делался упор на актуальных проблемах самой актуальной философии, была определенная традиция делать упор на классиков. Однако потребность в осваивании актуальных философских течений оставалась, поэтому мы очень ценили тех, кто мог посоветовать что-то стоящее из нового. П. Д. Тищенко вводил в современное


Мое нефилософское поколение
поле философствования, где биоэтическая проблематика, ее апории и парадоксы, 987 прорабатывалась в актуальном философском контексте.
Во времена нашего обучения, в особенности в аспирантуре, появилось много возможностей образовательных поездок за границу. Вспоминаю свой первый Шенген, связанный с поездкой на летнюю школу по правам человека в Варшаве от Хельсинкского фонда по правам человека. Однако стремление ощутить особую атмосферу европейских городов подавляло потребность получать заданное рамками школы знание. Поэтому мы тайно уходили с занятий, пытаясь впитать в себя дух Европы.
Были и другие прекрасные научные школы. Их география была предельно широкой. Тематически они строились на исключительно актуальных темах. Невозможно забыть летнюю школу по аналитической философии религии во Львове, по науке и религии от Библейско-Богословского университета, множество конференций в странах ближнего зарубежья, в Москве на базе МГУ проводились очень насыщенные по содержанию российско-американские школы по гуманизму профессора В. А. Кувакина.
Достаточно остро воспринималось вхождение теологии в нашу жизнь. Одна моя однокурсница лишилась работы в известном вузе, где появились кафедры по теологии. Лекционные часы по философии были отданы этому предмету. Кроме того, позднее уже после аспирантуры оставшиеся работать преподавателями столкнулись с новым вызовом со стороны возникшего предмета «Основы религиозных культур и светской этики». На моих глазах разворачивалась неявная конкуренция между философами и богословами. Такого рода процессы часто ощущались как вторжение в профессиональную область и навязывание новых образовательных стандартов.
В заключение
Как можно оценивать мое философское поколение? Ю. В. Синеокая в частной беседе назвала его поколением одиночек. Во многом это так. Я училась со студентами 2003 и 2004 годов выпуска. Жила в трех разных общежитиях МГУ и была переполнена совершенно разными студенческими впечатлениями, которые, как и у многих, переплетались с заботой о семье, подработками и прочими совершенно далекими от учебы факторами. В то же время мой опыт учебы никак не претендует на полноту описания и может быть кардинально противоположен опыту студенческой жизни других моих однокурсников. И все же хотелось бы внести пару обобщающих тезисов.
Если оценивать выпуск 2003 года, то здесь огромное влияние имели отдельные личности студентов. Своей экспрессией зачастую они подавляли других. Философские дебаты очень часто устраивали одни и те же участники, и дискуссии зачастую представляли собой диалог нескольких лиц, не более. «Кричащие»


О. В. ПОПОВА
988 личности студентов и впоследствии заявили о себе, но уже в широком публичном пространстве.
Не помню широкого распространения идеи авторских философских кружков или масштабных научных семинаров, творческих посиделок на даче или на кухне — тех форматов философии старших поколений, которые могли бы определять не только индивидуальную, но и коллективную идентичность студентов.
Дело философии, как правило, осуществлялось в аудиториях, и дух философии, за редким исключением, носил академический характер.
Философский выпуск 2004 года был более спокойным, временами даже пассивным. Ряд однокурсников с этого выпуска сейчас успешно работают в университете, реализуя путь академической карьеры. Какие факторы стали определяющими для формирования лица того или иного выпуска, его идентичности, сказать сложно, равно как и невозможно предсказать, как она сможет проявить себя в будущем.
В этой связи оценивать вклад в философию, сделанный моим поколением, пока еще рано. Вместе с тем стоит признать, что подавляющее большинство моих однокурсников реализовывают себя отнюдь не в сфере философии. Причин этому множество. Часть из них я упоминала выше.
В то же время некоторые вполне успешно нашли себя в философии или смежных гуманитарных областях знания. Развивался проект Московского философского колледжа, совсем недавно начался процесс реализации идеи Свободного университета. Они связаны с личностными усилиями моих однокурсников 2003 года выпуска. Сами проекты общедоступны, уникальны еще и тем, что идут вразрез с тенденцией коммерциализации знания. Возможно, здесь отражается ностальгия по бесплатной науке и образованию, вера в которые является неотъемлемой характеристикой ментальности многих представителей моего поколения еще с советского детства, или же речь идет о следовании общемировым тенденциям закладывания образовательных трендов, работающих без денег.
Ряд моих однокурсников оказались успешны за рубежом, в том числе в сфере образования и науки, многие оказались на стажировках в ведущих университетах мира, часть связали свою научную карьеру с преподаванием в вузах ВШЭ и МГУ, часть уже уволены оттуда, возможно, по политическим причинам... Их лица видны на телевидении и в колонках периодических изданий, они поэты и переводчики, бизнесмены, юристы, психологи, оставившие философии сферу досуга, а не научной карьеры. Те же, кто сделал ее и своим призванием, и профессией, занимаются проблемами современной этики, искусственного интеллекта, философией музыки и много чем еще, подхватывая самые актуальные темы и не забывая отдавать дань философской традиции.
И в то же время это философское поколение трудно назвать одержимыми философией. При всей любви к ней студенты добывали знание в разных сферах жизни, гуманитарных и негуманитарных, имеющих отношение к философии и совсем не связанных с нею. Они проявляют себя на совершенно различных площадках, причем в большей степени совсем не связанных с философией. Именно поэтому


989
я назвала это поколение нефилософским. Тем не менее в ситуации 90-х — начала 2000-х оно формировалось как абсолютно экзистенциальное.
Подчеркивая сложившуюся не-философскую идентичность моих однокурсников, все же еще раз хотелось бы обратить внимание на тех, кто связал свою жизнь с философией или занимается исследованиями на стыке наук, в пространстве культуры и общественной деятельности.
Упомянуть всех чрезвычайно сложно, и поэтому остановлюсь на краткой характеристике лишь некоторых. Подчеркну, что речь идет о выпускниках философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова 2003,2004 годов выпуска.
Алла Вронская, приглашенный лектор в Институте истории и теории архитектуры в Цюрихе, доктор философии по истории архитектуры Массачусетского технологического института, исследователь советской модернистской архитектуры, истории ландшафтной архитектуры.
Андрей Богомолов, кандидат философских наук, преподаватель философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, руководитель информационно-технического отдела философского факультета, исследователь в области философии музыки, автор спецкурсов.
Елена Жосул, кандидат политических наук, доцент, специалист по политологии религии, журналист и ведущая телепередач на канале «Спас», общественный деятель.
Ирина Авдеева, кандидат философских наук, доцент, заместитель декана по внеаудиторной работе со студентами, преподаватель по общим курсам «Этика» на философском факультете МГУ, «Этика в связях с общественностью и рекламе», автор спецкурсов по профессиональной этике.
Кирилл Мартынов, кандидат философских наук, доцент, преподаватель, исследователь в области современных политических теорий, аналитической философии и социологии; журналист, доцент, редактор отдела политики «Новой газеты», основатель Свободного университета.
Наталья Клюева, кандидат философских наук, доцент, преподаватель философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, занимается исследованиями в области философии искусственного интеллекта, член Программного комитета Научного междисциплинарного семинара «Нейронаука и философия», автор многочисленных спецкурсов.
Павел Хицкий, ведущий редактор ИНИОН РАН, писатель, обозреватель, журналист.
Петр Сафронов, кандидат философских наук, руководитель образовательной программы «Доказательная образовательная политика» в НИУ ВШЭ, исследователь в области феноменологической философии и социологии, философии образования.
Татьяна Постникова, кандидат философских наук, преподаватель НИУ ВШЭ, преподаватель Антиуниверситета, исследователь в области философской теологии, философии искусства, русской философии.
Мое нефилософское поколение


О. В. ПОПОВА
990 Каждый из упомянутых выше выпусников философского факультута МГУ нашел свою нишу в российском гуманитарном пространстве. Во многом они определили отличительные черты «философского лица» моего (не)философского поколения. Каким оно будет в дальнейшем, покажет время. Как говорил М. Мамардашвили, событие должно «дособытиться»6. Событие поколенческого философского высказывания — также.
Выражаю искреннюю благодарность Ирине Кургановой, Дарье Лясоте, Наталье Чиколлини, Дмитрию Белолюбскому, Ирине Авдеевой, Полине Максимовой, Анастасии Блюхер, Евгению Шлакину за дружескую поддержку, встречи и воспоминания.
Литература
Беттелъхейм Б. Люди в концлагере И URL: https://coollib.eom/b/246373/read Бродский Б. Не выходи из комнаты, не совершай ошибку // URL: https://stihi.ru/diary/ valery31/2020-03-14
Мамардашвили М. Вильнюсские лекции по социальной философии (Опыт физической метафизики). СПб.: Азбука, 2019.
Harman G. Lockdown and the Sense of Threat // URL: https://baykusfelsefe.com/2020/05/06/ tecrit-ve-tehdit-lockdown-and-the-sense-of-threat-graham-harman/ (дата обращения: 07.07.2020).
6
Мамардашвили М. Вильнюсские лекции по социальной философии (Опыт физической метафизики). СПб.: Азбука, 2019. С. 134.


Софья Владиславовна ПИРОЖКОВА — кандидат философских наук, старший научный сотрудник сектора теории познания Института философии РАН
Кто я, философ-миллениал, и кем могу стать?
В статье предпринимается попытка нащупать специфику поколения философов-миллениалов через анализ особенностей исторической локации — исторического багажа и вызовов, которые ставит перед философом богатый на возможности и риски современный этап развития знаний и человеческого общества. Работая с поколенческой тематикой, автор опирается на классические труды в этой области К. Мангейма и X. Ортеги-и-Гассета, отечественную социологическую традицию в лице Т. Шанина, Ю. Левады и др., современные исследования поколения миллениалов, в частности так называемого Я-поколения (Дж. Твендж). Помимо этого, автор, принадлежа к соответствующей возрастной когорте, анализирует личный опыт, выступая как представитель поколения-миллениалов в целом и поколения философов-миллениалов в частности. Основной акцент делается на рассмотрение того, как происходил выбор профессии, какие события его определили, какой была мотивация в нулевые годы — сначала идти учиться на философский факультет, затем писать диссертацию на соискание ученой степени кандидата философских наук и, наконец, строить карьеру профессионального философа. Вместе с тем автор критически относится к факту собственной принадлежности к поколению миллениалов, честно обозначая и объясняя некоторую дистанцированное™ от сверстников и эмоциональную укорененность в опыте предшествующих поколений, прежде всего шестидесятников и семидесятников. Оговаривая факты собственной биографии, способные повлиять на оценку социокультурного и профессионального значения поколения философов-миллениалов, автор предлагает свое видение основных черт, отличающих миллениалов как философское поколение. Один из главных тезисов, обосновываемых в статье, состоит в утверждении о принципиальной откры-


С. В. ПИРОЖКОВА
992 тости судьбы поколения миллениалов в философии, история которого не то что еще не написана, но строго не предопределена прошлым и настоящим, оказываясь в зависимости от быстро меняющихся образов ближайшего и более отдаленного будущего.
Ключевые слова: поколение, поколенческий анализ, философские поколения, миллениалы, шестидесятники, судьба поколения.
Кажется, что издалека, но на самом деле о главном...
Что есть мое время или моя эпоха? Нечто объективное, существующее независимо от моего взгляда, или конструируемое мной и моими ровесниками и современниками в процессах ретроспекции? Если последнее, то как происходит такое конструирование? Какова роль каждого из нас и какова ответственность за результат этого конструирования? Подобные вопросы задавались не раз и будут задаваться и впредь, потому что каждый должен найти свой собственный ответ, и поиск такого ответа — одна из составляющих размышления об истории и историческом времени, равно как и о собственной жизни и ее значении.
Мой ответ: истина лежит где-то посередине: история и объективно, спонтанно формируется, и конструируется. Само конструирование отчасти сознательное и ориентированное, отчасти тоже спонтанное и в полной мере неосознаваемое субъектами, его реализующими, включается в объективный процесс становления исторической эпохи. Такое понимание может показаться самопротиворечивым: либо спонтанность, либо целенаправленость, либо объективный процесс, либо деятельность субъекта. На самом деле подобные жесткие дихотомии устарели. Исследование сложных процессов привело в прошедшем столетии к появлению новых теоретических подходов. Так, теория детерминистического хаоса и отталкивающаяся от нее синергетика (как метатеория) демонстрируют, что спонтанность и целеориентированность являются характеристиками одного и того же объективного (не зависящего от воли какого-либо субъекта) процесса — процесса самоорганизации. Сложные системы спонтанно самоорганизуются, демонстрируя при этом целенаправленность развития. Что касается субъектов, т. е. обладающих сознанием акторов, то они, будучи включенными в функционирование и развитие системы, способны влиять на нее, особенно в периоды неустойчивости, когда выбор той или иной траектории развития определяют минимальные (по масштабу, энергии, времени жизни) факторы. Таким образом, действия отдельных участников исторического процесса, причем даже те, которые являются на первый взгляд малозначительными, оказываются началом причинно-следственных цепочек, ведущих к историческим макроэффектам. Помимо этого, в обществе как сложной самоорганизующейся системе деятельность субъектов — основная «материя» формирующих ее процессов. Это относится и к той деятельности, которую можно назвать идеальной, объектом которой выступают идеи и мир идеального, создаваемый человеческими мыслью и воображением. Такая деятельность одновременно субъективна и объективна, а также интерсубъективна: субъект является началом (порождающей причиной) идеального, но, оказываясь в пространстве


993
деятельности многих субъектов, оно приобретает интерсубъективный характер, а также объективизируется, обретая устойчивые закономерности своего существования и дальнейшего развития, относительно независимые от конкретных действий отдельных акторов. Так, система эволюционных принципов — эволюционная парадигма — направляет развитие различных наук и мировоззрения, невзирая на неприятие этой парадигмы отдельными людьми или сообществами. Теория радиоактивности влечет определенные следствия теоретического плана и включает возможность определенных практических приложений независимо от воли своих создателей, а инициирование тех или иных практических приложений ограничивается и направляется текущим техническим потенциалом, общественным запросом, состоянием экономики и общественных отношений и пр., а не исключительно желаниями тех или иных акторов. Тем не менее действия людей важны, и чем более они осознанны, чем в большей степени опираются на понимание текущего исторического момента и вскрытие в нем не очевидных на первый взгляд характеристик и потенций, тем большее влияние способны оказать на исторический процесс. Еще большими эффектами будет обладать целенаправленная согласованная деятельность многих людей.
Обозначенное видение исторического процесса накладывает на субъекта определенные обязательства. Эти обязательства тем значительнее, чем больше он включен в процессы социального и культурного воспроизводства, чем больше у него возможностей и личных данных, позволяющих организовывать других людей и вести их за собой. Тяжесть бремени связана не только с объективными критериями, но и с осознанием своей роли и готовностью ее играть (или миссии и готовности ее принять — опять-таки в зависимости от того, как человек понимает тот социокультурный функционал, который возлагает на него профессия или род занятий или особые таланты, которыми он обладает).
Будучи ученым-гуманитарием, автором текстов, преподавателем и экспертом, российский философ включен в названные процессы, но может не фокусировать на этом внимание, относясь к своей деятельности как к работе — способу приобретения социального статуса и зарабатывания денег путем исполнения не им придуманных обязанностей. Здесь проявляются те самые ножницы между профессией и призванием ученого, которыми в последние годы в связи с юбилеем одноименной лекции М. Вебера прицельно заинтересовались многие отечественные философы1. В основном проведенный коллегами анализ строится вокруг общих для мировой науки трансформаций — ценностных, коммуникативных, организационных. Однако для отечественной науки важен и фактор социальноисторического опыта последнего столетия. Этот опыт не очень способствует позиционированию ученым себя как того, кто готов принять ответственность за общественное развитие, т. е. за формулирование целей этого развития. Риторика
Кто Я, ФИЛОСОФ-МИЛЛЕНИАЛ, И КЕМ МОГУ СТАТЬ?
См., например, дискуссии в журналах «Вопросы философии» (2019, № 8) и «Эпистемология и философия науки» (2019, № 3).


С. В. ПИРОЖКОВА
994 научного сообщества в значительной части строится не от предложения и обоснования таких целей, а от сетования на то, что власть не ставит перед ним адекватных задач, не выступает заказчиком крупных проектов и демонстрирует пренебрежение наукой. Как будто ученые боятся оклика «А вы что, всех умнее?..» и необходимости отвечать утвердительно не только словами, но и действиями.
Ученому по призванию не пристало быть скромным. Ему требуется быть самокритичным, но подвергая результаты своей деятельности сомнению, то есть проверкам и обоснованию, он должен помнить, для чего сомневается. Он призван дать человечеству кусочек твердой почвы под ногами (пусть через годы эта твердая почва перестанет быть таковой и люди уйдут на новые земли). Твердая почва — это научные знания: о достоверных фактах, универсальных закономерностях, надежных способах действия. А еще это знания о сложности природы и человека, о пределах рационализации, о подвижных, но всегда имеющихся границах познания и деятельности. То есть, как ни парадоксально, твердая почва — это не только нечто зафиксированное в качестве несомненного, но готовность расставаться с несомненностью, критически относиться к основам, пересматривать их и навыки реализации такой критической установки. Наука развивается от идеала выхода на огромное просвечиваемое солнечными лучами горное плато несомненности к реальности лесных чащ, топей, горных рек и водоворотов. Но и в этом мире поиск земли под ногами не теряет смысла, хотя становится сложнее, а его результаты — неоднозначнее. Это не принижает миссии ученого, наоборот, требует от него большего — большей смелости, большего терпения, большей целеустремленности и стойкости, позволяющих не сдаваться в ситуации череды неудач. Все сказанное справедливо и в отношении ученого-обществоведа и ученого-гуманитария. Более того, от представителя социогуманитарного знания в большей степени ждут исполнения роли публичного интеллектуала, то есть того, кто говорит от имени разума.
Кто-то имеет душевные силы выбирать только профессию, кто-то способен выбрать призвание. И речь может идти о любом виде деятельности — науке, учительстве, медицине, даже строительстве. Однако призвание зачастую глубоко инкорпорировано в профессию и актуализируется в профессиональной деятельности независимо от персонального желания/нежелания и осознанного выбора. Так, призвание человека науки — не просто заниматься производством научных знаний, но продуцировать знания, обеспечивающие духовный и материальный прогресс человечества, — со всей очевидностью реализуется, когда ученые становятся экспертами и включаются в процессы принятия решений. Общественное служение в данном случае — не выполнять некритически государственный или социальный заказ, но сознательно включаться в общественные процессы, оставаясь при этом ученым.
Когда я задумываюсь о своей личной судьбе как философа и о судьбе своего поколения, передо мной встает обозначенный ряд проблем. Поколение тридцатипятилетних (плюс-минус несколько лет) — это все еще молодые и одновременно


Кто Я, ФИЛОСОФ-МИЛЛЕНИАЛ, И КЕМ МОГУ СТАТЬ?
уже не совсем молодые ученые. За плечами у каждого насыщенный отрезок про- 995 фессионального пути, вместивший такие важные этапы, как самоопределение, поиск собственных исследовательских тем, формирование своего исследовательского стиля, обретение учителей, коллектива и коллег-соратников, первые, а затем и вторые и третьи значимые результаты. У большинства есть семьи, сеть социальных связей и человеческих обязательств, гражданская позиция. И все-таки у нас, взрослых и состоявшихся людей, впереди не сколько не менее, а скорее и более насыщенные этапы реализации того, что было аккумулировано, продвижения по тем направлениям, которые были выбраны, развитие того, что было присвоено. В итоге получается своеобразная смесь опыта и открытых горизонтов, сделанного и предстоящего, зрелости и еще юношеского задора включаться в новые для себя проекты. Поэтому это одна из тех точек на жизненном пути, когда хочется (и нужно) остановиться и задуматься, откуда ты пришел и куда идешь. Для меня очевидно, что философ будет размышлять об этом с учетом проговоренных выше вопросов профессионального призвания и конструирования исторического времени, в которое он включен (но, может быть, из которого и выпал).
Таким образом, для меня разговор о поколениях — разговор прежде всего об историческом времени и историческом процессе, а тематика профессионального поколения (в моем случае поколения философов, становление которых пришлось на 2000-е гг.) неотделима от более широких по постановке проблем — вопроса о поколении миллениалов в российской науке и о российском поколении У в целом. Понятие поколения в качестве теоретического конструкта, инструмента осмысления и упорядочивания собственного опыта и опыта других я рассматриваю в данном случае как историческое и историософское понятие, неразрывно связанное с проблемами преемственности, исторической памяти, роли личности в истории, соотношения индивидуального и коллективного субъектов исторического процесса. Тот факт, что я не являюсь социальным философом, делает меня дилетантом в исследовании вопросов такого рода. Поэтому я буду опираться на личный опыт и те интуиции, которые возникают у меня в процессе его анализа, и поэтому я не претендую на всестороннее и глубокое рассмотрение темы специфики поколения российских философов-миллениалов. Мое видение и моя оценка будут даны из определенной перспективы, о которой следует сказать отдельно.
Несовременный миллениал
В процессе продумывания вопросов и ответа на главный — каково оно, философское поколение, к которому я принадлежу, - я убедилась, что не являюсь подходящим кандидатом на роль не то что судьи, но и свидетеля (как включенного, так и стороннего) процесса формирования «моего» философского поколения. Дихотомия количественного и качественного подходов к пониманию природы поколений — позитивистского и романтического, по определению К. Мангейма — отражает амбивалентность самого феномена. С одной стороны, речь идет


С. В. ПИРОЖКОВА
996 о демографической категории: именно общность возраста определяет то, что люди
оказываются в одинаковых жизненных обстоятельствах в близкие периоды своего психологического и личностного развития, и то, что их опыт оказывается схожим, помимо этого, возрастные группы — одни из основных коммуникативных контуров наравне с семейными и профессиональными. С другой стороны, демографическая база значима не сама по себе, а в силу того, что она, как становится ясно из сказанного, формирует социокультурную общность людей. Поэтому принадлежать к поколению означает не только «быть такого-то возраста» (количественный критерий), но «иметь соответствующий опыт» и «разделять соответствующие ценности и установки», т. е. «чувствовать себя частью поколения» (качественный критерий). Можно говорить в духе противопоставления внешнего, объективного, обсчитываемого времени и качественного, внутреннего времени, которое, как отмечает К. Мангейм, «нельзя измерить, а можно лишь испытывать в чисто качественном отношении»2.
Оценивая собственный опыт с обозначенных выше позиций, могу сказать, что у меня нет ярко выраженного чувства моего поколения. Не знаю, заключается ли причина этого в моей отщепленности или же в разобщенности самого поколения. Я не раз слышала от новых знакомых удивление по поводу моей «несовременности», «олдскульности» или «олдскульной интеллигентности».
Еще с подростковых времен лейтмотивом моего чувства исторического времени и позиционирования себя в этом времени стали цветаевские строки «Поколенье! Я — Ваша! / Продолженье зеркал». Причина, думается, в том, что мое формирование как личности и будущего философа шло во многом в оппозиции внешней среде, прежде всего в домашнем, семейном кругу, где я была фактически единственным представителем своей возрастной группы, а мои двоюродные братья были намного старше меня. Интеллектуальный тон моей семейной среды определялся моей мамой Татьяной Николаевной Гращенковой, тоже философом, а также не очень частым, но очень ярким и любимым гостем — тетей Викторией Николаевной Гращенковой, человеком острого ума и огромной харизматичности. Сестры, каждая из своего жизненного и исторического опыта, разделенного 18-летней разницей в возрасте, знали, что в условиях враждебного социального окружения и социальных потрясений минимум того, что человек может и должен, — это сохранить себя и свою фамилию (на практике сохранение себя включало и сохранение естественной отзывчивости и человеколюбия, когда рука помощи протягивалась с щедростью, айв иные времена и огромной смелостью). Значение семьи имело, безусловно, и восточные — еврейские, грузинские и армянские — корни. Тем более что в большой семье, связанной не только узами кровного родства, но и собственно семейными (когда мать сводной по отцу
Мангейм К. Проблема поколений // Мангейм К. Очерки социологии знания: Проблема поколений. Состязательность. Экономические амбиции / Пер. с англ. М.: ИНИОН РАН, 2000. С. 14.


Кто Я, ФИЛОСОФ-МИЛЛЕНИАЛ; И КЕМ МОГУ СТАТЬ?
сестры — этр тоже член семьи), было кем и чем гордиться. Так складывалась не- 997 поколебимая уверенность, что внутри семьи все правильно, и если за ее пределами что-то происходит несообразно, то это несообразие — настоящие безобразие и неправильность. (С развитием критического мышления я убедилась в верности этой наивной некритической установки в целом, но, к сожалению, не в деталях, что заставило меня осознать, что большие семьи сами собой не формируются и для их сохранения нужны нешуточные усилия. Впрочем, это — тема уже совсем другого разговора.)
Возвращаясь к цветаевским строкам, могу сказать, что поколение, с которым я чувствую преемственность, — это шестидесятники. Вместе с тем качественное переживание времени у меня все-таки несколько иное, чем у шестидесятников. Я наследую мировоззрение своей мамы, которая и по возрасту, и по умонастроению олицетворяет момент перехода от шестидесятников к так называемому поколению застоя3. Думаю, взрослей мама в иной среде и атмосфере или будь она менее смышленой девочкой, не стань она свидетелем ареста своего деда или не пойми без всяких специальных разъяснений значение смерти Сталина и XX съезда КПСС, не читай она подростком газеты с карандашом и не поживи немного в иной культурной среде (за пределами Советского Союза), она, возможно, стала бы типичным представителем поколения застоя. Однако повзрослев чуть ранее положенного, мама превратилась в не успевшего окончательно сформироваться шестидесятника, оказавшегося в атмосфере застоя. Это предопределило ее латентное неприятие системы и неприятие системой ее, что вылилось в своеобразную внутреннюю эмиграцию — уход в личное и семейное пространство, когда исторические события по большей части рассматривались с позиции наблюдателя, вовлеченного эмоционально и интеллектуально, но ограниченного в действиях. В профессиональном плане это выливалось в стремление идти своим путем и не идти на компромиссы, обессмысливающие всю работу.
Я переняла у мамы как идеализм шестидесятничества, так и готовность сохранять этот идеализм в ситуации его полной невостребованности, причем скорее латентно, чем проактивно. На это наложились и фамильные особенности — доставшаяся от двух поколений врачей та почти органическая вера в гуманистические принципы, которая делает излишней всякую религиозность как нравственный регулятив, и секуляризированный иудейский стоицизм, отличавший моего прадеда Соломона Исаевича Волоха и мою бабушку Беатрису Соломоновну. С одной стороны, всё это вроде бы универсальные, вневременные ценности, с другой — возможно, именно такая универсальность делала и делает меня не очень-то современной, превращая в значимые — события, незначимые для моих сверстников, или предопределяя оценку событий, разнящуюся с той, какую давали мои одноклассники, однокурсники или коллеги.
Радаев В. В. Миллениалы на фоне предшествующих поколений: эмпирический анализ И Социологические исследования. 2018. № 3. С. 15-33.


С. В. ПИРОЖКОВА
998 В силу обозначенных личных обстоятельств мне, возможно, легче почувство¬
вать специфику поколения философов — шестидесятников и семидесятников, хотя это «чувствование» не делает меня экспертом и не дает права на какие-то выводы. Скорее оно говорит о той живой заинтересованности, вовлеченности и страстном порыве присягнуть на верность, которые так замечательно выразила Марина Цветаева. Для меня историческое прошлое никогда не выступало как нечто противоположное настоящему или как нечто ушедшее, умершее, нереальное. Прошлое было зачастую не менее реальным, люди, с которыми мне не посчастливилось встретиться, — не менее реальными, чем те, с которыми я общалась, события, случавшиеся не со мной и давно минувшие, волновали не менее современных и непосредственно меня затрагивающих. Прошлое ничуть не менее настоящего было непосредственно меня касающимся — в силу моего отношения к нему и его влияния на меня — мой образ мысли и мои действия. Такая увлеченность и вовлеченность в прошлое были усилены благодаря тому коллективу, в который я пришла работать, — сектору теории познания Института философии РАН. Истины ради надо сказать, что сыграл свою роль и другой коллектив, тоже умеющий сохранять память о былом, — редакция журнала «Вестник РАН», в котором я проработала более восьми лет, а «дружила» с ним намного дольше. Но в большей степени это характерно для сектора — коллектива с долгой, непростой и — не побоюсь быть высокопарной — славной историей. В нашем секторе не просто хранят память о прошлом, но не позволяют прошлому стать прошедшим, делают все, чтобы оно продолжалось в настоящем — и не в качестве реликтов, но в качестве истоков, причин и фундамента настоящего, которые невозможно не видеть, а также, что еще более важно, в качестве того, что, являясь прошедшем во временном плане, не является прошедшим по своему значению и актуальности. Это умение видеть — подчеркну, не извращая и не притягивая за уши — в концепциях полувековой давности удивительную современность и релевантность текущим проблемным дискуссиям.
В последние годы для меня становится всё очевиднее: то, что получило название философской оттепели, — почва, на которой я стою, хотя свой путь в философии я начинала с исследования австрийско-британского философа К. Поппера. Сегодня могу с уверенностью сказать, что ни одно из направлений зарубежной мысли не стало той традицией, с которой я могу себя однозначно отождествить, хотя основные принципы критического рационализма всецело разделяю и влияние этой школы на меня очень велико (это видно из того, как я понимаю процесс научного познания). Одновременно я четко понимаю, что для меня актуальны те дискуссии, которые были инициированы в разное время старшими коллегами, я работаю в тех проблемных полях, которые разрабатывались ими. Я не считаю это некой местечковостью, хотя бы потому, что та работа, о которой я говорю, вписана в мировую философскую перспективу, по крайней мере в области теории познания и философии науки. В чем-то это критический анализ и полемика, в чем-то параллельное и на удивление созвучное развитие при решении одних


Кто Я, ФИЛОСОФ-МИЛЛЕНИАЛ, И КЕМ МОГУ СТАТЬ?
и тех же или схожих проблем, а в чем-то оригинальная разработка близких фи- 999 лософских интуиций4.
Тем, что для меня оказывается возможным проследить преемственность моей собственной работы с деятельностью философов, начинавших свой профессиональный путь в позднесталинский период, я обязана своим учителям, разумеется, прежде всего Владиславу Александровичу Лекторскому, и своим родителям. Именно благодаря родителям мое приобщение к философской среде определялось теми ценностными и нормативными регулятивами, которые были характерны для их времени, и равнялась я тоже на философов старших поколений, а не на своих старших сверстников. Эта особенность усилилась в студенческие годы, когда я пришла учиться на философский факультет Государственного университета гуманитарных наук (ныне ГАУГН). Среди преподавателей было довольно много настоящих мэтров отечественной философии, с которыми, тем не менее, сразу выстраивались рабочие отношения, минимально предполагавшие статусную дистанцию. В аудитории, как и после лекций, академики, профессора и доктора были открытыми для общения и заинтересованными в твоем интересе преподавателями и наставниками, а вовсе не небожителями. Более молодые преподаватели, безусловно, вызывали, скажем так, социальный интерес — они были источниками не только профессиональных знаний, но и социальных компетенций, недавнего опыта построения собственной карьеры. Для меня существовало несколько примеров того, как точно не надо эту карьеру строить (называть этих людей я, разумеется, не буду), и примеров, которые можно было приложить к себе. Наверное, самыми вдохновляющими стали Светлана Викторовна Месяц и Юлия Вадимовна Синеокая.
Со Светланой Викторовной мы встретились на первом году моего обучения, в самом первом семестре, более того, если память мне не изменяет, на второй день занятий. Светлана Викторовна вела у нас, первокурсников, семинары по античной философии, чуть ли не самые яркие семинарские занятия за все университетские годы. Передо мной сразу возник пример того, как можно заниматься философской классикой в начале 2000-х гг., насколько это интересно и самоценно, сколько всего еще можно и нужно сделать в этой области. В моем понимании это был образец академического ученого, который я пыталась примерить на себя и понять, насколько мне это подходит.
С Юлией Вадимовной Синеокой я познакомилась в предпоследнем семестре, перед написанием диплома и периодом принятия решения относительно поступления в аспирантуру. К тому моменту мне стало казаться, что академическая карьера это не совсем то, чему я смело могу отдать жизнь. Проблема была в том, что такую карьеру я понимала довольно узко, неадекватно представляя те возможности, которые открываются перед академическим ученым, в том числе
Эта позиция аргументируется мной в: Пирожкова С. В. Советский марксизм и самосознание отечественной философии // Вестник РАН. 2018. Т. 88. № 11. С. 1039-1049.


С. В. ПИРОЖКОВА
10ОО философом. Юлия Вадимовна поспособствовала разрушению этих стереотипов, не специально, а просто ведя курс по философии Серебряного века. Своими сомнениями я ни с кем не делилась и советов не спрашивала, я просто наблюдала и увидела (сейчас не могу не улыбнуться по этому поводу: наконец-то!) возможность для философа в новом тысячелетии быть не только кабинетным ученым, но выступать в роли как минимум публичного интеллектуала, а может быть и совести нации (да простит меня читатель за очередную высокопарную формулировку!). Тут сыграли свою роль и обсуждения сборника «Вехи» на лекциях, и приглашение на какие-то интеллектуальные мероприятия, в организации которых Юлия Вадимовна участвовала. Впрочем, в дальнейшем я парадоксальным образом развивалась преимущественно как кабинетный ученый (которого жизнь, правда, иногда вытаскивала и на площади), но сама возможность чего-то большего стала определяющей для моего выбора профессионального пути.
Миллениалы в науке и философии
Только сделав все оговорки и пояснения, я могу говорить о себе, во-первых, как о миллениале, во-вторых, как о философе-миллениале. Согласно поколенческому подходу, ключевым для понимания специфики того или иного поколения является период 15/17-25 лет, когда человек и наиболее пластичен, восприимчив к окружающим событиям, и одновременно вынужден принимать решения (неважно — активно или пассивно), которые будут определять траекторию его дальнейшей жизни. К. Мангейм подводит под этот исследовательский принцип эпистемологическое обоснование.
Сознание людей, — пишет он, — в структурных терминах, характеризуется специфической внутренней «диалектикой». Для его формирования очень важно, какому опыту случилось произвести важнейшие «первые впечатления», «детские переживания», а какой последующий образовал его второй, третий и т. д. «слои». <...> Ранние впечатления обычно срастаются в кругозор,характерное мировосприятие, — исходя из которого осмысляется весь поздний опыт, — в подтверждение и исполнение сложившегося мировосприятия или как его отрицание, антитеза. В ходе жизни опыт не аккумулируется посредством процесса суммирования или накапливания, а «диалектически» артикулируется вышеописанным образом5.
Важен и момент формирования рефлексивной установки, а следом — практики осознанного выбора: «Возможность действительно озадачиваться, раздумывать появляется только лишь в тот момент, когда начинается собственное экспериментирование с жизнью, — где-то около 17 лет, иногда несколько раньше или позже»6. Эмпирическую базу под этот эпистемологический подход подводят,
5 Мангейм. К. Проблема поколений. С. 32.
6 Там же. С. 34.


1001
в частности, Г. Шуман и Ж. Скотт, зафиксировавшие, что лучше всего запоминаются те исторические события, которые человек наблюдает в возрасте 11—25 лет7.
Ю. А. Левада в самом начале нулевых включал миллениалов в поколение рожденных во второй половине 1970-х — 1980-х гг. Это поколение он характеризовал как тех,
...кто не только свободен от «советского» наследия и памяти о нем, но свободен и от переломов, ожиданий и разочарований последних 15 лет, от борьбы за какие бы то ни было социальные цели. Они ничего не выбирали и тем более не завоевывали, им ни к чему не нужно приспосабливаться. Они получили в готовом виде политические и экономические «стены» своего дома и озабочены лишь тем, как удобнее в нем устроиться. Они в основном привержены существующему «рынку» и ограниченному политическому разнообразию, но не потому, что предпочли их каким-то другим порядкам, а просто потому, что ничего другого не видели. Отсутствует у них восприятие социального прошлого как объекта принятия или отторжения, это прошлое, прежде всего советское, просто незначимо для них. По сути дела, это первое за столетие поколение прагматиков, лишенных исторической (институционализированной) социальной памяти8.
Весьма близкую характеристику получает В. В. Семёнова на основании обобщения характеристик, которые даются респондентами своему поколению: родившиеся после 1985 г. отличаются прагматизмом и ориентацией на личный, а не коллективный успех9. Оценка довольно резкая, но, по моему мнению, довольно справедливая и релевантная по крайней мере для раннего этапа жизни тех, чье взросление пришлось на конец 1990-х — начало 2000-х гг.
Российские миллениалы, включая меня, взрослели в ситуации перехода от десятилетия социальной нестабильности к десятилетию активно провозглашаемой стабильности и реального повышения уровня жизни. В разной степени мы еще застали период безденежья и неопределенности будущего, но с начала 2000-х гг. ситуация стала выправляться, а перспективы рисовались и вовсе обнадеживающие. Миллениалы получили возможность в большей степени сосредоточиться на образовании, а не на поиске возможностей раннего выхода на рынок труда, а выход на рынок труда стал открывать все больше возможностей, работу зачастую можно было совмещать с учебой, а уровень оплаты позволял не только выживать, но и делать жизнь все более комфортной. Формировалось прогрессистское и оптимистическое мироощущение одновременно с сохранением ориентации прежде всего на построение собственной жизни, а уже затем — включением в построения жизни общественной,
7 Shuman Н.» Scott J. Generations and Collective Memories 11 American Sociological Review. 1989. Vol. 54. No. 3.P. 359-381.
8 Левада Ю. А. Поколения XX века: возможности исследования И Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2001. № 5 (55). С. 14.
9 Семёнова В. В. Современные концепции и эмпирические подходы к понятию «поколение» в социологии // Отцы и дети. Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 102-105.
Кто Я, ФИЛОСОф-МИЛЛЕНИАЛ, И КЕМ МОГУ СТАТЬ?


С. В. ПИРОЖКОВА
1002 которое стратегически определялось (и вроде бы верно) государством. (Я понимала ситуацию в начале нулевых иначе и в этом отличалась от подавляющего числа ровесников, но не расходилась с ними в ощущении улучшения материальных условий и открывающихся в этом плане возможностей.)
Сосредоточенность на себе и собственной жизни, судя по результатам имеющихся исследований, характерна не только для российских миллениалов. Американский психолог Дж. Твендж показывает в своих работах, что в целом для последних поколений характерен сдвиг от переживания значения общности некоторой группы, к которой принадлежит индивид, к переживанию собственной ценности, значения своей индивидуальности. Миллениалов Твендж называет поколением Я, или Я-поколением (generation me)10 11, тем самым подчеркивая, что социальный мир индивида выстраивается вокруг него, а не некоторого коллективного субъекта. За счет этой особенности можно объяснить такие приписываемые миллениалам черты, как нежелание быстро взрослеть, социальный эгоизм, потерянность, неспособность принимать судьбоносные решения11. Однако возможность концентрироваться на саморефлексии, а не на вопросах выживания, остро задаваемых неблагоприятными социальными условиями или историческими катаклизмами, не обязательно приводит к негативным последствиям. Растерянность перед необходимостью выбирать самому и инфантильность имеют и позитивный аналог — опыт самостоятельного принятия решений, жестко не предписываемых обстоятельствами, формирует зрелую личность, а осознание множества возможностей делает человека более пластичным. Зацикленные на себе люди зачастую обнаруживают выход в социальных контактах и общественно полезной деятельности, становясь активными гражданами. Отказ от окончательного выбора жизненной стратегии или профессии, которой нужно посвятить всю жизнь, превращается в преимущество в динамично меняющемся мире, где компетенции быстро устаревают и нужно постоянно осваивать что-то новое, переучиваться, расставаться со ставшими привычными ролями.
Для Я-поколения, по всей видимости, существенны изменения форм передачи и распространения информации. На протяжении моей жизни произошла настоящая революция, во-первых, в способах и объемах потребления информации — от школьного класса информатики без выхода в интернет к доступу ко множеству источников и возможности формировать персональную линейку, во-вторых, в возможностях распространения информации — от узкого круга друзей и родственников к пластичной аудитории аккаунтов в соцсетях и аудитории различных сетевых СМИ. Сегодня довольно легко стать культурным героем, пусть и локальным. Ощущение же собственной значимости может переживаться и нарциссически, и критически, и с чувством вседозволенности, и с чувством ответственности.
10 Twenge J. М. Generation me: why todays young Americans are more confident, assertive, entitled — and more miserable than ever before. N. Y.: Atria/Simon & Schuster Inc., 2014.
11 Радаев В. В. Миллениалы: как меняется российское общество. М.: Издатательский дом ВШЭ, 2019.


1003
Прагматизм и нацеленность на личное благополучие делало профессию ученого в первые годы нового тысячелетия не особо популярной среди российских выпускников, а уж философский факультет, на который я собралась подавать документы в 11-м классе, воспринимался моими друзьями и приятелями как нечто экзотическое. Разница в реакции на промежуточный вариант с историческим образованием или мечту стать журналистом, реализацию которой я «поставила на паузу» где-то на рубеже 2002-2003 гг., меня весьма забавляла — никто не понимал, чему можно учиться на философском факультете и, главное, чем можно заниматься, получив такое образование. Универсальным ответом стало «буду преподавателем», хотя преподавать я особенно тогда не собиралась. Как, впрочем, и строить карьеру профессионального философа.
На философский факультет ГУГНа большинство абитуриентов пришли за гуманитарным образованием широкого профиля, а не движимые сознательным желанием стать учеными-гуманитариями. Несмотря на «философское происхождение», я также пришла на философский факультет за образованием, а не профессией, то есть не для того, чтобы стать философом, а для того, чтобы получить диплом гуманитарного вуза и определиться, как говорится, в процессе, в какую сферу пойду работать. В поисках такого гуманитарного образования я сначала остановила свой выбор на историческом факультете, но родителям удалось меня убедить, что если историком я себя точно не вижу, то лучше выбрать более широкую специализацию. Поскольку ни историком, ни вообще ученым я себя не видела, пришлось задуматься о философском факультете. Говорю «пришлось», потому что мне весьма не хотелось идти по стопам родителей. В подобном решении мне виделся то ли конформизм, то ли выбор самого легкого пути из возможных, то ли кажущееся отсутствие самостоятельности и свидетельство зависимости от точки зрения родителей, которые, разумеется, видят свое чадо продолжателем своего дела и реализатором того, что они не успели или не смогли в этом деле добиться. Кроме того, как-то особенно сильно философией я не интересовалась, философских книжек особенно не читала, тяготея к чтению газет и общественно-политических журналов, изредка — статей по социально-политической тематике в журналах, где работали мама и папа, — «Вопросы философии» и «Вестник РАН». Интерес к социально-политической тематике и юношеский порыв сделать по-своему заставили меня всерьез выбирать между философским и политологическим факультетами, когда я уже приняла решение поступать в ГУГН. Но тут аргументы родителей были слишком весомыми: имея философское образование, можно стать политологом (для начала выбрав специализацией политическую философию), а вот обратный переход осуществить уже сложнее.
Не могу не оговориться, что по прошествии лет я понимаю: первоначальное, доуниверситетское философское образование я все-таки получила, и было оно отменным. Только это была, скажем так, устная, а не письменная традиция. Шутливо можно сказать, что это образование совершалось в формате философских разговоров на кухне. По факту же оно происходило непрестанно в ходе моего
Кто Я, ФИЛОСОФ-МИЛЛЕНИАЛ, И КЕМ МОГУ СТАТЬ?


С. В. ПИРОЖКОВА
1004 общения с мамой, а предметом было все на свете — от книг и фильмов до событий в школе. Мама на все смотрела под особым углом, под которым другие люди не смотрели, и обсуждала все так, как другие не обсуждали. Например, объяснения и оценки учителей истории, литературы или обществознания были по сравнению с мамиными какими-то плоскими и никогда не отличались особой аргументацией. А главное, с мамой можно было спорить сколько душе угодно и у мамы всегда было для меня время, даже в самые непростые периоды ее жизни.
Возвращаясь к содержанию предыдущего раздела, замечу, что интерес к определенной философской тематике сформировался у меня именно в доуниверситетский период под маминым влиянием. Правда, на третьем курсе, определяясь со специализацией, я выбрала не живо интересующие меня антропологию, русскую или социально-политическую философию, а то, что казалось наиболее для меня сложным, а потому требовало больших усилий, — теорию познания. Помню, моя аргументация поначалу озадачила однокурсников, но в итоге было признано, что она не лишена смысла. Кроме того, было еще три года, чтобы уточнить свой выбор. Но уточнять не пришлось, потому что первая курсовая удалась, а К. Поппер заразил меня восторженным интересом к науке и тем, как он увязывал теоретико-познавательную и социально-философскую проблематику (об этом очень хорошо написал в свое время Владислав Александрович Лекторский12). Хотя «заразил» не точное определение. Пиететом к науке и ученым я тоже была обязана во многом маме, а также тете и памяти о моем дедушке. Николай Иванович Гращенков, член-корреспондент РАН и академик РАМН, был не только практикующим врачом и организатором медицины, но и, что сейчас кажется особенно символичным, философствующим ученым, в начале 1960-х гг. работавшим с тематикой, которую сегодня можно определить как философские проблемы когнитивных наук, и опубликовавшим несколько соответствующих работ, в том числе в журнале «Вопросы философии»13. Поэтому в семейном кругу равно ценились как science, так и humanities, и корни этого отношения вели к дедушкиному пониманию науки и ее внутренней структуры.
Как бы то ни было, в итоге по специализации я неожиданно для родителей выказала себя скорее папиной, чем маминой дочкой. Удачный опыт исследовательской работы, открытие для себя тематики, вызывающей страстный интерес и отвечающей взаимностью, и обретение учителя и наставника — Владислава Александровича
Лекторский В. А. Рациональность, критицизм и принципы либерализма (взаимосвязь социальной философии и эпистемологии Поппера) И Вопросы философии. 1995. № 10. С. 27-36.
Гращенков Н. И., Латаш Л. П„ Фейгенберг И. М. Основные вопросы структуры рефлекторного действия и их методологическая оценка И Вопросы философии. 1962. № 8. С. 36-49; Гращенков Н. И., Латаш Л. П. Современные вопросы организации и локализации функций мозга И Вопросы философии. 1964. № 1. С. 59-70; Гращенков Н. И. Латаш Л. П. О физиологической основе сознания И Зоонозы (бруцеллез, лептоспириз и др.): материалы конференции, октябрь 1966 г. / Под ред. Л. В. Ярового. Ставрополь, 1966. С. 350-365.


1005
Лекторского, близкого по духу, по волнующей проблематике и по широте постановки исследовательских задач, — эти три фактора сыграли решающую роль в выборе карьеры философа-исследователя. Добавлю, что очень важным был не только человеческий контакт с Владиславом Александровичем, но и в целом стиль его работы со студентами и аспирантами. Поддержка и доброжелательность сочетались с неизменным вниманием к собеседнику и отсутствием давления, что и мотивировало, и формировало исследовательскую самостоятельность и ответственность.
Хотя большинство моих однокурсников не собиралось связывать жизнь с философией, в процентном отношении в профессии осталась значительная доля курса. Кто-то двигался к этому целенаправленно, у кого-то так или иначе «все сложилось». В любом случае в 2008 г., да и в 2011-м, когда мы заканчивали аспирантуру, такой выбор был по-прежнему не очень популярным в нашей поколенческой среде. Меньше чем за десятилетие ситуация в науке в целом и в Институте философии РАН в частности изменилась радикально. В последнее время я люблю повторять, что в 2012 г. пришла работать в советский по духу НИИ (а с 2003 г. при нем же шел процесс моего приобщения к профессии, поскольку территориально факультет располагался в здании института, и некоторые студенты уже тогда устраивались на лаборантские ставки), а уже в 2018 г., когда проходила свой третий конкурс на занятие должности научного сотрудника, получила трехлетний контракт в научном учреждении, отличавшемся совершенно иным ритмом работы и настроением. «Советский» академический дух, каким он встретил меня в конце нулевых — начале десятых, с его неторопливостью и в хорошем смысле традиционализмом, пусть и не сменился окончательно, но был существенно разбавлен прагматическим и деловым духом. Кто целенаправленно, кто исподволь, кто с удовольствием, кто нехотя, кто активнее, кто оставаясь в стороне от магистрального потока, но все академические сотрудники так или иначе включаются в конкурентную, динамичную и все более непредсказуемую практику. В новой атмосфере миллениалам с определенными оговорками, но все же комфортнее, чем в старой, прежде всего потому, что она соответствует той жизни, которая идет за стенами научного учреждения.
Миллениал в отечественной науке и в философии стал свидетелем описанной кардинальной смены и, в отличие от более молодых коллег, может сравнивать то, как было, с тем, как стало. Одни и те же события, разумеется, получают различную оценку, но в целом она скорее позитивная, перемены интерпретируются как необходимые, что не исключает критику того, как именно они происходят, и различных негативных последствий. Поскольку миллениалы приходили в науку, когда перспективы научной карьеры были не столь радужны, как сегодня, их выбор зачастую был более взвешенным и опирался больше на идею призвания, чем построения карьеры. И все-таки карьерный успех для большинства значим и желателен. Для моего поколения (говоря о российской науке в целом) открылась возможность очень рано переходить на руководящие должности, что, как мне кажется, формирует некоторую антиномичность: с одной стороны, миллениалы
Кто Я, ФИЛОСОФ-МИЛЛЕНИАЛ, И КЕМ МОГУ СТАТЬ?


С. В. ПИРОЖКОВА
1006 пытаются привнести в научную коммуникацию и организацию научного процесса что-то новое, улучшить и усовершенствовать его, с другой стороны, обнаруживается, что во многом они говорят со старшим поколением на одном языке и если не разделяют, то готовы принять (по крайней мере, в текущий момент) многие из существующих правил игры, норм и форматов научной деятельности. Такое положение вещей опять-таки имеет вполне очевидные плюсы и столь же очевидные минусы, которые сглаживаются там, где старшее поколение оказывается не менее открытым новациям, чем младшее.
Все перечисленное показывает, насколько далек миллениал от шестидесятника. Стартуя из не самого благополучного для страны и ее граждан времени, миллениал в итоге обнаруживает существующий порядок относительно благоприятным и встраивается в него. Он погружен в текущие дела и кратко- и среднесрочные планы и склонен скорее приспосабливаться к среде, чем с ней бороться или стремиться ее изменить решительными действиями. Тем не менее миллениал имеет возможность воздействовать на среду, совершенствовать ее — не революционно, а эволюционно — и активно этим пользуется. Миллениал настроен прагматично и реалистично, то есть отчасти цинично и пессимистично в отношении высоких идеалов и их реализации. Мое мировоззрение в соответствии с этим неизбежно амбивалентно: я функционирую как миллениал, причем не столько подстраиваясь, сколько по большей мере разделяя и прагматизм, и стратегию постепенного преобразования уродливых форм изнутри, но одновременно остаюсь верной принципам, ригористское следование которым требует несколько иной жизненной стратегии.
Философские поколения
На примере истории отечественной философии последнего столетия видно, что поколенческий шаг довольно неравномерен и не укладывается в априорно определенный промежуток времени. Такова аритмия истории, создающая, например, разрыв между философами-фронтовиками, к которым принадлежал Эвальд Васильевич Ильенков, и философами, получавшими образование в первой половине 1950-х гг., к которым относится Владислав Александрович Лекторский. Этот разрыв возникает в связи с разным опытом войны и тем, что в середине 1950-х философы-фронтовики распахнули форточку, впустив струю критического мышления в догматическую неподвижность аудиторий философского факультета МГУ, а их студенты на протяжении последующих десятилетий упорно противились тому, чтобы оказаться запертыми в той же идеологической духоте. Вместе с тем, с точки зрения социологии поколений, эти два поколения принадлежат к одному14, да и по воспоминаниям Владислава Александровича можно понять, что отношения между молодыми преподавателями и, скажем так, чуть более молодыми студентами, а впоследствии коллегами были скорее товарищескими и какого-то поколенческого
14
Левада Ю. А. Поколения XX века...


1007
разрыва в привычном понимании между ними не было. Можно сказать, что между этими поколениями существовал и не разрыв даже, а своеобразный зазор, дистанция, которая легко преодолевалась. Зато явно существовал разрыв традиций не в диахронии, а в синхронии. Эти два поколения, как и следующее за ними, оказались в довольно непростой атмосфере неоправдавшихся надежд и оттепели, превратившейся в застой. Однако Рубикон в истории советской философии в конце 1950-х — начале 1960-х гг. был перейден, «бацилла» критического, а значит, свободного мышления заразила достаточное число талантливых людей, чтобы советская традиция распалась на серый официоз и яркую творческую мысль. Таким образом, поколения оказались внутренне разобщены, и эта разобщенность наследовалась из десятилетия в десятилетие.
Приведенный пример, во-первых, показывает справедливость подхода К. Мангейма, предлагавшего выделять в поколении секции, а в одной эпохе видеть не общий дух, а тенденции, связанные с так называемыми энтелехиями поколений — специфицирующими поколения типами миропонимания и мироощущения, делающие данную общность тем, что она есть. Во-вторых, попытка выделить различные философские поколения в отечественной философии за последние 70 лет указывает на ограниченнось любых периодизаций. Это не означает, что от периодизаций надо отказаться. Подобное и невозможно, ведь тогда придется отказаться не только от истории как науки, но от любой формы рационализации человеческого опыта. Это лишь означает необходимость удерживать понимание неабсолютности выбранных критериев. Так, деление исторического процесса на столетия, воспринимающееся нами как естественное и очевидное, по сути является волюнтаристским15. Осознание этой произвольности не требует немедленного введения иного принципа членения исторического процесса, но расширяет рамки анализа, позволяя, например, говорить о коротком XX в.16 Длительность исторического — а не хронологического — столетия определяется исторической динамикой, формируемой историческими событиями. Аналогично и в случае поколений — как социокультурного, а не демографического феномена — одно будет коротко-, а другое долгоживущим. В зависимости от того, какие исторические события нас интересуют, поколения будут дробиться или, наоборот, укрупняться, какие-то поколенческие группы олицетворять поколение в целом, какие-то — исчезать из поля зрения. Так, философы-шестидесятники — чуть другие, чем поколение тех, кто родился в довоенный период, а семидесятники в той же мере отличаются от шестидесятников, но официозные философы этих же периодов могут существенно не отличаться по своей энтелехии.
Кто Я, ФИЛОСОФ-МИЛЛЕНИАЛ, И КЕМ МОГУ СТАТЬ?
Подробнее см.: Шанин Т. История поколений и поколенческая история И Отцы и дети. Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 18.
Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век (1914-1991). М.: Независимая газета, 2004.


С. В. ПИРОЖКОВА
1008 Устоявшаяся периодизация продиктована ключевыми событиями: война, послевоенное десятилетие — последнее десятилетие сталинизма, оттепель, начало застоя, когда историческое время замедляется и ускоряется в перестроечную пятилетку, которая сменяется 1990-ми гг. Для философии эти внешние обстоятельства во многом определяют внутреннее содержание — формирование оригинального прочтения марксизма в период философской оттепели, напряженность между официозом и творчеством в брежневское время, снятием идеологических ограничений в перестроечное время и поиском нового лица отечественной философии в последнее десятилетие XX в. В смене философских поколений обнаруживается ритм развития российской философской мысли, смыкающийся с ритмом развития советского / российского общества. Чем оказываются нулевые и десятые годы в этом ряду периодов, каждый из которых тянет на маленькую эпоху?
Выше я очертила научно-организационные рамки философской деятельности, какой я ее застала начиная со времени своего студенчества. Содержательно за эти 15 лет тоже произошли немалые изменения. Не вдаваясь в подробный рассказ, скажу только, что в той области философского знания, в которой работаю я, утвердилось несколько крупных направлений исследований и целый ряд более частных, какие-то направления (как, например, эволюционная эпистемология) сошли на нет. В разработке различной тематики мне видится стремление достичь оптимального баланса между обращением к отечественным наработкам, с одной стороны, и зарубежным — с другой. На глазах философов-миллениалов и с их непосредственным участием происходили и продолжаются рост разнообразия и повышение качества исследований, а также их институционализация путем включения в различные программы поддержки отечественной науки. Миллениалы все чаще становятся лицами отечественной философии в публичном пространстве, берут на себя функции руководства как временными, так и постоянными коллективами. Справедливым будет сказать, что философы-миллениалы в моей области — это прежде всего высококлассные исследователи, благодаря своему профессионализму и работоспособности добившиеся больших достижений и интегрированные в разработку той проблематики, исследования которой начинались старшими коллегами. Это рамки, которым с большим или меньшим успехом стремлюсь соответствовать и я, и в этом смысле я в полной мере принадлежу этому поколению.
Можно ли назвать охарактеризованный выше профессионализм энтелехией поколения? Заключается ли судьба поколения миллениалов в том, чтобы утвердить отечественную философию как мощное дисциплинарное направление в семействе наук отечественной традиции и значимую философскую традицию в рамках мировой философии, избегая при этом разрывов в преемственности и актуализируя наиболее перспективные подходы и концепции независимо от места их рождения? Я думаю, что большинство бы ответило, что именно так они видят свою роль в отечественной философской традиции, а многие добавили бы, что стремятся развивать ее не только как академическую дисциплину, но и общественно


Кто Я, ФИЛОСОФ-МИЛЛЕНИАЛ, И КЕМ МОГУ СТАТЬ?
значимую деятельность, вносящую существенный вклад в развитие культуры, 1009 причем уже здесь и сейчас.
Тем не менее мне кажется, что в совокупности такие факторы, как специфика научной работы, в некоторой мере нивелирующая поколенческие различия, особенности смены поколений в отечественной науке в 1990-2000-е гг., а также атмосфера в обществе в целом, благоприятствующая миллениалам, их социализации, начальным этапам самостоятельной жизни и строительству карьеры, сформировали поколение в себе, но не для себя. Однако эта ситуация со временем меняется. Отвечая на вопрос К. Мангейма, «на какой ступени развития и при каких условиях... люди, которые принадлежат к поколению, осознают общность своей ситуации и превращают это осознание в основу коллективной солидарности»17, я без колебаний бы сказала — в условиях, когда поколению приходится становиться субъектом исторического процесса. К поколению 30-летних переходит все больше ответственности за общую судьбу — судьбу твоего коллектива, твоей организации, твоего города, твоей страны, а для философа, который должен обладать видением целого, и за судьбу мегаобщностей — человеческого общества и единства разнообразных культур, составляющих человеческую цивилизацию. Эта ответственность усиливается и благодаря следующим поколениям — нашим ученикам и нашим детям, которые ожидают от нас релевантных ответов на те вопросы, с которыми они сталкиваются и которые не могут решить в одиночку.
Мне можно возразить в том духе, что каждое поколение входит в подобную пору ответственности и, тем не менее, далеко не все берут на себя какую-то историческую миссию. Это так, однако наше время отличается концентрацией целого ряда проблем воистину исторического масштаба. Речь идет не только о технологическом прогрессе, поднимающем множество вопросов как кратко-, так и долго- и дальнесрочного мировоззренческого плана. Существующая мировая хозяйственная и социально-политическая система также обнаруживает признаки глубоко укорененной нестабильности. Как регулировать экономические процессы в условиях экологического и цивилизационного кризисов? Как противодействовать негативным эффектам экспансии рыночной рациональности на области нехозяйственной деятельности (например, науку)? Как реагировать на распространение антинаучных настроений в обществе, лжеинформации и теорий заговора, подверженность общества манипулятивным техникам? Что противопоставить росту популизма и кризису международных отношений и институтов, отвечающих за их налаживание? Все эти проблемы вкупе со множащимися вызовами технологического развития проявляются всё острее, и чем дольше они не находят решения, тем выше риск того, что мир накроет волна серьезных потрясений. Это могут быть и отложенные эффекты цивилизационного кризиса, и радикальные социокультурные трансформации, и продолжительная глобальная нестабильность, и прямые военные столкновения уже не локального, как сегодня, характера. Если
Мангейм К. Проблема поколений. С. 57.


С. В. ПИРОЖКОВА
1010 вспомнить о количестве различного оружия, имеющегося в распоряжении как террористических организаций, так и правительств, новых возможностях нанесения урона противнику, наконец, химическом и ядерном оружии, становится очевидным значение работы не то что по усилению, но просто по сохранению социальной устойчивости. Ученый должен быть включен в эту работу в качестве эксперта и просветителя, того, кто повышает, с одной стороны, обоснованность принимаемых решений, с другой — общий интеллектуальный уровень, высокое качество которого гарантирует от большей части исторических драм. Голос и позиция ученого тем важнее, чем полноводнее и стремительнее становятся потоки не только информации, но и дезинформации. Именно в этой ситуации поколению российских философов-миллениалов, как мне представляется, еще только предстоит оформиться в качестве общности, объединенной общей миссией.
Такая картина может вызвать уже не возражение, а просто улыбку — идеализм и прожектерство, с которыми и спорить нет смысла. Поэтому надо оговориться, что мой идеализм не романтического толка. Я исхожу из того, что для философа, а также для философствующего ученого иной специализации или философствующего художника (писателя, режиссера, композитора) тема качественного переживания своего времени имеет куда большее значение, чем для представителей иных профессий. Философ — хранитель и творец культурных смыслов, поэтому тема поколений здесь так же значима, как в искусстве и общественной деятельности, куда более, чем для науки в целом. Конечно, философ может трудиться в формате кабинетного ученого, занимаясь чисто научными проблемами, в том числе актуальной социальной, этической, антропологической и т. д. проблематикой, беспристрастно и отстраненно решая аналитические задачи. Как ученый философ в принципе может и не выходить за границы такого анализа (таков представитель «нормальной» науки, как ее изобразил Т. Кун). Однако философия не ограничивается необходимостью разработки проблематики, продиктованной внутренней логикой развития философского знания, и экспертизой текущих проблем, лежащих за границами науки в более широкой области жизни культуры и общества. Я полностью согласна с позицией В. С. Стёпина, выделявшего в качестве одной из важнейших функций философии прогностическую и проектировочную18. Как философ науки, Вячеслав Семёнович понимал роль философии в конструировании и разработке теоретических конструктов (понятий, идеальных объектов) и методологических норм, а затем обобщил это понимание на культуру в целом, закрепив за философией роль созидателя универсалий культуры. В действительности в этом созидании принимают участие и наука, и искусство, но именно философская постановка вопросов, имеющая дело с общими смыслами и предельными категориями, включает такое созидание в число своих основных задач.
Стёпин В. С. О прогностической природе философского знания // Вопросы философии. 1986. №4. С. 39-53.


Кто Я, ФИЛОСОФ-МИЛЛЕНИАЛ, И КЕМ МОГУ СТАТЬ?
Я полагаю, что философ ответственен не только за созидание идей для буду- 1011 щего, но и за распространение идей уже в настоящем. В современном мире важно не только сделать, но и донести, разумеется не навязывая, но терпеливо объясняя. Таким образом, от ученого-миллениала и философа-миллениала во многом зависит то, какой в итоге будет судьба как поколения, так и нынешней исторической эпохи. Тех же, кто искренне уверен, что от него ничего не зависит, я отправляю к первому разделу настоящей статьи.
Подводя итоги
Думаю, читатель, ожидавший от моего текста каких-то откровений о философах-миллениалах, разочарован. Но я не обещала таковых. Я обещала лишь анализ своего опыта и построение некоторых гипотез, претендующих на универсальный характер, причем с учетом более широкого социокультурного контекста. И поэтому (в том числе с учетом результатов мировых исследований поколенческой тематики) свойственное мне отсутствие ощущения своей причастности к некоторой общности, объединяемой общими ценностями, целями или судьбой19, предстает в итоге уже не как личная особенность Софьи Пирожковой, а как примета времени.
Мне представляется, что рано или поздно все поколения во все времена накрывает та неизбежность, о которой писал М. Хайдеггер, — совокупность «определенных возможностей», благодаря которым индивидуальные «судьбы уже заранее ведомы»20. Поэтому, зафиксировав в предыдущем разделе своеобразную программу действий для поколения миллениалов, я должна задать себе вопрос: реализуема ли она в принципе? Могут ли миллениалы с их профессионализмом, прагматизмом и высокой оценкой ценности частной жизни быть активными проводниками универсальных ценностей и принципов, могут ли они стать теми, кто, засучив рукава, займется решением глобальных проблем? Более того, не является ли моя собственная судьба иллюстрацией того, что судьба поколения заключается в совершенно ином и выход из тупиков Я-поколения может и будет найден не миллениалами?
Рискуя вновь разочаровать читателя, я все-таки не буду отвечать на поставленные вопросы. Ответы будут даны не в области спекуляции, а в области исторической практики или, лучше сказать, жизни. Я лишь фиксирую альтернативу как для себя, так и для своих сверстников. Прохождение этой альтернативы каждым в отдельности и поколением в целом уже совершается. История миллениалов, в том числе философов-миллениалов, еще не написана, их судьба еще не определена. X. Ортега-и-Гассет, еще один знаковый для поколенческой тематики автор, выделял пять этапов жизненной активности, каждый длиной в пятнадцать лет. «К подлинной истории, — писал Ортега, — относятся лишь два зрелых
19 Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. с нем. В. В. Бибихина. СПб.: Наука, 2006. С. 384-385.
20 Там же. С. 384.


С. В. ПИРОЖКОВА
1012 возраста» — «вступление в жизнь» (30-45 лет) и «господство в ней» (45-60 лет)21. Сегодня возрастные границы, обозначенные испанским философом, существенно размыты и 35-летние — это еще и молодые, и уже успевшие реализовать не один авторский проект люди, иногда даже получившие опыт принятия решений господствующего в жизни, а не вступающего в нее. Эта смесь опыта и свежего взгляда, о которой я писала в самом начале статьи, и ставит миллениалов у переднего края — перед лицом проблем и вызовов. Отсюда совершенно не следует, что миллениалы захотят или смогут ответить на эти вызовы, что они не выберут частную жизнь или смогут вообще мыслить в категориях не личной жизни, а жизни общества и человечества. Мой ограниченный опыт говорит, что некоторые миллениалы перерастают рамки яппи (от young urban professional person) и не только расширяют границы своего прагматизма, но и частично переходят на те позиции, которые я бы назвала жизненно необходимым идеализмом. Кроме того, историческая сознательность не предполагает того, что человек должен становиться самозабвенным активистом или гуру от философии. То, что делает человека, в том числе ученого и философа, историческим субъектом, — это историческая перспектива, которую он удерживает перед мысленным взором, принимая те или иные решения.
Я согласна с К. Мангеймом, что возможность лучшего понимания своего поколения заложена в общении со следующим поколением. Именно 20-летние заставляют задумываться над тем, что же представляет собой поколение 30-летних. Такая рефлексия подводит меня к выводу, что миллениалы в философии своего рода переходное поколение. На наших глазах и, можно сказать, хребтах философия вместе со всей российской наукой претерпела существенные организационные трансформации, а вместе с мировой философией — трансформации проблематики, когда настойчиво обозначилась необходимость отвечать на новые социальные и антропологические вызовы — технологический прогресс, перспективу создания ИИ, различные трансформации человеческой телесности, уже совершавшиеся изменения социальных практик под воздействием цифровизации и разрушения характерных для модерна паттернов поведения и деятельности. Как мне кажется, и отечественная, и мировая философия пока далеки от адекватного отклика на подобные проблемы, и в этом я вижу сферу ответственности своего поколения. Удерживая перед глазами время, когда названные вызовы только нарождались, и современность, когда они стали неотъемлемой частью действительности, мы можем оставаться традиционалистами — в самом лучшем смысле слова, в смысле сохранения преемственности и удержания того, без чего сама культура грозит распасться. В любом случае нам предстоит нести ответственность за то, каким станет мир, ответственность не только за новое, но и за то, что будет сохранено в культурной традиции, а что — утрачено. Причем речь идет не о ближайших десятилетиях, а о ближайших годах. Будущее совершается уже сейчас.
Ортега-и-Гассет X. Вокруг Галилея И Ортега-и-Гассет X. Избранные труды. М.: Весь Мир, 1997. С. 275.


Литература
1013
Гращенков Н. И., Латаш Л. П. Современные вопросы организации и локализации функций мозга // Вопросы философии. 1964. № 1. С. 59-70.
Гращенков Н. И. Латаш Л. П. О физиологической основе сознания И Зоонозы (бруцеллез, лептоспириз и др.): материалы конференции, октябрь 1966 г. / Под ред. Л. В. Ярового. Ставрополь, 1966. С. 350-365.
Гращенков Н. И., Латаш Л. П.> Фейгенберг И. М. Основные вопросы структуры рефлекторного действия и их методологическая оценка И Вопросы философии. 1962. № 8. С. 36-49.
Левада Ю. А. Поколения XX века: возможности исследования // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2001. № 5 (55). С. 7-14. Лекторский В. А, Рациональность, критицизм и принципы либерализма (взаимосвязь социальной философии и эпистемологии Поппера) И Вопросы философии. 1995. № 10. С. 27-36.
Мангейм К. Проблема поколений И Мангейм К. Очерки социологии знания: Проблема поколений. Состязательность. Экономические амбиции / Пер. с англ. М.: ИНИОН РАН, 2000. С. 8-63.
Ортега-и-Гассет X. Вокруг Галилея И Ортега-и-Гассет X. Избранные труды. М.: Весь Мир, 1997. С. 233-403.
Пирожкова С. В. Советский марксизм и самосознание отечественной философии И Вестник РАН. 2018. Т. 88. № 11. С. 1039-1049.
Радаев В. В. Миллениалы на фоне предшествующих поколений: эмпирический анализ И Социологические исследования. 2018. № 3. С. 15-33.
Радаев В. В. Миллениалы: как меняется российское общество. М.: Издательский дом ВШЭ, 2019.
Семёнова В. В. Современные концепции и эмпирические подходы к понятию «поколение» в социологии // Отцы и дети. Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 80-107.
Стёпин В. С. О прогностической природе философского знания И Вопросы философии. 1986. № 4. С. 39-53.
Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. с нем. В. В. Бибихина. СПб.: Наука, 2006.
Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век (1914-1991). М.: Независимая газета, 2004.
Шанин Т. История поколений и поколенческая история // Отцы и дети. Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 17-38.
Shuman H., Scott J. Generations and Collective Memories 11 American Sociological Review. 1989. Vol. 54. No. 3. P. 359-381.
Twenge J. M. Generation me: why today s young Americans are more confident, assertive, entitled — and more miserable than ever before. N. Y.: Atria/Simon 8c Schuster Inc., 2014.
Кто Я, ФИЛОСОФ-МИЛЛЕНИАЛ, И КЕМ МОГУ СТАТЬ?


Диана Эдиковна ГАСПАРЯН — кандидат философских наук, старший научный сотрудник факультета гуманитарных наук НИУ «Высшая школа экономики»
Философия как призвание и профессия: история становления философа в России, рассказанная от первого лица*
Настоящее эссе представляет собой воспоминание о годах моего обучения в МГУ и начале работы в Высшей школе экономики, а также размышление о текущем периоде и состоянии философии в России в целом. Целью этого эссе является попытка рефлексии над принадлежностью себя к определенному поколению философов, сравнение его с прошлым и будущим поколениями, а также попытка проследить преемственную нить поколений. На примере моего собственного ученичества, равно как учительства, показываются отличительные черты каждого нового этапа становления философии в России. На основе личного опыта продумываются сходства и различия между российской и зарубежной практикой преподавания философии, а также работы в академии в статусе профессионального философа. Прослеживается влияние наиболее значимых и ключевых исследований и исследователей на мое философское восприятие, равно как на становление моего поколения философов. В именах и лицах представляется характерный дух определенной философской эпохи, вспоминаются наиболее ценные и определяющие для автора отношения с коллегами и друзьями, наиболее важные и перспективные проекты и совместные начинания.
Ключевые слова: философский факультет МГУ, Школа философии и культурологии Высшей школы экономики, философия в России, философы России, философия конца XX — начала XXI века в России, философские школы в России, биография философов, современная философия в России, философское образование в России.
Текст подготовлен при поддержке гранта РНФ «Отечественная философия Х1Х-ХХ1 вв. в интеллектуальном пространстве Запада: критика, рецепция, диалог», 2019-2021, № 19-18-00100.


Врастание в профессию как «жизни лучшая пора»
Наверное, каждый человек, как бы ни складывалась его судьба, в состоянии назвать лучшую пору своей жизни. У некоторых она остается в далеком прошлом и связывается с детскими воспоминаниями, у иных свершается здесь и сейчас, и таковых можно посчитать истинными счастливцами, а кто-то уверен, что лучшее еще впереди. Что касается меня, то я могу уверенно заявить, что лучшей порой моей жизни были годы учебы на философском факультете МГУ в 1998-2003 годах. Редко когда еще в жизни мне удавалось оказаться в центре столь интенсивно переживаемого смысла и каждодневной радости. Надеюсь никогда не забыть это чувство, больше напоминающее детскую эмоцию предвкушения удовольствия от любимой игры, и навсегда сохранить ощущение приобщения к тайне, о которой знают немногие посвященные. Захватывающим на факультете казалось абсолютно все и, придя туда утром, уходить не хотелось до позднего вечера (разве что переместиться куда-нибудь всей компанией, ведущей философскую беседу, чтобы ненароком не прервать ее). Разговоры на факультете завязывались постоянно и повсеместно и велись нескончаемо долго. Они возникали спонтанно и длились бесконечно, чрезвычайно затрудняя выполнение даже самого пустячного поручения. Зайдя за справкой в какой-нибудь кабинет и «угодив» в какую-то философскую дискуссию, можно было выйти из него через пару часов — обновленным, одухотворенным и напрочь забывшим, зачем туда шел. А если вдруг повод находился, то следующим испытанием полагался чай с плюшками (например, в кабинете Елены Косиловой почти круглосуточно) вкупе с прекрасным гостем (например, твоим любимым преподавателем), у которого хочется спросить все на свете, но в конечном итоге, как правильно жить. Среднему студенту философского факультета МГУ за день удавалось пережить не один катарсис и множественные метанойи. Неудивительно, что к концу учебного года студенты подходили начисто перерожденными, сменившими взгляды, вероисповедания, убеждения и привычные ценности. Но только для того, чтобы, вступив в следующий учебный год новым человеком, пережить очередной цикл перевоплощения. Неизменным во всем этом коловращении душ оставался только чистый восторг от бесконечных приключений, происходящих с тобой совсем как с кэрролловской Алисой. Помню, что лично мне хотелось воспринять все и сразу, побывать во всех точках, а именно на всех лекциях и семинарах одновременно. Особенно притягательным местом была «доска расписания», казавшаяся открывшимся входом в сказочную сокровищницу, содержимое которой можно было не спеша изучать, подсчитывая стоимость драгоценностей, отныне принадлежащих тебе по праву обладания. Странное чувство роста благополучия, сопровождавшее все время пребывания на факультете, было вдвойне удивительным, если принять во внимание, что годы моей учебы приходились на период крайней финансовой нестабильности. Разумеется, всех преподавателей без исключения лично мне удавалось в основном любить преданно и беззаветно. И по моим наблюдениям, они отвечали студентам тем же.
1015
Философия как призвание и профессия..


Д.Э. ГАСПАРЯН
1016 «Остановись, мгновение...»
Одним из ярких студенческих воспоминаний осталась придуманная нами практика записи курсов. Вначале мы вели запись на ставшие сегодня раритетом кассетные портативные магнитофончики и видеокамеру, покупая пленочные кассеты целыми коробками. А чуть позже, с приходом цифровой эпохи, рождение которой мы как раз встречали на философском факультете МГУ, мы освоили диктофоны, и процесс заполнения квартиры стройными шеренгами аудиокассет приостановился. Вместе с моим мужем, который и выступил тогда инициатором проекта записи курсов, мы записывали практически все лекции, на которых присутствовали, стараясь обеспечить приемлемое качество (разумеется, это всегда делалось с разрешения лекторов). Впоследствии мы будем с помощью друзей по цеху распечатывать эти лекции и выкладывать на отдельный сайт (histphil.ru), который просуществует почти восемь лет и принесет увлеченным философией людям немалую пользу. Конечно, этот ресурс будет неизбежно и довольно быстро устаревать, спустя буквально несколько лет от момента создания его формат станет почти совсем неактуальным, но интересно, что сама задумка такого своего рода интернет-обучения возникла у нас задолго до сегодняшнего бума цифровизации образования.
Жизнь в эпоху перемен
Надо сказать, что годы моего обучения пришлись на период бурных изменений. Мое поколение студентов не только встретило цифровую эпоху и повсеместное внедрение интернет-среды, но и застало переход на Болонскую систему, изменения условий поступления (ЕГЭ) и массу других мелко- и крупномасштабных трансформаций. Чего хотя бы стоил взрыв популярности Живого Журнала, в котором философы писали целые диссертации, или широкое распространение философских форумов, на которых разворачивались любопытнейшие и весьма профессиональные дискуссии, и затем стремительный их закат, связанный с приходом соцсетей. Символично, что наступление 2000 года приходилось как раз на середину моего обучения. Помню, как на одной из своих замечательных лекций Геннадий Георгиевич Майоров объяснял нам, что магия календарных цифр может быть обманчива, поскольку двадцать первый век наступит лишь в 2001 году, а все те, кто завороженно повторяет, что это произойдет уже в декабре 2000 года, жертвует истиной во имя сенсации.
Если обернуться назад из дня сегодняшнего, то возникает желание понять, к какому поколению философов правильней себя отнести. Как вообще возможно «философское поколение» и что это такое? Я думаю, в первую очередь, это определенная интеллектуальная и исследовательская традиция, характерный тип мышления и стиль работы. Это круг определенных интересов и, конечно, ценностей, так или иначе разделяемых людьми одного поколения. Это также некая единая


Философия как призвание и профессия..
социокультурная память и набор смысловых кодов и мемов, которые надежно 1017 имплантировались в бессознательное обширной группы людей. Очень непросто очертить критерии философского поколения хотя бы потому, что каждая из названных составляющих не выглядит законченной и константной. К тому же внутри одного поколения может быть много своего рода субпоколений, размывающих границы всякой периодизации. Однако, как всегда в подобных случаях, на помощь приходит (правильнее сказать, прилетает) Сова Минервы: историческая ретроспектива все же позволяет разглядеть многое, что остается незамеченным и трудно формализуемым в актуальном настоящем. Сейчас, спустя почти двадцать лет, я могу заметить, что принадлежу к определенному философскому поколению, которое можно обозначить как поколение двухтысячников. Это очень интересное поколение. В первую очередь, это поколение перелома. Дело, конечно, не только в разительных технологических переменах, не только в том, что один и тот же студент на первом курсе еще мог подготовить от руки написанный курсовик, а на последнем — работать практически полностью с интернетовскими библиотечными ресурсами. Мое поколение застало самый конец девяностых с их вдохновляющей свободой и неопределенностью, а вторая половина взросления пришлась на период после 2000-го, когда многое менялось если не быстро, то весьма разительно. Постепенно застывали те формы, которые возникали и пластично изменялись именно в годы нашей учебы. Ощущение, что вся страна начинает жить по изменившимся правилам, было очень острым, слишком заметным, чтобы его можно было игнорировать. Для выпускников это означало значительную смену потенциала перспективности того или иного выбора. Мое поколение выпускников, желающих посвятить себя философии, не всегда могло определиться с тем, кем им все-таки быть — учеными, политиками, журналистами, или совсем круто изменить профессиональный маршрут. Открывалось много возможностей, и академическая стезя требовала осознанного профессионального выбора. В целом моему поколению было открыто больше возможностей, чем предыдущему, включая обучение и стажировки за рубежом (хотя только сейчас я понимаю, насколько эти возможности были скромны в сравнении с нынешними). Но было крайне сложно представить, как будет складываться академическая карьера в долгосрочной перспективе, если выбор будет сделан в пользу работы за рубежом. Принимая во внимание богатую палитру доступных решений, ответственность за сделанный выбор ощущалась острее и определеннее.
Модные течения и учения
Можно ли определить какую-то моду на философские интересы той поры? Думаю, можно. И я бы определила ее как моду на французское постницшеанство и постгегельянство (или левую философскую мысль во всем богатстве своих проявлений), одним словом, как на наследие французских интеллектуалов 60-80-х годов XX века. Активно переводились труды теоретиков структурализма


Д. Э. ГАСПАРЯН
1018 и постструктурализма — авторов, которых называли постмодернистами, хотя это не самый удачный и релевантный термин. Интересно было наблюдать разрыв, присутствующий в понимании и принятии этой философии разными поколениями. Мои учителя по большей части не воспринимали ключевые имена и контексты континентальной постметафизики всерьез и относились к ним снисходительно. Так, Карен Хачикович Момджян иронически называл философию постмодерна «философией заводной игрушки», а Владимир Сергеевич Кржевов часто шутил, что в книге Жиля Делеза «Логика смысла» нет ни логики, ни смысла. Надо сказать, что их авторитетное мнение не могло не оказывать влияния на студентов. И представлялось вдвойне интересным разобраться, почему то, что кажется захватывающим для нас, студентов, не слишком интригует маститых профессоров. Студенты и преподаватели коллекционировали шуточки и подсмеивались друг над другом, но тенденция была очевидна — интерес к французской левой мысли шел именно от студентов и не всегда встречал понимание у преподавателей. Зато те преподаватели, которые были «в теме», пользовались огромным авторитетом. Это были звезды факультета. Вплоть с 1998 по 2007 год популярность французского постструктурализма была андеграундной и маргинальной с точки зрения официальной, если так можно выразиться, позиции факультета, но абсолютно топовой в глазах самих студентов. Этот стиль философствования не только занимал умы молодежи, но и формировал их собственный философский почерк и философское вероисповедание. Подобный стиль, если воспользоваться бессмертными словами Владимира Николаевича Романова, входил в «область их автопредикации». Студенты отождествлялись с определенным типом философа и склонялись к определенному типу философствования. Этому должна была способствовать специальная атрибутика в виде опознавательных слов, оборотов, терминов и характера построения фраз. Круг посвященных хоть и не был узок, но требовал большой дисциплины и тщательности в следовании правилам. Если речь разбавлялась нехарактерными для данной языковой игры словами, неофит мог лишиться доверия.
Если сталкивались те, кто относился к философии постмодерна всерьез, и те, кто не питал к нему больших симпатий, то первые были вынуждены отстаивать значимость своих интересов перед вторыми. А периодически покушающихся на авторитет постмодернизма скептиков хватало. Я могу припомнить множество блистательных диспутов, посвященных обсуждению т. н. постмодернистских разделов континентальной философии. Некоторые из них без ложных преувеличений имели эпохально-историческое значение. Среди них диспуты В. В. Васильева и Ф. И. Гиренка или Ф. И. Гиренка и К. X. Момджяна, запомнившиеся многим философские чтения и секции на конференциях, где схлестывались позиции разных сторон, и многое другое. Иногда это противостояние выглядело не совсем как спор, где каждая из сторон обосновывает свою правоту, а скорее — как противостояние тех, кто силится объясниться, и тех, кто отказывается их понимать. Бремя разъяснения, как правило, по умолчанию возлагалось на последователей постмодерна. Их противники не всегда возражали по сути, а лишь утверждали,


1019
что им ничего не понятно, и требовали объяснений. Поэтому многим последователям современной континентальной мысли приходилось искать дополнительные выразительные средства. Впрочем, были и те, кто брал курс на осознанную герметизацию своих исследований. Их позиция была вполне понятной: «если кому-то мои изыскания кажутся труднодоступными, прежде чем жаловаться, он должен взять на себя труд их освоения; ведь в свою очередь философские изыскания противоположной стороны могут оказаться не менее эзотеричными». Но как бы то ни было, это были весьма нетривиальные споры. В частности, они способствовали появлению тех, кто старался совершить добрый жест конвертации одних языков в другие, прояснить сложные вопросы, и выступали миротворцами в противостоянии разных философских школ. Такие люди утверждали, что непреодолимой пропасти между одними смыслами и другими не существует, разные философские дискурсы вполне укладываются в единое поле философской мысли и жанровое своеобразие не должно отменять некоторой связности и преемственности идей. В некотором смысле к числу таких миротворцев я могу отнести и себя.
В какой-то момент, впрочем, стало ясно, что речь идет о разных философских школах и подходах, которые просто находятся на слишком большом удалении друг от друга, чтобы яростно спорить и всерьез делить сферы влияния. Еще через какое-то время в российском философском сообществе установился суверенитет школ, и стало ясно, что философия в России также подразделяется на два больших направления — континентальную и аналитическую школы. По всей видимости, тот период, который застала я в годы своего студенчества, пришелся на созревание и разделение этих направлений. Они только обретали свою независимость; в это же время в стенах университета сохранялось также влияние советской философской школы и в целом той философской эпохи, когда прочтение западной философской литературы несколько запаздывало.
Собственно, мы ощущали некоторое запаздывание даже в тот период, когда объемы философских переводов стремительно росли и не имели недостатка в читательском интересе. Те трактаты, что попадали в авангард российской философской мысли, шли к нам примерно с двадцатилетним опозданием. Заметно было также, что распределение философского внимания и тяги к философским исследованиям между российским центром и провинцией имело определенный хронологический разрыв, хотя и не такой большой. То, что вызывало интерес в философских кругах столицы, со временем вытеснялось в провинцию. Тогда нам казалось, что этот процесс занимает около десяти лет, но, конечно, никто из нас не проводил статистических исследований. Однако этот разрыв постепенно уменьшался. За последующие 10 лет разрыв между ключевыми интересами философии на Западе и в России заметно сократился. В настоящее время можно констатировать относительную синхронизацию, хотя, конечно, все еще переводится не так много работ, как хотелось бы. С другой стороны, для поколения моих учеников фактор перевода исследовательской литературы на русский язык не столь важен, и этим это поколение разительно отличается от моего. Молодые специалисты
Философия как призвание и профессия..


Д. Э. ГАСПАРЯН
1020 работают в международной, в том числе языковой, среде практически со студенческой скамьи. Лично для меня вопрос языка всегда был в достаточной степени болезненным. Несмотря на обучение и стажировки за рубежом, языка, особенно письменного, мне всегда не хватало. Как бы то ни было, но запрос на перевод профессиональной литературы для меня и моего поколения стоял более остро, чем для поколения тех, кто учился спустя 10-15 лет после меня.
Отдельно нужно сказать о влиянии М. Мамардашвили на дух философствования в стенах философского факультета МГУ и, в частности, на меня. Настроение и стиль его философствования буквально витали в воздухе, дух и манера чтения лекций незримо присутствовали в сердцах и умах даже тех специалистов, которые ни разу не слышали его вживую и даже не читали записей его лекций. Для того чтобы стать ретранслятором его стиля, быть представителем поколения шестидесятников было необязательно. Расслышать нотки философствования в стиле Мамардашвили можно было и у молодого поколения. Некоторые из знаменитых «мамардашвилеанских» фраз и словечек становились кодовыми и по-сектантстки пропускающими в круг уважаемых интеллектуалов. Например, «посвященный» «мгушный» философ 90-х обязан был говорить «развертка» в значении «концепта, идеи или смысла», «инстанция» в значении «сущности или некоего нечто» или «всегда уже» в значении трансцендентального принципа условий возможности. Такие словечки, как «усилие мысли» или «опыт вхождения», служили связками в предложениях, а общая риторика философской речи у многих (по преимуществу московских) философов оставалась узнаваемо мамардашвилеанской. Не менее фундаментальным стало знаменитое разделение на «классическую и неклассическую философии», которое фактически придумал (пусть и не единолично) М. Мамардашвили. К концу 90-х атмосфера «1-го ГУМа МГУ» настолько сильно напиталась духом мамардашвилеанской харизмы, что одно пребывание в его стенах гарантировало подключение к его особому способу говорить и думать. Надо сказать, что с некоторыми вольными или невольными его последователями глубокая погруженность в стиль Мамардашвили могла сыграть злую шутку. В частности, это проявлялось в упорстве произнесения часто используемых Мамардашвили мудреных конструкций, с помощью которых поклонникам со стажем не всегда удавалось что-либо объяснить тем, кто только намеревался разобраться в его философии.
«И иных Бог поставил в Церкви, во-первых, Апостолами, во-вторых, пророками, в-третьих, учителями» (Матф. 10:25)
Если влияние Мамардашвили на меня могло быть только опосредованным, то кто из моих непосредственных учителей оказал на меня наибольшее влияние? Кто оставил самый яркий след и сформировал образ мыслей и идеал философствования? На первом курсе этим одним из самых значительных для меня учителей был Карен Хачикович Момджян. Его интеллектуальное очарование и настоящий


1021
философский юмор покоряют до сих пор практически всех студентов. Занятия с ним были настоящей школой ведения дискуссии. Профессор Момджян ставит задачу и ждет наших решений, аккуратно предлагает свое, никогда его не навязывая. Чему меня научила его манера преподавания, так это неподдельному и искреннему интересу к размышлениям студента. Никакой догматики, только честность и вовлеченное слушание другого. Необыкновенная симпатия и сочувствие, которые Карен Хачикович питает к студентам, проявлется и в обычном дружеском расположении: он может пригласить заинтересованных ребят к себе в гости, угостить их чем-то вкусным, познакомить со своими домашними. В одном из таких приглашений мы застали у Карена Хачиковича в гостях Владимира Васильевича Миронова с супругой Дагмар Мироновой, и нам, студентам, был оказан самый теплый и радушный прием. Вообще, одно из самых приятных моих воспоминаний касается эпизодов внеаудиторного общения с нашими замечательными учителями. Надо сказать, что они общались с нами весьма демократично, как с равными. Мало кто на факультете относился к разнообразным аспектам субординации всерьез. Эта удивительная атмосфера доброты и уважительного отношения к студенту не просто согревала долгие годы, но и научила меня тому, что первым условием возможности интеллектуальной работы является взаимное признание и интерес к собеседнику. В противном случае научный труд теряет всякий смысл.
Но, конечно, счастье нашего общения с Кареном Хачиковичем было бы неполным, если бы на занятия с ним не заглядывал Владимир Сергеевич Кржевов, человек огромной эрудиции и выдающихся полемических способностей, которым могли позавидовать древнегреческие философы. Владимир Сергеевич много помогал мне при разборе самых разных вопросов, а также научил меня многим нюансам академического письма, поскольку часто корректировал мои письменные работы. К слову сказать, и Карен Хачикович, и Владимир Сергеевич не вполне разделяли взгляды французского постмодерна, владевшего умами многих молодых специалистов, включая, отчасти, и меня. Ко времени начала работы над моей собственной диссертацией я уже могла сформулировать, в чем состояло глубинное идейное наследие французского левого интеллектуализма в философии, поскольку активно интегрировала идеи этого направления в свою работу. Этот период был особенно интересен дискуссиями с Кареном Хачиковичем, ставшим к тому времени моим научным руководителем, и Владимиром Сергеевичем, неизменно помогавшим мне на протяжении всей работы над диссертацией. Я пыталась показать, что ключевые направления французской философской мысли, идущие от М. Фуко, Ж. Делеза или Ж. Деррида, в значительной степени проникнуты тем, что можно назвать одной из ветвей западного марксизма. И что отчетливая «левизна» их философствования берет свой исток в критике современного капитализма и капиталистических типов обществ. Между тем в те годы их наследие казалось чуждым в силу недостаточного знакомства российской философии с примерами западного марксизма, порой разительно отличавшегося от того марксизма, который достался нам в наследство от советской философии. Мои собеседники,
Философия как призвание и профессия..


Д. Э. ГАСПАРЯН
1022 напротив, указывали мне на важные отличия и трудности сопоставления. Это был очень любопытный диалог, важный и полезный в эвристическом смысле. Многое из того, чего мы касались в разговорах, могло бы лечь в основу определенного исследования, посвященного истории проникновения западного марксизма в российское философское сообщество. Пройдет еще 10 лет, и авторы, которые были мало изучены в самом начале 2000-х, станут добротной классикой для современных специалистов по континентальной философии. Сегодня защищаются работы по ультрасовременному делезианству или дерридарианству, пишутся статьи и книги, соавторами которых зачастую выступают западные коллеги. Все это свидетельствует о многократно сократившемся разрыве между исследованиями на Западе и в России. Но у истоков этого прорыва, как мне кажется, не в последнюю очередь лежат дискуссии, которые мы вели с К. X. Момджяном и В. С. Кржевовым в начале 2000-х о судьбе марксизма на Западе и в России.
Еще одним замечательным учителем, оказавшим на меня громадное влияние, был Алексей Борисович Толстов, читавший у нас курс по онтологии и теории познания. Сам этот курс можно признать поистине уникальным и самобытным. Является ли курс «ОиТП», преподаваемый на большинстве российских философских факультетов, аналогом стандартных курсов по философии, читающихся на Западе? Не думаю. Если, несмотря на все своеобразие российской философской мысли, мы можем найти некоторое соответствие в том, что читается в курсе истории философии в России и на Западе, то курс по онтологии и теории познания можно считать вполне самобытным. Если же принять во внимание манеру подачи этого материала А. Б. Толстовым, то курс, который читался нам, следует признать несомненно эксклюзивным. Алексей Борисович собственной манерой преподавания показывал, что философия — это философствование, живой процесс промысливания здесь и сейчас. О философской мысли нельзя рассказать, поскольку это не само знание, но, скорее, приватный опыт удостоверения знания. Побудить же к тому, чтобы каждый обратился к своему собственному опыту удостоверения, может перформативная демонстрация этого процесса, когда каждый может попробовать ему последовать. Именно так происходило на лекциях А. Б. Толстова. Мне невероятно повезло, что я смогла присутствовать на его курсе. Многие из тех идей, которыми он делился и к которым порой многократно возвращался, надолго определили мой собственный диапазон опорных точек философствования. Полагаю, что именно через особый философский стиль Алексея Борисовича я косвенно подключилась к философии М. Мамардашвили, наследие которого открыла для себя только через несколько лет после начала обучения на факультете. Оно показалось мне необычайно созвучным и понятным. Спустя годы я понимаю, что на лекциях Алексей Борисович разворачивал свою собственную философию, с массой красивейших идей и нетривиальных озарений, у него был свой взгляд, стиль, почерк и особая перспектива видения. Алексей Борисович всегда был верен устному стилю философствования в канонической сократовской традиции, что не может не вызывать уважения, но все же было бы прекрасно, если


1023
когда-нибудь эти исключительной красоты и глубины идеи могли бы лечь в основу монографии.
Наконец, еще одним своим учителем я могу назвать профессора В. В. Васильева. Нет необходимости указывать на необычайный профессионализм Вадима Валерьевича, человека, который сделал для развития отечественной философии столь много ценного, что его имя фактически ассоциируется с целыми страницами истории в развитии философского знания в России. Многие мои одногруппники и я хорошо помним часто наблюдаемый в годы моего студенчества сюжет — в перерывах между лекциями в кафедральном кабинете появляющийся на пороге заведующий кафедрой истории философии Анатолий Федорович Зотов немедленно обращался к Васильеву, совсем недавно защитившему кандидатскую диссертацию, с требованием в кратчайшие сроки предоставить текст докторской. У Анатолия Федоровича, как и у многих других, не вызывало сомнений, что право называться доктором философских наук Вадим Валерьевич заслужил уже давно. Однако, как далее следовало из разговора, единственным человеком, который считал свои наработки недостаточно качественными, был сам Вадим Валерьевич. Надо ли говорить, что такая требовательность к себе только подтверждала правоту профессора Зотова.
Однажды я уже рассказывала об огромном влиянии, оказанном на меня В. В. Васильевым1. Эта была настоящая школа мысли. Васильев был безупречно точен в своем изложении материала. Философские системы в его исполнении становились связными, ясными, прозрачными, каждая мысль немедленно подкреплялась аргументом. Это была не просто описательная подача материала, как часто бывает в курсах по истории идей. Его повествование воспроизводило ход мысли автора, но с обязательным акцентом на ключевых и опорных пунктах аргументации. Васильев всегда приглашал свою аудиторию оценить силу и убедительность аргументов разбираемых философов и сам давал оценку им. Он ранжировал аргументы по убедительности и всегда давал нам ориентир, какие аргументы существенны, а какие второстепенны. Вадим Валерьевич стал для меня тем преподавателем, который впервые изменил мое представление об истории философии. Благодаря его лекциям учение философов прошлого перестало выглядеть как историко-архивная или музейная ценность. Ему удалось показать: классические философы всегда являются нашими современниками, их аргументы живы и актуальны. Неудивительно, что лекции самого Васильева обычно носили характер репортажа с места событий, а семинары — телемоста с использованием машины времени. Эти занятия помогли мне осознать, что доблесть философа-профессионала состоит в том, чтобы обращаться к мыслителям минувших столетий (спорить с ними или соглашаться) так же, как если бы мы могли сегодня пригласить их в зум или отправить электронное сообщение. Нас разделяют столетия
Философия как призвание и профессия..
1
Поколения ВШЭ. Ученики об учениках. М.: Издательский дом ВШЭ, 2013.


Д. Э. ГАСПАРЯН
1024 и концепты, но сближает опыт мысли, а именно это обстоятельство позволяет философии существовать.
Огромный вклад не только в мое собственное развитие, но и, как мне кажется, в развитие всего факультета Васильев внес своей поистине подвижнической деятельностью по включению российской философии в международное сообщество. Будучи историком, Васильев изобличил главные пороки отечественной академической работы: зачастую мы говорим о современных авторах, ведущих активную и динамичную исследовательскую жизнь так, как будто они давно умерли. Действительно, исследования у нас нередко ведутся в режиме эпитафий, но хорошая диссертация — это не панегирик, а труд, являющийся результатом актуальной, здесь и сейчас протекающей дискуссии, в какой бы точке мира мы ни работали.
Окно в Европу
Могу сказать, что неблаговидная ситуация академической изоляции неуклонно менялась в лучшую сторону, и сейчас мы находимся в несоизмеримо лучшем положении, чем 10-20 лет назад. Современные исследователи, особенно молодые и очень молодые, не боятся сотрудничества с иностранными коллегами, но, напротив, ищут его, спокойно реагируют на определенные трудности коммуникации, которые всё еще сохраняются, и стараются жить полноценной международно-вовлеченной жизнью. В частности, аспиранты Вышки знают, что всегда могут пригласить зарубежного коллегу на свою защиту, используя различные возможности интернета, и если не с первого раза, то рано или поздно обязательно найдут заинтересованного в их работе зарубежного коллегу-специалиста.
Конечно, процесс вхождения в международное сообщество был не быстрым, хоть и верным. За это время философское сообщество в России преодолело сложный путь по интеграции в международное пространство. Мне повезло, поскольку я не просто наблюдала этот процесс, но самостоятельно проходила его, будучи вовлечена на правах участника и, отчасти, испытуемого. Большое и благотворное влияние в этом смысле оказала на меня работа в Высшей школе экономики, где я работаю с 2006 года. В 2009 году в НИУ ВШЭ впервые была отчетливо сформулирована идея интеграции, включающая не только тесное общение с зарубежными коллегами, но и освоение самой эффективной формы международного сотрудничества, а именно задача публиковаться в международных рецензируемых журналах. Тогда эта задача казалась из разряда фантастических и почти несбыточных грез, но прошло еще какое-то время, и коллеги стали всё более уверенно публиковаться на разных языках в различных высокорейтинговых международных журналах. А еще через какое-то время уже многие российские журналы и периодические издания поставят себе цель попасть в международные базы цитирования и успешно справятся с поставленной задачей. И хотя по-прежнему задача публикации на иностранных языках в международных изданиях остается довольна трудоемкой, мы значительно продвинулись в этом вопросе. В бытность моего


1025
студенчества и начала научной карьеры взаимное сотрудничество российской философии с Западом еще не мыслилось как что-то сколько-нибудь реалистичное. Российские исследователи, высокого и высочайшего уровня, ставили себя, как правило, в разряд комментаторов и специалистов по какому-нибудь западному автору, теории или школе. Первым, кто на моей памяти восстал против такого самоумаления и непродуктивного пиетета перед неким архетипическим «там, где нас нет», был как раз Вадим Васильев. Не в последнюю очередь благодаря его помощи мое поколение гораздо легче подошло к поиску западных стажировок, получению научных степеней в западных университетах, формированию международного нетворкинга и активному участию в зарубежных научных мероприятиях.
Мой собственный опыт международной интеграции складывался стихийно. Первое общение с иностранными коллегами произошло в далеком 2006 году, когда благодаря В. Васильеву мы отправились на конференцию по философии сознания, регулярно проводящуюся в Тусоне (шт. Аризона), довольно удаленном уголке Америки, буквально в пустыне. Впоследствии, также благодаря помощи и содействию В. В. Васильева, я побывала в 2008 году с группой философов из Института философии, в частности с Владимиром Кирилловичем Шохиным, на достаточно камерной конференции в Университете Тэмплтона, г. Вако (шт. Техас). А еще через три года В. Васильев посоветовал мне подать документы на американскую программу академического обмена Фулбрайта, и я выиграла годичную стажировку, сыгравшую в моем развитии очень важную роль. В 2009 году я уехала на годичную стажировку в Университет Кларка в г. Вустер (шт. Массачусетс), где смогла познакомиться со многими замечательными специалистами, для описания сотрудничества с которыми потребовался бы отдельный рассказ. Упомяну лишь некоторые имена: профессора Жана Вальсинера, неординарного исследователя по диалогичности и диалоговости в социологии, культурологии, психологии и философии. Будучи родом из Эстонии и эмигрировав в Штаты еще в период существования Советского Союза, он сделал блестящую карьеру в области американской теоретической психологии и объединил вокруг себя кружок исследователей, работающих в так называемой континентальной традиции. Мои попытки познакомить американских коллег с философскими исследованиями, ведущимися в России, были делом не только захватывающим, но и занятным. «Трудности перевода» в самом широком, а не только языковом смысле вовсю давали о себе знать. Способы концептуализации знаний, несмотря на многое позитивное общее, все же различались. Однако радовало то, что общий язык всегда находился, а смысловая «притирка» возникала быстрее, чем можно было ожидать. По-видимому, что-то доконцептуальное (некое нететическое) и глубинное роднит не только всех философов в мире, но и всех думающих людей на Земле. Мне также довелось пообщаться со звездой современной аналитической философии Дэвидом Чалмерсом, на курс которого мы с Татьяной Левиной (тоже находившейся на стажировке в рамках программы Фулбрайта) героически ездили из Бостона в Нью-Йорк. Дорога занимала четыре часа (в одну сторону), к которой лично я должна была прибавить еще один час,
Философия как призвание и профессия..


Д.Э. ГАСПАРЯН
1026 отделявший Бостон от Вустера, где я жила, однако это ни разу нас не остановило. Этот год был просто напитан общением и интенсивной работой. Тогда я впервые попробовала рассказать о философии Мераба Мамардашвили американским философам сознания и проверить, насколько его творчество может быть им понятным. Результаты были самые разные, но когда в 2011 году я решилась написать свою первую пробную книгу о М. Мамардашили на английском языке, то не надеялась, что ее кто-то прочтет, тем более что публикационный тираж ее был крайне мал. Однако спустя несколько лет эту книгу прочитала Алисса де Блазио, крупнейший исследователь русской и советской мысли, профессор, руководитель кафедры славистики в Университете Дикинсона. В 2019 году Алисса напишет свою собственную удивительную книгу о М. Мамардашвили и советском кинематографе, которая в текущем году была переведена на русский и весьма заинтересованно встречена русскоязычным читателем. Алисса, активно сотрудничающая с Михаилом Эпштейном и Мариной Быковой, помогла мне открыть целое поле исследований по Slavic Studies за рубежом и понять, что некоторые философские труды и достижения русской философской мысли для того, чтобы быть понятыми и воспринятыми на Западе, должны представляться именно в рамках Slavic Studies. Через 5 лет после окончания этой стажировки я поступила в аспирантуру британского университета Staffordshire University и получила степень PhD в 2019 году. Мой научный руководитель, специалист по Хайдеггеру, профессор Дэвид Вэбб (Университет Стаффордшира), с которым я общалась долгие 3 года, предшествовавшие защите диссертации в чудесном английском городе Сток-оТренте, не только научил меня англоязычной версии философии М. Хайдеггера, но и провел через все хитросплетения британской системы обучения в аспирантуре. Профессор Вэбб и его коллега Дуглас Бернхам (Университет Стаффордшира), специалист по Гегелю, оказали мне неоценимую помощь в написании диссертации на английском языке по непростой теме негативности (в том значении, которое ей было придано Гегелем и последующей критикой). На последнем этапе моей работы огромную поддержку мне оказал Майкл Льюис, специалист по Хайдеггеру и современной феноменологии (Университет Ньюкастла), имеющий ряд контактов среди некоторых российских философов. В 2019 году я также окончила магистратуру в Университете Шеффилда (Великобритания), входящего в «группу Рассела» и топ 10 лучших вузов Великобритании.
Для моего поколения получение двойных дипломов или получение зарубежных научных степеней наряду с российскими в какой-то момент стало если не распространенной, то все чаще встречающейся практикой. Однако могу сказать, что, в отличие от моего поколения, которое всё же с трудом шло к идее расширения своей профессиональной географии, поколение моих учеников уже со студенческой скамьи мыслит в горизонтах западных степеней, стажировок и постдоков. Немаловажным фактором здесь выступает владение иностранным языком. Чтобы чувствовать себя комфортно в процессе профессиональной коммуникации, требуется живой, а не книжный язык. Удивительно наблюдать, как каждое


1027
следующее поколение осваивает его всё лучше. Очевидно, что это связано с непосредственно осуществляющейся коммуникацией, актуальным взаимодействием с англоязычными коллегами. Когда такое взаимодействие есть, нет необходимости специально изучать язык. Большинство моих студентов (Высшей школы экономики) слушают лекции иностранных приглашенных профессоров, пишут с ними курсовые работы, совместно ездят на конференции и в изобилии готовят заявки на зарубежные стажировки. Очевидно, их уровень разговорного и вместе с тем академического языка намного лучше языка представителей моего поколения, как, собственно, и у моего поколения «языковых страхов» меньше, чем у поколения девяностодесятников, зачастую владеющих безупречным, но скорее «книжным» английским (французским, немецким)2.
Еще одно мое наблюдение по итогам путешествий касается смены поколений в российской и зарубежной академиях. Этот процесс имеет определенные черты сходства у нас и на Западе, как минимум, в том, что наследование преемственности транслируется не только через официальные формы преподавания в крупных центрах и лабораториях, но и через малые группы по интересам, краткосрочные проекты, живые и зачастую повседневные дискуссии с коллегами. Вместе с тем есть и существенные различия. В первую очередь они касаются самой практики образования школ. Как правило, выпускники западных университетов не остаются в своей aima mater, а трудоустраиваются за ее пределами, в других университетах. На сей счет существуют довольно строгие, гласные и негласные, правила ротации, которые объясняются желанием избежать непродуктивной и крайне нежелательной для развития науки конкуренции между молодыми и старшими поколениями в пределах одной институции. К сожалению, в Российской академии этого правила практически не придерживаются, что объясняется множеством факторов, в числе которых отсутствие богатого выбора рабочих мест, по сравнению с тем, которые могут быть предоставлены молодому специалисту на Западе.
Цвет нации
Кто из представителей моего поколения определяет его наиболее характерно и наглядно? Трудно сказать вполне определенно, поскольку мы все учились в разных школах и были причастны разным философским сообществам. В частности, я могу сказать, что выпускники МГУ отличаются от выпускников РГГУ, а те и другие в свою очередь от тех, кто совсем недавно окончил философский факультет НИУ ВШЭ. У нас у всех не только разные бэкграунд, учителя, акценты, способы подачи материала и типы конфигурирования знания, но и, если так можно выразится, разное коллективное бессознательное и неодинаковый стандарт
Философия как призвание и профессия..
У этой статистики так много исключений, что я почти отказалась формулировать это наблюдение, но все же оставлю его на правах оценочного обобщения на основе собственных скромных эмпирических данных.


Д. Э. ГАСПАРЯН
1028 научной работы. И конечно, у нас различно то, что уже не требует прояснения — тот уровень знания, который условно можно обозначить как трансцендентальный: он сам не требует прояснения, схватываемый как само собой разумеющееся и наиболее понятное, но с его помощью мы понимаем и объясняем все остальное. Впрочем, какие-то имена столь ярки и очевидно значимы, что их просто невозможно не назвать. Замечательные историки философии моего поколения Александр Михайловский и Ирина Макарова определяют ту историю философии, которую мы имеем в Высшей школе экономики сегодня. Это сильные и яркие специалисты, которые много сделали в том числе и в вопросах популяризации историко-философских идей. Выпускники кафедры логики Виктор и Юлия Горбатовы и вовсе произвели настоящую революцию в России, поскольку практически единолично разработали и запустили курс по «Критическому мышлению», который, будучи одним из ключевых прикладных курсов по философии и логике на Западе, в России практически не был представлен и не имел аналогов. Очевидно, что представители моего поколения если и не стояли у истоков многих разделов аналитической философии в России, то внесли в ее развитие огромный вклад. Это не только следование тем маршрутом, который совершенно новаторски приоткрыл В. Васильев, а именно развитие аналитических разделов философии сознания, но и развитие аналитической философии языка, аналитической философии этики и т. д. К числу таких блестящих специалистов я бы отнесла Андрея Веретенникова, Петра Куслия, Екатерину Вострикову. Очень интересный и самобытный путь развития сложился у тех выпускников кафедры Федора Ивановича Гиренка, которых я застала в процессе обучения (Дмитрий Кралечкин), и тех, с кем потом работала долгое время (Татьяна Левина). Дмитрий, будучи одним из самых неординарных выпускников факультета, уйдя в свободное плавание вне академии, сделал несколько замечательных переводов (в частности, переводил Ж. Деррида в России) и недавно написал свою собственную книгу. Таня Левина занималась философией искусства и некоторыми представителями русской философии, выступала организатором самых разных и необыкновенно плодотворных философских мероприятий, от семинаров по аналитической метафизике в МГУ до круглых столов, коллоквиумов и конференций по современной метафизике и другим самым разным философским проблемам. В последние годы она разрабатывает философию гендера в России, и будем надеяться, что у этого начинания есть творческий потенциал. Весьма самобытный исследователь, с которым меня связывают годы совместной учебы, Елена Косилова, является философом, который всегда следовал в профессии только за своим собственным интересом, что не могло не вызывать уважения. Как мне кажется, Елена внесла большой вклад в развитие темы субъекта и личности, а также темы своеобразия психической нормы и патологии, тем, которые всегда мыслились как те, которые располагаются на стыке философии и психологии, но которым Елена смогла придать подлинно философское звучание. Еще одна моя замечательная коллега, Татьяна Рябушкина, с которой мне посчастливилось познакомиться


1029
уже в стенах Высшей школы экономики, ученица Владимира Натановича Поруса и Владислава Александровича Лекторского, уникальный и независимо мыслящий специалист, разрабатывает собственную теорию рефлексии и самосознания. Полагаю, Татьяна вносит важный вклад в поддержание сильных сторон российской школы философской мысли, а именно школы эпистемологии, которая, не будучи прямо аффилирована с каким-либо из классических направлений (напр., феноменологией, конструктивизмом или историей философии), может предложить собственное видение и исследовательскую стратегию. Отдельное и абсолютно бесценное влияние не только на мое собственное становление, но и на формирование атмосферы Школы философии Высшей школы экономики оказала замечательный философ Софья Данько, которая хоть и училась раньше меня (и не в МГУ), но защищала диссертацию примерно в то же время, что и я, уже на философском факультете МГУ, активно сотрудничая с такими блестящими философами, как Зинаида Александровна Сокулер, Валерий Григорьевич Кузнецов и Алексей Борисович Толстов. Логик по диплому, Софья защитила диссертацию по теме субъекта и вскоре занялась разработкой философского наследия Витгенштейна. Софья уникальна тем, что является не чистым аналитическим философом языка, но необыкновенна чувствительна собственно к проблемам метафизики в их классическом изводе. Для меня столь значимы имена Рябушкиной и Данько, поскольку обе они, как независимые исследовательницы, работают в самостоятельном ключе, вне строгого канона и своего рода франчайзинга традиционных философских школ и направлений. Они имеют авторский стиль и почерк. В свою очередь, влияние Софьи Данько на школу философии Вышки трудно переоценить: последние 10 лет у студентов и преподавателей Школы философии Вышки в ходу шутка о том, что Школу впору переименовывать в Школу философии им. Людвига Витгенштейна. Под научным руководством Софьи Данько по нему пишется рекордное количество студенческих работ, и даже самый нерадивый студент, учась у Софьи Владимировны, неплохо усваивает нетривиальные положения данного мыслителя. В целом Софья Данько является одним из самых интересных и самобытных специалистов по витгеншейноведению в России, с собственной философской концепцией и авторским видением.
Наконец, еще один исследователь моего поколения, Дарья Дроздова, заслуживает обязательного упоминания. Это человек, о котором неизменно хочется говорить как о гордости Школы философии и философии вообще, но не только в стандартном смысле почитания и восхищения, но и в смысле широты ее профессиональных компетенций, обладая которыми она все же сделала выбор в пользу философии. Дарья, астрофизик по первому образованию, человек, преуспевший в естественных, равно как и точных, науках, обладающий мощным математическим интеллектом и разбирающийся в тонкостях квантовой физики, предпочла соблазнам безоблачной жизни успешного ученого романтическую стезю метафизика. И, как уверяет она сама, ни разу об этом не пожалела. Дарья блестяще защитилась под чутким руководством Алексея Михайловича Руткевича по философии
Философия как призвание и профессия..


Д. Э. ГАСПАРЯН
1030 А. Койре и всегда благоволила философии науки, курс которой прекрасно ведет не один год. Однако Дарья еще и замечательный историк философии, знаток языков, удивительный эрудит. При этом что сближает нас как исследовательниц, так это ее благожелательное отношение к философским вопросам проблемного типа, способность мыслить за пределами доксографии историко-философского наследия. Несмотря на огромную начитанность и осведомленность, Дарья относится к тем свободным мыслителям, которые хотят думать от своего собственного имени и искать самостоятельные решения в философии. Она не боится мыслить вдали от близкого к оригиналу воспроизведения первоисточников. Поэтому, по моему мнению, Дарья является не просто ученым и историком философии, но и философом, что не так часто встречается в подобном сочетании.
Если как-то резюмировать влияние тех людей, которые приходятся мне современниками и частью моего поколения, то я бы отметила определенную смелость их творческого начала. Быть может, с высоты более современной утонченно дифференцированной специализации и профессионализации их более широкий замах может показаться наивным, но воля к самостоятельности в творческой работе и страстное желание сказать и сделать в философии «что-то свое» определенно отличает мое поколение, делая его, может быть, более беспокойным и иногда неформатным, но почти всегда честным и заинтересованным.
Одиссея от Ленинских гор до Старой Басманной3
Я пришла работать в Высшую школу экономики в январе 2006 года, в общем-то по воле случая. Хотя мне уже хотелось начать работу в академии, но обстоятельства всё не складывались: поскольку защита диссертации вот-вот должна была состояться и отвлекала на себя практически все ресурсы, то целенаправленного поиска позиции для трудоустройства в академию я не вела. Вместе с тем Елена Косилова, которой я обязана многим, но как минимум определенными бесценными знакомствами, свела меня с Софьей Данько, которая в свою очередь познакомила меня с Владимиром Натановичем Порусом, возглавляющим тогда кафедру «Онтологии и теории познания» НИУ ВШЭ, а тот в свою очередь — с Александром Фридриховичем Филипповым, возглавляющим кафедру с замечательным названием «Практическая философия». Именно на этой кафедре числилась свободная вакансия старшего преподавателя, и после непродолжительного телефонного собеседования Александр Фридрихович благосклонно склонился к моей кандидатуре. Позже у меня было запланировано собеседование с деканом факультета философии НИУ ВШЭ. Тогда им был Алексей Михайлович Руткевич. В назначенный час Алексей Михайлович собрал меня и других соискателей в Институте философии и провел короткое собеседование-напутствие
На Старой Басманной, д. 21, располагается ныне Школа философии и культурологии факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ.


1031
со всеми нами. Все присутствующие были выпускниками МГУ — среди них Ирина Макарова и Елена Карпенко. Мы были очень рады знакомству друг с другом, хотя оно было своего рода повторным — хотя мы и не встречались раньше, причастность одной aima mater сближало нас по умолчанию. Это было изумительно доброе и демократическое собеседование. Алексей Михайлович сразу заверил нас, что не сомневается в наших профессиональных компетенциях и не собирается их проверять, поскольку уверен в знаке качества факультета, нас выпустившего. Далее он рассказал нам, чего ждать от работы с точки зрения наших интересов, заботливо и искренне рассказав обо всех достоинствах и недостатках нового места работы. К слову сказать, атмосфера отеческой заботы не покидала нас на протяжении всего периода деканства Алексея Михайловича; я не помню случая, чтобы он не поддержал чьей-то инициативы, не пошел навстречу сотруднику, не помог с проектом или творческим начинанием. Он всегда признавал в нас профессионалов, имеющих полное право на неограниченную свободу самовыражения, и мы сполна этим пользовались. Могу сказать, что в период с 2006 по 2009 год (до моей годичной поездки в США) период моего личного роста и «врастания в профессию» активно продолжался уже в новых университетских стенах. В этот период у меня установились главные философские позиции и навыки преподавания, и я бы сказала, что этот период воспринимался как получение еще одного образования, столь интенсивный контраст я ощущала между периодом поступления на работу и периодом своего пятилетнего пребывания в должности университетского преподавателя.
В 2015 году факультет философии НИУ ВШЭ перестал существовать и был переименован в Школу философии, перейдя под юрисдикцию факультета гуманитарных наук. Алексей Михайлович возглавил во много раз укрупнившийся факультет, а Школой философии стал руководить Владимир Натанович Порус. Под его поистине философским руководством Школа продолжала расширяться и усиливаться. В это же время активно росли различные наукометрические требования и обязательства по научно-продуктивной отчетности. Многое менялось в атмосфере Школы философии и университета в целом, но главное, дух взаимопонимания и поддержки, любви к живому творчеству и свободной мысли не менялся, не в последнюю очередь потому, что тщательно оберегался Владимиром Натановичем. С зимы 2020 года управление Школы философии, ставшей совсем недавно Школой философии и культурологии НИУ ВШЭ, подхватила Анастасия Углева — человек, пожалуй, ближе всего стоящий к моему поколению. Анастасия совершенно уникальна в своем удивительном умении сочетать сразу целый букет дарований, от академических до управленческих. Будучи одной из самых талантливых выпускниц кафедры ИЗФ МГУ (защитив диссертацию под руководством А. В. Зотова), в своем профессиональном росте Анастасия, как мне кажется, весьма показательно подтверждает указанные выше особенности формирования моего поколения, в частности, спустя несколько лет после защиты кандидатской диссертации в МГУ она защитила PhD в Сорбонне.
Философия как призвание и профессия..


Д. Э. ГАСПАРЯН
1032 Ее работу отличают многие из тех идеалов, которые мы могли воспринять в стенах философского факультета МГУ, а именно обязательное сохранение университетских стандартов образования и классических основ преподавания философии. Наблюдая за этим со стороны, я могу совершенно определенно заметить, что на философском факультете МГУ можно было научиться не только философии, но и управлению кафедральными сообществами, определенному стилю и ценностям общения с творческими людьми и мастерами своего дела, а также их профессиональными исследованиями.
К какой школе себя отнести?
Если говорить непосредственно о той группе специалистов, к которой примкнула я, то наш круг интересов можно охарактеризовать как в большей степени ориентированный на метафизику, а именно проблемы онтологии и теории познания. Я бы отнесла к этому кружку С. В. Данько (НИУ ВШЭ), А. Шиян (РГГУ), Т. Шиян (Университет дружбы народов), К. Павлова (Институт философии), Т. М. Рябушкину (НИУ ВШЭ). В. Горбатова (Свободный университет), Д. Дроздову (НИУ ВШЭ), Т. Левину (НИУ ВШЭ) и многих других. Нас объединяет, помимо определенных тематических интересов (вопросы познания, языка, смысла, сознания, субъекта и свободы), еще и определенный подход. В отличие от истории философии, мы видим философию проблемно, а не только традиционно, как историю идей («историю философии»). Нас связывает то, что мы кладем в основание мысли главные философские проблемы, не связанные напрямую с определенным философским контекстом. В каком-то смысле мы верим в существование «философии вообще». Главный аргумент в пользу существования «философии как таковой», а не только философии, скажем, Платона, Канта или Хайдеггера, заключается в том, что мы не могли бы называть учения названных философов философскими, если бы уже не представляли, по какому критерию их можно сблизить и что лежит в основании их профессионального родства. Очевидно, что философские теории бессмысленны при отсутствии самой философии. Если есть критерий, по которому мы отличаем философию от не-философии, значит, его можно и нужно сделать явным, застолбив территорию философии и бережно отделив ее от соседних территорий. Мы исходим из того, что философия существует как самостоятельная дисциплина во многом благодаря специфичности своих вопросов. Если это так, то философия, несмотря на любые внутренние разночтения, сохраняет определенную универсальность благодаря самим философским проблемам, список которых не слишком подвержен веяниям моды и времени. Вариативность философии — многообразие ее теорий, подходов и направлений, касается не самих проблем, но стратегий их решения. Эта обстоятельство объясняет, почему философы самых разных школ и направлений все же в состоянии найти общий язык — это тот язык, на котором формулируются философские задачи. Философские проблемы могут быть поставлены на относительно нейтральном


1033
языке, благодаря которому возможна частичная конвертация различных теорий и подходов — даже очень непохожие друг на друга философские теории родственны в том, что направлены на решение одних и тех же задач. Именно по этому принципу философы узнают друг друга, независимо от того, дружат они или враждуют. Их теории и подходы могут быть далеки как небо и земля, но в главном они окажутся едины: в том, во имя чего вообще эти теории создавались, и в задачах, которые стремились решить.
Сейчас, спустя немалое время, я бы сказала, что ориентация на проблемный подход в философии это как раз то, в чем оказалась сильна школа философии МГУ. Наибольший вклад в развитие такого подхода внесла кафедра онтологии и теории познания, в жизни которой важнейшую роль играл ее замечательный руководитель Владимир Васильевич Миронов. Уже после окончания и защиты диссертации я смогла оценить, что философский факультет МГУ дал рождение не только одной из самых сильных в стране школ по истории философии, но и породил довольно эксклюзивное направление систематической или теоретической философии. Притом что философский факультет МГУ ассоциируется, в первую очередь, с мощной историко-философской школой, представленной ярчайшими именами М. А. Гарнцева, Г. Г. Майорова, В. В. Васильева, А. А. Костиковой и многих других, но именно школа систематической философии, большой вклад в развитие которой внесла именно кафедра онтологии и теории познания, мало где достигла таких же интересных результатов, как в МГУ. Конечно, различие философских школ в университетах — характерная черта не только российской, но и международной академии. Еще в годы моего ученичества мы ощущали, что если в МГУ сильна история философии, аналитическая философия сознания, философская антропология, логика и социальная философия, то в РГГУ сильнее школа феноменологии (хотя бы потому, что главный феноменологический кружок в годы моего обучения складывался вокруг В. И. Молчанова, а он работал именно в РГГУ). С тех пор диспозиции не слишком изменились, но значительно расширился ареал распространения школ и направлений философской мысли. Например, к карте распределения очагов философствования можно добавить НИУ-ВШЭ с ее сильной школой аналитической философии языка, российского витгенштейноведения, русской философии, а также аналитической философии действия.
Взаимодействие с каждым из замечательных специалистов, так или иначе составляющих круг моего общения, приносило свои плоды. Несколько лет подряд мы делали проекты в составе команды, состоящей из таких людей, как Юлия и Виктор Горбатовы, София Данько, Костя Павлов, Анна Шиян, Татьяна Левина, Татьяна Лифинцева, Татьяна Рябушкина и др. Мы делали совместные со студентами проекты в Научно-учебной группе, которая впоследствии переросла в Научно-исследовательскую лабораторию по трансцендентальной философии. Главное, что отличало период с 2010 по 2014 год, это интенсивное философское общение, мы часто встречались со студентами: на дому, в стенах университета, устраивали выездные школы (где Софья Данько долгие года поддерживала
Философия как призвание и профессия..


Д.Э. ГАСПАРЯН
1034 проект «Философская дача»), коллоквиумы, круглые столы и просто философские чаепития. Мы активно поддерживали практически все студенческие и аспирантские инициативы. Эти четыре года запомнились мне как четыре года невероятной свободы. Тем печальнее было то, что с весны 2014 года ситуация начала постепенно меняться и вскоре наше общение значительно сократилось. Трудно отыскать однозначные причины, которые привели к таким изменениям. Возможно, причинность здесь не вполне линейна; наложилось сразу несколько факторов, от изменений в политической повестке до усиления наукометрических стандартов, которые отнимали так много сил, что зачастую их не оставалось на свободное пиршество духа. Как бы то ни было, но, по моим наблюдениям, формат ни к чему не обязывающих встреч и внеинституциональной философской работы (т. е. собственно свободного философствования) неуклонно уменьшались за последние двадцать лет. С другой стороны, стали появляться иные, новые формы общения, весьма любопытные и внушающие определенный оптимизм. Речь идет о новых онлайн-форматах общения, создания онлайн-курсов и возможностей онлайнвещания в ведении философских дискуссий. Философия в современном мире в значительной степени перемещаются в виртуальный мир и различные формы онлайн-общения. Это, в свою очередь, открывает многие возможности, в частности расширение аудитории и мобильность самой коммуникации. Конечно, у этих инструментов есть и некоторые подводные камни, но трудно отрицать, что мы стоим у порога новой информационной революции, и было бы славно, если бы философия в этой революции стала ближе простым людям, не связанным напрямую с профессиональным сообществом философов и ученых.
Птенцы и их гнезда
Очень хочется назвать всех своих исключительно талантливых и необычайно способных учеников, однако, по-видимому, это невозможно. Причем было бы правильно назвать не только тех, кто состоялся в качестве профессиональных философских исследователей, но и тех, кто, не оставшись в академии, как-то ощутимо вырос, достиг каких-то внутренних рубежей и смыслов. Из тех, кто принял решение посвятить себя философии, я могу назвать нескольких своих учеников: Илью Павлова, Аню Винкельман и Александра Мишуру. Илья и Аня учились у меня с самого первого курса и практически все время находились на виду. Илья уже не первый год преподает философию в Высшей школе экономики, а Аня преподает ее в вышкинском лицее. Илья, который начинал с самых разных тем, в т. ч. аналитических (будучи также учеником С. В. Данько, он довольно много занимался творчеством Л. Витгенштейна), впоследствии переключается на русскую и русско-советскую философию. Сегодня он работает на стыке с философской и религиозной христианской мыслью. Если ранние его работы касались этических следствий из философии языка Л. Витгенштейна, то позднее он занимается сопоставлением стратегий обращения к трансцендентному в современной


1035
и классической философии на примере «Логико-философского трактата» Л. Витгенштейна и Ареопагитик). Еще позже он начинает работу над методом богословия в Corpus Areopagiticum, а его интерес смещается в сторону истории философии вообще и истории христианской философской мысли в частности. В поле его изысканий попадают темы трансцендентного и изучение постсекулярной философии. Совсем недавно Илья заинтересовался также философией А. Бибихина и намерен развивать его наследие в будущем не только в России, но и за рубежом.
Анна Винкельман также начинала с разных, в основном эпистемологических тем (темы Я, субъекта, познания и т. д.). Однако после знакомства с курсом лекций одного из ярчайших историков философии, специалиста по Ф. Шеллингу Петра Владиславовича Резвых, Аня влюбилась в немецкую классическую философию и из всех ее представителей отдала предпочтение тому, кто стал в свое время главным героем и для Петра Резвых — Ф. Шеллингу. Спустя какое-то время она переключилась на историко-философскую работу, неизменно держа курс на самые высокие стандарты. Ей удалось выиграть весьма престижную стипендию DAAD и отправиться на учебу в Кёльн, где в Кёльнском университете ей предстояло получить степень магистра. Сейчас она увлеченно занимается подготовкой диссертации по теме любви в философии Ф. Шеллинга и участвует во множестве исследовательских проектов. Аня относится к числу особенно дорогих сердцу преподавателя учеников, т. к., по своему собственному признанию, поступив в Школу философии много лет назад, не была до конца уверена в своем выборе и не назвалась бы человеком, одержимым философией (каковые встречаются практически в каждом наборе в штучно-эксклюзивном числе). Однако ближе к середине второго курса в Ане пробудилась настоящая страсть к философскому знанию. Она всегда очень много работала и, будучи необыкновенно деятельным человеком, быстро росла в профессии. Уже второй год Анна преподает философию школьникам-лицеистам и открывает в себе всё новые педагогические таланты.
Наверное, отчасти своим учеником я могу назвать и Александра Мишуру — уникального специалиста и человека неординарных дарований, фактически открывшего для российского философского сообщества новый раздел аналитической философии действия, которое, будучи чрезвычайно популярно за рубежом, долго время оставалось недостаточно развитым в России. Александр учился у меня всего один год в магистратуре, будучи слушателем моего англоязычного курса по философии сознания, и еще какое-то время мы общались на правах учителя и ученика. Его прорыв из учеников в самостоятельные исследователи был стремителен, и если принять во внимание, что Александр перевелся на факультет философии с факультета политологии и имел нефилософский бэкграунд, то его прорыв и искренняя любовь к философии не только изумляют, но и вдохновляют его учителей. Сначала Александр почти в одиночку стал разрабатывать курс по аналитической философии действия и проблемам свободы. Уже в первый год работы над диссертацией он смог найти единомышленников в Центре изучения сознания среди самых ярких его представителей:
Философия как призвание и профессия. .


Д.Э. ГАСПАРЯН
1036 А. Кузнецова, А. Беседина, Е. Логинова, А. Дмитриевой и многих других. Благодаря активному общению с коллегами и соратниками, в том числе из других философских школ и сообществ, Александр давно уже перешел из разряда исследователя-одиночки в статус исследователя с определенным именем, у которого есть свои ученики и последователи.
Отличаются ли пути профессионального становления у моих учеников в сравнении с моим поколением? Я бы сказала, что отличаются, и весьма заметно. Причем, как это часто бывает в случае рефлексии на тему «отцов и детей», где молодость не на твоей стороне, о различиях хочется говорить в ворчливой манере. Однако в данном случае ворчание касается не обсуждения несовершенств молодежи в сравнении с опытным и зрелым поколением старших. Напротив, скорее мое поколение склонно относиться с легкой завистью к судьбе своих учеников, ведь им открывалось гораздо больше возможностей, чем нам. Уже со студенческой скамьи их учат тому, чему мы обучались, лишь защитив кандидатские. Мои студенты задействованы в публикационный процесс чуть ли не с первого курса. Для поступления в аспирантуру от них уже требуются весомые публикации, а ко времени защиты — публикации на иностранных языках. Поколение моих учеников довольно четко представляет, как выглядит академическая карьера, на каких составляющих держится и какие предусматривает требования. Мои студенты много пишут, обучаются академическому письму, общаются с западными коллегами, участвуют в совместных проектах с преподавателями с самых ранних курсах. Их вливание в научную жизнь происходит настолько естественно, что они почти не подвержены травматическим инициациям. Так же обстоят дела и с выбором интересов: у них есть время осмотреться, выбрать нишу, определить круг доступных контактов. Бесценно то, что им открыта дорога для обучения за рубежом, они могут получать двойные дипломы и проходить длительные стажировки за пределами России. Как следствие, они не боятся международной интеграции, понимают, как искать позиции за рубежом, к чему готовиться и как правильно путешествовать по миру так, чтобы профессиональный рост продолжался. К сожалению, мое поколение было лишено многого из этих преимуществ. Очевидно, что академия в России быстро развивалась и профессионализировалась и за последние годы появилось много форм, с которыми моему поколению пришлось соприкоснуться уже после того, как мы состоялись в профессии. Однако у подобной, более стандартизированной формы академической профессионализации, которая доступна поколению моих учеников, наверное, есть и свои издержки. Я бы сказала, что тот уровень творческой активности и спонтанности, который присутствовал у моего поколения, постепенно уходит в прошлое. Мы никогда не шли в академию «делать карьеру», мы вообще не особо мыслили категориями академического трудоустройства. Скорее, мы оставались в профессии, поскольку не могли расстаться с философией; и не могли расстаться мы с ней потому, что она делала нас счастливыми. И потому, быть может, есть какое-то преимущество в том, что все более просачивающееся в академию естественное для


Философия как призвание и профессия..
работы крупных корпораций экономическое отчуждение, способствующее, впро- 1037 чем, росту производительности труда, минуло нас в период посвящения себя философии. Для моего поколения философия была не столько профессией, сколько родом деятельности или образом мысли, равно как и образом жизни. Нам повезло в непосредственно веберовском смысле, ибо — философия стала для нас не только профессией, но и призванием.
Слова благодарности
В заключение моего скромного эссе я хочу выразить огромную благодарность Юлии Синеокой за приглашение в этот чудесный проект, поистине громадный размах замысла которого внушает и волнение, и радость. Я бы также хотела заранее извиниться за возможную рассеянность и неупоминание каких-то имен. К сожалению, задачи такого рода, как запись воспоминаний и летопись жизни, всегда неблагодарны — трудно уделить внимание всем событиям, людям и обстоятельствам в силу простой человеческой забывчивости. Если бы можно разом поблагодарить всех тех замечательных людей, которые встречались на моем пути, кто-то продолжительное время, а кто-то совершенно эпизодически, я бы непременно это сделала! Но это невозможно в рамках одного небольшого текста. И поэтому я выражаю свою огромную признательность всем, с кем мне доводилось сотрудничать и общаться на ниве философии, всем центрам и кружкам философской мысли в России, существование которых поддерживает и придает смысл. Несмотря ни на что, философия остается в России частью проекта Просвещения. Но главное, что я встречала и встречаю в профессиональном сообществе философов, это человеколюбие, сострадание, взаимную поддержку, уважение к личности и ее свободе, ум, благородство и мудрость, и мне кажется, что это сочетание качеств является самым важным для человеческого существования и именно тем, что помогает пробиться к свету.


ГЛАВА VII
ФИЛОСОФСКОЕ ПОКОЛЕНИЕ 2010-х годов


Евгений Владимирович ЛОГИНОВ — кандидат философских наук, младший научный сотрудник кафедры истории зарубежной философии философского факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Главный редактор журнала «Финиковый Компот»
Андрей Викторович МЕРЦАЛОВ — редактор, Московский центр исследования сознания при философском факультете Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Шеф-редактор журнала «Финиковый Компот»
Артем Тимурович ЮНУСОВ кандидат философских наук, научный сотрудник сектора истории западной философии Института философии РАН. Научный редактор журнала «Финиковый Компот»


1042
Философское кафе
Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
Мы предлагаем читателю небольшой очерк истории и теоретического умонастроения московского Философского кафе — объединения, родившегося в среде студентов философского факультета МГУ в 2009 году и с тех пор пытающегося объединить в своей работе ригоризм исследовательского семинара с дружеской атмосферой кофе-брейка. Самым известным широкой аудитории продуктом деятельности Философского кафе является журнал «Финиковый Компот».
Ключевые слова: московское Философское кафе; «Финиковый Компот»; философские сообщества; современная российская философия.
Хотя поколенческая тема в истории философии кажется нам чрезвычайно интересной, сами мы не чувствуем за собой ни права заявлять что-то от лица поколения, к которому принадлежим, ни возможности с уверенностью производить об этом поколении сильные обобщения, которые могли бы претендовать на правдоподобие и обоснованность. С нашей стороны, пожалуй, единственно честным будет рассказать лишь собственную историю от первого лица — о том, что делаем и думаем мы сами, — не претендуя на выражение Zeitgeist или характерность наших умонастроений для наших сверстников. Так что этот очерк представляет собой не более чем живописание истории одного интеллектуального круга, произросшего в одном (пусть и довольно крупном) университете одного (пусть и довольно крупного) российского города.
Сразу поясним наше «мы»: мы — это московское Философское кафе (ФК), оно же с некоторых пор еще и редакция журнала «Финиковый Компот» (тоже ФК). Границы нашего коллектива в известной степени всегда были размыты и проницаемы, и за двенадцать лет его существования наш состав, разумеется, менялся, но важную роль в жизни ФК играли и продолжают играть Евгений Логинов, Андрей Мерцалов, Иван Фомин, Артём Юнусов, Анна Ромашова, Лидия Ким, Александр Басов, Кристина Пылева, Юлия Чугайнова, Мария Басова, Александр Саттар, Алексей Воронин, Александр Беликов, Александр Мишура, Алексей Салин и Геннадий Андреев. Наши профессиональные интересы и карьерные траектории довольно разнородны: история современной философии, герменевтика, антиковедение, метафизика, дизайн и изобразительные искусства, архитектура, теория литературы, социальная антропология, история философии Нового времени, теория коммуникации, русистика, химия взрывчатых веществ, отечественная история, философия сознания, иудаика, исследования видеоигр, логика. Главным местом встречи и знакомства для нас стал философский факультет МГУ, на который большинство перечисленных выше поступило в 2007-2009 годах.
Для большинства из нас учителями и ориентирами стали прежде всего представители «среднего»1 поколения кафедры истории зарубежной философии — *
Особенности демографии научной популяции кафедры ИЗФ философского факультета МГУ на момент написания этого текста состоят в том, что возраст сотрудников не распределен


1043
В. В. Васильев, Д. В. Бугай, А. А. Костикова; надеемся, что и они не откажутся считать нас своими учениками. Огромное влияние также оказали на нас преподаватели кафедры логики во главе с В. И. Маркиным и Д. В. Зайцевым и многие другие достойные люди философского факультета, включая Т. Ю. Бородай, Д. К. Маслова, А. А. Кротова, 3. А. Сокулер, Г. Г. Судьина, А. А. Печенкина, М. А. Шестакову, М. А. Гарнцева и А. П. Козырева. Мы учились у них не только сведениям о мысли тех или иных фигур прошлого, философским идеям и логическому формализму (хотя и тут наш долг перед ними безмерен), но прежде всего самим стандартам работы в нашем деле: внимательности к источникам и к чужой мысли, требовательности к собственной аргументации, бесконечной заинтересованности в предмете и множеству иных элементов нашего профессионального самоощущения. Это не значит, что они непременно согласились бы с тем, как мы смотрим на философию, да и в целом любые наши ошибки и упущения, конечно, не стоит экстраполировать на них: заблуждаться и недодумывать мы всегда умели и сами, и в этом тонком искусстве мы все как один являемся исключительно автодидактами.
Помимо учителей, которые в особенности в студенчестве всегда скорее наставники, чем коллеги, нам повезло иметь старших товарищей, у которых можно было учиться, работая с ними почти на равных. Такими людьми для нас были Артём Беседин, Антон Кузнецов, Дмитрий Миронов — старшие (разумеется, по отношению к нам) ученики В. В. Васильева, которые всегда близки были нашему дружескому и профессиональному кругу.
Но, возможно, самым большим из всех влияний, которые мы испытали, было в итоге влияние друг друга, влияние сверстников, двигавшихся, как постепенно оказывалось, в том же направлении, что и мы, здесь и сейчас.
В студенческие годы при всей разноголосице в наших подходах к философии и в самом понимании того, что она такое, мы все разделяли общую неудовлетворенность теми формами организации повседневной исследовательской жизни, в которую мы оказались погружены. Система классического фундаментального университетского образования, углубленно знакомя студентов с проблематикой не только философских дисциплин, но и всей палитры научных областей в целом, раскрывает перед учащимися широчайшее поле для применения их собственных исследовательских потенциалов, но далеко не всегда дает возможность их реализовать: стоит лишь найти на этом поле для себя по-настоящему плодородный участок, как обнаруживается, что времени его окучивать практически нет — вместо этого студент вынужден по большей части посвящать себя лекциям, рефератам и книгам, если и важным, то все же никак не затрагивающим предметов его собственных научных интересов. При этом попытка обсудить ход или результаты своих ученых исканий — время для которых урывается при каждой возможности — нередко оборачивается вежливым безразличием со стороны представителей
Философское кафе
равномерно по всей шкале значений, а сгруппирован в три поколения: около 30, около 50 и старше 65 лет.


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1044 академической среды, в целом вызывая ощущение, что в университете твоя исследовательская жизнь является лишь факультативным приложением к твоей жизни в учебных аудиториях.
Даже научные академические события, на которых рассчитываешь получить живой отклик и оценку своих идей, слишком часто (и не только в наших широтах) принимают довольно искусственный вид, где строгая формализация процедуры общения порой сочетается с явной незаинтересованностью коллег в его итоге: за точно отмеренное время ученого собрания его участники, бывает, могут высказаться сами, задать некий общий вопрос и ответить на чужую реплику, чтобы затем разойтись, так и не приступив к настоящему обсуждению проблемы, обмену позициями и разбору стоящих за ними аргументов. Вне всякого сомнения, за подобного рода явлениями научной жизни часто стоят здравые и вполне основательные причины2, однако чувство неудовлетворенности личных интеллектуальных амбиций, ощущение недостаточности уделяемого в университете интересным темам времени и общая неприязнь к душной академической церемонности порой переживались нами очень остро.
В 2009 году Евгений Логинов принес на факультет (а точнее, в бар неподалеку от факультета) формат заседаний Философского кафе, сочетающих неформальность взаимодействия участников со строгостью в нацеленности на обсуждаемый вопрос: мы собирались пару раз в месяц, имея на повестке конкретную тему — обсуждение какой-либо книги или презентацию личного проекта одного из участников. Сейчас уже трудно сказать, насколько это была сознательная реакция на обрисованные выше проблемы, но, как кажется нашему лихорадочно ищущему ретроспективного порядка уму, в своих лучших проявлениях идея семинара ФК всегда была именно в том, чтобы одновременно избавиться от деревенящей обмен мыслями академической чинности и учтивой настороженности участников семинара и, сфокусировавшись на отдельной философской проблеме, дать обсуждению продолжаться столько, сколько обсуждающие готовы его продолжать, т. е. чтобы заменить в обсуждении вежливую отстраненность на дружескую вовлеченность.
Участникам многолюдных конференций знаком феномен постсессионных вечерних возлияний, на которых часто царит совсем иная по сравнению с очной частью конференции атмосфера и где, бывает, доспариваются недоспоренные днем философские тезисы, но чаще разговор, свободно блуждая, переходит на иные темы. В каком-то смысле существо семинара ФК можно представить как попытку перенести собственно формальную, дневную часть научной встречи коллег в неформальную, вечернюю, и сделать последнюю не послесловием к исследовательской дискуссии, но, собственно, самим форматом этой дискуссии — свободной,
Справедливости ради нужно отметить, что если научные события пренебрегают указанными формальностями, давая участникам свободу говорить то, что вздумается и когда вздумается, то они, как правило, вообще становятся потерей времени.


1045
но организованной, длящейся не по графику бронирования аудитории, но до тех пор, пока все участники не придут к удовлетворяющему их результату или (что вероятнее) пока не выбьются из сил. В конечном счете вопрос возможности работы в таком формате является вопросом того, есть ли у участников не некий абстрактный, служебный, но непосредственный и живой интерес к обсуждаемым вопросам; считают ли они философию в ее голом-немытом виде уходящих за горизонт рядов проблем и аргументов чем-то собственно интересным.
В 2012 году дух семинаров ФК материализовался в «Финиковом Компоте», журнальном органе кафе. Пожалуй, самым уместным ответом на вопрос о том, что значит столь экстравагантное название журнала, будет: в том-то и дело, что ничего. Соображения, послужившие его выбору, заключались в желании, во-первых, избежать важного и глубокомысленного наименования, какое философические журналы обычно имеют, и, во-вторых, иметь название, которое аббревировалось бы теми же литерами, что и Философское кафе. Всякое словосочетание, подходящее под эти нехитрые условия, пожалуй, сгодилось бы, и дело было решено тем совершенно контингентным фактом, что сама идея создания журнала зародилась у нас жарким летом 2012 года в университетском пансионате, где главным утолителем жажды был компот из фейхоа (для плодов которого в русском языке не нашлось прилагательного, в силу чего их решено было считать финиками honoris causa)3.
С нашей стороны было бы глупо отрицать, что «Финиковый Компот» создавался в противовес ко всему тому, что нам казалось наиболее досадным и мертвенным в известных нам философских журналах отечества и зарубежья. Он изначально задумывался как философский журнал, который можно было бы читать подряд, с начала и до конца — подобных изданий в отечестве отчетливо недоставало (некоторым исключением тут нам видится разве что «Логос»). При этом это должен был быть доступный философский журнал — не только в том смысле, что он должен был распространяться бесплатно, но и в том, что порог компетентности в философии, необходимый для его вовлеченного чтения, должен был находиться на уровне смышленого и интересующегося студента-третьекурсника любой специальности; мы всегда были убеждены, что большинство философских проблем вовсе не так далеки от не осененного философским образованием ума и поддаются формулировке и обсуждению во вполне человеческих терминах. Нашей целью было создать журнал, который было бы интересно читать, но который при этом не утрачивал бы исследовательской ценности, занимательность не должна была бы вести к компромиссам в точности. Он должен был не только презентовать некоторые уже готовые идеи и служить введением в разные темы и проблематики, но и добавлять к имеющемуся знанию
Философское кафе
Почувствовать ту атмосферу абсурда, веселья и коллективной работы, в которой был сварен первый «Компот», можно в заметке нашего главреда: Логинов Е. В. Редакторская И Финиковый Компот. № 9: Значение. 2015. С. 1-2.


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1046 нечто новое. Это должен был быть журнал, который привлекал бы самим своим видом, который было бы приятно держать в руках и листать, — иллюстрированный философский журнал, где работе с визуальной составляющей уделялось бы существенное внимание, журнал, передающий самой своей материальной составляющей ту ненадутую заинтересованность в предмете, ту идею философского досуга и тот дружеский дух совместной мысли, которые были для нас аортой формата работы Философского кафе и которые так нечасто заглядывают на страницы философских журналов.
Таким «Финиковый Компот» был придуман с самого начала и таким он, мы надеемся, остается до сих пор. Вместе с тем как издание ФК за прошедшие годы сильно поменялось. Часть изменений была связана с постепенным аккумулированием нами знаний о том, как вообще делать журнал: будущая редакция ввязалась в «Финиковый Компот», имея в точности никакой опыт создания и издания журнальной продукции. В существенной степени нашему развитию способствовали советы, замечания и критика, которые мы в изобилии получали на факультете, в особенности от его декана, В. В. Миронова, которому мы во многом обязаны тем, что сумели преодолеть изначальный формат студенческой газеты. Особую поддержку нам оказали Д. Б. Волков и Московский центр исследования сознания, с которым редколлегию связывают близкие профессиональные и дружеские отношения, — именно при их участии мы смогли провернуть наши эксперименты над геометрией и оформлением журнала и в целом сделать значительный скачок в качестве печати. Смеем рассчитывать, что при взгляде на первый номер ФК на фоне последних (процедура, к которой во дни сомнений и тягостных раздумий мы и сами часто прибегаем) нетрудно заметить, что за прошедшие годы мы кое-чему научились.
Не менее существенные изменения пережило и наполнение журнала. Первые номера ФК были попыткой исследования вещей, которые обычно не считаются заслуживающими исследования, философией предметов, неакадемических по тематике, находящихся на периферии внимания исследовательского сообщества (смеха, лени, опоздания и пр.). Начиная же с 8-го номера, выпущенного в 2015 году, когда последние из членов редакции перестали быть студентами (и, справедливости ради, в большинстве своем оказались аспирантами, отличие которых от студентов, пожалуй, не стоит преувеличивать), повесткой журнала стала разработка фундаментальных философских проблем, находящихся в самом центре философской традиции: от доказательства бытия внешнего мира до природы истины. Традиционные большие философские проблемы — слишком интересная штука, чтобы отказываться от работы над ними в пику кому-то или чему-то, да и нам самим они никогда не казались пустыми или незанимательными; вопрос скорее был в том, как лучше всего сохранить того рода мысль и исследование, мечтой о которых был ФК, на страницах журнала. Довольно быстро стало ясно, что для этого нет нужды избегать традиционно академических направлений исследования, тем более что наш протест всегда был связан не с академичностью и академией


1047
как таковыми4, но с теми карикатурными формами, которые они порой принимают, превращаясь в карго-культ.
В связи с изменением наполнения журнала претерпел своеобразную эволюцию и жанр семинаров ФК. Если раньше заседание ФК было, как правило, довольно длительным, но все же единичным событием, посвященным отдельному вопросу, теперь семинары ФК стали серийными и вполне закономерно начали более систематически инкорпорироваться в процесс работы над журналом. Подготовка номера ФК, посвященного той или иной проблеме, всегда была в первую очередь способом совместно разобраться в этой проблеме нам самим; и если при подготовке номеров, посвященных темам, находящимся вне фокуса философской традиции, материал для ознакомления и проработки по определению невелик, то в случае номеров, построенных вокруг фундаментальных философских проблем, работа над пониманием одной из них требует обработки, обдумывания и обсуждения внушительных объемов традиции. Заседания ФК приобрели вид еженедельных аналитических чтений Философского кафе (они же ФКАЧи): жанра ФК-семинаров, на которых мы последовательно пытаемся препарировать базовые релевантные тексты, касающиеся той проблемы, которой посвящен наш будущий номер, средствами самих этих текстов, а также тех предыдущих текстов, которые уже подверглись нашему анатомированию на одном из прошлых заседаний текущего сезона. В процессе каждого из таких ФКАЧ-сезонов (которые с каждым новым номером становятся все длительнее и в последнее время продолжаются большую часть года) мы пытаемся выстроить по возможности связную и полную картину той проблемы, номер о которой мы предложим читателю, которая затем кладется в основу «Пролегомен» — вводного текста номера, призванного одновременно дать читателю, не проведшему, в отличие от нас, каждую субботу последнего года за чтением, например, доказательств бытия божьего и вечер каждого четверга за их обсуждением, общее представление об этой проблеме и одновременно представить итоги нашего скромного собственного ее продумывания5.
Философское кафе
Какое бы ощущение контркультурного бунта ложно или осознанно ни создавалось нашим рассказом, значительная часть редакции ФК на протяжении всего его существования вполне увлеченно занимались преакадемичнейшими исследованиями в своих наиакадемичнейших областях философского знания.
Впрочем, не стоит думать, что «Финиковый Компот» — cest (seulement) nous. Кроме наших собственных усилий по разработке заглавной проблемы, представленных в открывающем тексте номера, и нашей редактуры-корректуры-верстки, ФК — это еще посвященные той же проблеме тексты авторов, откликнувшихся на call forpapers; интервью с Большими Философами™; ширящийся в последнее время блок рецензий; письма о преподавании и обучении философии; не говоря уже об иллюстрациях сотрудничающих с нами художников. О том, что представляет собой наш журнал, во всех подробностях мы писали в другом месте: Мерцалов А. В., Логинов Е. В., Ромашова А. А. «Финиковый Компот»: опыт коллективного философствования И Вопросы философии. 2018. № 4. С. 216-222.


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1048 На этом месте летопись нашего дружеского интеллектуального круга достигает отметки «сейчас», и мы спешим перейти от его истории к тому, как на нас эта история отпечаталась.
Действительно, избранный нами формат коллективной философской работы за годы его реализации оставил на нас след: наш взгляд на философию и наше понимание существа нашего дела во многом сформированы именно тем, как именно нам довелось этим делом заниматься.
Мы приобрели привычку к осторожности в своем мышлении, и считаем эту осторожность интеллектуальной добродетелью, своеобразной умственной чистоплотностью. Смелость смелых обобщений похвальна только тогда, когда она заработана тщательностью их обоснования. Мы в целом полагаем, что философия — это прежде всего не про идеи, а про стоящие за этими идеями аргументы: любая мысль стоит ровно столько, сколько стоят доводы, которые ее собой подпирают6. Род занятия, заключающийся в скольжении по идеям и извлечении специфического интеллектуального удовольствия из созерцания их захватывающего содержания или прихотливого соположения, представляется нам не философией, но чем-то, что ради удобства всех вовлеченных сторон следовало бы от философии отличить и, снабдив его собственным именем (мы бы сказали: «идеография») и признав, что в нем нет ничего зазорного, пока его не путают с тем, чем он не является, предложить всем разойтись по своим углам заниматься тем делом, которое каждого интересует.
Нам также довольно скоро стало ясно, что залог плодотворности наших заседаний — конкретная формулировка проблемы и строгое соблюдение границ обозначенной темы. Выступления и реплики, исполненные масштабности, демонстрирующие широту взглядов и эрудиции, улавливающие тонкие переклички мотивов и самым нетривиальным образом ассоциирующие философов различных эпох и традиций, оценка идей по большому счету по их роли и влиянии в истории философии и т. п. нередко бывали чрезвычайно увлекательными и захватывающими, но практически никогда не способствовали продуктивности обсуждения — напротив, размывали его, рождали долгие споры о трактовках и понимании не относящихся к делу сюжетов и в лучшем случае заканчивались обещаниями когда-нибудь отыскать нужную цитату, но чаще всего — просто ничем. Напротив, сфокусированность на одной конкретной проблеме или работе, прояснение ее деталей и подробный разбор аргументов позволяли каждому участнику встречи лучше разобраться в вопросе и его связи с другими, смежными проблемами.
Иногда нам даже кажется, что само содержание любого философского тезиса может быть сведено к тем доводам, которые в пользу него выдвигаются, и что тезисы лучше представлять не как острова, которые сразу все на виду, но как айсберги, у которых помимо видимой части — их формулировок — есть невидимое, но неотъемлемое тело залегающих в глубоководной толще аргументов.


1049
Нам в целом симпатична здравая департаментализация мысли: мы по возможности стремимся работать с отдельными проблемами в отдельных философских областях. Не исключено (и даже вероятно), что всякая философская проблема в конечном итоге связана со всякой другой, но браться за все одновременно значило бы непростительно переоценивать себя; мы склонны скорее продвигаться от проблемы к проблеме последовательно, в надежде уловить очертания общей картины, оглядываясь временами на пройденный путь. Подобная демаркация пространства размышления сегодня кажется нам единственным надежным способом гарантировать предметность нашей работы: обсуждать проблему, кажется, имеет смысл исключительно в той мере, в какой она не является а-может-бытьвороной и имеет хотя бы приблизительно осязаемые очертания7.
Та же демаркация, на наш взгляд, не менее разумна и в целях отмежевания пространства философской мысли от других областей жизненного мира, которое дает возможность правильно приоритизировать ориентиры интеллектуального усилия. В этом отношении у нас нет тоски по интеллектуальному синкретизму старых-добрых времен, равно как и симпатий к стремлению сочетать в одной дисциплине все возможные достоинства человеческого духа. Нам не кажется, что философия должна быть всем и сразу: в конце концов, она не единственное, чем дух утешится. Тот факт, что помимо работы над философскими проблемами нам интересны велопоходы, стрельба из лука и современная русская поэзия, не является хорошей причиной стаскивать все наши интересы в одно место, чтобы, соорудив из них некое единое занятие, предаваться всему, что нам на этом свете мило, сразу; вполне возможно разграничивать свои интересы и проживать значительную их часть отдельно от философии, ничуть не теряя в итоговом опыте.
Нам в принципе не слышится придыхания в слове «философия»: в нашем представлении это одна из областей исследования в большом семействе прочих. Отличительные особенности, гордая история и особое место в нашем сердце не делают ее ни недосягаемо иной по сравнению с другими исследовательскими практиками, ни превосходящей их своей несомненной значимостью. Философ, надрывающийся о том, как наше дело стоит во главе всей человеческой мысли и затмевает все прочие области знания своей ослепительной важностью, в наших глазах мало чем отличается по своей нелепости от об аналогичном надрывающегося физика или математика. Дисциплинарный трайбализм — дело не очень опрятное, а философия, находящаяся на своем месте, ничуть не утрачивает своего достоинства.
Философское кафе
Однажды Татьяна Юрьевна Бородай при обсуждении потенциальных научных интересов одного из нас со своей характерной полуулыбкой отрекомендовала ему труды Ю. М. Лотмана по семиосфере как «общий треп». Степень изумления, испытанная тогда от такой характеристики, может сравниться только со степенью согласия, которую мы испытываем с ней теперь. (Отметим, что эта оценка ни в нашем случае, ни в случае Татьяны Юрьевны ни в коей мере не касается собственно литературоведческих трудов Ю. М.)


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1050 Сами мы, напротив, склонны относиться к другим областям научного исследования с той деликатностью и уважением, которых они, как нам кажется, более чем заслуживают. Мы хорошо осознаем ограниченность наших собственных компетенций и пытаемся ступать по землевладениям физики, нейронауки или теологии, куда нас неизбежно периодически заносит, с почтительной аккуратностью, по возможности приглашая в проводники специалистов в этих сферах, нередко посещающих наши встречи и принимающих активное участие в жизни нашего сообщества. Но никакая почтительность не должна раздуваться до некритического доверия, и в той же мере, в какой мы не торопимся принимать за чистую монету собственные домыслы о предметах других наук, мы не спешим механически переносить представления коллег из соседнего научного цеха в свою область — обычно наше общение составляют дни и недели долгих объяснений существа вопроса с обеих сторон, разбирательства, действительно ли мы говорим об одном и том же, и — почти всегда — поиск некоего общего знаменателя. Мы полагаем, что при схлестывании философии с другими исследовательскими областями обеим сторонам всегда есть чему друг у друга поучиться, но ни одной из них не будет к лицу другую поучать.
Понимая философию как исследование, то есть как насколько возможно честный, последовательный и основательный поиск точных ответов на конкретные вопросы, мы считаем, что прежде и наперед чего бы то ни было другого наше дело касается истины. Соответственно, соображения интересности, яркости, красоты и в целом — соображения впечатления, которое оно способно произвести, мы считаем второстепенными. Это не значит, что они для нас вовсе не существуют или что мы относимся к ним с ученым презрением; увлекательность мысли и изощренность слога приятны нам не меньше, чем в-кого-ни-ткни-пальцем вокруг. Но стремление к той и другой — потенциальные источники предвзятости (нет ничего проще, чем предпочесть незанимательной истине захватывающую фикцию), а значит, потенциально опасны и всегда, как минимум, под вежливым подозрением. Вместе с тем стоит подчеркнуть, что речь лишь о соотносительной, а не абсолютной ценности подобных характеристик. Изысканность, оригинальность, увлекательность, «свой» голос, способность удивить и оказать трансформирующее воздействие на жизнь читателя — все это при прочих равных достоинствах любой философской работы: интересная философия лучше философии во всем точно такой же, только неинтересной. Но эти достоинства не являются для философии кардинальными добродетелями, и стремление к ним кажется нам оправданным только по остаточному принципу: когда сделано все возможное для ясности, точности, обоснованности и в целом — истинности мысли. Когда же мотивация оригинальности, новизны, бойкости слога или нескучности ходов мысли выходят в философской работе на первый план, нам кажется это столь же подозрительным, как если бы кто-то руководствовался в своей интеллектуальной работе прежде всего, например, национальным интересом или жаждой славы. При поиске истины единственная допустимая предвзятость — в пользу


Философское кафе
самой истины, и нарядная философия ценна только в той мере, в какой наряд- 1051 ность не мешает ей быть философией.
Подобные представления, к которым мы пришли постепенно и каждый со своей скоростью8, в итоге привели нас к цеховому этосу, в рамках которого аргументированность важнее увлекательности, ясность важнее изысканности, точность важнее красоты, а философская работа в целом — дело прежде всего внимательного труда, а не поспешного вдохновения.
Этот этос оказался несовместим равно и с некогда испытываемыми нами пиететом и благоговением перед титанами и мэтрами философской мысли, и с амбициями молодой шпаны, которая сотрет кого-нибудь с лица земли. Титаны прошлого думали и пытались, оказывались правы и ошибались, и нет никаких причин, по которым мы не могли бы делать того же — в том числе и при их непосредственной помощи. Мы относимся к людям, занимающимся или занимавшимся с нами одним делом, прежде всего как к собеседникам, к сотрудникам в поиске ответов на наши общие вопросы. А это несовместимо с усмотрением в них «гениальности», если относиться к этому слову не как к риторической фигуре, но понимать его всерьез и использовать как линзу для взгляда на чью-то мысль: с гением невозможно нечто обсуждать и о чем-то спорить, поскольку он прав в силу самого своего статуса; он находится за пределами тех эпистемических стандартов, которыми должны руководствоваться несовершенные в своей процедурной рациональности существа; к его словам можно относиться только как к пророчествам, которые требуют не критического обдумывания, будучи истинны ex hypothesi, но экзегезы и, в случае непонимания и несогласия, изменения своей жизни и образа мыслей до тех пор, пока они не станут казаться ясными и очевидно верными. Когда гениальность рассматривается как значимый для оценки мысли философа фактор, философия становится вопросом самовыражения, а не исследования: гений не может быть сотрудником и коллегой, он может быть только пророком и лидером культа. Для нас же важно прежде всего содержание мысли, а не характер выразившей ее личности. Мы можем испытывать к ним уважение, почтение или в особых случаях тот род дружеского расположения, который особенно важен для нашего собственного исследовательского умонастроения, но личность все же, на наш взгляд, не должна заслонять собой мысль.
Учитывая все сказанное, неудивительно, что нам чуждо представление о философии как о деле, которым можно заниматься в одиночку и одной только силой и величиной своей собственной личности. Философия, как и любое исследование — дело не индивидуальное, а коллективное (точнее: в большей степени
8 Отчасти их становление можно проследить по некоторым нашим «программным» текстам,
где мы пытались обобщить и выразить те ходы и приемы, которые так раздражали нас в претендующих на звание философских речах и текстах и от которых мы всеми силами старались избавиться сами, см.: Логинов Е. В., Мерцалов А. В. Мусор философского дискурса // Финиковый Компот. № 6: Мусор. 2014. С. 5-8; Логинов Е. В., Мерцалов А. В. «Как стать великим философом» с почтальоном Печкиным // URL: http://datepalmcompote.blogspot.eom/2016/03/l. html


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1052 коллективное, чем индивидуальное — т. е. коллективное в том смысле, в каком коллективное (всегда составляющееся из индивидуальных вкладов) вообще только и возможно). В этом смысле мы видим свою задачу-максимум не в том, чтобы добиться великих и впечатляющих интеллектуальных результатов (это, кажется, больше про самолюбие), а в том, чтобы оставить после себя занятое интеллектуальным поиском сообщество и исследуемую им область лучшими, чем они были до нас. Никто не приближается к истине в одиночку, и глупо было бы рассчитывать на романтическое обратное.
Собственно, философия как нечто касающееся в первую очередь стремления к истине и коллективная мысль как единственно возможный добросовестный способ организации этого стремления являются тем, что лежит в основании всех деталей и особенностей наших представлений о том, что важно — по крайней мере в области философии.
* * *
Мы как круг единомышленников родились из неудовлетворенности академической средой, но в то же время наш идеал — это именно академическая философия, пусть и понятая в несколько мечтательном смысле9: как философия профессионалов и сообществ, вовлеченных в совместное исследование, в котором каждый может положиться на специальные знания и на интеллектуальную честность другого как на свои собственные. Этот идеал имеет известные ограничения: он требует доверия и особенного рода дружеской расположенности между теми, кто участвует в этом исследовании. Однако в той мере, в какой исследовательское сообщество в глобальном смысле вообще продолжает несмотря ни на что функционировать, оно, кажется, работает на парах именно этого идеала академии, который, пожалуй, мало изменился со времен первого круга любопытствующих, известного под этим названием.
Приложение
Идея сборника, в составе которого появится этот текст, состоит в портретировании нескольких активных на сегодняшний день поколений отечественной философии. Юлия Вадимовна Синеокая, собирающая эту книгу и обратившаяся
Максим Демин в одной из лекций для ПостНауки (иИЕ: https://postnauka.ru/video/47551) замечает, что в современной философской России никто не хочет быть академическим (он говорит: «профессиональным») философом, все хотят быть «свободными» философами. Справедливости ради стоит заметить, что он подает это как некое приблизительное обобщающее наблюдение и едва ли претендует на его строгую всеобщность. И всё же рискнем ему возразить: мы хотим быть именно академическими философами и не хотим быть философами свободными — прежде всего потому, что нам кажется, что «свободная» философия на практике слишком часто оказывается свободной в первую очередь от ответственности, тщательности и требовательности к собственной мысли.


Философское кафе
к нам с просьбой внести в нее наш скромный вклад, заметила, что, помимо описа- 1053 ния собственно профессиональных взглядов и понимания существа своего дела, для полноты подобного портрета важно бывает дополнить его личным измерением: рассказом о мироощущении, пути в философию и в целом о влиянии нефилософского на философское.
Будучи сами не чужды историко-философскому ремеслу, мы совершенно согласны с этим ее замечанием. Коллективный характер нашего текста, однако, налагает определенные ограничения на возможность личного высказывания: перечисление различных жизненных путей и личных взглядов всех участников ФК было бы делом долгим и беспорядочным, а суммирование их в общую характеристику, приложимую ко всем сразу, либо вовсе не возможно, либо чрезвычайно малоинформативно.
В итоге мы решили дополнить общий текст о нашем коллективе персональными историями пути в философию всего трех его участников — авторов этого текста. Как сам наш коллектив не стоит считать репрезентативным в отношении нашего поколения, так и наши истории не стоит считать репрезентативными в отношении нашего коллектива. Однако в обоих случаях некую ценную информацию, мы надеемся, читатель из этих текстов вынести все же сможет.
Евгений Логинов
Я родился в подмосковном городе Дубна, мои родители — инженеры. С детства меня окружали люди, которые имели отношение к физике. Мой отец занимается ионными источниками, которые участвуют в синтезе новых химических элементов, а мать — инженер-акустик. Примерно до конца средних классов я думал, что моя жизнь будет связана с науками о природе. Однако я, видимо, не унаследовал способностей, благодаря которым люди создают сложные технические системы и управляют их работой. Полагаю, что это все же не означало, что я не мог бы стать физиком-теоретиком. Но приблизительно к концу девятого класса я пришел к выводу, что, чтобы преуспеть в этой области, нужно решать задачи олимпиадного уровня, а чтобы решать их, мне нужно сформировать базовые навыки, одолевая много задач низкого уровня, а это довольно нудное дело. Несложные задачи, впрочем, мне более или менее удавались, но в своеобразном стиле: по оценке моей школьной учительницы математики С. И. Назаровой, мои решения часто содержали излишние усложнения, делавшие рассуждения полными лишних шагов и ненужных гипотез. Мне часто не удавалось до конца понять некоторые конвенционально принятые в элементарной математике вещи. Например, когда нас учили решать нестрогие неравенства методом интервалов, то сообщили, что рядом со знаком бесконечности всегда нужно писать круглую, исключающую, а не квадратную, включающую, скобку. Причину этого объяснили так: бесконечность никто не видел, поэтому ее нельзя включать. Выражение «бесконечность никто не видел» не показалось мне правильно построенным, так что обоснование теряло


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1054 смысл вместе с тезисом, который оно обосновывало. В результате он превращался в пустое правило, к которому я терял специальный интерес.
Примерно к тому же времени развился мой интерес к рассказыванию историй, который, полагаю, был с раннего детства. Думаю, особо его стимулировали чтение художественной литературы и занятия в детско-юношеской газете «Живая шляпа» у Т. И. Романовой.
Из литературы наиболее существенное влияние на развитие моего воображения оказали книги профессора Дж. Р. Р. Толкина и доступная в русских переводах классическая японская и китайская поэзия. Толкин не только показал мне интересных персонажей и яркие сцены, но дал пример добротного конструирования мира, его космологии и космогонии, что будило любопытство не меньше, чем изобретатель одного из эльфийских алфавитов Даэрон или король Элессар Тельконтар, резня в Альквалондэ или битва Нирнаэт Арноэдиад. Интерес к Толкину привел меня в ролевое движение, в рамках которого я долгое время занимался крайне неисторической версией исторического фехтования, которая, впрочем, сильно влияла на мой характер. Чем объяснить интерес к хайку, я точно не знаю, возможно, тут помогла бы ссылка на увлечение карате. Впрочем, если наш сэнсэй и интересовался культурологическим аспектом боевых искусств, то своим ученикам он этого не показывал. Мой же интерес к этим аспектам, наверное, можно лучше объяснить увлечением «Звездными войнами», изучение общекультурного контекста которых привело меня к чтению книг по культурам Дальнего Востока и знакомству с наследием Акиры Куросавы.
Мои первые исследовательские работы, написанные в школе под руководством учителя русского и литературы И. А. Буровой, были посвящены, насколько я помню, параллелям между образами во «Властелине колец» и событиями Второй мировой войны, отражению антифеодальных настроений японского общества ХУП-Х1Х веков в поэзии К. Исса и гедонизму в классической танской поэзии. Это, конечно, не были научные исследования в собственном смысле слова, но занятия этими темами дали мне самое общее представление об анализе источников и комментаторской литературы, ссылочном аппарате и презентации результатов такой работы в виде текстов и докладов.
Из занятий в «Шляпе» я вынес некоторые — самые общие — сведения о том, как работают издательские и журналистские коллективы, и получил опыт критики своих текстов. Там же я узнал о писателях, с творчеством которых иначе я бы познакомился, вероятно, существенно позднее. Особенно мне приглянулся Абрамс Бирс, рассказы которого равно отличались и от того, что предлагала школьная программа, материал которой мне в целом не казался чем-то неинтересным (особенно небезынтересными были Гоголь, Тургенев, Замятин и Распутин), и фантастической литературы, которую я читал с целью пережить нечто похожее на опыт погружения в мир Толкина.
Наверное, решающим моментом стало чтение между девятым и десятым классами книги Льва Гумилева «От Руси до России». Насколько я помню, меня поразило,


1055
что история может быть не более или менее занимательно упорядоченным набором фактов, а иметь какое-то одно, целостное объяснение. Сейчас я крайне скептически отношусь к философии истории Льва Николаевича, хотя сохраняю уважение к его эрудиции и литературному стилю. Но нужно признать, что тогда он произвел на меня сильное впечатление, под действием которого я окончательно отказался от мысли связать свою жизнь с физикой и стал двигаться, скорее, в сторону исторической науки. Последние два года школы я читал романовских историков. Пожалуй, среди них самые теплые воспоминания у меня остались от «Истории России...» Сергея Соловьева. Довольно быстро я понял, что меньше всего меня интересует военная история — боже, что может быть скучнее, чем разбор схем сражений! — и больше всего — история общественно-политических учений. Именно этот аспект я старался выудить и из художественной литературы, и из исторических сочинений, и из учебника по обществознанию. В «Войне и мире» ни война, ни любовь не показались мне особенно занимательными, в то время как духовные искания Пьера были увлекательны. Из отечественной истории мне нравилось читать про церковные споры, про виды народнической доктрины, про императорскую пропаганду и споры социалистов между собой. В результате этого интереса я купил свое первое академическое философское издание — двухтомник Чаадаева, чтение которого я закончил с мыслью, что изначально мне приглянувшиеся философско-исторические идеи Петра Яковлевича на самом деле почти ничего не стоят сами по себе, а вот его размышления о Боге не лишены определенной глубины. Пожалуй, наименее полезным для меня было занятие обществознанием. Действительно интересными в этом предмете были только блок «Человек и общество», в рамках которого мы кратко знакомились с элементами историкофилософского знания (другие, «соцфильские» элементы этого раздела не нашли моих симпатий), и блок «Экономика», который впечатлил меня своей ясностью и разумностью, но оттолкнул графиками. Чтение в рамках блоков «Политология» и «Социология» оставили меня в убеждении, что это вообще не науки, а просто набор классификаций, составленных людьми, в разной мере одаренными остроумием; изучение блока «Юриспруденция», кроме раздела про теорию государства и права, — скучнейшая вещь на Земле.
В одиннадцатом классе я прочел несколько книг Сартра, через которого на гугл-волне я оказался на сайте интернет-журнала «Скепсис», где от экзистенциалистских текстов и текстов про экзистенциализм я быстро перешел к чтению марксистских и околомарксистских сочинений, среди которых мне показались наиболее интересными статьи Альтюссера.
Прошли выпускные экзамены. В мой год не было ограничено количество вузов, в которые можно подавать документы, так что мои оказались, кажется, во всех московских университетах, где были хорошие гуманитарные факультеты. Некоторые из них произвели на меня скорее отталкивающее впечатление: в РГГУ был сущий хаос, а у Вышки, напротив, было слишком много порядка. В итоге я оказался на философском факультете МГУ, где соотношение хаоса и порядка показалось
Философское кафе


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1056 мне оптимальным. Кроме того, меня впечатлила архитектура Главного здания, которое я и сейчас считаю одним из самых красивых строений в мире.
Между окончанием школы и первым курсом я прочел в Википедии про «философское кафе». Там было сказано, что это нечто среднее между кофе-брейком и семинаром; мне это приглянулось. С августа 2009 года мы с друзьями начали собираться в местном кафе «Хижина», рассуждать на самые разные темы от ислама до Макиавелли. Когда в сентябре я переехал в Москву, то эта форма деятельности переехала вместе со мной.
На первом курсе специальных философских предметов немного, но я с удовольствием ходил на курсы, которые читали люди с других факультетов: психологию от А. В. Лызлова, физиологию высшей нервной деятельности от А. В. Латанова, историю Древнего мира от И. А. Ладынина и В. О. Никишина, антропологию от С. В. Дробышевского. Пожалуй, с точки зрения полезности для моих дальнейших научных занятий в области философии сознания курс Латанова оказался наиболее важным для меня. Есть разные точки зрения на наличие в нашем образовании того, что напрямую не касается получаемой специальности. Андрей Мерцалов, например, считает, что лишние пары отвлекают от погружения в собственно философскую работу, а Александр Саттар как-то говорил мне, что после близкого знакомства с американским философским образованием пришел к выводу, что разнообразие лишних курсов в нашем университете — это скорее благо, так как помогает узнать, чем в принципе захламлен на данный момент интеллектуальный горизонт человечества. Я сам полагаю, что это не так важно с практической точки зрения: ретроспективно мне кажется, что я тратил время только на те предметы, которые казались мне увлекательными, а все остальное просто сдавал во время сессии.
Из собственно философских предметов меня впечатлили логика, которую вел Д. В. Зайцев, и история зарубежной философии, которую читали М. А. Гарнцев и Д. В. Бугай. Стоит, однако, отметить, что значение логики для философии я понял уже после того, как сдал третий, последний экзамен по этому предмету, уже в рамках своих исторических штудий по аналитической философии. Но как самостоятельный предмет логика в МГУ читается, по-моему, просто великолепно.
Гарнцев почти весь первый семестр читал нам философские аспекты древневосточных космогоний, поражая своей ученостью. Уже на первой лекции он начал пояснять то, что написал на доске по-среднеегипетски, декламируя Гомера по-древнегречески, и через некоторое время, вероятно осознав, что теряет аудиторию, решил пояснить греческий текст цитатой на немецком (кажется, это было что-то из Ницше, но я не уверен). Обладая такой ученой формой, эти лекции были полны содержанием, которое несильно отличалось от того, что мне нравилось в фэнтези: диковинные существа, описание других миров, их устройства, происхождения и т. п. Сегодня я ценю лекции М. А. Гарнцева еще и за то, что во многом именно его работа сделала содержание полученного мною философского образования этнически инклюзивным, благодаря нему я кое-что знаю


1057
о т. н. незападной философии; и это очень хорошо. Пафос и эрудицию, которые олицетворял собой Михаил Анатольевич, дополнял скепсис Дмитрия Владимировича, который внушал нам историко-философскую осторожность. В сочетании эти качества сделали курс по истории философии тем, что привело меня на кафедру ИЗФ. Сначала у меня было намерение заняться там китайской философией, но курс по истории греческой философии, который читается во втором семестре первого курса, развеял для меня очарование Востока. В итоге какой-то определенной темы у меня не было.
По какой-то причине я попросил быть моим научным руководителем профессора Вадима Валерьевича Васильева, о котором я тогда слышал только то, что он ненавидит континентальную философию, что, разумеется, как я понимаю сейчас, неправда; да и что такое эта «континентальная философия», я после первого курса представлял себе крайне смутно. Васильев тогда только завершил свою книгу «Трудная проблема сознания» и был погружен в изучение истории аналитической философии. Возможно, поэтому он предложил мне работать с теорией референции Хилари Патнэма; я ничего не имел против. В качестве научного руководителя Вадим Валерьевич ни в чем меня не ограничивал, напротив, я мог двигаться туда, куда вело меня исследование. У Васильева я заимствовал свой двойственный исследовательский габитус: заниматься и историей философии, и собственной философской работой в области метафизики. Именно у Васильева я научился своим представлением о том, чем нужно заниматься в нашей профессии, что такое философия и что в философии самое важное и значимое — это аргументы. Пожалуй, наиболее важный, как мне кажется, эпизод моего ученичества у Васильева произошел в связи с его спецкурсом по Юму. Днем я был на лекции, в которой Вадим Валерьевич рассказывал про теорию причинности. А поздним вечером, возвращаясь в общежитие на метро, я проспал свою остановку, в результате чего вышел очень глубоко на юге Москвы. Точной дороги домой я не знал, метро уже было закрыто, смартфона с картой у меня не было, такси еще не было городской повседневностью. Бредя почти наугад в сторону ДАСа, я стал обдумывать то, что услышал на лекции, и вдруг понял, что не уловил до конца юмовскую критику априорности причинной связи. Тогда я остановился и открыл свой ноутбук с конспектом. Перечтя записи, я вдруг понял, что то, что Юм в передаче Васильева говорит о причинности, — это так и есть. Это не просто культурный артефакт, не просто интересный исторический сюжет, не просто красивая фантазия, не просто удачное риторическое построение, не просто глубокое прозрение и не только тонкое наблюдение, а истина, то, как самое дело обстоит на самом деле. Честно говоря, не помню, как добрался до дома.
Первые два года у Васильева я работал над идеями Патнэма, потом перешел к изучению наследия одного из его оппонентов — Ричарда Рорти. Параллельно с этим я занимался Философским кафе, которое первые три моих курса существовало в симбиозе с проектом Игоря Цупко «Литкруг» и состояло в основном из докладов, которые разные люди делали в московских кафе и барах. Доклады
Философское кафе


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1058 касались самых различных вещей от сталинизма до супергероев, но все же они почти всегда содержали некоторый философский аспект. Костяк ФК сложился к третьему курсу: кроме меня, туда входили Лидия Ким с филологического факультета, Кристина Бурмина и Иван Фомин с кафедры ИЗФ. Таким составом мы начали в 2012 году выпускать журнал «Финиковый Компот», задуманный как печатный орган Философского кафе. После первого выпуска к нам присоединился Андрей Мерцалов, который учился на кафедре онтологии и теории познания на два года старше нас. Благодаря Андрею, журнал стал серьезнее, и собственно философский аспект в нем усилился. Полагаю, что общение с Андреем существенно усилило ту ассоциацию философии и истины, которая впервые всерьез возникла у меня благодаря Васильеву и Юму, — Андрей, насколько я понимаю, всегда держал ее перед своим умственным взором.
Примерно в это время я познакомился с А. А. Костиковой, лучшим семинаристом из тех, у кого я учился. У Анны Анатольевны есть очень интересный дар: она делала то, что я не понимал, для меня понятным, а то, что, как мне казалось, я понимал, — совершенно непонятным, сложным, проблематичным, что делало занятия у нее на редкость продуктивными. Работа с ней, а также отличный трехсеместровый спецкурс по французской философии, который нам читал А. А. Кротов, оставили в моем уме глубокие галломанские следы.
Я окончил факультет в 2014 году, написав у Васильева диплом об историкофилософской концепции Рорти, часть которого потом опубликовал в журнале «Вопросы философии». Параллельно с работой над прагматизмом я интересовался тем, что Васильев делал в области аналитической философии. Видимо, поэтому Вадим Валерьевич предложил мне заняться историей взаимодействия этих двух традиций — эту тему я исследовал следующие три года в аспирантуре, результатом чего стала моя диссертация.
В том же 2014 году мы с Андреем отправились на конференцию о сознании и свободе воли к берегам Гренландии на яхте «Рембрандт ван Рейн». Конференцию устроил ученик Васильева Дмитрий Волков, собрав там, кроме российских философов, Д. Чалмерса, Д. Деннета, П. и П. Черчлендов, Р. Хауэлла, Ф. Гоффа, М. Нида-Рюмелин, Дж. Принца, А. Кларка, К. Франкиша, Д. Перебума. И хотя к тому времени я уже переписывался с Чалмерсом и брал интервью у Деннета, довольно длительное и живое общение с представителями аналитической традиции, которую я изучал как историк и идеями которой питался как философ, было для меня чрезвычайно полезно. Эта конференция во многом определила мой интерес к проблеме свободы воли и детерминизма, которой я занимаюсь до сих пор и как философ, и как историк философии.
После этой конференции ФК стал журналом о фундаментальных метафизических проблемах. На этом этапе я подружился с Артемом Юнусовым, совместная работа с которым была на данный момент последним важным источником моего представления о том, что такое хорошая философская деятельность. У Артема я учусь правильному использованию скептицизма в философии: мы действительно


1059
многого не знаем и, вероятно, знать не можем, но каждое конкретное утверждение о незнании требует точно такого же доказательства, как и утверждение о знании; скептик — не дворянин от философии на особом положении, а такой же работник цеха, как и догматик.
Андрей Мерцалов
Детство мое было счастливым, окруженным родительской заботой и любовью. Родился я в сентябре 1990 года в Дзержинске, но уже через несколько месяцев меня перевезли подальше от плохой экологии в город-курорт Пятигорск, где я и рос до самого поступления в Москву.
Моя мама, Елена Валерияновна, преподаватель фортепиано в детской музыкальной школе, всегда очень заботилась о моем развитии, поэтому образование я начал получать довольно рано. С трех лет меня отдали в дошкольную АБВГДЕйку; дома мама учила меня считать, читать и писать. Это позволило мне еще не достигнув шести лет пойти в 1-й класс.
Меня отдали в одну из лучших на тот момент школ города — частный православный «Лицей-ИКС» (аббревиатура которого официально расшифровывалась как «Интеллект, красота, совесть», но, разумеется, чаще лишь рождала шутки про Х-шеп ов), где я отучился полные 11 классов. Православный характер лицея выражался, в частности, в том, что у нас был собственный священник, который ежедневно читал нам утреннюю молитву и раз в неделю — проповеди. Однако в 6-м классе я окончательно окреп в своих атеистических убеждениях и наотрез отказался посещать богослужения, что позволило мне с тех пор лишние полчаса проводить в кровати.
Учеба никогда не вызывала у меня каких-либо проблем, хотя и никакого особого интереса к знаниям до старших классов я не питал: лет до 12-13 мне всегда было интереснее побегать во дворе, поиграть в футбол и покататься на велосипеде, чем листать нудные книжки и корпеть над тетрадками. Родители в этом отношении много досадовали, — например, о том, что я исключительно мало читал, — но любили меня, а потому принуждения к каким-либо занятиям я не испытывал.
В отрочестве, тем не менее, мои интересы начали несколько меняться. Во многом тому способствовали учителя лицея. Политика школы состояла в том, чтобы привлекать к преподаванию в средних и старших классах преподавателей высшей школы и молодых ученых. Именно их любовь к профессии, талант и желание не просто вложить в учеников курс школьной программы и не столько обучить их какой-то отдельной теме или параграфу учебника («чтоб от зубов отскакивало»), но в первую очередь в целом научить учиться, заинтересовать своей наукой и побудить к самостоятельной работе позволили мне впервые почувствовать удовольствие от освоения знаний. (Исключительно яркими в этом отношении были уроки математики, химии и литературы, но особую роль для меня сыграл мой учитель английского языка, доцент кафедры английской филологии факультета
Философское кафе


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1060 английского и романских языков Пятигорского государственного лингвистического университета Виктор Алексеевич Толмасов — его отеческая забота в сочетании со строгостью и бескомпромиссностью в оценках учили признавать собственные ошибки и наличие лакун в знаниях, тем самым обеспечивая первый шаг на пути их возможного устранения.) Не то чтобы я начал проявлять какое-либо прилежание и систематически что-то изучать — более показательным примером моих научных изысканий того периода будет то, что я воровал препараты в Пятигорской фармацевтической академии, где проходили наши лабораторные занятия по химии, и затем дома, листая Н. Л. Глинку, выискивал, что бы такого интересного я бы мог получить, смешав добытое с чем-нибудь из кухонного шкафа или домашней аптечки, после чего мне обычно приходилось отмывать плиту и стены. Видя подобные безобразия, мой отец, Виктор Леонидович, решил поспособствовать тому, чтобы сделать мои естествоиспытания несколько более осмысленными. Обладатель широчайшей эрудиции, отучившийся 2 года на матмехе и закончивший затем экономфак в ЛГУ по специальности «экономическая кибернетика», поступивший далее в аспирантуру Института философии АН СССР и под руководством А. Д. Урсула защитивший кандидатскую по философским проблемам кибернетики и искусственного интеллекта, он преподавал чуть ли не во всех вузах КМВ, кажется, по любой специальности. Мне достались его научно-популярные лекции. Отдельные просветительские рассказы (о динозаврах, природе, космосе и т. п.) я слушал и прежде, но класса с 8-9-го они обрели более систематический характер: мы начали регулярно, пару раз в месяц по выходным, выходить на прогулки по Машуку — либо до ближайшего нарзанного источника, либо вокруг горы, — и все те 2-3 часа, что длилась прогулка, отец обычно посвящал какой-либо отдельной теме, знакомя меня с ней во всех подробностях и деталях, а я пытался вникать, изредка что-нибудь уточняя и переспрашивая.
Не думаю, что его лекции заранее были выстроены каким-то курсом, но разговор на одной прогулке довольно часто развивал тему предыдущей и перетекал в последующие. Так, начали мы, если я верно помню, как раз в контексте моих химических опытов с теории вещества и довольно быстро, месяца за полтора, от античных представлений о его структуре через алхимию подобрались к XX веку. На этом месте стало понятно, что мои познания в физике никак не достаточны для того, чтобы двигаться дальше, и отец прочел мне краткий курс классической механики, термо- и электродинамики, которые показались мне довольно скучными. Оттуда прямой путь лежал в квантовую теорию и теорию относительности, которые, напротив, показались мне чрезвычайно захватывающими: в разговорах о них мы провели, кажется, не менее полугода и еще не раз возвращались к ним впоследствии. Дома отец регулярно подсовывал мне книжки по пройденным темам (благо домашняя библиотека более чем в 10000 томов позволяла это делать) — Дж. Орира и Я. И. Перельмана, В. Гейзенберга и Р. Фейнмана, Л. Д. Ландау и Е. М. Лифшица, — но занимательной физике я предпочитал занимательные миры научной фантастики К. Саймака и Р. Шекли, Р. Брэдбери и А. Азимова,


1061
А. Кларка и Г. Гаррисона. От физики мы перешли к космологии, теории Большого взрыва и инфляционной модели, эволюции вселенной, образованию звезд и солнечных систем. После краткого введения в устройство и геологическую историю Земли мы двинулись к гипотезам возникновения жизни и затем — к теории эволюции и палеонтологии, где-то к 2006 году добравшись до гоминид.
В то время отец как раз активно работал над книгой «Логика антропогенеза: происхождение человека еще не завершено» — переработкой его раннего труда «Рождение сознания», вышедшего еще в 1998 году и написанного отчасти по наблюдениям за моим развитием (так что с известной долей условности можно сказать, что философия сознания познакомилась со мной гораздо раньше, чем я с ней). Основной задачей работы, насколько я понимаю, было построение общей модели фило- и онтогенетического возникновения и развития высших психических функций — сознания и самосознания. Мне сложно сказать, как бы я отнесся к изложенным в книге идеям, познакомься я с ними сегодня (впрочем, две из них — гипотеза возникновения прямохождения у человеческих предков и гипотеза возникновения языка — кажутся мне привлекательными и сейчас, если отвлечься от их полемического пафоса), но в те дни отец знакомил меня с ними, будучи убежден, что совершает в этой области революционные открытия, и я, как один из ближайших причастных к ним, всецело разделял его энтузиазм и воспринимал его идеи буквально как откровения. Вместе с ними к началу 11-го класса я освоил курсы по антропологии, общей психологии и психологии развития, этологии и сравнительной психологии, навсегда полюбив Ж. Пиаже, Л. С. Выготского, А. Р. Лурию, С. Л. Рубинштейна и К. Э. Фабри.
На основе идей о том, как развивались способность к мышлению и представление о Я у нашего вида и какое влияние это оказывало на развитие человеческого общества, отец строил предположения о том, как общество может измениться в ближайшем будущем, развивая свои политэкономические взгляды о том, как должно быть устроено справедливое государство. Несмотря на то что эти идеи отец подавал как главное практическое приложение своей теории сознания, связь первых со второй всегда представлялась мне туманной, политикой я совершенно не интересовался, и потому, хотя несколько наших прогулок были посвящены основам экономики и теории государства и права, я противился погружению в эту область. С другой стороны, под свои рассуждения о сознании отец подводил довольно экстравагантные метафизические представления, и они были для меня заманчивы. Подробнее в них он посвятил меня позже, когда мой интерес к философии уже достаточно окреп.
Сам я начал знакомиться с философскими текстами (если, конечно, не считать классиков русской литературы) в 10-м классе с «Философских повестей» Вольтера, показавшихся мне, однако, малосодержательными. За содержанием я решил обратиться сразу к «Критике чистого разума», о которой был много наслышан. Однако свое бессилие перед этой книгой я вынужден был признать уже на вступительной статье Т. И. Ойзермана, которую не смог одолеть; а перелистнув ее
Философское кафе


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1062 и столкнувшись с двумя Предисловиями, показавшимися мне еще более тяжеловесными, я сдался. Настоящим открытием для меня стал Беркли, подсунутый мне отцом. Его «Трактат о принципах человеческого знания...» на месяц стал моей настольной книгой. Его рассуждения казались мне столь ясными и последовательными, а выводы, к которым он приходил, столь контринтуитивными, что повергали меня одновременно в восторг и изумление: я был убежден, что Беркли радикально неправ насчет материи, Бога и вообще всего, но мне решительно нечем было ему возразить, и это волновало и захватывало. «Первоначала философии» Декарта, с которыми я познакомился далее, окончательно заворожили меня; отец лишь подпитывал мое увлечение, знакомя меня с интригующими философскими проблемами и копьями, ломавшимися философами в попытках их одолеть; и когда осенью 11-го класса передо мной встал вопрос, кем я хочу быть и как мне дальше строить свою жизнь, я совершенно осознанно сделал выбор в пользу философии. Мама пророчила мне МГУ, сколько я себя помню; но когда классе в 9-м стало понятно, что никакими особо выдающимися способностями я не обладаю, настойчивость родителей в том, чтобы отправить меня в первый вуз страны, угасла. В 11-м классе по итогам каких-то школьных олимпиад (на которых я, впрочем, тоже ничего блистательного не показывал) меня уже ждал Ставропольский университет, но я рассчитывал попытать счастья если не в Москве, то хотя бы в СанктПетербурге. Внезапно отец узнал об олимпиаде «Покори Воробьевы горы», победители которой зачислялись в МГУ автоматически. Для заочного этапа нужно было всего лишь написать эссе — я ничего не терял, а потому решил попробовать. Эссе я написал сам; а потом мы потратили с отцом сутки, чтобы его перелопатить. В итоге от моих исходных мыслей не осталось ровным счетом ничего. Так я впервые столкнулся с редактурой, и она мне очень не понравилась. Тем не менее я прошел.
На очном этапе за один день надо было сдать все вступительные экзамены. На подготовку к ним у меня было около двух месяцев. За это время я успел освоить учебники для 1-х курсов по экономике, социологии, культурологии и теории государства и права, добытые отцом из ПГЛУ. Самым страшным экзаменом для меня была история, которую я никогда не понимал и к которой испытывал личную неприязнь: в отсутствие каких-либо общих принципов и строгих закономерностей в этой области объяснение любого исторического события казалось мне исключительно надуманным (как удивился я тому, что может быть иначе, классе в 9-м познакомившись с «...великой степью» Л. Н. Гумилёва! и как разочаровался я в исторической науке в целом, когда отец разуверил меня в том, что пассионарная теория является чем-то большим, нежели простой спекуляцией!), всякое изложение последовательности исторических событий в этой связи представлялось мне в лучшем случае лишь более (как у Г. П. Данилевского) или менее (как в учебниках) занимательным рассказом о персонажах, которые, правда, сами по себе никогда меня особо не интересовали (даже увлекательные повествования отца об исторических фигурах не вызывали во мне никакого отклика), — но притом


1063
рассказом, которым я даже не мог наслаждаться как литературным произведением, ибо по какой-то необъяснимой для меня причине должен был заучивать его во всех деталях для пересказа на уроках, зазубривая имена и даты, которые никогда не держались у меня в голове дольше недели, а если и не вылетали, то обязательно перемешивались. Всё это обеспечило мою нелюбовь к истории и замшелую невежественность в ней. Бороться с последней не брался никто: слыша о подготовке к вступительному в МГУ с нуля за 2 месяца, все репетиторы лишь разводили руками. Вызов бесстрашно приняла одна только Марина Валерьевна Рутковская, к. ф. н., доцент кафедры философии ПГЛУ, — исключительно ее неимоверные усилия и преподавательский дар позволили мне сдать этот совершенно безнадежный для меня предмет. По результатам ПВГ, объявленным в апреле 2007 года в бессонную для моих родителей ночь, я стал студентом 1-го курса философского факультета МГУ.
Остаток времени до переезда в Москву я много беседовал с отцом о физике (к тому времени в Сети уже появились пиратские копии перевода «Элегантной Вселенной» Б. Грина, который было не достать в магазинах Пятигорска) и метафизике. Свои собственные представления в этой области отец обычно подавал в противоположность всему тому, что называл современной философией. Олицетворением последней для него был Хайдеггер, которого отец клеймил званиями шарлатана и болтуна, который только и хочет, что произвести на читателя впечатление «глубиной» своей мысли, но никак не ее вразумительностью и истинностью. Истина же в философии — главное. Критерий ее — успешность практики, а путь ее достижения — аргументативность, последовательность, систематичность, максимально прозрачная ясность рассуждения — словом, «логика» (краткий курс которой был тут же прочитан мне за пару-тройку прогулок). В этом философия ничем не отличается от математики, и в каждой науке ровно столько науки, сколько в ней есть философии, т. е. логики, — учил отец. В качестве примеров «хороших» философов им приводились классики: Аристотель, Кузанский, Декарт, Спиноза, Кант и вершина всей классической философии — Гегель. После Гегеля, полагал отец, в философии началась какая-то ерунда: философы не сдюжили толком осмыслить монументальную систему и пустились кто в лес — в литературу, словоблудие и стилистический пафос, как Ницше, Хайдеггер, Сартр и Делёз, — кто по дрова — в частные огрызочные проблемы, которых грамотно не решить в отсутствие систематичности и полноты картины, — как, например, позитивисты различных волн. Сам отец полагал, что философия на Гегеле не просто не закончилась — только с него она, собственно, и начинается. Нужно лишь переосмыслить его систему — исправить многочисленные ошибки, перевести ее на материалистические рельсы, основать на новом, надежном фундаменте данных естественных наук. В этом направлении он и работал.
Его собственная система, насколько я сейчас могу вспоминать и судить, по духу своему была чем-то средним между гегелевской философией и диалектическим материализмом, притом исполненная резкой критики центральных положений
Философское кафе


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1064 обоих этих учений. Отец не жалел часов, чтобы доказать мне ложность буквально каждого положения диамата, прочитанного по-ильенковски, полнейшую абсурдность «трех законов» советской диалектики и т. п. Отдельное внимание он обращал и на ошибки и упущения гегелевской «Логики» — например, на совершенно незаслуженное игнорирование им категории наличного ничто, которая выводилась из исходных понятий ровно так же, как и «наличное бытие», и без которого вся гегелевская схема оказывалась, в его глазах, довольно скособоченной. При этом сам язык отцовской метафизики полностью заимствовался у Гегеля: вещь, качество и количество — триада, служившая ее стержнем, — причудливым образом находили друг в друге бытие и небытие своих конкретных и абстрактных определенностей, положенных как границы отрицанием своего иного, отличаясь тем самым от самих себя и обнаруживая тождество с иным. Поскольку, однако, критерием истины признавалась практика, смысл, который отец вкладывал во все эти абстракции, довольно доходчиво разъяснялся им мне на пальцах, кошках и карандашах, а каждое положение он проверял на соответствие фактам и устоявшимся научным положениям. Получавшаяся в итоге картина завораживала высотой абстрактности и убеждала соответствием действительности; она во многом преобразила, а отчасти и сформировала мой взгляд на мир; и особенно привлекательно она смотрелась в свете своей оппозиционности всей классической, советской и современной философии.
В Москву я ехал с явным пониманием того, чем я хотел заниматься и что буду делать. Моей общей целью было развитие представленной отцом метафизической системы — не потому, что она была представлена им, но потому что я находил ее единственно верной. С этой целью мне предстояло получше вникнуть в естественные науки, а также, собственно, в философию, сосредоточившись в первую очередь на представителях Нового времени и немецкой классике. Знакомство с работами Хайдеггера, Гадамера и Мамардашвили, случившееся у меня на первых же семинарах по онтологии в 1-м семестре, лишь подтвердило в моих глазах все выносимые отцом оценки современной и советской философии и укрепило во мне убежденность в верности намеченной мной стратегии.
В этой связи на первых двух курсах наиболее полезными для меня предметами были логика (которую нам читал Д. В. Зайцев), психология (Е. Е. Соколова), физиология высшей нервной деятельности (А. В. Латанов), антропология (С. В. Дробышевский) и космология (М. В. Сажин) — по ним я пытался работать самостоятельно и читать сверх необходимого. Собственно философские же дисциплины в основном либо удручали меня своей пустотой и бессодержательностью, либо вызывали зубовный скрежет от глубокомысленного пафоса тех пустых и бессодержательных идей, которые на них разбирались, и я нередко прогуливал их, предпочитая проводить время с томиком Спинозы или Лейбница. Ярким исключением для меня были лекции по истории зарубежной философии: «Энума Элиш», прочитанная наизусть на аккадском Д. В. Бугаём на одной из первых же пар, до сих пор звучит песней в моем сердце, а артистизм, с которым Г. Г. Майоров


1065
рассказывал о досократиках, побуждал проникаться их идеями как последними достижениями научной мысли — и тем не менее я не находил ответа на вопрос, как в достижении моей цели мне могут помочь веданта или патристика.
Намеченный мною путь освоения метафизики обещал быть очень долгим, но попутно я мог заниматься интереснейшими частными проблемами происхождения сознания, общая модель которого уже была мне известна. В первую очередь я хотел разобраться с вопросом возникновения ортоградной бипедальной локомоции у человеческих предков, с которой отец связывал первые проявления высших психических функций, а потому специализация на кафедре философской антропологии представлялась мне как нельзя более подходящей. Я прочитал с десяток монографий антропологов, познакомился с парой дюжин конкурирующих гипотез, и все они показались мне менее убедительными, чем та, что была в общих чертах предложена отцом. Ее я постарался, как мог, уточнить, дополнив фактическими сведениями, и подал в противоположность краткому обзору других гипотез. Но когда Ф. И. Гиренок, бывший моим научным руководителем, сказал, что мне стоило бы уделить больше внимания осмыслению открывшегося для вставшего на две ноги гоминида горизонта как смерти, я понял, что продолжать заниматься той антропологией, что я хотел, у меня не получится.
К третьему курсу я, как мне казалось, уже освоил Гегеля и готов был вершить первые робкие шаги в метафизике. Я перешел на кафедру онтологии и теории познания, где взялся за написание трактата «О движении, или Раскрытие природы движения в ее двойственности: движение как изменение и движение как перемещение, а также о соответствующей ей природе покоя». По существу эта работа являлась прямым продолжением наших с отцом разговоров о том, что такое существование. Специфическое переосмысление берклианского «регарЬ и энгельсовского «движения» обращалось трактовкой существования как взаимодействия, в структуре которого выделялись разнообразные формы движения и покоя. Эту трактовку я изложил в исключительно догматическом, но по крайней мере последовательном (как мне казалось) квазигегельянском стиле, чем был очень доволен. Следующая курсовая была посвящена онтологии вещи и содержала (аналогичное по духу) переложение отцовской триадической модели с некоторыми моими додумками и уточнениями.
Диплом задумывался как синтез двух предыдущих работ: проблемы движения, изменения и онтологии вещи сливались в общий вопрос становления нового качества. К тому моменту я уже был знаком с работами эмерджентистов, и меня поражала та настойчивость, с которой они утверждали необъяснимость и непредсказуемость возникновения качественно нового. О том, как возникают качественно новые высшие психические функции, сознание и самосознание, я знал давно; о происхождении психики писали, кажется, все классики советской психологии; по вопросу о возникновении жизни мне было известно несколько радикально различных гипотез, но в них прослеживались некие схожие мотивы; штудирование работ по космологии, термодинамике и квантовой химии давало
Философское кафе


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1066 мне представление о том, как возникают химические свойства. Все эти модели объединяли общие черты, которые мне оставалось лишь выделить и представить в свете имевшейся метафизической системы. И эта задача оказалась мне по силам!
Решение эмерджентистской проблемы, которое, как я полагал, мне удалось найти, стало моим первым собственным достижением в метафизике. Вторичность моих идей все прошлые годы меня нисколько не беспокоила — где речь идет об истине, нет места собственному. Но достижение в решении проблемы, которое я мог приписать себе, вдохнуло в меня новые силы. В 2012 году я шел в аспирантуру, зная, что имеющиеся наработки позволят мне — ни много ни мало — решить психофизическую проблему, прояснив связь качеств в вещи и вопрос возникновения одного качества на основе другого.
Первый ощутимый удар по моему ханжескому самомнению и самоуверенности нанесла 3. А. Сокулер на 3-м курсе. Ее спецкурс о становлении классических научных идей, где мы подробно разбирали работы Аристотеля и Кузанского, считавшиеся мною освоенными еще на 1-м курсе, отчетливо дал мне понять, что я совершенно не умею читать: как обнаружилось при ближайшем рассмотрении, многие идеи этих авторов, включая ключевые, были поняты мною не просто превратно, но прямо противоположным образом.
Второй удар мне нанесли (и, слава богу, продолжают наносить) товарищи по Философскому кафе, куда я начал захаживать курса с 4-го. Тогда я остро чувствовал интеллектуальное одиночество: меня окружали коллеги, увлеченные феминизмом, акторно-сетевой теорией и телом без органов, — проблемы того, как качество соотносится с количеством, не занимали никого. Единственное сочувствие ко мне проявлял В. И. Метлов, мой научный руководитель, и тот клонил меня в ненавистный мне историзм и поближе к Канту, не к Гегелю. В ФК я увидел людей, занимавшихся чем-то, что в большей степени напоминало мне философию. Знакомство с ними (в первую очередь — с Евгением Логиновым, а в дальнейшем — с Артемом Юнусовым) дало мне яркий пример того, что собой представляет настоящий молодой философ. Их острый ум, исключительная компетентность, безупречная память и просто честное и точное знание того, что утверждал тот или иной мыслитель — в отличие от всяких моих «пониманий» и «трактовок», — не раз давали мне повод расписаться в собственной некомпетентности (кажется, я не выиграл у них ни одного из сотни споров, затеянных по этому поводу).
Третий удар на 5-м курсе мне нанесли В. В. Васильев, Д. Б. Волков и А. В. Кузнецов. С последним мы были однокурсниками. Я знал его как человека большого ума, занимавшегося проблемами сознания, но совершенно иной направленности. Однажды, пробегая мимо меня в коридоре, где я объяснял кому-то, что такое сознание, он обронил: «Ты что, полагаешь, что у собаки “темно внутри”?» Такая наивная, как мне показалось, трактовка сознания отнюдь не по Выготскому, а через некий lumen naturae, родила во мне усмешку, но одновременно — в силу несомненности в компетентности Антона — и подозрение о том, что, возможно, я упускаю что-то важное. Воспоследовавший спецкурс Васильева и Волкова по проблемам


1067
аналитической философии, большая часть которого была посвящена философии сознания, впервые познакомил меня с понятием квалиа и связанным с ним кругом проблем, а также литературой, которая до этого времени почти не попадала в мое поле зрения. Знакомство с этими проблемами и книгами дало мне понять, что кто-то из нас — либо я, либо все эти аналитики — занимается какой-то ерундой или, по крайней мере, очень странными вещами.
Финальный аккорд, давший мне ясное понимание того, кто именно занимался ерундой всё это время, поставила Гренландская конференция по проблемам сознания и свободы воли, организованная Московским центром исследования сознания и лично Дмитрием Волковым, на которую я попал на 2-м году своей аспирантуры, когда моя диссертация была написана уже на 2/3. Полгода активной подготовки с чтением современных работ по философии сознания, а также последующее личное общение с их авторами — Д. Перебумом, Д. Деннетом, Д. Чалмерсом и четой Чёрчленд — открыли мне современную философию, которая — к моему величайшему изумлению, в отличие от всего, чем занимался я, — предельно «материалистическая», основанная на надежном фундаменте наиболее свежих естественно-научных данных, — была нацелена на установление истины путем аргументативного, последовательного, систематичного, максимально ясного рассуждения, превыше всего ставя в нем логику, притом не некую условную, а самый натуральнейший вывод или, в случае крайней нужды, 85. И каким-то совершенно непостижимым для меня образом современным философам удавалось заниматься философией сознания без критики Гегеля, без обращений к классикам советской психологии и без постулирования догматов о качестве как отличии вещи от себя!
Вернувшись в Москву и перечитав то, что у меня было наработано по диссертации, я готов был сжечь ноутбук, всю свою комнату и сам сгореть со стыда. Взглянув в зеркало, я увидел то, чем в прежние годы для меня был Хайдеггер, — нечто совершенно бездарное, пустословное, глупое, напыщенное, исполненное убеждением в собственном глубокомыслии и вызывающее зубовный скрежет у всякого здравомыслящего человека. Я презирал себя и отторгал всё то, в чем находил себя прежнего.
На последнем году аспирантуры я судорожно попытался сменить тему, переработать имевшийся текст, освоить всю аналитическую философию разом, начать всё с чистого листа, но из меня лезли только какие-то штампованные формулировки про эмерджентную эволюцию и через-своё-иное-определенность.
Было бы слишком самонадеянным назвать мое гренландское путешествие пробуждением от догматического сна — я чувствую, что дрема еще не сошла. Спустя 5 лет после того, как я не вышел на защиту, я лишь начинаю чувствовать, что скоро готов буду вновь взяться за перо. Мой путь в философию еще очень далек от завершения, но я надеюсь, что ныне я стою на верном. Я вышел на него не сам — меня, упирающегося, мягкою силою вывели на него мои учителя — преподаватели факультета, коллеги по ФК и МЦИС, близкие друзья. Им я обязан многим, но в особенности тем, что они остановили мое преобразование в очень, очень плохого
Философское кафе


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1068 мыслителя; в ответ я пытаюсь делать всё возможное, чтобы их усилия не прошли даром. Я надеюсь, что мне удастся подключиться к их общему делу, которое называется философией, и по возможности внести в него свой посильный вклад.
Философия не делается в одиночку.
Артем Юнусов
Мой путь в философию в целом пролегал, как видится мне теперь, по ложному следу, но, наверное, в описании того, как по ложному следу можно выйти ко вполне достойным пейзажам, есть свой отдельный интерес — тем более что наблюдения за коллегами вокруг убеждают меня в том, что такое путешествие в наше время скорее правило, чем исключение.
Этот путь можно начать отсчитывать от гимназии № 9 города Екатеринбурга, где мне повезло учиться последние мои четыре школьных года. Там к моему пристрастию к беспорядочному чтению была привита привычка ко внимательному обдумыванию и обсуждению прочитанного; там же мне повезло иметь учителей, которые, помимо всех их прочих бесчисленных заслуг, каким-то образом выцарапали в учебном плане время на один урок истории философии в неделю на протяжении 10-го и 11-го классов — обстоятельство, без которого философия вряд ли попала бы в круг моего внимания так рано, как это случилось. В ретроспективе мне, однако, кажется, что самым важным, что мне дали мои последние школьные годы, была среда: моими одноклассниками в массе своей оказались потрясающе интересные люди с острым и открытым умом, общение с которыми было моим главным удовольствием моей предуниверситетской жизни. Именно прежде всего в надежде найти столь же интересных собеседников я отправился на философский факультет МГУ; большую роль также сыграло и то, что на философский факультет (правда, поначалу другой) поступал мой лучший друг Саша Саттар.
Все это типичные и объяснимые, но в то же время фундаментально глупые мотивы выбора факультета. Во многом именно их итогом стало то, что, несмотря на свой вполне искренний интерес к философии, я поступил на философский факультет, имея совершенно превратное представление о ней. Почти весь перечисленный нами выше набор заблуждений — это в том числе и мои собственные иллюзии. При этом, к сожалению, куррикулум философского факультета МГУ, по крайней мере в те времена (не знаю, как теперь), не предполагал внятного и доходчивого объяснения существа того дела, которому, предположительно, обучается студент, и, более того, есть ощущение, что высказывание ясной и однозначной позиции о существе философии перед студенческой аудиторией считалось там делом совершенно неуместным: чем-то между филистерством (какой простецкой наглостью надо обладать, чтобы считать себя в состоянии дать ответ на столь сложный вопрос!) и индоктринацией (стыдно обращать студентов в свою философскую веру!). В результате студент вынужден был расследовать вопрос о том, чем же именно он занимается, почти совершенно самостоятельно.


1069
Не могу сказать, что мое расследование было образцовым. Философия с самого начала моего с ней знакомства казалась мне (и не могу с ходу припомнить никого, кто бы пытался меня в этом разубедить) скорее тем, что мы выше именуем идеографией, т. е. определенным видом творчества; поначалу — весьма интересным, но чем больше я пытался в ней разобраться, тем более у меня создавалось впечатление, что либо от меня ускользает нечто принципиально важное, либо подобное творчество по определению уступает чистой литературе и не заслуживает моего внимания. Как следствие, я постепенно все более разочаровывался в ней и посвящал все больше времени предметам, которые казались мне более ясными и основательными — с одной стороны, собственно литературе (прежде всего — современной русской поэзии; ах, дни, проведенные на старом сайте «Вавилона»); с другой — истории, культурологии и языкам.
Попытка совместить эти два интереса привела меня на кафедру истории и теории мировой культуры, где я, впечатленный работами Аверинцева и Гаспарова, пытался заниматься античной поэзией и ее связью с античной же философией. Будучи принужден учебным планом к написанию квалификационных работ, я в то же время честно пытался в их рамках в том числе практиковать философию, какой мне она в то время виделась. Итогом оказывалась потешная смесь из вполне основательных исторических сюжетов и довольно неуклюжего общего трепа на их счет.
Результаты безнадежного, но в то же время весьма деятельного бардака в моей голове в те времена приходилось терпеть на себе Татьяне Юрьевне Бородай, которая, будучи моим научным руководителем, с самого начала мягко, но вполне последовательно пыталась выбить из меня всю бурлящую во мне дурь, за что я ей премного обязан — не уверен, что я избавился бы от своих иллюзий без ее политики мягкой, но настойчивой силы. Мне также помнится, что важным примером глубокого профессионализма для меня были на 3-м курсе лекции и семинары В. В. Васильева (не менее блестящие в ретроспективе семинарские занятия моего будущего учителя Д. В. Бугая случились со мной на 1-м курсе слишком рано, чтобы достаточно меня поразить). Но в то же время любые примеры и влияния были бы в существенной степени бесполезны, если бы я в итоге не докопался до сердцевины недоразумений в своих взглядах на философию. Я достаточно ясно помню, что это произошло летом между 3-м и 4-м курсом, когда я, перечитывая бог знает зачем «Слова и вещи» Фуко и будучи, как всегда, одновременно заинтригован и слегка недоволен тем, что я обнаруживаю на листе, где-то на середине книги (сняв сейчас книгу с полки, нахожу отметку карандашом на 164-й странице русского издания), отчетливо задался, казалось бы, очевидным вопросом: почему я, собственно, должен верить чему-либо из сказанного? Меня явно пытаются в чем-то убедить, но к чему именно апеллирует автор? И как мне понять, должен ли я счесть эту апелляцию достаточной?
Из этой дурацки элементарной, но крепко захватившей меня мысли постепенно вырос полноценный теоретический интерес, позволивший мне наконец
Философское кафе


Е. В. ЛОГИНОВ, А. В. МЕРЦАЛОВ, А. Т. ЮНУСОВ
1070 понять, что именно представляет из себя то дело, которому меня (кажется) учат, и заставивший меня переключиться в своих потешных исследованиях сначала на античную риторику, связь которой, с одной стороны, с философией, а с другой — с проблемой убеждения показалась мне весьма многообещающей, а затем через нее — на «Топику» Аристотеля, где я, вооруженный своей новой оптикой, впервые обнаружил настоящую, а не высосанную курсовой ради исследовательскую проблему (как я то понял по направленному на меня взгляду Т. Ю. Бородай, когда я обратился к ней с этой проблемой: в нем, кажется, впервые сквозило несколько удивленное уважение). От сих пор я начал совершенно иначе не только смотреть на важность самого того дела, которому я учился (вплоть до 4-го курса я был уверен, что ни при каких обстоятельствах не останусь в профессии), но и подходить к организации своей исследовательской и студенческой жизни, все больше манкируя основным и, на мой взгляд, плохо организованным куррикулумом факультета и адресно отыскивая людей, в которых я чувствовал свежеобнаруженное мной понимание философии и у которых я мог надеяться чему-то научиться. Это, вероятно, не могло в конечном счете не свести меня с моими будущими товарищами по ФК, хотя задним умом мне кажется, что это событие произошло существенно позже, чем ему логично было бы случиться, и значительно позже, чем у других членов Кафе — уже только где-то в глубинах моих аспирантских штудий. Дальнейшая интеллектуальная история меня-самого полна дат и событий, но, мне кажется, не стоит как пересказа, так и чьего бы то ни было внимания: самым важным в ней в любом случае было то, что я наконец двигался вперед с выработанным и все возрастающим чувством направления.
Литература
Демин М. Профессиональная философия в постсоветской России И URL: https:// postnauka.ru/video/47551 (дата обращения: 09.10.2020).
Логинов Е. В. Редакторская // Финиковый Компот. № 9: Значение. 2015. С. 1-2. Логинов Е. В., Мерцалов А. В. Мусор философского дискурса И Финиковый Компот.
№ 6: Мусор. 2014. С. 5-8.
Логинов Е. В., Мерцалов А. В. «Как стать великим философом» с почтальоном Печкиным И URL: http://datepalmcompote.blogspot.eom/2016/03/l. html (дата обращения: 09.10.2020).
Мерцалов А. В., Логинов Е. В., Ромашова А. А. «Финиковый Компот»: опыт коллективного философствования И Вопросы философии. 2018. № 4. С. 216-222.


Николай Борисович АФАНАСОВ — младший научный сотрудник сектора социальной философии Института философии РАН
Фрагментация как стратегия поколения
Статья представляет собой авторское размышление о ключевых чертах философского поколения, которое сформировалось в русскоязычном пространстве в 10-х годах XX века. Автор полагает, что релевантной теоретической оптикой для рассмотрения специфики, отличающей молодых людей, которые начинали свой путь в философии в эти годы, могло бы стать обращение к социологической типологии поколений. Согласно мнению авторитетного социолога Вадима Радаева, обозначенное философское поколение относится к «миллениалам». К числу ключевых характеристик, отличающих этих молодых людей, принадлежат замкнутость, увлеченность гаджетами и бытовой цифровизацией, отсутствие желания построения карьеры, неспособность встраиваться в крупные иерархические структуры. Опираясь на свой личный опыт, оформленный в виде кратких заметок о ключевых темах, формирующих интеллектуальное поколение — журналы, люди, книги, места, — автор предлагает читателю рассмотреть некоторые обстоятельства его личной интеллектуальной биографии, которые могли бы послужить свидетельствами, подтверждающими выдвинутую гипотезу. Не надеясь суметь «схватить» суть своего поколения, автор надеется, что его воспоминания могут оказаться полезными для последующего сравнительного анализа.
Ключевые слова: поколение, миллениалы, научные журналы, издательское дело, философское пространство России, поколенческие стратегии, фрагментация, автобиография.
Предварим наше размышление о том философском поколении, к которому принадлежит автор, несколькими соображениями. Многим, кто всерьез интересовался прошлым, историей, известно, насколько сложно понять то, что принято


Н. Б. АФАНАСОВ
1072 называть словом «эпоха». Предположим, что до нас доходят — как физически, так и в виде списка «рекомендованной литературы» — лишь наиболее ценные и запоминающиеся письменные источники и артефакты. Легко заметить, что их авторы часто находились в плену иллюзий. Многие их прогнозы оказывались наивными фантазиями, а ряд оценок своего времени просто вызывает недоумение и удивление.
Безусловно, высокомерие здесь неуместно. Нет большой мудрости в том, чтобы укорять проигравшего на ставках в глупости, заранее зная результаты состязания. Обрисованное выше лишь призывает к скромности в возможностях объективной оценки эпохи и своего места во времени. Слишком велик шанс продемонстрировать свою ограниченность или, говоря проще, выставить себя дураком. Историки, которые имеют доступ к большим массивам релевантных источников, работают с уже завершившимися историческими процессами и, даже несмотря на это, часто бывают далеки от понимания происходящего. Возможно, это субъективный критерий, но такие научные труды сразу опознаются и могут вызвать лишь кратковременный интерес, а после превращаются во всё менее различимый со временем информационный шум.
Сказанное не следует понимать как извинение за невозможность адекватно сказать то, что должно и нужно. Говорить о поколениях необходимо. По меньшей мере написанное недостаточно умно и складно может оказаться полезным тем, кто захочет понять, каков был язык самоописания того или иного поколения. Теоретическая сложность задачи должна не отвращать, но подталкивать к искренности. Ведь свидетельства и субъективные оценки могут оказаться более ценными для читателя, чем авторская рефлексия. Последняя, как мы уже сказали, подчас оказывается слишком наивной. Постараемся придерживаться этих принципов и будем надеяться, что читатель, если его когда-нибудь заинтересует этот очерк, найдет для себя что-нибудь полезное.
Говоря проще, писать о себе, своем поколении, продолжая оставаться частью живого исторического процесса, необычайно сложно. И эту сложность необходимо учитывать при попытке осмыслить свое место во времени. Проблема также состоит и в том, что на момент написания этого текста автору немногим меньше тридцати. Слишком рано, чтобы взглянуть со стороны на свой путь в философии. Слишком мало знаний и впечатлений для сравнения. Этот текст задумывается как одна из точек зрения, материал для сравнения с другими, расширяющий контекст, в котором он находится. Идея через формальное тематическое единство рубрик — события в интеллектуальной действительности, важные книги, наиболее выдающиеся представители поколения, влиятельные фигуры времени и многое другое — объединить тексты разных авторов в одну книгу как ничто иное могла бы послужить реализации этой задачи. То интеллектуальное насилие, какое пришлось над собой совершить по крайней мере некоторым авторам этого сборника, будет оправдано, если получившиеся материалы покажутся кому-то интересными.


1073
Я могу сказать, что жанр автобиографии всегда был мне близок, и речь идет не только о том, что судьбы великих исторических деятелей как-то особенно интересны. Философию сознания в магистратуре у меня преподавал замечательный философ Давид Израилевич Дубровский. Он производил впечатление скромного и очень интересного человека. Джин Твенге, американский социальный психолог, занимающаяся проблематикой поколений, писала о том, что современным молодым людям проще общаться с реальностью через интерфейс интернет-поисковиков1. Я так и поступил, «загуглив» Давида Израилевича. К своему удивлению я не только нашел его персональный сайт, но и через некоторое время обнаружил себя читающим его «Воспоминания»2 о Великой Отечественной войне, советской науке, появлении первых школ карате в СССР и атмосфере 90-х. Тот опыт чтения оказался очень ценным. Возможно, эту книгу стоит прочитать каждому, кто хочет мыслить себя исторически.
Но вернемся к моему философскому поколению. Из сегодняшнего дня я, выпускник Высшей школы экономики, уже будучи сотрудником сектора социальной философии Института философии РАН, понимаю, что центром философского образования страны всегда был философский факультет Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Наиболее интенсивная научная жизнь в области философских исследований разворачивалась там и в Институте философии РАН. Я же окончил бакалавриат, магистратуру и аспирантуру в Школе философии Высшей школы экономики (когда-то это был «Философский факультет», да и сам вуз за время моего обучения был переименован). Одним из критериев философского поколения является единство коллективного опыта. В нашем случае это должен быть интеллектуальный опыт, выражающий специфику профессиональной деятельности. Это может быть и конференция, на которой состоялась важная дискуссия, и презентация какой-либо книги. Возможно, околополитическое или, без сомнения, политическое событие, которое могло бы затронуть ту сферу, в которой мы работаем.
Философский факультет Высшей школы экономики объективно был на обочине налаженной научной коммуникации между другими философскими центрами страны. Несмотря на то что подавляющее большинство моих преподавателей были выпускниками Московского государственного университета, регулярно участвовали в проводимых там или в Институте философии научных мероприятиях, для нас, студентов, всё это было очень далеко. Впервые в осмысленном возрасте на философский факультет МГУ я попал уже после окончания магистратуры благодаря Александру Владимировичу Павлову, который пригласил меня
Фрагментация как стратегия поколения
Твенге Дж. Поколение I. Почему поколение Интернета утратило бунтарский дух, стало более толерантным, менее счастливым и абсолютно не готовым ко взрослой жизни. М.: РИПОЛ классик, 2019.
См.: Дубровский Д. И. Воспоминания. Моим детям, внукам и правнукам. 2-е изд., доп. М.: Канон+, 2009.


Н. Б. АФАНАСОВ
1074 на студенческий семинар по философии кино. В Институте философии я оказался даже раньше. Мой научный руководитель Борис Исаевич Пружинин рекомендовал мне посетить одну из конференций по теме моего диплома (когда-то я занимался эпистемологией, и надеюсь, не оставлю это давнее увлечение). За практически десять лет обучения я лишь дважды выбрался за пределы академического мира Высшей школы экономики. В действительности на уровне научной коммуникации та часть моих сверстников, с которыми мы учились, были оторваны от философского мира. К слову, я полагаю, что это было досадной глупостью, в которой не было никакого злого умысла с чьей бы то ни было стороны. Объективно научные связи очень тяжело налаживать3.
Еще одним аспектом, который нельзя обойти стороной, была «обочина» не философского мира, но статусной иерархии факультетов Высшей школы экономики. В мой первый учебный день в университете — шел 2008 год — я понял, что практически никто из моих однокурсников не хотел учиться философии. Большинство во время общего знакомства, которое нам устроил замечательный историк Юрий Петрович Зарецкий, сообщило, что им не хватило баллов для поступления на более престижные направления, такие как политология, юриспруденция или мировая политика. К началу второго курса многих из этих ребят отчислили. Если в начале учебного года нас было около 110 человек, то на втором курсе уже около 60. Закончило же философский факультет и вовсе человек 20 (включая тех, кто возвращался из бесконечных академических отпусков). Всё это важно, потому что на моем курсе не существовало предпосылок к складыванию какого-либо философского сообщества, где поощрялся бы интерес к философии. Насколько мне известно, моим младшим коллегам повезло больше.
Я же пришел на философский факультет благодаря Владимиру Владиславовичу Глебкину, кандидату философских наук, который основал Отделение теории и истории мировой культуры (ОТИМК) в Гимназии № 1514. В школе Владимир Владиславович давал нам читать яркие тексты многих мыслителей прошлого: от Платона и Августина до Ортеги-и-Гассета, Хайдеггера и Сартра. Но больше всего меня поражала его способность интерпретировать события, понимать жизнь и культуру. Мне хотелось получить образование там, где можно было бы научиться
И в особенности это тяжело делать, когда общение отравлено предрассудками с обеих сторон. Думаю, для определения моего, да и более старших, поколения важно указать, что в годы моего студенчества я постоянно сталкивался (и продолжаю!) с точкой зрения, что в Высшей школе экономики люди занимаются философией только ради денег, что накладывает отпечаток на тематику проводимых исследований. Выражаясь языком миллениалов, «вышкинцы гонятся за хайпом». Только в науке. Со стороны же сотрудников ВШЭ я не раз сталкивался с мнением, что традиционные академические институции погрязли в «цеховщине» и не способны к качественной научной работе. Думаю, что обе представленные позиции в корне неверны и скорее отсылают нас к актуальной академической конкуренции или, в худших случаях, к личным обидам. Мой личный опыт говорит о том, что они обе являются сильным преувеличением и редко соответствуют действительности.


1075
видеть в жизни смыслы, которые не сводятся к хозяйственной и экономической деятельности. Это тоже является приметой поколения, но уже нефилософского. Потребительский бум в России нулевых годов породил и контркультурную реакцию, стремление «к подлинности». Спустя годы я пойму, что я и некоторые мои знакомые были частью этого более общего культурного процесса.
Моя личная перспектива, сформированная годами обучения в достаточно ненаучной атмосфере, с одной стороны, осложняет возможность отнести себя к какому-либо философскому поколению. Появляется даже мысль, что и к философии я имею посредственное отношение. По крайней мере на уровне социального опыта. Это нужно зафиксировать и артикулировать, поскольку я часто слышал нечто подобное от коллег и знакомых. С другой стороны, в особенности учитывая, что в Институт философии попадают неслучайные люди, это очевидно не так. Значит, связь с философией у меня была. А те книги, люди и журналы, которые вошли в мой жизненный мир, как я это выяснил позже, могут претендовать на общезначимость. Историки античности знают, что сложнее всего восстановить бытовые детали прошлого. Та обыденность, что нас окружает, редко получает описание в литературных памятниках. Поэтому об одежде или пище древних греков, римлян и египтян мы знаем несравнимо меньше, чем об их ратном деле4. Несмотря на то что современность отличается вниманием к повседневности, философы редко говорят о научном «быте», который окружает их творческий процесс. Поэтому попытаемся обратиться к тому, что обычно упускается из внимания.
Обращаясь к научным журналам, позволю себе вспомнить историю, которая произошла на одном из семинаров с Александром Фридриховичем Филипповым. Человек огромного ума и таланта, обладающий невероятным кругозором, он спросил студентов, читаем ли мы научные журналы. Никто не ответил. После этого он спросил, какие вообще научные журналы мы знаем. Кажется, не сразу, но спустя некоторое время кто-то назвал «Вопросы философии» и «Логос». К слову, я сам никаких других научных журналов в то время не читал и даже не знал, как и зачем это делать. О «Вопросах философии», впрочем, я знал от Бориса Исаевича Пружинина, а о «Логосе» из презентации одного из номеров, который проходил у нас на факультете5. Учитывая общую дистанцию вышкинцев моего поколения от философской жизни, вывод напрашивается сам собой: «Вопросы философии» и «Логос» были ключевыми журналами тех лет в сознании многих. Настоящую ситуацию отличает появление в сознании многих других названий, за которыми часто скрываются очень качественные продукты.
Фрагментация как стратегия поколения
См., к примеру: Casson L. Everyday Life in Ancient Rome. Baltimore: John Hopkins University Press, 1999; Matz D. Voices of Ancient Greece and Rome: Contemporary Accounts of Daily Life. Santa Barbara: Greenwood, 2012.
Это обстоятельство можно воспринимать как свидетельство в пользу необходимости публичных мероприятий.


Н. Б. АФАНАСОВ
1076 Институционально связав свою профессиональную жизнь с философией, научные журналы вошли в мою повседневность. Но важно не только то, что это произошло — было бы странно, если бы этого вообще не случилось, — а то, как именно я, как представитель своего поколения, получаю информацию о новых выпусках. Это походит на классический новостной дайджест. В социальных сетях у многих вошло в правило сообщать о каждом своем публикационном успехе. Можно понять радость авторов от реализации замыслов на страницах индексируемых в респектабельных научных базах журналов. Но не только сами авторы делают свои публикационные успехи достоянием публики. Профильные каналы и сообщества в социальных медиа также считают своим долгом публиковать информацию о выходящих периодических научных изданиях. Пожалуй, всё возрастающее внимание к подобным способам отслеживания динамики научной жизни следует признать важнейшей чертой современного поколения философов. Вероятно, самый крупный и оперативный дайджест новостных событий в мире русскоязычной философии в настоящее время — это телеграм-канал РШозорЬуТоЛау, который не обходит вниманием ни одного значимого события в мире русскоязычной философии. Но для философов важно не только знакомиться с периодикой, но и выстраивать свои публикационные стратегии в зависимости от актуальной ситуации в наукометрии. Насколько я могу судить, наукометрия как один из ключевых факторов дизайна научных исследований для современных ученых получила всеобъемлющее значение в последние десять лет. Слушая разговоры старших коллег, можно было бы сделать вывод, что они были воспитаны в традиции, когда наукометрические ограничения сводились к необходимости нескольких ваковских публикаций для защиты кандидатских и докторских диссертаций. Для меня лично и для многих моих молодых коллег, с которыми я имею удовольствие вместе работать, ситуация принципиально иная. Институциональная структура получения нашего философского образования изначально нацеливала на то, что любое исследование должно быть опубликовано «там, где нужно». Аттестация по некоторым курсам предполагала подготовку публикаций. Реальность философского исследования в таком случае попадает в зависимость от необходимости публикации соответствовать квантифицируемым различными инстанциями переменным. Хотелось бы полагать, что это не накладывает решающий отпечаток на то, как мыслит мое философское поколение, но реальность такова, что, с моей точки зрения, он есть и довольно силен. Возможно, институциональным историкам науки в будущем придется обратиться к этому сюжету. Безусловно, если такие исследования будут востребованы наукометрическими инстанциями того времени. В утешение можно лишь вспомнить мысль Александра Сергеевича Пушкина, которую я когда-то услышал на лекции другого замечательного философа, Владимира Карловича Кантора: «Не продается вдохновение, / Но можно рукопись продать»6.
Эта и другие талантливые строки поэта Владимир Карлович с присущим ему мастерством комментирует в работе «В поисках личности: опыт русской классики», которую


1077
В свою очередь, необходимость соответствовать новым требованиям по публикационной активности меняет саму структуру и содержание периодических изданий. Появляются новые журналы, старые журналы обретают новую жизнь и меняют формат. Ряд классических академических изданий, чувствуя нехватку свободы самовыражения для философского размышления, предлагают специальные выпуски. Как бы то ни было, несмотря на то что «Вопросы философии» и «Логос» продолжают оставаться двумя наиболее престижными научными журналами, «Философский журнал», «Философские науки», «История философии» и ряд других крупных изданий для моего поколения становятся столь же значимыми изданиями. Среди новых интересных журналов, которые попадают в орбиту внимания моих коллег, можно перечислить «Социологическое обозрение», «Ргахета: проблемы визуальной семиотики», «Horizon. Феноменологические исследования», «Галактика медиа: журнал медиаисследований», «Социология власти» и некоторые другие. Все перечисленные журналы выпускают замечательные номера, которые позволяют свободно излагать свою философскую точку зрения в том случае, если она безупречно аргументирована и интересна. Да и к тому же все эти издания индексируются в столь важном сейчас «скопусе».
Продолжая разговор о том, что создает интеллектуальное единство опыта поколения, нужно обратиться к книгоизданию. При этом сразу отмечу, что, несмотря на одержимость западной академией, которая стала общим местом, реальное использование английского языка ограничено. Интенсивность современной жизни такова, что скорость чтения, восприятия и переработки информации накладывает свой отпечаток — на родном языке для моего поколения, не говоря уже о старших коллегах, работать всё еще намного быстрее. Поэтому издательское дело в России оказывается важным законодателем мод. Если в студенческие годы я часто слышал об издательствах «Праксис» и «РОССПЭН», специализирующихся на философской и в целом гуманитарной тематике, то в последние десять лет наиболее важны два издательских проекта. Это работа Издательского дома «Дело» РАНХиГС и Издательского дома Высшей школы экономики. Колоссальный вклад в философскую — и не только — жизнь страны этих двух проектов связан с очень важным для современной российской философии именем. Насколько мне известно, именно философ, выпускник МГУ и к тому же главный редактор журнала «Логос» Валерий Анашвили стал первоначальным идейным вдохновителем «философских» проектов этих издательских домов. Эстафету в ИД ВШЭ принял доктор философских наук Александр Владимирович Павлов, который поддерживает высочайший уровень социально-гуманитарных серий и предлагает новые стратегии развития.
Книги «Дела» и «Вышки» формировали и продолжают формировать современный интеллектуальный ландшафт России. В пользу того, что именно эти
Фрагментация как стратегия поколения
я с удовольствием прочел в студенческие годы. Кантор В. К. В поисках личности: опыт русской классики. М.: Московский философский фонд, 1994.


Н. Б. АФАНАСОВ
1078 издательства стали знаковыми, говорит то, что их книги часто становятся предметом обсуждения, написания рецензий, да и просто подарками, что, возможно, даже более показательно. Но нас в первую очередь должно интересовать не то, что какая-то институция сумела организовать конкурентную и успешную книжную серию, а то, какие книги попадают в фокус ее внимания. Здесь сразу нужно отметить, что в большинстве своем это переводные работы западных авторов. Здесь прослеживается аналогия с книгоизданием в 90-х, когда свободная от социалистической цензуры книжная отрасль сумела насытить страждущих неиздаваемыми ранее работами классиков. Преимущественно выходили из печати классические работы русских и зарубежных философов. Россия ускоренными темпами нагоняла западную философию. Говоря же о моем поколении, можно указать на то, что интереса к философской западной классике у нее на порядок меньше. В конце концов она просто была доступна во всех удобных форматах во время обучения и, соответственно, лишилась флера чего-то «запретного».
Внимание привлекают те темы, которые, не подразумевая ничего плохого, можно было бы назвать «модными». Хиты «Дела» и «Вышки» часто работают с такими философскими, культурологическими и социологическими сюжетами, как «экономическая история», «институционализм», «феминизм», «потребительская культура», «капитализм», «повседневность», «массовая культура». Трендом в исследованиях, который можно наблюдать и в работах российских молодых философов, стало применение инструментария современной философии к феноменам повседневности и массовой культуры. Любопытно также, что некоторым отечественным авторам также удается получить внимание публики. К примеру, книги философа Дмитрия Узланера, посвященные вопросам постсекулярного и психоанализа (две важные темы для современности), становятся лидерами продаж7. Это дополняет тот факт, что «постмодернизация» философских исследований для многих из моего поколения исследователей философии стала данностью8.
Как уже говорилось выше, мой опыт небогат на события в философском мире, поэтому подробно писать о важных конференциях было бы неправильно. Просто-напросто в моей жизни их было не так много, и в реальности я редко сталкивался с тем, что мои молодые коллеги с придыханием говорили о какой-либо из конференций. Скорее всё выглядело как формальность. Но на контрасте с этим я наблюдаю небывалый интерес к философским клубам, ридинг семинарам и публичным дискуссиям. Отличительной характеристикой этих сообществ является большая, чем это принято на конференциях, степень фрагментации и деиерархизация. Это замечание может показаться лишним, особенно учитывая, что
См. к примеру: УзланерД. А. Конец религии? История теории секуляризации. М.: Издательский дом ВШЭ,2019; УзланерД. А. Объективная субъективность: психоаналитическая теория субъекта. М.: Издательский дом ВШЭ, 2021.
Raab N. A. The Humanities in Transition from Postmodernism into Digital Age. Milton Park: Routledge, 2020.


1079
тематическое разнообразие конференций и секций велико, но реальность такова, что мне известны регулярные мероприятия, где молодые люди около года читали (по крайней мере пытались) ранние работы Канта на немецком. Представить себе регулярное проведение таких конференций, на которые бы набиралось достаточное количество участников, сложно.
Меня и самого не обошел этот феномен низовой самоорганизации. В студенческие годы я посещал встречи по обсуждению философии кино под руководством Александра Владимировича Павлова. Какой-то фиксированной периодичности не было, не было строгой регламентации, не было даже названия. Постфактум я называю ту форму организации «Киносеминар Александра Павлова». Важно, что было просто интересно. Я до сих пор считаю, что это был один из лучших опытов дискуссий за всё время моего обучения. Уже будучи младшим научным сотрудником, я попробовал воскресить тот опыт в деятельности своего закрытого киносеминара «Плоский круг», на котором обсуждаются важные события в мире популярной культуры и их философские интерпретации. В некотором роде все эти проекты экспериментальные. К примеру, на встречи «Плоского круга» не допускаются профессиональные философы (хотя если философ иронично относится к своей профессии, то почему бы и нет). Приведенные примеры скорее всего характеризуют направление мысли многих из моего поколения. Похоже, что афоризм Ника Ланда «фрагментация — вот единственная стратегия»9 как нельзя лучше подходит для описания форм (само)организации и самоощущения моего поколения.
Я полагаю, что нельзя сущностно определить круг интересов поколения, тем более что философия многообразна, но рискну заметить, что классические — действительно «вечные» — темы философии претерпевают изменения в соответствии с изменяющейся конъюнктурой. В ряде случаев я бы отнесся к этому иронично: к концу 2020 года пророчества новой эпохи после «коронавируса» изрядно растеряли свое обаяние. Но цифровизация и реакция на культурную повестку дня стали значимыми фактами в философской деятельности. Не только публичные мероприятия, но и монографии реагируют на интерес к культуре и важным темам прогресса науки и техники образованной публики10.
Интересно подумать о том, кто становится ключевой фигурой для моего самовольно фрагментированного поколения. По меньшей мере можно выделить несколько типов «ключевых фигур»: во-первых, это те, кто владеет умами поколения, вызывает восхищение своей оригинальностью; во-вторых, это те люди из самого поколения, кто становится заслуженно популярен, приобретает статус
Фрагментация как стратегия поколения
Ланд Н. «Фрагментация — вот единственная стратегия». Интервью с Ником Ландом И Логос. 2018. Т. 28. №2. С. 53.
К примеру, см.: Ирвин У, Джейкоби Г. Игра престолов и философия. М.: ACT, 2015; Прощай, COVID? / Под ред. К. Гаазе, В. Данилова. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2020.


Н. Б. АФАНАСОВ
1080 публично интеллектуала; и, наконец, это «ключевые» мыслители прошлого, чьи идеи представляются наиболее отвечающими повестке сегодняшнего дня.
Говоря о первых, можно назвать имена «звезд» от философии, людей, кто не только отличился в области философствования, но и смог при жизни сделать свои идеи популярными. Славой Жижек, Юрген Хабермас, Донна Харауэй, ранее Петер Слотердайк, а сейчас Ник Срничек, Ник Ланд, Мануэль Деланда и Грэм Харман. Кстати, говоря о фрагментации или, в данном случае, тематизации философии: последние авторы на русском языке чаще всего выходят в еще одном важном издательстве Hyle Press. В нашей типологии к третьему типу ключевых фигур принадлежат Жиль Делёз, Мишель Фуко, Мартин Хайдеггер. Возможно, это утверждение кого-то оставит недовольным, но именно апелляция к идеям этих трех мыслителей на моей памяти чаще всего происходила в дискуссиях самого разного толка.
Сложнее всего определиться с ключевыми интеллектуалами второго типа, а именно с «публичными интеллектуалами». Нетрудно заметить, что мыслью современных поколений российских философов владеет западная теория. Но в роли публичного интеллектуала у носителей языка, погруженных в актуальную культурную повестку страны, слишком много преимуществ, чтобы отдать эту роль на откуп западным или восточным коллегам. Ключевой площадкой для высказывания становится социальная сеть Facebook, где коллеги могут делиться своими наблюдениями. Альтернативные, пусть и специализированные площадки играют вторичную роль, ведь, как правило, о статьях и более развернутых комментариях «там» читатели узнают из постов и репостов в фейсбуке. Я глубоко убежден, что российские философы очень достойно представлены в этом поле. К примеру, блестящий философ культуры Виталий Куренной сумел адаптировать свой безупречный академический стиль к жанру рассуждения в соцсетях. Другой выдающийся стилист нашего времени, который пишет о философии и повседневности, — это Кирилл Мартынов. Его эксперименты и внимание к актуальной — в том числе и политической — повестке дня вносят неоспоримый вклад в популяризацию отечественной критической мысли и философии. Глубокие эзотерические комментарии Александра Фридриховича Филиппова вселяют надежду, что сложная мысль продолжает быть востребованной читающей публикой. Следует отметить и реплики Александра Марея, который делится на своей странице реакциями на академическую рутину.
Касаясь вопроса реакции на внешние события, которые могли бы затронуть жизнь философии и определить коллективный опыт целого философского поколения, я склоняюсь к тому, что на жизни нашего поколения такого опыта не было. Ничего сравнимого по воздействию на интеллектуальную жизнь с Первой и Второй мировыми войнами, к счастью, не произошло. Парадокс состоит в том — и пандемия коронавируса прекрасно это иллюстрирует, — что повестка меняется постоянно. Для легитимации своих изменений каждое колебание стремится к модусу «подлинности», тем самым заявляя свою значимость. Здесь фигурирует


Фрагментация как стратегия поколения
различение философского призвания и профессии. Философ как профессионал, 1081 претендующий на высказывание критического суждения о сюжетах, волнующих общество, должен реагировать на повестку. Но философия переросла погоню за повесткой просто по факту своего смыслового наполнения. Теоретическая ценность концепции нидерландских философов Робина ван ден Аккера и Тимотеуса Вермюлена может и должна быть поставлена под сомнение11, но их термин «осцилляция», или мерцание, схватывает нечто невероятно важное в психологической структуре современного субъекта11 12.
Промежуточными выводами дискуссии о философском поколении стало бы несколько положений. Философия для молодых сейчас фрагментирована, равно как и сообщество самих молодых исследователей. Я вижу в этом параллелизм с аутичным характером тех, кого можно отнести к поколению миллениалов13. Не научившись, да и не имея необходимости выстраивать прочные социальные связи, миллениалы замкнуты в себе, а социальное взаимодействие с малознакомым и новым является для них стрессовым. Социальность и традиционализм в целом характерны для академического сообщества. Возможно, именно ученые являются самыми настоящими консерваторами в области социальных практик. Моему философскому поколению сложно с этим справиться, потому что его взросление было задано другими смысловыми координатами. Если рассматривать философию как профессию или даже традиционную карьеру, то сложности здесь могут быть такими же, как и у работодателей, стремящихся найти и удержать квалифицированных сотрудников.
Противоположная «неопределенности» в профессии ситуация наблюдается, если мы обратимся к тому, что принято называть «призванием». Мой опыт говорит о том, что все мои молодые коллеги искренне преданы философии и она составляет их жизненный мир. Это вселяет надежду на то, что сложности адаптации к «взрослому миру», к которому «поколение Гарри Поттера» готово лишь условно, будут упразднены искренней любовью к знанию и философскому поиску. В качестве замечательных образцов философской деятельности приведу трех своих коллег — Александра Писарева, Артема Морозова и Бориса Подорогу. Все они оригинальные авторы. Артем и Александр вдобавок первоклассные переводчики. Объему их публикационной активности могут позавидовать многие более старшие коллеги. При этом и Артем и Александр не защитили кандидатские диссертации. И по моему опыту общения с ними я бы не сказал, что это воспринимается ими как какая-то проблема. Их случай не уникален.
11 Павлов А. В. Метамодернизм: критическое введение // Метамодернизм. Историчность, аффект и глубина после постмодернизма / Под ред. Р. ван ден Аккера; пер. с англ. В. М. Липки. М.: РИПОЛ классик, 2019. С. 23-27.
12 van den Akker R., Vermeulen T. Notes on Metamodernism П Journal of Aesthetics & Culture. 2010. Vol. 2.P.7.
13 Радаев В. Миллениалы: как меняется российское общество. М.: Издательский дом ВШЭ, 2020. С. 43-52.


Н. Б. АФАНАСОВ
1082 Эти наброски о чертах поколения, его ценностях, сильных сторонах и слабостях задумывались как помощь тому, кто захочет составить свое впечатление о тех философах, которые вступали в академический мир на протяжении 10-х годов XXI века. Возможно, они могут оказаться полезными и тому, кто ставит перед собой задачу понять динамику движения философского сообщества в России. На этом можно было бы и остановиться, но попробуем внести некоторую дополнительную ясность в методологическом смысле. При написании этого материала автором владела убежденность в некоторых закономерностях. Он полагал, что подход к описанию его поколения может быть осуществлен через сравнение с чертами, отличающими миллениалов. Вполне возможно, что теоретическая конструкция в данном случае оказала влияние на те впечатления, которые хотелось бы мыслить как неотягощенные теоретической рамкой.
Однако же в качестве гипотезы идея найти частные проявления более общих черт, присущих миллениалам, в области философии может пролить свет на некоторые особенности поколения. Похоже, что отсутствие конфликта «отцов и детей», самостоятельность и автономность, незаинтересованность в карьеризме, отстраненность от сопряженной с профессией социальной жизни, готовность к самоорганизации при нежелании встраиваться в крупные иерархические структуры могут быть обнаружены в социальной жизни поколения современных молодых философов ровно так же, как их фиксируют социологи у миллениалов14, реализующих себя в других сферах. Фрагментация становится приметой поколения, которое, не желая ни с кем и ни с чем идти на конфликт, стремится реализовать себя. Как бы то ни было, делу философии это не вредит.
Литература
Дубровский Д. И. Воспоминания. Моим детям, внукам и правнукам. 2-е изд., доп. М.: Канон+, 2009.
Ирвин У, Джейкоби Г. Игра престолов и философия. М.: ACT, 2015.
Кантор В. К. В поисках личности: опыт русской классики. М.: Московский философский фонд, 1994.76 с.
Ланд Н. «Фрагментация — вот единственная стратегия». Интервью с Ником Ландом И Логос. 2018. Т. 28. №2. С. 31-54.
Павлов А. В. Метамодернизм: критическое введение И Метамодернизм. Историчность, аффект и глубина после постмодернизма / Под ред. Р. ван ден Аккера; пер. с англ. В. М. Липки. М.: РИПОЛ классик, 2019. С. 7-31.
Прощай, COVID? / Под ред. К. Гаазе, В. Данилова. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2020.
Радаев В. Миллениалы: как меняется российское общество. М.: Издательский дом ВШЭ, 2020.
14
Радаев В. Миллениалы: как меняется российское общество. С. 157.


1083
ТвенгеДж. Поколение I. Почему поколение Интернета утратило бунтарский дух, стало более толерантным, менее счастливым и абсолютно не готовым ко взрослой жизни. М.: РИПОЛ классик, 2019.
УзланерД. А. Конец религии? История теории секуляризации. М.: Издательский дом ВШЭ, 2019.
УзланерД, А. Объективная субъективность: психоаналитическая теория субъекта. М.: Издательский дом ВШЭ, 2021.
Casson L, Everyday Life in Ancient Rome. Baltimore: John Hopkins University Press, 1999. Matz D. Voices of Ancient Greece and Rome: Contemporary Accounts of Daily Life. Santa
Barbara: Greenwood, 2012.
Raab N. A. The Humanities in Transition from Postmodernism into Digital Age. Mil ton Park: Routledge, 2020.
van den Akker R., Vermeulen T. Notes on Metamodernism 11 Journal of Aesthetics & Culture. 2010. Vol. 2.P. 1-14.
Фрагментация как стратегия поколения


Борис Валерьевич ПОДОРОГА — кандидат философских наук, младший научный сотрудник сектора социальной философии Института философии РАН
Спекулятивный реализм для философских «миллениалов»
В настоящей статья я обсуждаю проспективное поколение философов, родившихся в середине 80-х, начале 90-х годов прошлого века. Я связываю его с новейшим философским течением, «спекулятивным реализмом». Главный тезис настоящей статьи: названное поколение философов с помощью антикорреляционистского тезиса спекулятивного реализма пытается обновить онтологию различия, связанную с французской теорией и неомарксизмом. Также я сопоставляю социологическое понятие поколения миллениалов с указанным поколением философом, популяризующих спекулятивный реализм.
Ключевые слова: поколения, спекулятивный реализм, миллениалы, корреляционизм, онтология различия.
Введение
Спекулятивный реализм — модное течение западной философии, возникшее в начале XXI века, — серьезно повлиял на формирование философских взглядов моих сверстников. Стремление к автономии мышления, предельно рефлексивное отношение к любым установкам мысли, критика научных авторитетов, не характерная для предшествующих поколений, у ряда моих коллег в возрасте 30 лет выработались в условиях увлечения мыслью таких авторов, как К. Мейясу, Р. Брассье, Г. Харман и др.


Спекулятивный реализм для философских «миллениалов»
Многие мои сверстники — я ориентируюсь на примеры Александра Писаре- 1085 ва, Артема Морозова, Полины Хановой — формировались под влиянием феноменологии и французской теории, но в промежуток между 2010 и 2015 годами увлеклись текстами спекулятивных реалистов. Они же вместе с другими отечественными специалистами (Д. Кралечкиным, издательством Hyle Press и др.) начали переводить эти тексты на русский язык. На мой взгляд, увлечение спекулятивным реализмом позволило им обновить теоретический аппарат упомянутых направлений мысли.
В этой связи нельзя обойти стороной вопрос о философских поколениях и, следовательно, о понятии поколения как таковом. Понятие поколения отсылает к разрыву между различными видами общественного уклада, ценностно-нормативными рядами и мировидениями. Поколение — это теоретический конструкт или конструкт обыденного мышления, возникающий в горизонте перехода от домодерных обществ к модерным, в условиях которого непрерывность традиций (родовых, профессиональных, сословных, корпоративных) распадается и индивид утрачивает социальную и мировоззренческую укорененность, что делает его открытым к новым и самым разнообразным видам опыта. Поколения в свернутом виде содержат в себе представления об исторических трансформациях, выражаемых в словах «раньше и позже», «тогда и сейчас» и часто связанных с ожиданиями Нового Мира, Общества, Идей и так далее1. При этом всякое новое поколение в той или иной форме учитывает опыт предшествующих поколений. Особенно это характерно для поколений «по роду деятельности» — писателей, врачей, художников, ученых, философов, инженеров и т. д. Однако во всех других случаях, в том числе и в случае с философией, процессы наследования, отвержения, переработки являются обязательными. Подобная передача опыта воспроизводится образовательными институциями, но конечно же к ним не сводится.
Выделим следующие виды поколений:
1) генеалогический (бабушки, дедушки, мамы, папы);
2) социологический, предполагающий, что люди в силу близости дат рождения проходят сходными этапами биологического и социального развитии в рамках определенных обществ. Характерным типом социологического анализа поколений являются монографии Н. Хоу и У. Штрауса, В. Радаева, выделяющих ставшие хорошо известными поколения беби-бума, поколения X, милленниалов и так далее;
3) исторический, который предполагает формирование образа поколения исходя из общности эпохи (например, дореволюционное и советское поколения). Важной чертой исторического понимания поколения является то, что оно предполагает завершенность. В этом плане о поколении можно говорить только тогда, когда его представители уйдут. Вспомним гегелевскую фразу «Сова-Минерва вылетает в сумерки».
Отцы и дети: поколенческий анализ современной России. М.: Московская школа социальных и экономических наук, 2005. С. 64.


Б. В. ПОДОРОГА
1086 Среди исторических поколений можно выделить культурные поколения — литературные, научные, политические, художнические и, наконец, философские поколения, опознающиеся по общности стилей, парадигм, идеологий, идей и способов мысли. Так, среди философских поколений можно выделить немецких романтиков (Ф. Шеллинг, Гегель, Франц фон Баадер, братья Шлегели, Ф. Гельдерлин), которые были почти ровесниками и, по крайней мере на первых этапах своего творчества, чрезвычайно близкими по взглядам людьми, которые попытались на теоретическом уровне ассимилировать опыт Великой французской революции. Поколения выдающихся европейских интеллектуалов, родившихся в конце XIX века, объединенных феноменологической исследовательской программой и консервативными идеями (М. Хайдеггер, М. Шелер, К. Шмитт, X. Плеснер и др.);
4) и наконец, четвертый тип поколений определяется тем, что я называю профетическим философским поколением. Это уже не понятие, а скорее образ поколений. Скорее речь идет о странном занятии предсказывания формирования последних. Я сделал попытку выявить характерные для моих сверстников тенденции мышления и бытия и описать их перспективы, что конечно же неприемлемо с точки зрения исторического анализа поколений.
Интересы
Александра Писарева и Артема Морозова можно соотнести с целой группой ученых, выходцев из МГУ, занимающихся новейшими тенденциями современной западной философии — новыми онтологиями, спекулятивным реализмом и современной социальной теорий. Среди них — Полина Ханова, Алексей Салин, Артем Морозов. Это мои коллеги, работающие в секторе социальной философии Института философии РАН либо работавшие в нем ранее. Они занимаются разными темами. Алексей Салин — теорией геймификации. Александр Писарев — темой конечности у Хайдеггера и проблемами научного знания. Писарев активно обсуждает идеи Куна и Фуко в свете актуальной социокультурной повестки. Мы пришли с ним работать в Институт философии в одно время — в конце 2016 года. Александр Писарев к тому моменту уже успел сделать немалый вклад в отечественную науку: он перевел на русский язык работу «Правительность» Митчелла Дина, вместе со Станиславом Гавриленко и Павлом Астаховым подготовил трехтомник «Логоса», посвященный акторно-сетевой теории и плоским онтологиям. Артем Морозов занимается «нефилософией» Ф. Ларуэля, Полина Ханова — Деррида, Делезом и спекулятивным реализмом.
Эти молодые ученые коллеги объединены интересом к спекулятивному реализму — новейшему течению современной философии, сформировавшемуся в 2000-е годы. Спекулятивный реализм ассоциируется, прежде всего, с «годсмитовской четверкой»: французским философом Квентином Мейясу, британским специалистом в области философии жизни Йеном Хамильтоном Грантом, научным нигилистом Рэем Брассье и объектно ориентированным онтологом Грэмом


1087
Харманом. Это четыре совершенно разных мыслителя, которые почувствовали между собой некоторую концептуальную общность и в 2007 году решили организовать в Годсмите встречу, чтобы выявить ее природу. Оказалось, что это антикорреляционистский тезис, направленный против посткантовской философской «традиции», включающей в себя феноменологию и «постмодернизм». В основе посткантовской мысли или философии корреляции лежит допущение, согласно которому мы можем мыслить реальность, только исходя из того, как она нам дана: «...не может быть никакого X без данности X, и никакой теории об X без полагания X». Речь идет о том, что реальность всегда-уже с самого начала соотнесена с субъектом. Так, согласно Мейясу, это допущение содержит в себе защиту от любых возражений, поскольку любое из них будет возражением с точки зрения нашего восприятия, сознания, «разума, или культуры, или эпохи и т. д.»2. Антикорреляционизм определяет актуальный проект мысли: выйти за пределы корреляционизма и схватить мир так, как он мог бы существовать вне своего отношения к субъекту. Для моих упомянутых коллег наибольшую значимость имеет скорее сам антикорреляционистский тезис, который рассматривается ими в качестве проблематизации или разрыва связей, которые давно утратили свое рефлексивное содержание и догматически опутывают мысль. Именно этим, на мой взгляд, объясняется их энтузиазм в трансляции идей спекулятивного реализма в лоно отечественной гуманитаристики3.
Восполнение образования
Когда я спросил у Александра Писарева, чем конкретно ему оказался близок спекулятивный реализм, он, помимо некоторых концептуальных преимуществ последнего, выделил дух Do it Yourself («сделай это самостоятельно»). Писарев описывает свое знакомство со спекулятивным реализмом через сеть англоязычных интернет-блогов, в которых молодые авторы философствовали самостоятельно, методом проб и ошибок, не оглядываясь на уже существующие традиции мышления. Мастерская экспериментального знания, участники которой часто
Спекулятивный реализм для философских «миллениалов»
Мейясу К. Время без становления И Гефтер. иИЬ: http://gefter.ru/archive/7657
Так, Полина Ханова поучаствовала в недавнем переводе на русский язык книги Г. Хармана «\Уекс1-реализм» (2020), посвященной американскому писателю Говарду Лавкрафту, ставшему литературной иконой спекулятивного реализма. События ужасающей странности (вудуистские ритуалы, Древние и т. д.) подрывают привычный порядок соотношения человека с вещью. В 2019 г. в издательстве «РИПОЛ классик» на русском языке вышла книга Грэма Хармана «Спекулятивный реализм: очень краткое введение», полностью переведенная Александром Писаревым на русский язык. Вместе с Артемом Морозовым он написал и введение к этой книге, где оба автора описали историю антикорреляционизма и описали его актуальность сегодня. Артем Морозов и Олег Мышкин перевели работу Грэма Хармана «Четвероякий объект: метафизика вещей после Хайдеггера» (2015). В 2015 г. под редакцией Хановой на русском языке вышла книга Квентина Мейясу «После конечности» (2015), где доказывается, что природа корреляции состоит в контингетности.


Б. В. ПОДОРОГА
1088 обнаруживали интересные находки, концепты, делали любопытные наблюдения, которые вряд ли были бы признаны старыми философскими дисциплинами. Этот дух самостоятельно оказался чрезвычайно важен для моего поколения. Писарев/Морозов описывают прочувствованную ими способность новых философов вдохновить на призыв остановить процесс комментирования текстов и рискнуть заняться «чистой философией». Хотя, конечно, Писарев/Морозов признают, что граница между первым и вторым, как правило, является весьма зыбкой. В любом случае этот призыв лег на благодатную почву. Дело в том, что отечественная мысль в том ее виде, в каком с ней столкнулись я и мои ровесники, была дана преимущественно в качестве истории философии. Мы не застали мощных представителей поколения шестидесятников — М. К. Мамардашвили, В. Библера, В. В. Бибихина и др., — которые были подлинно оригинальными мыслителями и у которых довелось учиться представителям поколения, родившегося в конце 60-х годов. Конечно, мы не могли пожаловаться на низкое качество образования: у нас преподавали множество выдающихся исследователей. Однако в их преподавании был силен именно историко-философский уклон. Они учили запоминать тексты, глубоко разбираться в понятийном аппарате того или иного автора, правильно понимать дискуссии относительно тех или иных идей и направлений, что конечно же является базовым условием философствования в любых его формах. Однако это не могло удовлетворить запрос в самостоятельном, экспериментальном мышлении, которое почти не имело образовательных оснований. Во время моей учебы на философском факультете РГГУ самым сильным считался курс по истории античной и средневековой философии. Симптоматично, что во всем университете наиболее продвинутым считался филологический факультет. Очень частый упрек, который я зачастую слышал от некоторых профессоров в адрес молодых авторов: «Он не знает историю философии».
В период моей учебы в РГГУ основной формой отчетности был экзамен на знание основных идей, тех или иных авторов и/или философских течений, а часто реферат (т. е., по сути, пересказ). Всё, что касается умения писать самостоятельные философские работы, развивалось гораздо хуже. Курсовые и дипломные зачастую представляли собой большие рефераты. Попытки объяснить, что значит самостоятельно аргументировать и проводить свою мысль, наблюдали только на этапе подготовки кандидатской диссертации, которые, как правило, не были особенно успешными. А как могло быть иначе, если до момента подготовки кандидатской студент только и занимался тем, что пересказывал? К примеру, во Франции не уделяют такого большого внимания истории философии, как в России, но при этом еще со старшей школы учат писать эссе, т. е. самостоятельно вести аргументацию. Я думаю, что увлечение блогами спекулятивного реализма, участие в которых позволяло развивать навыки самостоятельного мышления, было естественной реакцией на то, чего не могли дать институции отечественного образования. Вот почему для Писарева/Морозова важен не столько концептуальный и/или онтологический смысл антикорреляционизма, сколько идея


Спекулятивный реализм для философских «миллениалов»
разрыва связей, отягчающих свободное мышление. В случае отечественной свя- 1089 зи — это связь с историей, но на ее месте могла бы быть связь языковая, социальная, политическая и т. д.
К онтологии различия
Если говорить о концептуальной преемственности, то мое поколение в лице А. Писарева, А. Морозова и П. Хановой скорее видет себя продолжателем феноменологии, французской теории и новых социальных онтологий, чем спекулятивного реализма. Как мне кажется, на данный момент теоретические позиции Писарева в большей степени формирует философия Мишеля Фуко и его учеников вроде Митчелла Дина и Франсуа Эвальда, нежели философия Грэма Хармана, труды которого он активно переводил. То же и с Морозовым. Для него большее значение имеет философия Франсуа Ларуэля и Жиля Делеза, чем Ника Ланда и Ника Срничека. Если обобщать, то здесь мы сталкиваемся с тем, что известно как онтология различия. Я уже говорил о том, что Писарев участвовал в подготовке издания, во многом связанного с творчеством Бруно Латура, а Артем Морозов — трех номеров «Логоса», посвященных Жилю Делезу. А Латур и Делез — два наиболее мощных теоретика онтологии различия. И здесь удивительно то, что оба они видят спекулятивный реализм в качестве средства радикализации социально-политических и эпистемических аспектов этой онтологии. Писарев опять-таки обращается к спекулятивному реализму как к виду экспериментального философского творчества. На мой взгляд, весьма показательно то, что Писарев/Морозов пишут в предисловии к работе Г. Хармана «Спекулятивный реализм». С их точки зрения, спекулятивный реализм ценен в первую очередь тем, что он представляет «разнообразие конфликтующих идей, благодаря которому спекулятивный реализм стал живым и удивительным событием в континентальной философии»4. И далее:
Это разомкнутое пространство задается достаточно широкими координатами, установленными реализмом и спекуляцией, устранением субъекта из центра философии, приоритетом онтологии и интенсивным интересом к проблематике природы и результатам естественных наук, математики и кибернетики. Но сами координаты ничем не гарантированы и не контролируются, они открыты для стихийных или направленных изменений, поэтому в пространство контингентно и вполне может предать своих основателей, у него нет вышестоящего арбитра или оператора процессов5.
Мне кажется, что Писарев/Морозов хотят сказать то, что для них тезис Хармана о возможности появления множества самых разнообразных философских концепций, не связанных заранее с какими-то данным a priori схемами, является
Харман Г. Спекулятивный реализм: введение. М.: РИПОЛ классик, 2019. С. 39.
Там же.


Б. В. ПОДОРОГА
1090 усилением тезиса о многообразии онтологий и творческих сингулярностей, являющихся постоянным предметом обсуждения Фуко, Делёза, Барта и др. Однако здесь можно продолжить линию аргументации Писарева/Морозова и сказать, что наше формирующееся философское поколение готово в своем онтологическом радикализме пойти еще дальше упомянутых французских философов. Последние при всей своей подрывной в отношении различных форм единства и универсальности — академичности, фаллогоцентризме, этничности, тоталитаризме — не могут подорвать национальную ориентированность онтологии различия, ее ориентацию на французский язык и специфическую коммуникабельность, которую Нанси назвал «непроизводимым сообществом» со всеми ее соответствующими умолчаниями и правилами построения дискурса. То же и с постопераистским наследием неомарксизма, где теория множеств (как и у Вирно) является теорией угнетенного класса и вместе с тем несет с собой революционную утопию освобождения. В этом плане мое поколение, по-видимому, настаивает на чистой множественности, где связь между различными творческими концепциями остается чисто контрактной, контингентной.
Случайные связи
Многие считают, что подчеркнутый индивидуализм и некоторая асоциальность являются характерными чертами моего поколения, которое часто называют поколением миллениалов или поколением У. Во-первых, в постсоветской ситуации, в которой формируется наше поколение, уже больше нет тех сплачивающих вызовов, которые стояли перед шестидесятниками в виде официальной советской идеологии или представителями российского поколения X (родились в конце 1960-х), помогавшими друг другу в голодные годы шоковой терапии и ценившими своих учителей. Во-вторых, в отличие от других поколений, миллениалы якобы формировались в цифровой среде, которая по своей структуре не предполагает наличия устойчивых объединений, а лишь фланирование от одного домена к другому. В этом плане миллениалы не только поражены в навыках живого общения, которыми в высокой степени обладали шестидесятники и поколение X, но вообще не склонны его ценить. Отсюда разнообразные явления социального аутизма, которыми изобилует наше поколение. У меня есть много знакомых (среди них и учившиеся со мной на философском факультете), которые живут в полном одиночестве только потому, что тяготятся даже простых дружеских связей, ибо последние требует вовлеченности, подрывающей границы их идентичности6.
Можно упомянуть «Хикикомори» — социальное явление японской культуры, связанное с многолетней добровольной изоляцией молодых людей от общества, предполагающей отказ от работы, общения. Такие люди могут годами и даже десятилетиями не выходить из дома и жить на иждивении у родственников и не иметь даже узкого круга общения. Особенно любопытным является то, что если раньше оно связывалось с клиническим аутизмом,


Спекулятивный реализм для философских «миллениалов»
По-видимому, представители нашего поколения не терпят никаких доброволь- 1091 ных коммуникативных обязательств. Многие из нас на 1-м или 2-м курсах могли участвовать в различных молодежных субкультурах (панки, готы, эмо и др.), кружках, объединениях, но быстро «завязывали», поскольку это ограничивало возможный социальный выбор. В своих отношениях с другими людьми они ориентируются на эмоциональные связи, концептуальные кооперации или рабочие отношении, которые они не будут поддерживать искусственно или пытаться возобновить, если таковые вдруг ослабели или исчезли. Конечно, нельзя сказать, что наше поколение асоциально, но его связи явно не имеют прочности.
Я думаю, что мое и, вероятно, будущие поколения в перспективе будут существовать в реальности, где представление о сообществе как о чем-то большем, чем о постоянно меняющемся наборе функциональных связей, будет окончательно скомпрометировано. Эмиль Дюркгейм представлял себе общество в качестве органического целого, основанного на солидарности его членов. Уже почти полвека назад подобного рода понимание было признано мифом под воздействием того, что Ж. Ф. Лиотар называл «делегитимацией метарративов» (ситуация «После Освенцима»). Однако сегодня мифом представляется вообще любая связь, выходящая за пределы своего актуального содержания, ограниченного уходящим моментом настоящего, не имеющего прошлого или будущего. Кажется, в сегодняшних социальных реалиях цифрового капитализма и «Новой этики» не будет востребована и идея Деррида о дружбе как схватывании в другом некой парадоксально сближающей интимной, почти мистической инаковости (что-то вроде инаковости божества). Любая связь с другим человеком сегодня есть только то, что она есть, и не более того. Конечно, подобная связь может быть эмоциональной, аффективной, связанной с общими интересами, проектами и мировидениями, но в ней не содержится ничего кроме конкретного содержания, которое легко может быть описано, представлено и даже оцифровано.
В ожидании Новых Богов
В целом мое «философское поколение» если и существует, то лишь в зачаточном состоянии. Можно выдвигать любые прогнозы относительно его будущего. Кроме того, оно весьма разнородно. Было бы весьма наивно полагать, что его ждет какая-то общая судьба. Однако мне кажется весьма любопытной гипотеза, которую выдвигают Писарев / Морозов. С их точки зрения, спекулятивный реализм означает возврат к докантовской войне соперничающих метафизических систем. Если одним из его аспектов в корреляционистского поворота было внесение единодушия в метафизику, которая, с точки зрения Канта, представляла собой арену, «как будто приспособленную только для упражнений в борьбе, арену, на которой
то сегодня уже постепенно нормализуется и становится одной из форм существования «в обществе», пусть и порицаемой. См.: иЯЬ: http://www.vokrugsveta.ru/telegraph/pulse/435/


Б. В. ПОДОРОГА
1092 ни один боец еще никогда не завоевал себе места и не мог обеспечить себе своей победой прочное пристанище»7, то спекулятивный реализм словно бы возвращается назад к этому полю борьбы, где каждый может утверждать свою собственную «систему», не сообразуясь ни с какими общими правилами. В самом деле, если брать голдсмитовскую четверку, то каждый из ее участников действительно создал свою собственную оригинальную философскую концепцию сходства. Их концепции находятся в полемике друг с другом, для которой нет каких-то конвенций. Каждый судит о другом, исключительно исходя из своей собственной внутренней аргументации, прекрасным свидетельством чему является уже сама работа Хармана о спекулятивном реализме, на которую мы постоянно ссылаемся. Быть может, поколение философских миллениалов возьмет пример с голдсмитовской четверки и представит ряд конкурирующих метафизических систем. А возможно, этого и не случится, и оно продолжит чисто исследовательскую работу, оттачивая свой аналитический инструментарий. Быть может, мое поколение вообще окажется не замеченным историей, а на философском поприще прославится поколение тех, кому сегодня по 20 лет. Думать о поколенческом будущем философов, находящихся еще в самом начале своего пути, всё равно что гадать на кофейной гуще. Могли бы мы предсказать известную нам сегодня судьбу шестидесятников из перспективы 1965 года? Скорее всего нет! Позвольте мне вернуться к вопросу о моих философских сверстниках через несколько десятилетий.
Литература
Кант И, Критика чистого разума. М.: Эксмо, 2015.
Мейясу К. Время без становления И Гефтер. иКЬ: http://gefter.ru/archive/7657
Отцы и дети: поколенческий анализ современной России. М.: Московская школа социальных и экономических наук, 2005.
Харман Г. Спекулятивный реализм: введение. М.: РИПОЛ классик, 2019.
7
Кант И. Критика чистого разума. М.: Эксмо, 2015. С. 22.


Наталия Дмитриевна САФРОНОВА — кандидат философских наук, тьютор кафедры истории зарубежной философии Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова
Лицо миллениала
В данном эссе предпринимается попытка выявить некоторые особенности философского поколения миллениалов, родившихся в конце 1980-х — начале 1990-х гг. в России. Отправляясь от специфики культурного и исторического контекста, обрамлявшего становление поколения У в России, автор выделяет в качестве характерных черт «миллениального лица» прагматизм, иронично-игровое отношение к традиции, виртуализацию реальности, многоязычие и философский космополитизм — характеристики, отражающие специфику «всеядного» и номадического сознания миллениала.
Ключевые слова: история философии, МГУ, философский факультет МГУ, поколение миллениалов, поколение У, виртуальность, прагматизм.
Есть ли лицо у нашего поколения или оно расплывается, подобно череде следующих друг за другом нулей миллениальности, ставшей нашим прилипчивым определением? Отмечено ли оно каким-то выраженным порывом к самоидентификации или же, по уже привычным постмодернистским метафорам, постоянно переписывает и пересоздает само себя? Задача говорить о поколении в целом расстилается передо мной подобно полосе препятствий в компьютерной игре, где нужно попытаться проскользнуть мимо болотец ложных генерализаций, обойти зловеще реющих впереди идолов личной пещеры, пробежать под выскальзывающими из-под ног мостам умозаключений и в результате пробиться, но к чему? — к лицу? портрету? следу на песке? — или же обнаружить, что находишься внутри этой самой компьютерной игры, где воображаемый путь столь же вымышлен, что


Н.Д. САФРОНОВА
1094 и трофей, который ожидает в конце пути? Однако каким бы ни был конечный результат, исследовательский интерес зовет предпринять это небольшое путешествие, даже если в его итоге будет найдена не истина, а несколько любопытных диковинок. Поэтому приглашу читателя отправиться вслед за мной, помня, впрочем, о том, что на ускользающее лицо моего поколения мы будем смотреть через искажающую призму личного взгляда.
Пожалуй, стоит признаться с самого начала, что я не вижу перед собой поколения, я вижу конкретных людей, что, вероятно, уже само по себе является результатом произошедшего за несколько десятилетий до нашего рождения мировоззренческого поворота от поиска общего к фиксации уникальности и различия, от телеологии к археологии и генеалогии. В то же время возможно, что неспособность взглянуть на себя со стороны является простым следствием оптического эффекта, как на той картинке с обложки книги В. Айрапетяна, где два уставившихся на зрителя шута подписаны фразой: «Трое нас с тобою шальных, блажных дураков». В качестве комментария к данной картинке Айрапетян приводит историю о человеке, который, считая людей в комнате, всё время забывал посчитать самого себя: так и здесь, более четко различая какие-то особенности поколений своих родителей, бабушек и дедушек и уже отметив в себе забавные старческие моменты непонимания «молодых», которые пришли после нас, нам почему-то тяжело обернуться и посмотреть на самих себя, ухватить главное, что объединяет тех людей, которые вместе с тобой учились читать, мыслить, выживать и творить.
Здесь я попытаюсь сфокусироваться на поколении, наиболее близком ко мне хронологически: людях, родившихся в конце 80-х — начале 90-х годов, в период известных всем событий, в буквальном смысле перестроивших не только привычный способ существования, но и всё мироощущение русского человека, его способы мыслить и говорить о себе и о мире. Кажется, мы как поколение, которое уже не «ждало перемен», а вошло в мир в эпоху перемен, так и продолжаем нести на себе этот неизгладимый след «между», какой-то характерной лиминальности: мы уже и не в советском прошлом, но и не совсем в искомом «будущем», картина которого во многом выстраивалась «от противного» — того, чего не должно в нем быть. С другой стороны, эта зыбкость и лабильность нашего положения обернулась определенной гибкостью сознания, способностью вбирать в себя и старое, и новое, и сочетать его в подчас монструозных комбинациях. Среди людей своего поколения я встречала веселых анархистов, воодушевленных либералов, радикальных консерваторов, ностальгирующих по Империи, и ярых апологетов советского времени, которого мы не застали. Однако здесь меня будет больше занимать то, как эта гибкость и даже определенная «всеядность» сознания отразилась на философском портрете моего поколения.
Мой курс философского факультета Московского университета начал обучение в 2009 году — в тот уникальный момент, когда в МГУ можно было поступить без дополнительных вступительных испытаний, а просто по результатам нововведенного ЕГЭ, что отпечаталось на нашем курсе клеймом «егэшников».


1095
Это клеймо в течение первого курса преследовало нас в ненароком оброненных комментариях преподавателей, заставляя чувствовать себя незаконными вторженцами в храм знаний, и казалось, что сами стены нововыстроенного здания на Ломоносовском проспекте терпят нас из некоторого снисхождения. Новички в новом, тогда еще не обжитом здании, мы должны были производить двойной отчуждающий эффект на корифеев факультета. Однако в итоге это не заставило нас отбросить свои амбиции, а дало прямо противоположный эффект: многие мои однокурсники словно бы решили доказать, что оказались здесь не случайно и в результате стали блестящими специалистами и остались работать по специальности на факультете, в Институте философии РАН, Высшей школе экономики и других центрах философской и культурной жизни Москвы.
Однако я слишком забегаю вперед. Давайте на секунду остановимся и обернемся назад, чтобы взглянуть на то, какие впечатления, мечты, события, истории, веяния могли пробудить в нас желание переступить порог именно этого, манящего и опасного для юных умов факультета, как эти собранные всеядным сознанием влияния отражались в калейдоскопе наших философских интересов и размечали наши пути. Снова оговорюсь, что, не обладая ни ресурсами, ни возможностями создать исчерпывающий паноптикум тех культурных, политических и социальных факторов, из которых лепились наши нетождественные себе личности, я просто попытаюсь выделить несколько черт, кажущихся мне особенно характерными на лице моего философского поколения.
Откуда в нас пробилось желание ставить под вопрос себя и мир в целом — желание, прокладывающее дорогу в философию? Конечно, у каждого здесь был свой путь, но трудно отрицать, что существуют знаковые для нашего поколения персонажи, мифы, книги и кино, воздух эпохи, создавший особую почву, из которой произросла индивидуальная форма каждого из нас.
Первая ключевая черта — указанная выше переходность или даже номадность нашего поколения раскрывается на целый веер аспектов, предопределивших наши философские пути. Раскрытие границ и падение стен — это не просто исторический контекст, а своеобразный жест, отмечающий то философское поле, в котором мы оказались и в формировании которого постепенно сами начинали принимать участие. Он находил свое отражение не только в том, что на моем 1-м курсе, как на общем поле битвы и исследования, собрались очень разные люди: начиная от сциентистски подкованных студентов до глубоко верующих религиоведов, от одних, пришедших защищать и развивать марксистскую философию, до других, чутких к философскому мистицизму, от людей, очарованных древностью, до людей, по-хорошему жадных до философских новинок. Не стану утверждать, что подобное разнообразие было характерно исключительно для нас, но сама негомогенность и открытость того поля идей и людей, среди которых мы очутились и которыми мы были сами, была словно отражением того внешнего мира, с которого в течение первых десятилетий нашей жизни постепенно исчезали границы и который шаг за шагом открывался перед нами во всем своем
ЛИЦО МИЛЛЕНИАЛА


Н.Д. САФРОНОВА
1096 неклассифицируемом и будоражащем разнообразии. Мы — поколение, в котором владение вторым языком постепенно начало превращаться в норму и в котором поездки на научные стажировки перестали быть из ряда вон выходящим событием. Мы стажировались и выступали в Великобритании, Ирландии, Китае, Гренландии, Германии, Франции, Чехии и других странах. Мы учили древнегреческий, санскрит и латынь у классиков нашего факультета, вдохновлялись философией Древнего Востока и испытывали на себе дразнящее влияние современной англоамериканской и континентальной мысли.
Но что же все-таки более конкретно сказать о тех влияниях, что мы испытали, и вытекающих из них философских предпочтениях? Почему-то сейчас, оглядываясь назад, кажется, что линии наших философских путей любопытным образом перекликаются с теми фильмами, на которых мы росли, и возможно, это будет первым удобным подступом к схватыванию неухватываемого. Пусть я сейчас скажу что-то весьма поверхностное, но мы — поколение, выросшее на «Матрице», «Звездных войнах», «Властелине колец» и «Гарри Поттере» (выбор пал на эти фильмы и книги не потому, что нельзя найти каких-то других, тоже повлиявших на нас, а потому, что, на мой взгляд, они стали источниками культурных кодов, по модели которых позже было создано неизмеримое количество нового культурного материала). Разумеется, я говорю сейчас не о тех фильмах и книгах, которые мы смотрели и читали уже будучи более-менее зрелыми зрителями и аналитиками, а о том, что вошло в наше детское сознание полуосознанными архетипами и предопределило нас на уровне какой-то инстинктивной устремленности к приоткрытию кромки реальности. Если посмотреть на эти четыре истории максимально отвлеченно, то можно заметить, что все они имеют дело с определенной достройкой реальности, со сменой перспективы, из которой мир предстает в трансформированном виде. «Матрица», с ее зеленоватой холодной атмосферой бесконечного вычисления, вышедшая в 1999 году, когда мои ровесники только пошли в школу, была не просто откровением, она стала для многих из нас опытом тотального переворачивания мира и поводом для первого философского вопроса: «А что, если всё действительно не так, как нам представляют?» Кажется, что этот впитанный еще в детстве опыт выхода если не из «матрицы», то хотя бы за пределы привычной картины мира, первый принятый вызов мыслить за самих себя, сыграл свою роль в том, как десятилетие спустя в нас отзывалась кантовская «вещь в себе» и проекты радикального конструктивизма. С другой стороны, эстетика мыслящих машин и компьютерного моделирования реальности, характерная, например, для «Искусственного разума» Спилберга и более древних «Звездных войн» и «Терминатора», книг Лема, Брэдбери и многих других фантастов, тоже внесла свою лепту в то одновременно осторожное и пытливое отношение, с которым мы стали приближаться к проблемам искусственного интеллекта и поддавались очарованию «философских зомби».
Метафора выхода из матрицы сыграла, кажется, далеко не последнюю роль в той жадности, с которой на первом курсе мы впитывали преподносимые нам


1097
древнеиндийские идеи мира как иллюзии-майи, сотканной лилой, божественной игрой. Любопытно, что восточной эстетикой пронизаны и такие, на первый взгляд, далекие от Древнего Востока фильмы, как «Звездные войны», где идеал воинаджедая создавался Джорджем Лукасом с опорой на ряд восточных течений, или «Матрица» с ее зрелищными боями, основанными на восточных единоборствах. Несмотря на опасность каких-либо обобщений, кажется, что для многих из нас Восток обладал таинственным притяжением. Мне трудно говорить об общей роли для целого поколения таких «синтетических» книг, как «Игра в бисер» Г. Гессе, которая на меня лично оказала глубочайшее влияние, но очень многие из нас пленялись дзен-буддизмом, древнеиндийской философией, даосизмом.
Мы упивались произведениями кино и литературы, где стиралась грань между фантазией и реальностью и где фантазийное приобретало большую осязаемость, чем «реальный» мир вокруг нас. «Гарри Поттер», «Властелин колец» и «Звездные войны» — это детально разработанные Вселенные, влияние которых начинаешь осознавать только потом, когда замечаешь, как часто Главное здание МГУ романтизируется на фотографиях в интернете как Хогвартс, и задумываешься, насколько твоя стажировка по Средневековью в Дублинском университете была воодушевлена мрачноватой замковой эстетикой поттерианы. Когда открываешь в себе неизвестно откуда взявшийся интерес к староанглийскому языку, на котором, как потом окажется, основан эльфийский у Толкина, и когда вдруг соглашаешься с интуицией Хайдеггера о потаенной «мудрости» древних языков — слов, отпирающих двери понимания, подобно звенящей из детства «алохоморе». Когда понимаешь, что названные произведения — это эпические квесты, каждый из которых скрупулезно исследует тонкую грань добра и зла и того, что находится «по ту сторону», учит избегать крайностей, обнаруживая сложность и многогранность человеческого существа, стимулирует к осмыслению и переосмыслению архетипа «героя» и его самоотверженного поиска истины, добра и самого себя (к слову сказать, пусть это и прозвучит несколько забавно, что свою положительную феминистскую роль сыграли и диснеевские принцессы, учившие девчонок с детства самостоятельно решать свои проблемы и придававшие уверенность, что нам тоже по силам возглавить армию, как Мулан, противостоять мещанским стандартам благополучия, как Бэлль, или стремиться к мирному диалогу между традициями, как Покахонтас).
И здесь снова можно констатировать: мы как поколение оказываемся в каком-то переходном положении: впитав в себя строгие академические традиции, живыми образцами которых нам служили многие преподаватели, мы остались мечтателями, пытающимися заглянуть «за»: за кантовские границы познания, за научную картину мира, за обыденность и границы здравого смысла. Сам дым «мыслительного эксперимента», растягивающего и деформирующего реальность, нам сладок и приятен, это привычная нам среда существования. Романтика научного поиска и научно-технического прогресса не превратила нас в ярых поборников сциентизма — она странным образом уживается в нас
ЛИЦО МИЛЛЕНИАЛА


Н. Д. САФРОНОВА
1098 с любовью к мифическому и даже эзотерическому, к странному, фантастическому, гетероморфному и избегающему классификации. Нам нравится соседство великого и незаметного, судьбоносного и случайного, возвышенного и смешного, серьезности и шутовства. Кажется, именно в этом заключается притягательность для моих ровесников музыки Бориса Гребенщикова, замешивающего в своих песнях такие понятные нам негомогенные коктейли из аллюзий, отсылок, прибауток и молитв. Опять-таки сложно сказать, сколько людей из моего философского поколения подписалось бы под этими словами, но образцовыми примерами подобной творческой всеохватности для нас можно было бы назвать У. Эко и X. Л. Борхеса — поистине всеядных исследователей и читателей, избегающих однозначной классификации, внимательных мыслителей и коллекционеров диковинного, создавших множество гибких и в философском смысле «открытых» текстов, допускающих игру смыслов и образов, балансирование на грани реального и фантастического.
Слово «игра» приходит здесь на ум совершенно не случайно, и это еще одна характеристика, применимая к нашему поколению. Тут важно отметить, что видеоигры становятся в нашу эпоху не только неотъемлемой составляющей реальности (достраивающей само «реальное»), но и предметом философской рефлексии. Мы застали формирование на факультете направления game studies (развитием которого успешно занимается наш старший коллега А. Ветушинский), одним из результатов которого стало достижение в 2020 году соглашения о совместной деятельности между философским факультетом и компанией — разработчиком игр Epic Games. Однако, на мой взгляд, определение «homo ludens» подходит к нам не только как к поколению, участвующему в виртуализации реальности, но и в более широком, философском смысле «игры»: недаром знаковым философом для многих моих коллег стал Витгенштейн и почти весь курс переболел постмодернистской игрой с бурлящими на поверхности смыслами. Кажется, «мое поколение» находит особую радость в игре — коснется ли она игры с текстами, друзьями или собственным воображением. Поколение, родившееся в эпоху неопределенности, видимо, и должно черпать какое-то особое удовольствие в тезисах о неописуемости всех правил игры, теореме о неполноте формальных систем и принципе квантовой неопределенности, в гераклитовском образе ребенка, играющего в кости, в убежденности, что правила гибки и изменчивы, что наш мир формируется языком, на котором мы о нем говорим, что картины реальности конструируются из перспективы смотрящего и что даже если нет прорыва к некоему трансцендентному и единственно истинному объяснению всего, всегда можно найти радость в самой игре со сменяющими друг друга лицами реальности. Мы в этом смысле — чуть меньше герои и чуть больше актеры, по сравнению с поколением наших родителей и дедов. Из этой перспективы становится вполне понятно, почему многим из нас оказался близок прагматизм как подход к предшествующей философской традиции: он отвечает всеядной толерантности и игривости нашего сознания. Мы можем читать тексты серьезно и возвышенно, а можем иронично,


1099
совмещая смех и строгое рассуждение: одним из лучших выражений этого подхода к философии и миру стал созданный Е. Логиновым, И. Фоминым и А. Мерцаловым журнал «Финиковый Компот», с самого начала задумывавшийся как издание, открытое к разного рода жанрам, к комическому и серьезному, академическому и игровому.
Приближаясь к заключению, стоит все-таки от общего устройства нашего миллениального лица перейти к его конкретным чертам и охарактеризовать, кто играл и продолжает играть значительную роль в становлении нашего философского поколения. Разумеется, здесь я могу рассуждать только из перспективы моего собственного пути, во многом определенного кафедрой истории зарубежной философии, на которой я провожу уже 11-й год, сначала в качестве студента, а теперь уже преподавателя. Отсутствие здесь каких-то имен является следствием этого искажающего эффекта перспективы, и конечно, на факультете гораздо больше талантливых и ярких людей, чем будет названо здесь.
Признаюсь, что попасть на философский факультет в 2009 году для меня было почти сопоставимо с тем, как для Данте — встретиться с мудрецами и поэтами прошлого в Лимбе. Мы действительно попали в философский оазис, уже на 1-м курсе поочередно ныряя то в полиглотские лекции М. А. Гарнцева по древнему Востоку, то в котел современной мысли на лекциях В. Ю. Кузнецова по онтологии, то переносясь на вдохновляющие и сразу задающие высокую интеллектуальную планку семинары по древнегреческой философии Д. В. Бугая и С. А. Мельникова. Философский факультет дал нам возможность учиться у таких ярких исследователей, как В. Г. Буданов, который свободно переходил от физики к философии и дразнил воображение топологией и синергетикой, и наш декан, профессор В. В. Миронов, своими лекциями формировавший в нас привычку к строгому и непредвзятому осмыслению современности. На более поздних курсах мы испытали огромное влияние человека, во многом определяющего облик философии сознания в современной России, В. В. Васильева. Своими лекциями о немецкой классической и современной англо-американской философии он привил нам вкус к критическому, ясному мышлению. Мой собственный философский путь сложился в основе своей под руководством еще одного преподавателя, собирающего теперь аншлаги на своих межфакультетских курсах и увлекающего студентов в поиск крупиц истины, рассеянных по самым разным эпохам, Е. В. Фалёва. Отдельно нужно сказать об исследовательницах и преподавательницах, пример которых придавал нам уверенности на весьма расплывчатом и извилистом пути женщины-философа: здесь нельзя обойти молчанием образец ясности и аналитичности 3. А. Сокулер, энциклопедически многогранную Н. В. Мотрошилову, чуткого филолога и философа Т. В. Васильеву, с которой мы уже, к сожалению, общались только по книгам, первопроходца в русском паскалеведении Г. Я. Стрельцову, методолога науки М. А. Шестакову, учившую нас на семинарах точности понимания и выражения, А. А. Костикову, активно развивающую на факультете направление философии языка и создававшую нам возможности общения с иностранными
ЛИЦО МИЛЛЕНИАЛА


Н. Д. САФРОНОВА
1100 коллегами, заместителя директора ИФ РАН Ю. В. Синеокую, с которой я познакомилась уже будучи аспирантом, через проект «Философская мастерская», созданный Юлией Вадимовной с целью помочь аспирантам углубить и конкретизировать свое научное исследование.
Нам очень многое дало общение со старшими коллегами из Института философии РАН и Высшей школы экономики, из журнала «Логос», со специалистами различных кафедр Философского факультета МГУ. Под их влиянием выросли не только отдельные яркие исследователи, но и выкристаллизовались определенные направления наших научных поисков, которые включают в себя современную философию сознания, исследования искусственного интеллекта, game studies, урбанистику, феноменологию и философию языка. Здесь, конечно, нельзя не упомянуть Центр исследований сознания, созданный В. В. Васильевым и Д. Б. Волковым, в работе которого активно принимают участие А. Беседин, А. Кузнецов, мой однокурсник Е. Логинов и другие молодые специалисты. Силами сотрудников центра в 2014 году было организовано беспрецедентное в истории факультета событие — философский круиз вокруг Гренландии с участием «звезд» англоамериканской философии сознания. Сейчас центр осуществляет плодотворную работу по организации обсуждения актуальных проблем философии сознания с ведущими зарубежными учеными и философами. Впрочем, нельзя сказать, что современная англо-американская философия исчерпывает поле наших философских интересов: среди своих коллег по факультету можно было наблюдать становление ученых, посвятивших себя исследованиям Древней Индии (А. Ложкина), Античности (Р. Платонов-Поляков, А. Юнусов и др.), Средневековья (А. Симонян). Говоря о Средневековье, нельзя не упомянуть о Д. К. Маслове и М. Л. Хорькове, еще в период учебы удивлявших нас умением растолковать извилистую букву средневекового письма. Стоит также отметить развивающиеся отношения кафедры истории зарубежной философии с Институтом востоковедения РАН и роль Е. В. Фалёва в организации первой научной стажировки студентов нашего факультета в Тибетскую библиотеку трудов и архивов г. Дхармсала. Под руководством Е. В. Фалёва сложилось также подрастающее поколение хайдеггероведов философского факультета МГУ, число которых увеличивается с каждым годом, несмотря на скандальную славу Хайдеггера. Он, на мой взгляд, является звеном той линии преемственности, которая соединяет нас с основателями традиции русского хайдеггероведения, В. В. Бибихиным и А. В. Михайловым. Также среди моих коллег на факультете можно наблюдать живой интерес к исследованиям театра и кино, поддерживаемый кафедрами философской антропологии, эстетики, философии языка. Нужно отметить, что осмысление перформативных практик, таких как актерское мастерство, представляется мне одним из наиболее многообещающих направлений развития философии. К этому выводу меня, в частности, привело обучение в созданной преподавателями питерского РГИСИ Л. Р. Мочалиной и Е. Е. Кузиной Студии Михаила Чехова, где освоение актерской методики неожиданно превращается в философское исследование человеческой природы.


1101
Уже из этого пунктуального описания становится ясным неоднородность полей, занимающих наше философское воображение.
Однако не позволим суховатым перечислениям поглотить изначальный замысел этого текста: напомню читателю, что задачей здесь было не составить почетный список прославленных деятелей, а попытаться уловить хотя бы несколько черт на ускользающем лице поколения, которое, кажется, само еще не способно взглянуть на самого себя в зеркало. Вероятно, это взгляд в зеркало и не возможен без опосредующего взгляда других, не-нас, будь это наши предшественники или потомки. В конце концов, будучи противником любых небрежных генерализаций, касается ли это наций, полов или цветов, я не до конца комфортно чувствую себя в роли создателя своеобразной бартовской мифологии поколения. Быть может, чертой моего поколения является как раз то, что оно отказывается видеть себя в качестве поколения, разбрасывая себя по полям различных традиций, методов, подходов и языков. Возможно, нам действительно нравится совершать свою космическую одиссею больше, чем сидеть в доме, прочно установленном на фундаменте бесспорных убеждений и огороженном забором уютных идолов и предрассудков. Пускай придет тот, кто соберет нас в коллекцию своих лабораторных образцов, и, направив на них свой монокль, вынесет непредвзятый вердикт — мы же пока продолжим свое плавание к границам мира.
ЛИЦО МИЛЛЕНИАЛА


Даниил Олегович АРОНСОН — кандидат философских наук, научный сотрудник сектора истории западной философии Института философии РАН
Три интервью с моим поколением (Е. И. Хан, И. А. Воронцов, М. Ю. Фрункин)
Получив предложение написать о философах своего поколения, я не нашел ничего лучше, чем взять интервью у трех моих друзей, которых я воспринимаю как философов. Я составил список из семи вопросов и разослал их интервьюируемым, слегка скорректировав с учетом своего представления об особенностях каждого. Получив письменные ответы, я в некоторых случаях вторично скорректировал вопросы, чтобы они лучше сочетались с репликами интервьюируемых, и согласовал с ними итоговый результат. Уже после этого было написано вступительное эссе, к которому тем самым следует относиться как к рефлексии post factum.
Ключевые слова: философия, поколение Y, любовь, университет, авторитет, взросление, Гегель, педагогика.
Одно из пониманий «поколения» задается символической структурой родства. Братья и сестры по определению принадлежат к поколению, следующему за поколением их родителей, которое следует за поколением дедов и бабок. В этом смысле понятие поколения используется в Ветхом Завете: «Я, Господь, твой Бог — ревнивый Бог, наказывающий детей за грехи отцов до третьего и четвертого поколения» (Исх. 20: 5). Принадлежность двух индивидов к одному и тому же поколению определяется здесь не возрастом, а общим положением на горизонтальном срезе родового древа. Члены разных родов могут составить поколение в том случае, если породнятся через брак — свой собственный либо братьев и сестер.


1103
Другое понятие поколения социологическое: оно объединяет неопределенное множество индивидов в зависимости от их возраста, в то время как значение родственных связей сводится к абстрактной принадлежности к нации или роду человеческому. В этом смысле говорят о поколениях X, У, Т...
Первое понятие поколения можно назвать архаическим, второе — современным; первое имманентно структуре родства, второе предполагает трансцендентального наблюдателя, вроде статистической службы, для которой поколения существуют как сектора на графике, распределяющем население по возрасту. Ни то, ни другое понятие не абстрактно: первое получает наличное бытие посредством ритуализированных отношений между старшими и младшими членами семьи, второе — посредством массовой культуры и биополитических институтов государства. Поэтому в действительной ткани общественного бытия оба значения «поколения» соприсутствуют. Работодатель, чиновник и педагог принимают во внимание возрастную группу индивида. Но родитель и наставник придают значение родству — кровному или культурному. В то же время не следует думать, что речь здесь идет о двух совершенно различных вещах, лишь по случайности называющихся одним и тем же словом. Поколение, как социологическое, так и генеалогическое, всегда находится в отношениях хотя бы с одним другим поколением. Младшее поколение выходит из-под опеки старшего. Когда Кант говорит о мужестве пользоваться собственным рассудком и о выходе из несовершеннолетия, он надеется на способность своей аудитории стать первым в истории философствующим поколением (в противоположность философам-одиночкам, которые существовали и раньше). Как и в кантовском эссе, в трех нижеприведенных интервью речь не идет о поколении как таковом. Однако поколенческое самосознание моих интервьюируемых затрагивается косвенно, когда я спрашиваю об их философских наставниках и об их отношении к академии, т. е. к той институции, которую современное государство ставит опекуном над философом. Читатель без труда заметит, что это отношение у моих интервьюируемых очень разное; предположу, что втроем они охватывают значительную часть спектра возможных мнений.
Не только понятие поколения, но и понятие «философский» многозначно. С одной стороны, философской является речь того, кто получил позицию философа, поскольку овладел определенной грамматикой, логикой и риторикой, например специальной терминологией, актуальными методами рассуждения, культурой цитирования. С другой стороны, философская речь — полная противоположность всему этому, маргинальный дискурс, который не имеет позиции в обществе и ищет для себя собственные рамки. Как и в первом случае, не следует думать, что речь идет о двух совершенно разных понятиях. Философ есть одновременно Аристотель и Диоген, знаток и дилетант, респектабельный основоположник канона и скандальный провокатор. Разумеется, каждый отдельный философ может быть ближе к первому или ко второму: среди трех моих героев Катя наиболее близка к «респектабельному» полюсу, Михаил — к «провокативному», тогда как позиция Игоря располагается где-то посередине. (Сходным образом различается
Три интервью с моим поколением..


Д. О. АРОНСОН
1104 и их институциональное положение: Катя занимается философией профессионально, Игорь преподает физику, математику и информатику, Михаил не работает в системе высшего образования.) Вместе с тем философствование предполагает постоянное движение между двумя этими полюсами. Это движение очень трудно продемонстрировать в формате интервью, которое, как и любой текст, представляет собой только синхронический срез мыслительного процесса. Однако хочется верить, что сами различия между тремя беседами и порядок, в котором они следуют друг за другом, показывают одно из возможных направлений движения. В известной мере движение философской мысли — это такая работа с понятиями, которая позволяет удерживать их многозначность. Так, двусмысленность «поколения» и «философского» можно понимать как гегелевское противоречие или как делезовскую парадоксальность, избыточность смысла. Приняв первый подход, можно было бы прийти к выводу, что социологическое понятие поколения, объединяющее множество анонимных индивидов, отрицает генеалогическое понятие, устанавливающее отношения между членами конкретного рода или родов, и что нужно искать такую форму наличного бытия поколения, в которой происходило бы снятие этих двух противоположностей. Во втором случае можно было бы заключить, что амбивалентность понятия поколения указывает на сложность самой связанной с ним социальной реальности и что любое гладкое и законченное суждение о поколении неизбежно завуалировало бы эту сложность. Работая над интервью, я ограничился тем, чтобы показать существующие противоположности. Тот или иной способ философского рассмотрения этих противоположностей может дать ответ на вопрос об их смысле и о вызвавших их причинах, но в самих интервью этого ответа нет.


1105
Три интервью с моим поколением. .
Екатерина Иннокентьевна ХАН — аспирант факультета гуманитарных наук НИУ «Высшая школа экономики», ассистент кафедры онтологии и теории познания РУДН
Екатерина Хан: «Ближайшее порой труднее всего разглядеть»
Почему ты сейчас занимаешься философией?
Думаю, что занимаюсь философией в академическом смысле (участвую в семинарах, хожу на лекции, сама веду занятия, читаю и перевожу и т. п.) я потому, что это занятие чрезвычайно увлекательно и, можно сказать, душеполезно. Хотя легко представить себе, как это может со стороны показаться бесполезным сотрясанием воздуха и бумагомаранием... думаю, мне это позволяет уклоняться от скоропалительных ответов на многие вопросы, в которых, казалось бы, требовалось занять позицию — например, склониться в сторону идеализма или в сторону материализма, поддерживать либеральные ценности или быть консерватором, видеть в технологическом прогрессе потенциал освобождения или же, наоборот, тотальность контроля... в общем, вот это вот всё, что уже в XX веке было вполне себе демонтировано и деконструировано. Это, конечно, не софистические уловки класса «Вы уже перестали пить коньяк по утрам?», но тоже вопросы с подвохом.
Я знаю, что ты интересуешься феноменологией. Какое значение она для тебя имеет?
Феноменология помогает не пытаться играть в ложные идентичности и быть внимательной в рефлексивных практиках.
У тебя есть идея, которая для тебя особенно важна?
Навязчивыми идеями стараюсь не страдать, а так... пожалуй, мне нравится думать о следах времени. В мире в общем и целом нарастающей энтропии люди


Д. О. АРОНСОН
1106 сопротивляются ей как умеют, что-то строить пытаются — и даже что-то выходит, ни шатко ни валко, но кое-как. Мы вроде как безопасно летаем в космос, но у нас по-прежнему случаются бытовые аварии, по-прежнему горят библиотеки. Можно видеть в этом трагедии, но можно обнаружить и большой интерес. Люди оставляют следы, чтобы их разгадывать. И в этих следах — как большого ума, так и чрезвычайной глупости — есть свое очарование, такое вот «нарэ» японское, патина времени.
Ты имеешь в виду, что нельзя однозначно говорить, что нарастающий беспорядок — это что-то плохое?
Скорее речь о том, что в неупорядоченности и незавершенности заключается естественная красота видимого мира, мира, обремененного перспективой нашего конечного существования. Иными словами, вернуться назад к вещам и позволить им быть означало бы для меня не вернуться к умозрительной идее, к прообразу вещи как таковой, а видеть и разгадывать генеалогию фактичности. И тогда становится ясно, что беспорядок и порядок — это такие мегаломанические трансцендентальные установки. А один-единственный черепок какого-нибудь старинного глиняного горшка хранит в себе иссохшее море разных историй. Можно вспомнить концепцию «насыщенных феноменов» Ж.-Л. Мариона и, отказываясь от теологической нагруженности, занять дистанцию и увидеть вдруг эту насыщенность не только в феноменах божественного, не только в иконе, не только в лице — но и в прозе быта, в разорванной струне, в обглоданной кости.
Кто повлиял на твое мышление?
Много кто! Начиная с родителей и учителей, заканчивая любимыми мертвыми философами. Я думаю, что очень сильное впечатление на меня оказало чтение лекций Фуко и тексты Мориса Мерло-Понти — хорошо помню, как первый раз читала «Око и дух», и это воспринималось как что-то зачарованное. По внутренним ощущениям я до вдумчивого чтения «Бытия и времени» и я после — это тоже не то чтобы два разных человека, но всё-таки что-то всколыхнулось, какое-то, если угодно, расположение к миру и озабоченность тем, что вещи — это не штуки какие-то протяженные и увешанные атрибутами, как елки в гирляндах разноцветных. Это то, что имеет место быть, что присутствует так или иначе, что ближайшее порой труднее всего разглядеть, а пребывать в «падении», или в mauvaise foi, выражаясь уже сартровским языком — комфортно весьма.
Если говорить о наставниках в философии во плоти, то я бы хотела вспомнить первого лицейского преподавателя, благодаря которому я стала в 10-м классе читать Платона, Фуко и Кропоткина, а в 11-м классе даже пыталась самостоятельно освоить лекции Гуссерля по феноменологии внутреннего сознания времени — это все случилось благодаря Андрею Николаевичу Мирошниченко, который тогда преподавал обществознание в Лицее БГУ и только готовился защищать кандидатскую.
Очень повлияли многие преподаватели, у многих продолжаю учиться до сих пор. У Инны Михайловны Наливайко научилась вниманию к повседневности, чуткости к звучанию мысли философа — она вела у меня прекрасный курс по эстетике


1107
и познакомила с Одоевским, которого незаслуженно редко читают что на уроках литературы, что в рамках философских курсов.
Не устаю удивляться остроте и строгости мысли Петра Владиславовича Резвых и по возможности учусь у него работе с текстом, с переводом, с пониманием сложных интеллектуальных построений. Анна Владимировна Ямпольская впечатляет строгостью и таким вот очень правильным «буквоедством», когда речь заходит о переводе. И очень важный человек для меня — мой научный руководитель, Георгий Игоревич Чернавин, конечно же!
Ты участвуешь в каких-нибудь философских сообществах или проектах?
Есть несколько философских сообществ / проектов / лабораторий, где я так или иначе принимаю участие. В Вышке это НИГ «Феноменология и герменевтика» и «Герменевтический кружок», в РГГУ — семинары ЦФФ (центра феноменологической философии), в МГУ — лаборатория по философской антропологии В. Руднева... и, конечно, мои любимые семинары в «Лаборатории ненужных вещей». Нахожу интересных людей, какие-то разные пути и ценные диалоги. Все наши встречи, семинары — это что-то про вольночтение и вольнослушание, когда люди собираются не потому, что так велит институциональный порядок, а потому, что им интересно вместе.
Когда я спросил, кто на тебя повлиял, ты назвала немало старших коллег и даже сказала о «наставниках во плоти». Ты чувствуешь давление со стороны более статусных философов?
Чувствую, конечно, что я гораздо меньше эрудирована, чем старшие коллеги, что меньше знаю и помню, не так тщательно обдумывала какое-то рассуждение. Но это вызывает скорее уважение — и желание учиться дальше, а не воспринимается как давление. Давление — это когда начинаются argumentum ad verecundiam, но я в таких случаях точно не страдаю лишней скромностью...
Что ты думаешь про современную академию, походит ли ее устройство для философии?
Мне кажется, если говорить об университетской среде, то она все больше и больше ориентируется на количественные показатели оценки эффективности — все вот эти индексы цитирования, квартили журналов, в которых публикуешься, и так далее. Это к философии имеет весьма отдаленное отношение, но менеджеры всегда, кажется, любили «экономию мышления» в самом что ни на есть примитивном смысле слова. Система оценивания, которая хороша для ряда естественных наук, где проводится много эмпирических исследований, где важно обновлять данные, следить за публикациями коллег и двигаться в ногу со временем, в случае с философами оказывается довольно неповоротливой. К тому же многие жалуются на то, что современная академия — это такая машина по производству кадров, и перегруженность многих философов преподаванием тоже чревата тем, что кто-то, может, и написал бы прекрасную монографию — но без ухода в творческий отпуск это очень трудно сделать. Переход на онлайн, мне кажется, не слишком страшен для философов, хотя я не в восторге от онлайн-семинаров.
Три интервью с моим поколением. .


Д. О. АРОНСОН
1108 Ты считаешь, всё это сказывается на уровне современной философии?
Не берусь судить, мне кажется, что «средние показатели по больнице» это всегда что-то довольно сомнительное.
Гегель или Делёз?
Оба — мыслители с большой буквы для меня; в отношении обоих мои познания весьма скромные. По-французски я читаю гораздо лучше, и мне нравится декалькомания, так что Делёз как-то ближе. Есть интуиция, что конфликты и линии в понимании Делёза более чутко описывают мышиную возню нашего мышления, чем триумфальная диалектика, и что его биологические «метафоры» очень прозорливы. Наверное, они даже не были еще толком усвоены.
Хотя, может, «правильный» ответ — слабая дизъюнкция?


1109
Игорь Андреевич ВОРОНЦОВ — преподаватель МФТИ
Три интервью с моим поколением. .
Игорь Воронцов:
«Интерес к религиям сменился на интерес к философии, потому что религии не дают настоящих знаний и истины»
Почему ты сейчас занимаешься философией?
Мне хорошо знакомо то, что Спиноза описывал как интеллектуальную любовь к Богу — такое погружение в философию, когда она вытесняет все остальные страсти и создает очень хорошее фоновое состояние в жизни — осмысленное, наполненное счастьем и радостью познания. То есть, чтобы быть счастливым, кроме философских занятий и отсутствия нужды, страданий, больше ничего не нужно. Я хочу внести какой-то положительный вклад в развитие философии, чтобы люди смогли лучше понимать мир и структурировать свое мышление.
Ты упомянул про интеллектуальную любовь к Богу. Значит ли это, что для тебя философия связана с религией?
Сейчас я бы скорее сказал, что нет, но так было не всегда. На 5-м курсе МФТИ у меня был острый психоз с онейроидом, который, к счастью, закончился без серьезных последствий (диагноз поставили легкий, после выписки из больницы полгода пил таблетки, а потом психотическое состояние не возвращалось). Сам психоз был вызван, видимо, сочетанием факторов. Во-первых, в Москве был смог, и я мог отравиться дымом. Во-вторых, активно читал Гегеля, впервые познавал его философию, соединял ее со своими мыслями по поводу интерпретаций квантовой теории, общей теории относительности, пытался соединить всё со всем сразу, и было переутомление. За пару недель до психоза внезапно ощутил,


Д. О. АРОНСОН
1110 что понял «Науку логики» Гегеля, и его язык вдруг стал совершенно понятным, всё вдруг сложилось в такую простую и ясную картину, у самого мысли крутились языком переводов Гегеля на русский. Это ощущение озарения, внезапного понимания, такого просветления вызвало сильное эмоциональное возбуждение, из-за которого очень мало спал и ел две недели подряд, часто смеялся и беспричинно радовался.
После этой болезни философией какое-то время не занимался, вместо этого было обращение к христианству (через 3 года после болезни). Дело в том, что мой онейроид состоял из огромного количества ситуаций, в которых надо было проходить те или иные демонические испытания, ловушки или пытки. Первые сутки онейроида я бродил по улицам и испытания демонов были больше похожи на ловушки. Единственный способ выбраться заключался в том, чтобы доверять интуициям своей совести, а рациональный анализ происходящего только запутывал ситуацию. Потом я семь суток еще был в онейроиде, привязанный к кровати в больнице, и там онейроид состоял из ада, в котором меня всё время пытали (с перерывами на сон), чтобы заставить перейти на «темную сторону». Закончился ад приходом Иисуса с апостолами, после чего демонов больше не было, а последняя галлюцинация — это черный свиток с молитвой, который я читал пару дней, а потом он исчез. После того как он исчез, вернулась тут же ясность сознания, и я сразу отлично понял, что со мной происходило и где я нахожусь. Психотические симптомы тут же исчезли, но были нарушения концентрации внимания, слабость, возбужденные состояния, от чего меня лечили затем.
Но потом вера стала сменяться интеллектуальными поисками, и интерес к религиям сменился на интерес к философии, потому что религии не дают настоящих знаний и истины.
Ты описал очень экстремальный опыт. Каким образом получилось, что после него ты пришел именно к философии и разочаровался в религии?
Я много эпистемологических наблюдений оттуда вынес. Например, в онейроиде происходящее было намного ярче обычного бодрствующего состояния, как бодрствование ярче сна. И запомнилось на всю жизнь очень много с того времени, никакое время в жизни столько воспоминаний не оставило. Там были такие вещи, как феномен ложной очевидности и ложных озарений — когда что-то вдруг кажется ясным и несомненным, в это ты непоколебимо веришь, без всяких сомнений, но это просто бред. Или вот апофения — видишь огромное количество скрытых связей в случайных наборах событий или чего-либо.
Я понял, что состояние сна не так отличается от бодрости, как обычно думают. Да, сновидение обычно менее четкое, но реальностью оно не является вовсе не поэтому. Галлюцинации, скажем, могут быть даже более четкими, чем образы, которые видишь наяву. Дело тут в другом: ощущение во сне есть скорее не восприятие, а наблюдение сознания: образы формируются в тот самый момент, когда обращаешь на них внимание. Обнаружить это можно, только если во сне осознать, что спишь. Это было очень интересное наблюдение, но еще более интересным


Три интервью с моим поколением. .
оказалось, когда я попробовал применить этот опыт анализа не во сне, а в реаль- 1111 ности. Поразительно, но я обнаружил, что состояние бодрствования принципиально не отличается ничем, при бодрствовании всё работает точно так же, как и во сне, в котором не подозреваешь, что спишь. И в режиме бодрствования удалось ощутить себя также, как будто я нахожусь в осознанном сне, и заметить, отследить тот же самый эффект. Получается, что сознание вообще не является восприятием — оно является наблюдением за восприятием. И когда мы думаем, что видим в сознании мир вокруг себя — это самообман, вызванный существованием в нашем сознании ложной идеи о том, что мы на самом деле видим (точно так же, как во сне, в котором не осознаешь, что ты во сне, не замечаешь, что обстановка внутри сна совершенно нечеткая и у многих объектов просто нет никаких деталей, пока не обратишь на них внимание). Аналогично, думаю, и мышление в сознании — оно не является ни мышлением, ни непосредственным восприятием мышления, а наблюдением за мышлением. То, что мы думаем, что думаем, — это только то, что мы наблюдаем. На самом деле мозг думает гораздо больше, но большинство этих мыслей остаются неосознанными.
Можно ли сказать, что в момент озарения мы осознаем те мысли, которые были у нас еще до озарения?
Думаю, так и есть. Причем мы не просто осознаем, но и связываем между собой мысли, которые до этого были разрозненными. Когда решаешь творческую задачу или думаешь над философским вопросом, часто решение предстает как смена «линейного» понимания на «пространственное». Сначала ты проверяешь разные мысли, идеи, логически последовательно идешь от одного к другому, перебираешь гипотезы, а затем это сменяется каким-то полем, в котором внезапно схватываешь всю обстановку целиком и появляется новая идея. При этом работает это обычно тогда, когда в поисках решения пытаешься выходить за рамки понятий, используешь предельно общие категории или как-то рассматриваешь всё с какого-то предельно обобщенного ракурса.
Но как тогда отличить подлинное озарение от ложного? Не получается ли, что всё, что мы знаем, ничем не лучше сновидения?
Если придерживаться однобокого сенсуализма, то действительно можно прийти к такому выводу. Но ведь смысл вещи не исчерпывается ее феноменальным переживанием, как и смысл мысли не исчерпывается ее сознаваемым содержанием. Каждую мысль нужно рассматривать амбивалентно, в каком-то соотношении с ее противоположностью. В физике это проявляется в круговых определениях. Например, если сказать, что плотность — это густота расположения массы, а масса — это произведение плотности на объем, то получается цикл в определении, ни плотности, ни массы на самом деле мы не определили, но всё равно получилось понятнее, чем было до этого. Из этого феномена я сделал вывод для себя, что смысл — это движение уменьшения амбивалентности. Смысла нет, когда амбивалентности нет, но и когда две противоположности наличествуют в равной степени, его тоже нет. Смысл — это само вот это движение, когда вместо равного


Д. О. АРОНСОН
1112 представления двух противоположностей высвечивается какая-то асимметрия. Уловить смысл — значит суметь воспроизвести это движение. Иными словами, смысл постигается в практике и именно практика различает сон и бодрствование, ложное озарение и подлинное.
То, что ты говоришь, напоминает Гегеля. Я знаю, что ты считаешь его идеи важными, в том числе педагогически. Что такое смысл и как он усваивается — это вещи, о которых педагог должен задумываться?
Действительно, философия важна для меня еще и как источник педагогических идей. Это связано, во-первых, с тем, что я ушел в преподавание, чтобы зарабатывать на жизнь, а во-вторых, с моим личным опытом образования. В школе я примерно равномерно изучал множество предметов, в свободное время занимался шахматами. Учился просто потому, что было интересно, концентрировался на том, чтобы понять смысл написанного в учебниках, а не выполнить задания учителей (в итоге до 10-го класса оценки были не очень). За пределами школьной программы почти ничего не изучал. В отличие от подавляющего большинства школьников, я знал в основном ключевые понятия и умел анализировать определения. А другие дети вместо этого запоминали кучу алгоритмов действий и справочной информации, которую я помню гораздо хуже. Потом и в университете из-за такого подхода оценки по предметам у меня были не самые лучшие, зато хорошо получались олимпиады. Был некоторый момент триумфа, когда на межвузовской олимпиаде, проходившей в МФТИ, где складывались результаты по физике, механике и математике, я занял второе место среди всех российских студентов и третье место вообще. Я обратил внимание, что в МФТИ все вокруг меня знают хорошо обычно либо физику, либо математику, но сочетаний я почти не встречал, а я знал как-то всё равномерно, и для меня физика с математикой и даже информатикой — это одна и та же наука, я их не отделяю друг от друга и считаю неполноценным изучение одного без другого, так как они очень тесно взаимосвязаны. Диалектика помогает разобраться в таких взаимосвязях, с ней намного яснее представляю себе структуру всех понятий учебных курсов. Огромную пропасть между собой и другими студентами обнаружил на 4-м курсе — у нас началась философия, они совершенно не понимали, что происходит, большинство испытывали агрессивное неприятие — ничего не понимали, не были в состоянии вникнуть и высмеивали, считали всю философию бессмысленным бредом, а я к тому времени уже «Науку логики» прочитал и подобных сложностей не испытывал.
Занимаясь в дальнейшем репетиторством по трем предметам (физика, математика, информатика) и еще по большому количеству вузовских, а также преподаванием вычислительной математики, алгоритмов и структур данных (в МФТИ), физики (школа Интеллектуал), математического анализа (УрФу), информатики (СУНЦ УрФу), я много задумывался о том, как переделать обучение так, чтобы дети учились скорее подобно тому, как учился я, а не так, как обычно они учатся.


Три интервью с моим поколением. .
А учатся, в моем понимании, они очень неэффективно — тратят кучу лет, но нет 1113 понимания базовых понятий в предметах их специализации, не могут самостоятельно делать даже самые простейшие выводы из тех или иных определений. Например, чтобы хорошо знать школьный курс алгебры и решать все задачи, надо хорошо усвоить где-то около 20 понятий. А дети обычно не усваивают ни одного, но выучивают сотни, иногда тысячи алгоритмов действий, которые еще и бесполезны (во-первых, они их забывают, во-вторых, не умеют применять в нестандартной обстановке, в других формулировках — в особенности это касается естественных наук, физики или химии; в-третьих — не нужно их знать, чтобы всё это решать). При этом они не учатся реально полезным навыкам: определять понятия, выводить свойства из определений, рассуждать, доказывать, выводить что-либо на основе свойств, выделять существенные и несущественные свойства, классифицировать и т. п. Этому всему должна учить не только математика, но и физика, информатика, биология, химия, география, всё это есть во всех естественных науках. Как построить образование, в котором этому реально учили бы — полный ответ на этот вопрос с построением соответствующей методики, с моей точки зрения, можно найти только с помощью философии Гегеля и диалектического материализма. Также я считаю необходимым обучение категориальному аппарату — в науках он один и тот же, и нигде в школьных учебниках его ясно не определяют (что такое свойство, явление, закон и т. п.).
Какую свою идею ты считаешь главной?
Моя главная идея не оригинальна: она заключается в том, что главнейшая философская задача нашего времени — усвоить классическую философию и построить основы диалектического материализма. При этом вся диалектика Гегеля должна быть вытеснена в гносеологию, она не работает в исходном виде полностью ни в онтологии, ни в теории мышления, в них ее требуется серьезно переосмыслить и чем-то заменить. В онтологии необходимо построить «материалистическую диалектику», опираясь на осмысление научных данных и переработку гегелевской диалектики с учетом материализма. В основе онтологии должен быть принцип тождества противоположностей. Есть две противоположные эквивалентные перспективы — перспектива единой субстанции и перспектива ее множественных модусов. В первой перспективе все противоположности совпадают, во второй — они абсолютно несовместимы, но обе перспективы принципиально неотделимы друг от друга, образуя единое целое с помощью сложных структур соотношений субстанции, атрибутов и модусов, схематическое описание которых необходимо сделать в философии. Вижу много общего у этого с гомотопической теорией типов в математике и категорным подходом. Вообще я считаю, что ключевое значение имеет философия математики, а онтология должна заниматься только такими проблемами, которые необходимы для теории познания, какие-либо иные просто лишены смысла. В теории мышления нужно опираться на когнитивную психологию, информатику и т. п.


Д. О. АРОНСОН
1114 Кроме того, необходимо создать ясное изложение (с устранением ошибок) как диалектики, так и философии вообще. В этом изложении концепции должны вытекать одна из другой.
Кто повлиял на твое мышление?
Большое количество философов и философствующих мыслителей (в основном физиков и математиков), которых читал. Из ныне живущих — в очень сильной степени повлиял Юрий Иванович Семёнов.
С кем ты больше всего общаешься на философские темы? Что эти люди дают тебе?
Общаюсь с разными людьми в интернете. Больше всего отметил бы Даниила Аронсона, Сергея Труфанова, Константина Бородина, Артема Торопкина, Павла Кирикилицу. Дают многое — оценивают мои мысли, задают вопросы, знакомят с новыми для меня авторами, концепциями или идеями, высказывают собственные идеи. Нередко дают удачные формулировки.
Ты чувствуешь давление со стороны более статусных философов или ученых, в том числе давление их авторитета?
Совершенно не чувствую. Мое отношение к философии скорее близко к тому, как работают математики — я просто решаю ту или иную проблему, строю конструкции, проверяю их работоспособность. При этом множество мыслей, которые я обдумываю, поиском в интернете или через историю философии мне не удается обнаружить (часто нет ничего даже отдаленно похожего), поэтому чувствую себя довольно свободно (при занятиях математикой такого не получается — что ни придумаю нового, обычно проведя какую-то новую для себя, неожиданную аналогию, можно поискать в интернете, и оказывается, что это давно придумали, просто никогда этого не видел раньше).
Что ты думаешь про современную академию, подходит ли ее устройство для философии и науки?
Думаю, что не подходит.
Во-первых, узкая специализация, а философы должны ее преодолевать. Философ в какой-то степени должен быть специалистом в предмете, о котором философствует. Вместо этого многие современные философы скорее просто начитаны относительно мнений других философов по вопросам, которых не знают самих по себе, потому что эти вопросы так или иначе связаны с теми или иными науками. В СССР, например, «Капитал» Маркса изучали и исследовали многие философы, совершенно не считавшие нужным в достаточной степени овладеть экономической наукой. В наше же время во всем мире наблюдается подобное практически во всех областях.
Во-вторых, формат научных статей и публикаций плохо соответствует сути философии. Если речь идет об изучении наследия великих философов, то куда более уместными были бы методические пособия и интерпретации (вместо вопроса о том, как на самом деле думал X о вопросе У, куда интереснее вопрос, каков


Три интервью с моим поколением. .
спектр интерпретаций того, что он написал). Если же речь идет о принципиаль- 1115 но новых идеях, то форматом должны быть философские трактаты, а не статьи.
Сказывается ли это, на твой взгляд, на уровне современных философов?
Думаю, да. В философии, в отличие от прочих наук, результат — это не доказанные теоремы, установленные факты, законы и т. п., а само движение мысли. Поэтому прогресс в философии возможен лишь через достижение большей ясности, создание нового угла зрения, под которым не только видны новые объекты мысли, но лучше понятны старые. Работы многих нынешних философов скорее затуманивают простые вещи, тем самым работая не на прогресс философии, а на ее регресс. В особенности вызывает сожаление незнание, непонимание и даже игнорирование многими современными философами научного метода, математики, современных научных концепций.
Туманность — это не какая-то специфическая черта современной философии. Еще Гераклита называли темным...
Многие философы прошлого, по-видимому, писали довольно сложным языком потому, что писать те же самые идеи ясно было весьма опасно. В наше же время пишут так скорее оттого, что хотят показаться более умными, скрыть бессодержательность — впрочем, подобная беда характерна в той или иной степени в наше время для всех наук вообще. Например, в физике с математикой это приводит к избыточному размножению терминологических аппаратов. Цель этого в том, чтобы коллеги, занимающиеся смежной областью, не смогли объективно оценивать происходящее, а также в том, чтобы выдавать достижения других ученых за свои собственные, просто переписав уже сказанное другим языком. Философия, видимо, является как раз той сферой деятельности, которая способна это всё отрефлектировать и бороться с этим. Однако прискорбный факт состоит в том, что как раз именно философия и находится в авангарде этого процесса саморазрушения науки.
Гегель или Делёз?
Безусловно Гегель. Во-первых, Делёз не понял Гегеля и не усвоил его. Во-вторых, с Делёзом есть те же проблемы, о которых я только что говорил.


1116
Д. О. АРОНСОН
Михаил Юрьевич ФРУНКИН — индивидуальный предприниматель мышления
Михаил Фрункин: «Любовь к философии есть, прежде всего, стремление стать чемпионом»
Почему ты сейчас занимаешься философией?
Правильнее было бы спросить, как я оказался захвачен философией. Часто говорят, что философия начинается с удивления. Но суждение «Уау! Любопытно, как такое может быть?» еще не есть философия. Философия начинается скорее со смятения в результате собственного же удивления касаемо несостыковки восприятия и суждения о нем. Философия обнаруживается в этом треугольнике и пытается обнаружить себя то ли в разгадке тайны бытия, то ли в познавательной способности субъекта, выносящего суждение.
Но я вижу, что как тайна бытия, так и гносеологические способности не являются первичными предметами философии, ибо философия начинается именно с несостыковки этих элементов. С нами что-то случается, и мы не просто реагируем на это каким-то образом, но мы всегда посредством суждения реагируем образом, совершенно инаковым природе случившегося. В чем же состоит эта несостыковка? Очевидно, в вербальном характере суждения, природа которого не обнаруживается нигде в природе, как бы тавтологично это ни звучало. Природа вербального знаменует тот самый зазор между бытием и сознанием, философия посредством прыжка от сознания обратно к бытию пытается провести третью линию, соединяющую сей зазор. Эта линия, очевидно, есть вектор «я + другой-как-собеседник».


Три интервью с моим поколением. .
Поэтому, бесспорно, философия носит диалогический характер и возможна только 1117 в диалоге, где другой встает в позицию того самого собеседника, с помощью которого зашивается разрыв, порождающий ощущение фикции. Поэтому дело не просто в созерцательном опыте и не просто в удивленном суждении касаемо этого опыта, а в том, что это удивленное суждение мы всегда высказываем наличному или воображаемому собеседнику. Суждение не просто случается и потом проговаривается собеседнику, оно именно и случается посредством этого проговаривания. И даже когда мы попадаем в ситуацию монолога, который и конституирует бытие-к-смерти, даже в этом случае суждение оказывается монологично именно благодаря своей изначально диалогичной природе, отступая от которой субъект испытывает чувство необъективируемого ужаса. Даже в этом случае обнаруживается фикция, ибо монологичное суждение также содержит в себе собеседника, но только в качестве его отсутствия.
Получается, философу нужен именно фиктивный собеседник, потому что реальный собеседник не позволит зашить разрыв между бытием и сознанием, но будет постоянно возобновлять его своей грубой наличностью? С другой стороны, философия, которая терпит исключительно фиктивных собеседников, больше похожа на идеологию...
Философ встает перед проблемой «что же такое философия?» именно из-за невозможности сделать универсальный вывод, ввиду вновь и вновь обнаруживаемой несостыковки и фикции, описанной выше. Поэтому философия как теория неотделима от политического праксиса и художественного поэзиса как актуализации этой самой фикции-как-творческого акта-фундирующего-подлинно-человеческое в окружающей нас среде. Парадоксально, но философия становится идеологией именно тогда, когда игнорирует свою политическую и поэтическую составляющую.
Но как быть с университетской философией? Предполагается, что академическая речь нейтральна.
Я скептически отношусь к университетской философии. Изучая и преподавая иностранные языки, я пришел к выводу, что главное в освоении языка — это не постижение грамматики и не увеличение словарного запаса. Нужно, чтобы в твой жизненный мир входили слова из нового языка и чтобы они становились его keywords. Таких слов всегда ограниченное количество. Например, когда Шелдон (герой сериала «Теория большого взрыва». — Д. А.) учит Пенни физике, он для начала просит ее представить, как она идет по лоХк;, выходит на dyopa, смотрит на небо и видит там nXavf|Te(;. В новую философию нужно вводить точно так же, через ее основные понятия. Многие же философы, лекции которых я смотрю на Youtube, не вводят философские понятия в собственную речь, но рассказывают о них отстраненно или вообще пересказывают биографии. И у меня возникает вопрос: если вы не можете думать понятиями тех философов, про которых вы рассказываете и в которых считаете себя специалистами, то почему вы вообще


HODHOdV О V
1118 считаете, что можете что-то о них компетентно говорить? Вы думаете, что понимаете этих философов, но вы понимаете их превратно. Чтобы их понимать, вы сами должны быть их уровня.
То, что ты говоришь, звучит очень строго. Ты ведь сам часто ссылаешься на рассуждения классических философов...
Сам я не академик, поэтому мне остается либо рассуждать обывательскими словами, либо мыслить понятиями, которые открылись мне в моем собственном философствовании и которые иногда, конечно, могут пересекаться с идеями других философов или вдохновляться ими. Моя критика университетских философов не в том, что они смеют что-то говорить про классиков, а в том, что они, с одной стороны, ставят себя в заведомо низшую позицию по сравнению с классиками, в позицию комментаторов, а с другой — они принимают в штыки любые попытки говорить с классическими философами на равных, с позиций дружбы. По моим наблюдениям, философствование слывет в компании университетских философов за дурной тон. Они с удовольствуем будут рассуждать о том, что Хайдеггер имел в виду в том или другом отрывке, но как только пытаешься говорить с ними хайдеггеровскими понятиями, а не обсуждать его тексты или его личность, они не хотят тебя слушать. Я считаю, любишь какого-то философа — продолжай его дело, а не становись опекуном над его наследием.
С другой стороны, следует отдать должное университету за то, что, даже когда он гонит философию, он делает это от имени философии и тем самым хранит хотя бы ее имя. И остается надежда, что придут те, кто вдумается в имя, чтобы найти за ним мысль.
Я так понимаю, для тебя важно, чтобы философ был эмоционально вовлечен в свое дело?
Философия отличается от всех остальных сфер тем, что для того, чтобы стать чемпионом в этой сфере, не требуется специфического таланта, но только любовь к мудрости. В любой другой сфере нужен помимо любви еще и специфический талант. Например, я могу любить футбол, но не иметь специфического таланта футболиста, или я могу любить музыку, но не иметь специфического таланта музыканта, и так со всеми сферами.
Любовь к философии есть, прежде всего, стремление стать чемпионом (Адам как властитель над природой). В любой иной сфере есть внешние объективные критерии определения чемпионства. Философия — единственная сфера, в которой чемпионство достигается за счет соотнесения с внутренним субъективным критерием, который тем не менее обладает специфической объективной универсальностью, всеобщностью.
Единственный талант, который необходим для философа, — это владение грамматикой хотя бы одного языка, а это имеет любой человек, даже последний уличный гопник. То есть получается так, что в отличие от других сфер в философии все уравнены универсальным талантом language fluency.


1119
У тебя довольно необычное прошлое для философа. Ты не имеешь отношения не только к философской академии, но и вообще к системе высшего образования. Можешь в двух словах рассказать о своем жизненном пути?
С самого детства мне не повезло с учителями. В школе вместо учителей были авторитарные няньки. Мои родители были целиком поглощены хозяйством и нисколько не интересовались высокой культурой. Я рос в провинциальном поселении, и у меня не было никаких шансов быть достойно образованным. Но зато я еще в детстве очень глубоко понял, что такое ложь, насилие и борьба за власть. Очень многое на улицах решала спортивно-музыкальная культура. (Неудивительно, что в Греции гимнастическое и мусическое образование были основами основ.) Школа только калечила человеческий интеллект, и там нужно уже было залечь на дно, не дать себя загнобить озлобленным авторитарным рабам, которые были очень трусливы по отношению к своему руководству, но очень смелы, когда требовалось втоптать в асфальт личность ученика.
Первые пять классов я был отличником. Закончил школу я троечником, понятно, что ни о каком высшем образовании я тогда не думал и в нормальный вуз не поступил. В то время я хотел стать рок-звездой и точно знал, что современная мне академсреда будет только отвлекать меня от миссии, которая в тот момент казалась мне священной. Вообще именно чувство священной миссии было присуще мне с ранней юности и именно на него институциональное образование никак не отвечало.
Ты испытываешь влияние авторитета более статусных философов? Я знаю, что ты много слушаешь лекции Анатолия Ахутина и Александра Смулянского.
Ахутин совмещает в себе и деревенское и городское, он и реванш и игЬапш одновременно. Именно поэтому он мог бы стать связующим звеном между вечными реакционерами и вечными прогрессистами. Отсюда и рождается лозунг: «Ахутина вместо сами знаете кого».
Смулянский — это интеллектуал своего собственного дивизиона. Это как в футболе есть высшая, первая и вторая лиги; вот и Смулянский — это высшая лига, но, похоже, он в ней один. Знаешь, есть выражения «православие либо смерть», «кошелек либо жизнь». Что-то похожее можно сказать об Александре: «Либо в среде мыслящих людей случается непостижимое чудо невиданного доселе прозрения, либо... Смулянский».
Гегель или Делёз?
Я заметил такую вещь: чем дольше ты читаешь Гегеля, тем больше ты его читаешь, диалектическая логика развертывания понятия как бы увлекает тебя в глубину его текстов. С Делёзом же наоборот, чем дольше ты его читаешь, тем меньше ты его читаешь. Поэтому, наверное, я пока слишком мало читаю Гегеля и слишком много читаю Делёза, чтобы ответить на этот вопрос.
Три интервью с моим поколением..


Олег Сергеевич КОЧЕРОВ — младший научный сотрудник сектора восточных философий Института философии РАН
Анастасия Витальевна ЛОЖКИНА — кандидат философских наук, младший научный сотрудник сектора восточных философий Института философии РАН


Николай Владимирович РУДЕНКО — кандидат философских наук, младший научный сотрудник Института востоковедения РАН
Станислав Юрьевич РЫКОВ — кандидат философских наук, старший научный сотрудник сектора восточных философий Института философии РАН


1122
О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века
В статье в форме философского эссе делается попытка обрисовать существенные черты философского поколения «молодых историков-востоковедов Москвы», к которым относят себя авторы. Это философское поколение не единообразно: люди, к нему принадлежащие, «сталкивались» с философией и с востоковедением в разном возрасте, при разных обстоятельствах, с разными эмоциями и ответной реакцией; у них имеются различные понимания того, что такое философия и зачем она нужна; они имеют разную специализацию и преследуют в ней разные цели. В то же время есть мировоззренческие и методологические установки, в которых у него имеется единодушие, что как раз и позволяет говорить о едином философском поколении. Это вхождение в историю философии из-за любви к философии (а не по внешним или привходящим обстоятельствам); отсутствие ярко выраженных оригинальных философских воззрений, «своей философии»; интерес к изучению истории восточных традиций из-за их инаковости; признание использования доступных цифровых технологий необходимым в работе современного историка философии; желание дать отпор заблуждениям и предубеждениям об этих традициях: противостояние иррационализму, постмодернизму, марксизму, ориентализму (как превознесению Востока и его мудрости в стиле «секретов духовности»), пропаганде особенной уникальности восточной мысли, модернизации, генерализации, схоластике, интерпретационным (создаваемым не столько для передачи смысла текста, сколько для подкрепления мысли переводчика и подобным им) переводам, методологическому анархизму и т. п. в историко-философских исследованиях, то есть стремление и не усложнить, и не упростить восточную мысль, а также передать ее нейтральным и критическим научным языком; желание работать среди сплоченных коллег и достижения лучшего качества научного общения (в том числе и неформального) — не только с российскими учеными, но и с мировым кругом исследователей. Статья может быть полезной для социологии науки — как срез саморефлексии молодых ученых-гуманитариев первой четверти XXI в.
Ключевые слова: философское поколение, история философии, востоковедение, Москва, Дальний Восток, Китай, Индия.
Введение
Данное эссе — плод совместного творчества довольно разных людей — и в мировоззренческом плане, и в плане профессиональной компетенции. И тем не менее мы дерзаем считать себя представителями единого «философского поколения»!
Мы считаем, что для разграничения философских поколений и для отнесения человека к тому или иному поколению важно учитывать три кардинальных (и довольно очевидных) критерия: 1) локализацию во времени, 2) возрастную дистанцию и 3) профессиональные (в нашем случае — философские и научные) идеалы. Проблема в том, что эти критерии несовместимы друг с другом на равных: люди сходных взглядов могут находиться на разных этапах истории и между ними может быть очень варьируемая возрастная разница, и наоборот — у однокурсников могут быть очень разные жизненные и профессиональные идеалы. Нужно


1123
вводить иерархию и «удельные веса» для значимости каждого из этих критериев и разброса параметров по каждому критерию, да так, чтобы не могло быть такого, например, чтобы у нас в один отрезок времени получалось несколько синхронных «поколений» (или так — все же можно?!). Уже на стадии выяснения всех этих вопросов между нами выявились разногласия: кто-то считал, что важнее всего общность исследовательской парадигмы, а хронологические критерии — вторичное, а кто-то — наоборот. А кто-то вообще высказал мысль, что поколением можно назвать людей, которые могут общаться между собой без особого соблюдения ритуала «старший — младший» (т. е., грубо говоря, «на ты»).
Теоретическое обсуждение проблемы критериев у нас не пришло ни к какому результату (конечно же, исключительно потому, что проблема критериев — это вечная философская проблема), но мы согласились в нескольких практических вещах. А именно: наша «возрастная дистанция», т. е. разница между началом нашей активной научной деятельности не превышает 10 лет (Станислав начал научную деятельность в 2009-м, Николай — в 2015-м, Анастасия — в 2017-м, Олег — в 2018-м, — смотря по году публикации первой научной статьи) — и все мы согласны, что 10, а то и меньше лет — это допустимые границы вариативности возраста одного «философского поколения» (а кто-то из нас даже считает, что и 20 — нормально). Все мы начали свою научную деятельность в 24-25 лет. Нас трудно причислить к какому-то одному историческому периоду: Станислав — из «нулевиков» (2000-2010), а Олег, Анастасия и Николай — из «десятников» (2011-2020), но мы выкрутились из этой неудобной ситуации так, что рассудили: объединяет нас то, что все мы — молодые специалисты (до 35 лет), и на самом деле даже очень хорошо, что среди нас будут «старший» и «младшие» молодые специалисты — так охват нашего «поколения» будет более широким. Наши профессиональные идеалы, как выяснилось, различаются, да и, более того, у нас даже не одинаковая специализация (Станислав и Николай — историки китайской философии, причем Станислав занимается китайской древностью, а Николай — средневековьем; Олега же интересует прежде всего китайская политическая философия с древности до современности и ее влияние на китайскую внешнеполитическую деятельность; Анастасия — историк раннебуддийской философии). Но даже при этом есть то общее, что нас объединяет, — мы историки философии и мы — историки восточной философии. Мы даже хотели бы сказать, что мы — историки дальневосточной философии (потому что среди нас нет арабистов, гебраистов и т. п.), но предусмотрительно посмотрели в Википедии, что понятие «Дальний Восток» не включает Индию. Но она там все равно к нему очень и очень близко!
Мы работаем в разных местах (Станислав, Олег и Анастасия — в Институте философии РАН, Николай — в Институте востоковедения РАН), но все мы работаем в Москве, поэтому можно сказать, что наше эссе представляет собой попытку описать мировоззренческий образ философского поколения «молодых историков-востоковедов Москвы». Конечно же молодые историки-востоковеды Москвы не исчерпываются нами, но мы верим, что то, в чем у нас открылось
Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1124 поразительное единодушие, а также наши не менее заметные различия — это не уникальные особенности конкретных людей, но некие тренды, которые могут обнаружить в себе и все те коллеги, которые тоже принадлежат к нашему философскому поколению (по указанным выше формальным моментам), но о которых мы, увы, ничего не знаем или с которыми не имели возможности связаться.
Мы прежде всего видим ценность данного эссе в том, что оно может быть полезным для «социологии науки» — как срез саморефлексии молодых ученыхгуманитариев первой четверти XXI в.
В процессе нашего знакомства со взглядами друг друга мы выяснили, что есть важные мировоззренческие и методологические вещи, в которых мы единодушны, но есть и не меньшее количество особенностей. Мы долго думали, как отражать в тексте эссе наши различия, и отражать ли вообще, и не нанесет ли это ущерб образу нашего философского поколения, а потом решили, что важнее всего быть честным с читателем и с самими собой: мы опишем как сходства, так и отличия, не пытаясь их нивелировать или сгладить. Поскольку мы являемся историками философии, то есть имеем близкое отношение и к истории, и к философии, далее мы опишем наше осмысление философии и своего места в ней, а также наше понимание нашей специальности и своего места в ней.
Философия как интересное
Мы все впервые «столкнулись» с философией в разном возрасте и при разных обстоятельствах. Олег был окружен философией с детства, поскольку родился в семье философа и жил в атмосфере философских бесед. Анастасия приняла решение заниматься философией в старших классах школы. Николая «спровоцировали на знакомство» (подробнее — далее) на философию в 11-м классе, а Станислав, как самый запоздавший, решил опробовать философию как специальность уже непосредственно при решении вопроса о поступлении в вуз. Жалко, что среди нас не оказалось человека, который узнал бы о философии уже в вузе и решил бы ею заниматься — тогда спектр возможных вариантов был бы полным!
Обстоятельства, при которых мы познакомились с философией, тоже были разными. Олега вдохновил отец — причем он не делал этого специально (обычно Олег сам приходил к нему и задавал те вопросы, которые его интересовали), а скорее повлиял на сына той атмосферой, которая создавалась при их общении, и своим личным примером — тем, что в философии китайского конфуцианства называется «благодатью/добродетелью/харизмой» (дэ Ш).
Анастасия тоже оказалась завлечена атмосферой — школы, где она училась, своего профильного социально-экономического класса, где философия была одним из блоков учебной программы, занятий со своим учителем, И. М. Шумаковой, выпускницей аспирантуры философского факультета УрГУ, и поездки в летний лагерь абитуриентов УрГУ.


Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века
Николая «раздраконила» сестра, которая тогда оканчивала первый курс 1125 в Академии госслужбы, готовилась к экзамену по философии и очень возмущалась — страшно ей этот предмет не нравился: философы, мол, зачем всякую ерунду придумывали — чтобы пить и женам изменять. После такого Николай не смог не заинтересоваться, и когда открыл учебник по философии — взглянуть, что же там такого ужасного, испытал, по его словам, настоящий катарсис.
Станислав же внял совету подруги детства. Когда он заканчивал учебу в школе и пришла пора определяться с тем, куда поступать получать высшее образование (а в необходимости этого никто в семье не сомневался), его подруга детства, которая тогда училась на психолога, предложила пойти на философский факультет в ГАУГН (тогда еще ГУГН), и он подумал: а почему бы нет?
Как можно видеть, кто-то из нас сразу или почти сразу знал, что он будет заниматься философией, когда пойдет в вуз, а кто-то выяснил это только в момент необходимости выбора вуза, кто-то более-менее длительно и «планово» приглядывался к философии, а кто-то почти случайно наткнулся на нее и сразу сделал свой выбор, но мы едины по крайней мере в двух важных вещах. Во-первых, в философию нас погрузило не самостоятельное искание и не выбор за нас, чем нам заниматься, наших родных или нашего государства, а наша свободная реакция на общение с другими людьми. Мы «заразились» философией через «близкие контакты» — и откликнулись на ее призыв не по привходящим мотивам, но поскольку мы все испытали ощущение интереса, важности и уникальности философских проблем. И нам кажется важным более детально передать это ощущение, поскольку оно не покидает нас и сейчас.
Одно из первых наших ощущений от соприкосновения с философскими текстами — ощущение глобальности и в то же время интриги в поднимаемых там вопросах. Философия для нас оказалась чем-то похожа на увлекательнейший детектив1, только уровнем несравнимо выше, потому что загадки в детективах, как правило, довольно мелкие: кто убил или кто украл — что это в масштабах мироздания? В философии же ставкой является мировоззрение: целый мир буквально меняется, предстает новым с каждой новой персоналией, с каждой новой философской школой. С философией мы будто выходим в закулисье мироздания и имеем возможность созерцать его строительные леса, видеть, как нам кажется, слабые места всей этой конструкции и — самое интересное — те темные уголки, в которые еще не проник свет человеческого разума. Проблема каузальности и первоначала, свободы, случайности и необходимости, вообще бытия самого по себе, пестроты вариантов самоосмысления человека и его места в мире,
Олег в связи с этим вспомнил «Мир Софии» Юстейна Гордера — самый что ни на есть философский детектив, прекрасно передающий всю палитру чувств, возникающих при первом знакомстве с философией (Гордер Ю. Мир Софии: Роман об истории философии / Пер. с норвеж. Т. Доброницкой. СПб.: Амфора, 2008).


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1126 а также история этих и многих других исканий как материал для научных обобщений — все это нас до сих пор завораживает.
Второе ощущение — это скорее «разрыв шаблона»: оказывается, о таких важных и нечасто обсуждающихся в обычной жизни, а даже скорее замалчивающихся вопросах вообще можно говорить, и, более того, говорить научно. Оказывается, это можно изучать, и можно изучать, что другие думали по этому поводу!
Третье ощущение — ощущение силы, сложности, но и парадоксальной хитрости философской мысли. Ощущение, что ты сам в этих вопросах не лучше каких-нибудь мужей древности, чьи мысли видятся отнюдь не старыми, не обветшалыми, а живыми и актуальными. Ощущение, что мы могли бы рассудить точно так же, будучи на их месте, — и, вероятно, остаться бы на каком-то из этих этапов на всю свою жизнь. И ощущение, что в чем-то, чего мы не видим, мы наверняка остаемся на их уровне. А с другой стороны — ощущение поразительной изобретательности философской мысли, которая через нетривиальные и непредсказуемые ходы мысли, такие, что и не подумаешь, что из них может что-то получиться, внезапно оказывается способной объяснять необъяснимое и оперировать неоперируемым, элегантно выходит из сложнейших затруднений и одновременно создает новые противоречия или парадоксы.
Четвертое ощущение (оно скорее наступает, когда ты уже непосредственно погружен в философию, а не при первом знакомстве, но тем не менее) — ощущение того, что философия качественно (и в лучшую сторону) меняет наше мышление, а значит, и нас самих. Она делает человека, существо сознательное и рефлексирующее, сознательным и рефлексирующим «в квадрате», поднимает эти качества на другой уровень. Каким образом?
Во-первых, тем, что развеивает широко распространенную иллюзию «школьника» о том, что человеческое знание абсолютно. Эта иллюзия заключается в том, что есть объективная действительность, которую познает наука, а образование потом доносит познанное наукой до умов рядовых обывателей примерно так, как переносятся плоды из одной корзинки в другую — сначала из корзины действительности в корзину науки, а потом из корзины науки в корзину ума отдельного обывателя. При этом плоды переносятся совершенно без изменения (точно копируются, или, по терминологии старшего философского поколения, «отражаются»). Занятия философией, чтение философских текстов, общение с преподавателями философии и потом уже с коллегами делают очевидным, что все это не соответствует действительности. Мы в нашем нынешнем историческом состоянии не живем среди некоего общего и общепринятого, неизменного и фиксированного раз и навсегда (так и хочется добавить «стандартизированного по ГОСТу») знания, полученного учеными от изучения действительности. Фактически мы имеем доступ к палитре мнений, в той или иной степени общепринятых. Но эти мнения могут противоречить друг другу — и даже более того, они оказываются подчас сформулированными на совершенно различных языках, и непонятно даже, как их можно вообще соотнести. Действительность предстает уже не корзиной


Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века
с фруктами, а скорее пластилином, который можно нарезать и формовать в очень 1127 широких пределах.
И оказалось, что есть вещи, которых мы просто не знаем, хотя по логике обывателя просто обязаны знать, потому что это вещи не суперсложные и частные типа точной зависимости орбиты какой-нибудь звезды вокруг центра какой-нибудь галактики (хотя и в конкретных областях мы многого не знаем), а самые что ни на есть фундаментальные, «первые» и близкие ко всем нам вещи, с которыми мы волей-неволей имеем дело и даже в повседневной жизни. Например, вопрос о критериях истины, или о том, что в конечном счете есть «благо», или просто — что это значит «быть», или в чем сущность «опыта от первого лица» (по факту самой близкой для нас форме личного опыта) и как понимать «объективность» и «реальность» (если учесть, что наше восприятие объектов внешнего мира, к которому в конце концов ведут любые методологические ухищрения, всегда «подкрашено» нашим предшествующим опытом и устройством структур восприятия мира в целом) и т. д. и т. п. Оказалось также, что даже есть области, которые в принципе не поддаются познанию или трудно ему поддаются и с ними надо обращаться как-то по-другому, и есть такое явление, как «смена научных парадигм» и «фаллибилизм научного познания», когда даже то, что мы уже, как кажется, «познали», оказывается подверженным пересмотрам и корректировкам, поскольку мы в лучшем случае более-менее твердо можем знать не истину саму по себе, а лишь то, что ей не является. И при этом, как ни странно, именно на познанное научными методами все равно разумнее всего опираться в повседневной жизни, по сути пренебрегая этой неабсолютностью и условностью, ведь научное знание — наименее неабсолютное и условное из знаний, которыми мы обладаем: оно верифицируемо реальностью настолько, насколько это вообще возможно.
Мы как историки философии дополнительно довольно быстро столкнулись с еще одним аспектом неабсолютности нашего знания: феноменом «неочевидности очевидного». Оказывается, не просто мы не имеем доступа к критериям истины, но подчас мы просто принципиально не можем увидеть что-то в истинном свете, и должно пройти время, измениться восприятие, должна быть совершена какая-то предварительная работа, чтобы наш взгляд стал адекватнее (мы сталкивались с этим феноменом при попытках понимания восточного философского материала). Оказывается, познание — подчас это целый жизненный путь, на котором неизбежны невидимые поначалу тупики и блуждания. Это понимание открывает перед нами мир принципиально иной сложности, и тот факт, что в таком именно мире мы живем, сподвигает многое переосмыслить.
Во-вторых, философия открывает нам другой способ использования слов и мышления, которое за ними стоит. Оказалось, что употреблять слова можно не только на основании смутного языкового или эстетического чувства, но на основании точно зафиксированного и продуманного определения, опирающегося — о чудо — на другие слова! Оказалось, что, говоря о чем-либо, можно не просто выражаться в духе «как пойдет», или «лишь бы поняли» или, хуже, «лишь бы


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1128 отстали», но строить из слов прекрасные выверенные мысленные здания (идеи, концепции, теории), где у каждого элемента есть своя функция, своя роль и свое место, незаменимое и необходимое для правильного функционирования всего здания. То есть философия открывает перед человеком мир терминов и системности мышления.
Мы — всё-таки историки!
Парадоксально, но, несмотря на огромный интерес, который вызывает у нас философия, мы все начинали и продолжаем либо как чистые историки философии, либо как историки философии по большей части (в отличие от многих представителей старшего поколения в наших специальностях, которые писали на историко-философские темы, но профессиональными историками философии часто не были), а не как собственно философы. Мы не строим своих философских систем. Мы не пишем чисто философские статьи. Мы не позиционируем себя как философов (несмотря даже на то, что так написано в графе «специальность» у некоторых из нас в дипломах).
И все это, опять же, не значит, что у нас нет своего осмысления того, что такое философия, и своего к ней отношения. Эти осмысления, однако, тоже очень разные.
На одном конце спектра можно расположить позицию Николая. Если выражать ее одним словом, то это будет что-то вроде «сциентизма» (близкого к критическому рационализму К. Поппера2). В его понимании философия — это авангард свободного разума, импровизация, эксперимент без плана. Если в этой импровизации возникает нечто стоящее, это можно проверить уже сформированным системным инструментарием ангажированного разума — науки. Философия не готовит науку к восприятию чего-либо; разве что в том смысле, что она обращает внимание науки на что-либо, ибо она обитает главным образом в тех местах, куда наука еще не добралась (а там, где добралась, философии лучше действовать с учетом уже существующих научных правил и достижений, иначе не будет ничего хорошего). Она необходима в серых, неоднозначных зонах, которые непонятно как оценивать и определять, слишком уж они сложны и/или завязаны на самого человека, то есть субъекта познания. Приходится импровизировать, по типу нейросети руководствуясь определенными логическими алгоритмами, при этом плавая в бескрайнем и неопределимом в своих границах море всего мыслимого. И пусть философский метод далеко не так эффективен, как строгий научный, пусть он дает (как кажется) огромное количество бесполезного брака, но даже один удачный выпад, полезный для прироста знания о мире (годный для последующей научной разработки), оправдывает тонны сомнительных рассуждений и умозаключений. То есть философия незаменима в том, что дополняет научную аксиоматику
Поппер К. Логика научного исследования / Пер. с англ, под общ. ред. В. Н. Садовского. М.: Астрель, 2010.


1129
и позволяет подпитывать науку неожиданным топливом. Как эволюция рождает единицы гениев среди миллионов посредственностей, так и философия — поставщик редких, но ценных, видообразующих мутаций в человеческой мысли. Иными словами, для Николая философия — это вспомогательный инструмент для науки, наука же — инструмент достижения истины.
А поиск истины — это одно из дел, более достойных, чем многие, для того чтобы посвятить ему жизнь (учитывая, что она конечна и ее все равно чему-то посвящать — так уж лучше чему-то достойному). Наука в этом смысле представляется менее преходящей ценностью, чем более прагматичная на узкой дистанции суета вроде материальных накоплений и статусных устремлений, которая перестает быть актуальной сразу после смерти индивида. Николай убежден, что познание мира решает проблемы человека в этом мире, в конечном счете приближая тот момент, когда человек решит главную проблему — конечности собственного существования. Но познание мира решает проблемы не всегда непосредственно, а часто — делая решение очевидным: исследователи как бы «включают свет в темной комнате» (заполняют пробелы в знаниях о мире), а не «ищут в ней клад» (пользу для общества). Да, наши комнаты редко содержат клады, но ведь пока мы не включим свет во всех комнатах, не узнать, есть ли в них что-то стоящее, а заранее ответа на этот вопрос мы не знаем.
Себя Николай считает историком философии, «философоведом», и воспринимает философию сугубо как объект исследования, польза от изучения которой заключается как раз в том, что свет знания в общем лучше тьмы неведения. Он не берет на себя ответственность судить, полезно ли «включать свет» в комнате китайской традиционной мысли и если полезно, то кому. Он просто его включает там, где на данный момент «находится» (в средневековой китайской мысли) и где видит, что темно. А что с этим делать дальше — на то воля людей, которые смогут и захотят так или иначе применить это знание. По его собственному определению, это скромная роль «копателя», который подкидывает обществу новые куски породы для поиска в них драгоценностей, но не поставщика драгоценностей на рынок; что в этой породе окажется драгоценностью — еще большой вопрос.
Для Олега философия — это прежде всего осмысление именно человека, общества и человечества, всего того, что мы натворили, что представляем из себя сейчас и куда идем и т. п. Она важна не столько своим вкладом в поиск истины, сколько тем, что обеспечивает возможность более глубокого и полноценного свободного межличностного и межкультурного общения в попытке приблизиться к этой истине. Поэтому для Олега философия выступает еще и как этический регулятор науки. В общем-то, с такой точки зрения любая попытка понять другого человека — это уже философия (хотя, может быть, не вполне «высокая» и академическая). Но в самой «вышине» своей она — это способ выйти за рамки субъективной индивидуальности и вобрать в себя иной опыт — не только опыт другого человека или другой культуры, но и опыт животных (конечно, последние не могут заниматься философской саморефлексией, но при этом они обладают
Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1130 специфическим опытом бытийствования и крайне тесно взаимодействуют с человечеством). Олег также хотел бы благоразумно напомнить, что, если человечество внезапно столкнется с иными неантропными формами разумной жизни (что, конечно, очень маловероятно, но не совсем невозможно), было бы крайне неплохо пытаться вобрать в себя и их опыт, а не забрасывать ядерными бомбами. Но философия не только вбирает, конечно. Она равным образом есть метод и внесения опыта своей субъективной индивидуальности в общечеловеческий опыт. В этом смысле философия — это высшая форма любви, любовь и понимание инакового, своеобразная «филоксения».
Олег выражает отношение к философии, которое можно бы было назвать «межкультурным» (от слов «межкультурная философия»)3. Его академические интересы — это и теория международных отношений, и философия международных отношений, и критическая геополитика, и китайская политическая (и внешнеполитическая) философия, и игрология. Он «играет» со всеми этими направлениями, комбинируя их различным образом и пытаясь определить, получается ли из этого что-то действительно стоящее — либо то, что помогает объяснить те процессы и явления, которые не особо поддаются объяснению в рамках существующих парадигм (например, далеко не все события в истории международных отношений можно объяснить с точки зрения политического реализма или политического либерализма, двух главенствующих теорий, а вот объяснение этих действий акторов через обращение к культуре или философии выглядит вполне работоспособным), либо то, что действительно способствует оздоровлению, скажем так, «международного межкультурного диалога», т. е. возникновению более этически насыщенных и гуманных форм международного взаимодействия.
Для Анастасии всегда в профессиональной сфере тоже важную роль играли личности, сообщества и общение с ними. Именно это, как она считает, задает методологические критерии и ориентиры для работы. Поэтому философия для Анастасии продолжает быть интересной прежде всего как среда общения в определенном кругу людей. Философия для нее — это способ понимания себя и мира, но не то чтобы средство, с помощью которого можно наладить «диалог с другим», 3 Межкультурная философия отличается от сравнительной философии, хотя они и тесно
взаимосвязаны. Сравнительная философия занимается сравнением философов, философем и философских традиций, а также изучает то, насколько это сравнение вообще корректно в условиях доминации западного нарратива (западной рациональности, научной методологии, философского категориального аппарата и т. п.). Межкультурная философия, в свою очередь, стремится наладить диалог между различными традициями с целью улучшения международного политического климата и взаимного обогащения этих традиций. Сравнительная философия — это чисто историческая дисциплина, межкультурная философия совмещает историческое описание и собственно философское системостроение. Подробнее о межкультурной философии см. в монографии: Степанянц М. Т. Межкультурная философия: истоки, методология, проблемы, перспективы. М.: Наука: Восточная литература, 2020.


1131
а скорее само пребывание в этом диалоге. И понимание не абстрактное, универсальное, теоретическое, а «личное», практическое — то, к чему нужно выстроить определенное отношение, обнаружить себя в этом способе мыслить. Ее отношение к философии можно было бы назвать «опытно-практическим». Но Анастасия воспринимает себя скорее как историка философии, потому что «философ» в ее понимании — сродни поэту: это самоопределение, которое захватывает тебя целиком, и от этого «не отвертишься».
Станислав среди этой диспозиции мнений чувствует себя этаким «моистом», представителем крупной древнекитайской философской школы, на изучении которой он специализируется. Монеты (последователи Учителя Мо Ди ШЖ) отличались высокой аналитичностью и полемичностью своих сочинений, и одной из их аргументативных стратегий являлось показать, что если их оппоненты по-настоящему хотят следовать положениям своих же собственных доктрин, воплощать защищаемые ими самими же стили жизни, добродетели и идеалы, то по логической необходимости... им нужно стать монетами, потому что на самом деле моистская доктрина (и только она) как раз и гарантирует реализацию этих, их же собственных, идеалов!
С одной стороны, он согласен со всем, что говорят его младшие коллеги, потому что их представления могут сочетаться друг с другом. В своих лекциях для студентов при обсуждении того, что такое философия, он всегда говорит, что философия исторически — мать науки и в то же время ее авангард, первый рубеж («серая зона»), подготавливающий неизвестное и непонятное к тому, чтобы оно было схвачено научным познанием, первичным образом «размечая территорию». Философия не может никуда исчезнуть, потому что люди неизбежно начинают философствовать там, где у них нет нормального научного метода, а знать — все равно хочется (и обычно хочется знать все о кардинальных мировоззренческих вопросах). И, безусловно, философия — это то, как мы мыслим, и теоретически, и практически, и плоды наших мыслей, и сам способ нашего мышления, потому что этим словом может называться как учение о мировоззрении (очень модное современное понимание), так и само мировоззрение, особенно отрефлексированное и систематизированное. И конечно, философия — она о человеке (хотя и не только) и по-человечески (потому что у животных нет философии). И можно только согласиться с мыслью о том, что лишь философия поднимает общение между людьми на подлинный и возвышенный уровень: современные понимания философии ставят ее в один ряд с такими понятиями, как свобода, уникальность, личность и т. п. Без всего этого, думается, общение людей опять же скатывается к общению животных.
Но, с другой стороны, Станиславу кажется, что его коллеги не додумали до конца свои мысли и тем невольно принизили истинное место философии для человека. Из того, что философия — это специфически человеческая форма мышления, которая к тому же затрагивает ключевые для его самоопределения (мировоззренческие) вещи, следует, что философия — не просто одна из возможных сфер
Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1132 профессиональной или досужей деятельности человека типа занятий наукой, строительством, кулинарией, политикой, писательством, благотворительностью или собственной дачей. Философия более фундаментальна: это — «человекотворчество», т. е. то единственное, что позволяет нам конструировать — в разных смыслах (и насколько это в наших силах) — себя. Экзистенциальная философия глубоко проработала идею о том, что человек — это существование без сущности, зияющая пустота определенности, свободно выбирающая себя в кризисных ситуациях. Животное — это то, что есть. Человек — это то, что становится, и именно поэтому человек может вести себя как животное («стать» животным), но не наоборот. Философия же — это путь, которым человек обретает свою сущность, и эти пути могут быть очень разными. Есть пути, которые ведут к «подлинной» человечности (потому что пока человек «становится», можно сказать, что он — не подлинный человек), а есть такие, которые уводят в какие-то иные состояния (возможно, в те, о которых говорят современные трансгуманисты или древние даосы, — кто знает!).
Отношение к философии у Станислава можно было бы назвать «религиозным», потому что он исходит из конкретной религиозной традиции — христианства, и для него «подлинная» человечность — это то, каким Бог хотел бы видеть человека, состояние «богоподобия». Это слово, впрочем, не самоочевидно и нуждается хотя бы в некоторой детализации. Христианское учение с самого своего возникновения в качестве одной из главных своих идей (если не самой главной) имело идею построения, уже в нашем мире, начиная со здесь и сейчас, такой формы качественно лучшего взаимного общения между людьми, которую мир до сих пор не знал, — общения такого уровня прозрачности и любви и в то же время не сводимой ни к чему уникальности и свободы, как у божественных Лиц Пресвятой Троицы4. Вторая идея христианской проповеди, теснейшим образом связанная с первой, — это благовестие о том, что «главная проблема человека — конечность собственного существования» — была решена, методика ее решения была опробована на добровольце, дала ожидаемые плоды (Христос — воскрес!), и осталось только наладить массовое производство, чем все и призываются заняться. Но метод «бесконечного существования» (которое с точки зрения христианства отнюдь не сводится к физическому бессмертию) для человека, не имеющего по определению его в себе, с необходимостью предполагает заимствование бесконечности извне. И вот это-то как раз для христианина и есть подлинная философия: «.. .Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога,
Ср.: Иоан. 17:11-26: «...Отче Снятый! соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы чтобы они имели в себе радость Мою совершенную....
да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино... .Я в них, и Ты во Мне; да будут совершены воедино, и да познает мир, что Ты послал Меня и возлюбил их, как возлюбил Меня. ..ИЯ открыл им имя Твое и открою, да любовь, которою Ты возлюбил Меня, в них будет, и Я в них...»


Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века
и посланного Тобою Иисуса Христа...» (Иоан. 17: 3), ведь философия — это лю- 1133 бовь к мудрости» а мудр (это мы знаем еще от Пифагора) только Бог!
У христиан есть еще одна идея, прямо связанная с первой и второй темами. Это идея о совместной работе человека с Творцом. Вопреки распространенному стереотипу христиане не занимаются собственным «спасением», они занимаются тем, что вместе со Христом спасают все остальное творение, и очень часто это творению не нравится. Но христиане не могут поступать по-иному, потому что им говорится: «Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Матф. 5:14-16). Поэтому христианин не может просто «включать свет в комнате», а потом уходить включать его в другую, он должен прежде хорошенько оглядеть комнату и предупредить тех, кто в нее будет входить, о возможных подвохах, например, что — по его мнению — порог выше ожидаемого или что пол почему-то мокрый и скользкий, а окна вообще не закрываются и батареи не греют...
Комнаты — это философии. Комнат может быть много, и не во всех хорошо живется или вообще можно жить. Для того чтобы это выяснить, действительно нужно прежде включить свет. Свет — это историко-философский и компаративный анализ разных мнений очень разных людей из разных культур. Это — единственный настоящий способ увидеть свою собственную комнату приближающейся к «тому как она есть», но сам по себе он обретает ценность, только если ты хотя бы примерно знаешь, с кем в комнате тебе следует жить, потому что жизнь для христианина — и особенно «жизнь вечная» — это всегда бытие в сообществе.
Все пути ведут на Восток
Все мы — по преимуществу историки философии, но все пришли к своей специализации по-разному.
Олега к занятию китайской философией подготовила вся его предшествующая жизнь. В детстве его любимым мультфильмом была диснеевская «Мулан»5. В начальной школе он пошел на факультатив по японской тактической игре «го» (и-го ), которая ему очень нравилась. Потом он с удивлением выяснил, что она же — это китайские «облавные шашки»6 (вэй-ци ®Ш). В юношестве он увлекся восточноазиатскими кинематографом, литературой и компьютерными играми ужасов. Этот эпизод, с точки зрения Олега, важен в качестве очередного этапа знакомства не только с «восточным колоритом», но и с философией. Ему оказалась
Дается в популярном, но некорректном с научной точки зрения написании. Корректная кириллизация — «Мулань».
Тоже популярный перевод. По мнению Олега, если уж и переводить это название, то точнее будет «окружающие камни».


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1134 близка идея Ю. Такера, согласно которой сверхъестественный ужас в современной медиакультуре можно считать функциональным эквивалентом, «другим языком» для описания того, что описывал мистицизм или негативная теология прошлых веков: он вычленяет те моменты,
...где философия обнаруживает свои собственные пределы и ограничения... когда мышление загадочным образом сталкивается с собственным горизонтам — мыслью о немыслимом, которую философия может выразить только с помощью не-философского языка. Жанр сверхъестественного ужаса является привилегированным местом для появления парадоксальной мысли о немыслимом...7
Сыграл свою роль и интерес Олега к языкам: он пошел учиться на переводчика (английский и испанский языки) и, узнав о факультативе китайского языка, решил туда записаться с желанием изучить то, что совершенно отличалось от знакомых ему индоевропейских языков. Впрочем, он скоро понял, что переводчик не вполне свободен в своем творчестве, поскольку ограничен переводом и особенностями целевой аудитории, поэтому после окончания вуза он все еще находился в поисках своего призвания. И вот его отец, зная о его интересе к Китаю, политике и философии, предложил ему изучить то, насколько китайская философия влияет на китайскую политику. Олега эта тема очень заинтересовала, главным образом потому, что в его университетской программе китайская философия была практически не представлена, а его отец занимался в основном русской и западной философией. Изначальная любовь к Китаю и «загадочность» китайской философии в конечном счете стали для Олега причиной интереса к ней, а продолжила она быть интересной, поскольку он увидел, что проблематика, которой он занимается, не просто интересна лично ему, но и имеет большую важность для общественной пользы. Общеизвестно, что КНР приобретает всё больший вес на мирополитической арене, а Азиатско-Тихоокеанский регион (АТР) играет всё большую роль в международных отношениях. При этом многие страны АТР (в том числе и Китай) обращаются к своей традиционной культуре и мысли для концептуализации современных мирополитических процессов. С точки зрения Олега, крайне важно не только корректно понять Китай (что представляется едва ли возможным без глубокого анализа китайской философии), но и выявить, как китайская философия способна содействовать оздоровлению международных отношений.
У Анастасии в детстве тоже был любимый южноазиатский мультфильм — «Король и я» (про англичан в Бирме и буддизм), но осознанная любовь к индийской философии все-таки проявилась на втором году обучения на философском факультете Петербургского университета при посещении спецкурса А. В. Парибка. Она впервые познакомилась с материалом, инаковость которого, сложность и сопротивляемость привычным способам понимания, а тем самым глубина
Такер Ю. Ужас философии: в 3 т. Т. 1: В пыли этой планеты / Пер. с англ. А. Иванова. Пермь: ГилеПресс, 2017. С. 10.


Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века
и привлекательность ощущались буквально кожей (это был перевод «Чхандо- 1135 гья-упанишады» про единство атмана и Брахмана3; читая его, она подумала, что столкнулась с чем-то, о чем раньше и знать не знала, но с чем внутренне всегда была согласна). После переезда в Москву эту привлекательность только укрепили семинары по семиотике и лингвистике, а также занятия санскритом у В. В. Вертоградовой: для Анастасии занятие историей индийской философии всегда означало занятие языком, на котором написаны исследуемые ею оригинальные тексты, а индоевропейская парадигма мышления, отраженная в пали и санскрите, вызывает дополнительное ощущение близости индийской традиции (в СПбГУ она изучала латынь, но сердечного влечения к ней не испытывала). Каждый такой текст становился для нее новой перспективой взгляда на мир и место в нем человека, способом мышления, кусочком картины, выходящей за рамки текста и относящейся уже к чувствованию интертекстуального пространства индийской культуры. Таким образом, на выбор Анастасии повлияло сродство со сразу бросившейся в глаза «глубиной» индийской мысли.
А вот Николай и Станислав исходили, как кажется, из прямо противоположных мотивов.
Для Николая не мог пройти бесследно его «катарсический» опыт знакомства с греческой философией, поэтому, когда он поступил в НГУ, он стал изучать... китайский язык и при выборе специализации однозначно сделал выбор в пользу. .. китайской философии!9 Парадоксально, но такое решение он принял именно потому, что ему нравились западные языки и понравилась античная философия. Но то, что «хорошо идет», и то, что ты уже и так любишь, знаешь и глубинно ничего не имеешь против этого, — неинтересно! Интересно нечто необычное, трудное, вызывающее что-то, чем не все могут заниматься. Среди языков лучшим по соотношению сложность/востребованность Николай счел китайский, «один из самых трудных в мире языков» (так обычно говорят студентам преподаватели китайского) «страны, за которой будущее» (так любили говорить экономисты и политологи). А китайская философия стала областью его пристального внимания из-за того, как ему ее преподавали (особенно — на занятиях в магистратуре в Китае). Николай очень хотел увидеть там нечто сопоставимое с его любимыми греками, иное, но столь же искреннее и вечное — попытку движения к истине. Но то, что он видел в переводах и научных интерпретациях древнекитайской философии, казалось не столько даже неверным, сколько ужасно непривлекательным, одновременно
Атман (санскр. atman) в традиционной индийской философии — близок к западному понятию индивидуальной души и мышления. Брахман (санскр. brahman) — мировой дух, абсолютная первооснова бытия.
Николаю в детстве тоже очень нравилась «Мулан», а особенно — «Кунг-фу панда», которая по забавному совпадению ознаменовала начало востоковедного студенчества. Но с реальным Китаем и китайской культурой он эти произведения никогда не связывал и до сих пор считает, что в них гораздо значимее именно западный культурный компонент — именно он «активирует» привлекательность восточного.


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1136 неинтересным и преувеличенно экзотическим. Трудно было поверить, что люди действительно могли так писать и так мыслить. При этом Николая ужасно раздражали сопровождавшие многие из таких переводов и интерпретаций претензии на выявление в китайском источнике некоей особенной мудрости предков, чрезмерные обобщения и выводы на пустом месте без какой-либо аргументации, критики и рефлексии, попытки «найти в темной комнате черную кошку, которой там нет», морализаторство и благочестивость. Последним вызовом для Николая стало часто высказывавшееся представление об этой дисциплине как о чем-то сложном, особенно на контрасте с философией греческой, которую приятно читать, понимать и любить даже в существующих переводах и исследованиях.
Все это настроило Николая на определенную волну, которую можно выразить словами «А что, если?..» А что, если проверить этот тезис (о сложности и глубине китаеведения) на прочность — вложиться в китаеведение всеми силами, пройти полноценную университетскую подготовку и овладеть языком на высоком уровне, что тогда будет? Что, если честно положить на это жизнь, обладая некоторыми способностями, работая по методу в сильном коллективе? Какие открытия и разочарования ждут тогда? Китаеведы старшего поколения часто говорят, что без любви к Китаю и его культуре нельзя стать настоящим синологом. Николай своим примером корректирует это мнение: синологом нельзя стать без любви, а любовь бывает разной. В его случае это любовь к греческой философии (как следствие любви к подлинности и истине), которая вызвала «нелюбовь» к китайской — и стремление попробовать ее «на зуб».
Такая негативная мотивация: «проверить и разрушить некорректное» — сохраняет свою актуальность для него и по сей день. Резюмируя, можно сказать, что двигателем интереса к Китаю Николая — по контрасту с Олегом и Анастасией — стала неудовлетворенность текущим «экзотизирующим» обликом китайской философии в русской синологии.
Мотивы Станислава специализироваться в китайской философии тоже формировались тем, как ему ее преподавали, но, в отличие от мотивов Николая, были совершенно неуважительными с точки зрения научных идеалов. Станислав тоже стал заниматься китайским языком, потому что с латынью он уже был знаком и ему хотелось чего-то экзотического (санскрит и арабский ему казались все-таки недостаточно «дальневосточными», кроме того, в китайском были иероглифы!). Он ждал от китайского конкретно грамматической экзотики и в этом смысле был разочарован (потом, правда, получил эту экзотику сполна, когда стал заниматься древнекитайским), но бросить изучать китайский мыслей у него не возникало — не потому что он полюбил Китай (к Китаю он всегда относился «ровно»), а потому что «начав — надо закончить»! Занятия китайским дали ему методологическую возможность писать курсовую по теме, связанной с китайской философией. С другой стороны, из прослушивания курса по китайской философии у него сложилось впечатление, что в ней все попроще будет, чем в греческой, меньше текстов, персоналий, проблем, терминов и т. п. — в общем, она полегче. А также он


Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века
почему-то думал, что китайская философия (конкретно — китайская эписте- 1137 мология) — это, опять же в отличие от греческой мысли, — «ничейная земля», «непаханое поле», по крайней мере в русской синологии, где можно плодотворно работать без особого знакомства с предшественниками (труды которых ему, как и Николаю, в основном казались искажающими подлинный смысл древнекитайских учений). И вот из-за таких совершенно неакадемических мотивов (которые к тому же совершенно неверно оценивали реальную сложность и разработанность китайской мысли) он стал заниматься древнекитайской мыслью.
Уже потом, после нескольких лет научной работы и преподавания китайской философии, Станислав с некоторым удивлением для себя все больше и больше стал крепнуть в мысли о том, что изучение истории китайской мысли обладает несводимой философской ценностью — в смысле, обрисованном выше его коллегами: оно позволяет начать говорить с другими людьми на важные мировоззренческие темы, поднимающие человека над общераспространенным обывательско-мещанским бытием. Это оказывается возможно, поскольку когда мы взаимодействуем с китайской философией (и далеко не только с ней), часто оказывается, что это не просто мертвые мысли тысячелетней давности, сказанные вычурным языком и притом довольно неуклюжим10, а что они живут причудливым образом, «в других одеждах» в нас же самих, людях совершенно другой культуры, в нашем образе мышления, главное — вовремя заметить это. То есть это что-то активное, внезапно актуальное и подчас весьма спорное, будто требующее нашей реакции на него — и его изучение и обсуждение не может не выводить человека на более высокий уровень сознательности относительно себя и окружения.
Во всем этом разнообразии изначальных мотивов занятия восточными философиями у нас четверых есть, как кажется, кое-что общее: мы по-разному отреагировали на специфику незападного материала, на его инаковость, если угодно — либо сразу влюбились в нее, либо сначала решили попытаться развенчать ее, а потом «втянулись в процесс». Свое, западное, оттолкнуло нас как раз потому, что показалось нам беспроблемным, своим, прозрачным.
Наша историческая борьба
Есть и еще кое-что общее, продолжающее характеризовать нас как специалистов. Это то, что можно назвать ключевой особенностью нашего философского поколения. Входя в специализацию, мы среагировали на загадочность и инаковость восточной мысли, а дальше уже стали работать для того, чтобы эту инаковость проверить на соответствие действительности, противопоставить тому, как нам подавали восточную мысль, некое, как нам кажется, более адекватное ее описание. То есть наше творчество как специалистов — это во многом продолженная реакция на «сказки» о восточной философии.
10 Ср.: Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. СПб.: Наука, 1993. С. 164.


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1138 Во многом облик нашего поколения сформировала свобода от идеологических рамок, в которых зачастую творили многие наши предшественники (но конечно же не все и не всегда): мы против использования метода, способа мышления и стиля написания текстов диалектического материализма и советского марксизма, поскольку считаем, что они малоадекватны для описания историкофилософских реалий традиционных культур.
Мы против тотальной иррационализации историко-философских исследований: мы считаем совершенно неплодотворным в качестве историко-философского метода подражание «континентальному» стилю философствования, заигрывание с современным постмодернизмом, постмодернистским жаргоном, стилем подачи материала, а также превалирование авторского стиля, логики и терминологии над понятностью и доступностью. Просто не соответствует историческим реалиям то, что люди традиционной культуры, которой мы в основном занимаемся, все поголовно могли мыслить и писать как французы из очень определенной культурной среды середины XX в. Кто-то из древних мыслителей, в принципе, мог быть похож, но не все, поэтому в научном методе нужна избирательность и трезвость. Также мы считаем тупиковым гипертрофированное представление об уникальности восточных культур: вызывает сомнение то, что восточная мысль в принципе может быть совершенно отлична от западной, хотя бы потому, что ее творцы — тоже люди, живущие на одной и той же планете и отсюда неизбежно сталкивавшиеся с жизненными ситуациями, схожими с теми, с которыми сталкивались другие народы и мы сами. Это не значит, что ситуации и мысли идентичные, это значит, что их можно — и нужно — сравнивать. Это не значит также, что мы отрицаем за восточной мыслью апелляцию к иррациональному, это лишь говорит о том, что, по нашему мнению, с точки зрения научного метода нет никаких других возможностей описывать и анализировать такие иррациональные апелляции и концепции, кроме как с помощью разума. Мы не стремимся иррационально описывать иррационализм, потому что его особенность как раз в том, что он есть разрушение любых описаний.
Мы вообще против всякой необоснованной модернизации и генерализации традиционной восточной мысли. Мы исходим из тех методологических предпосылок, согласно которым восточная мысль изначально очень разнообразна и в пространстве (Восток — такая же пестрая и неоднородная мультивселенная, как и Запад, если не больше, потому что «Востоков» на самом деле много), и во времени и сведение ее к ограниченному набору общих схем и шаблонных представлений свидетельствует по большей части не о реальном положении дел, а о нашем незнании деталей. Мы готовы на пересмотр любых доселе существующих неточных и неверных представлений, чем по факту и занимаемся. Мы — поколение критиков, но в отличие от некоторых представителей предшествующих поколений, которые тоже выступили на востоковедческую арену преимущественно как критики, мы критикуем с другим уровнем детализации: берем много более конкретный материал и конкретные проблемы или же просто ранее неисследованные вещи.


1139
Внимание к мелочам сочетается в нас с готовностью пересмотреть взгляд на те или иные источники со всей масштабностью, буквально перевернуть привычные трактовки с ног на голову. Часто случается так, что ранее более размытое, нечеткое представление о каком-то аспекте восточных философий «как бы в общем» позволяло трактовать всё в более-менее гладко-шаблонном русле, теперь же, когда получается разглядеть отдельные элементы, становится трудно игнорировать, что привычные шаблоны и клише преждевременны и шиты белыми нитками. Мы видим свою задачу в том, чтобы разрушить их и заменить на более обоснованные результаты.
Мы также против описания восточной мысли в восторженном стиле «открытия секретов восточной духовности», т. е. как компендиума секретов мироздания, которые нужно познавать прежде всего через праксис и которые навязываются читателю как безусловно истинные и притом суперполезные в его обывательско-потребительской деятельности. Несмотря на то что мы сами — живые люди со своими убеждениями и далеко не все из нас придерживаются принципов радикального позитивизма и сциентизма, кто-то практикует йогу, кто-то — христианство, а кто-то пытается налаживать межкультурный диалог и актуализировать традиционную китайскую мысль в рамках современной проблематики, мы считаем, что с точки зрения историко-философского метода в корне неверно смешивать научный анализ и личные предпочтения и следует по возможности воздерживаться от оценок и рекомендаций в научной статье или же, на крайний случай, всегда четко оговаривать, что это сугубо личное мнение, не выдающееся за абсолютную истину. Это не значит, что мы отрицаем за восточными учениями практическую компоненту или что мы отрицаем ее значимость. Это лишь значит, что мы различаем анализ и пропаганду и не считаем для второго возможным присутствовать в научных статьях.
Мы против «схоластического подхода» в научных исследованиях. Нас не устраивают замалчивания темных мест в традиционных восточных памятниках, формальные объяснения текстового материала (например, через синонимы или переформулировки) без попыток показать логику текста, связывающую его в единое целое и без отсылок к традиции и философскому окружению.
Мы также против различного рода «осваивающих», «литературных», «интерпретационных», «авторских» и т. п. переводов восточной философской классики, коль скоро эти переводы претендуют на звание научных. По нашему мнению, научный перевод должен быть разновидностью хорошо читаемого подстрочника с необходимой долей метатекстуальных комментариев. Такой подстрочник жертвует гладкостью стиля русского текста (но только там, где это необходимо) в пользу точности передачи смысла, стиля и специфики памятника (он не должен обязательно становиться нам близким и понятным, но там, где он близок и понятен, — это надо также отразить). В нем должна быть видна рефлексия переводчика над выбором того или иного перевода для терминологии источника.
Мы против методологического анархизма в историко-философских исследованиях. Мы по-разному смотрим на возможность и степень применения
Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1140 естественно-научных методов в гуманитарных исследованиях, в частности в историко-философском, но все мы считаем, что без метода плодотворно работать невозможно. Мы придерживаемся различной методологии (это связано в том числе и с тем, что у нас различные специализации). Методологический идеал Николая — максимальное приближение к естественно-научным стандартам. Для Анастасии идеальное индологическое исследование должно совмещать западный аналитизм с глубиной знания культуры и языка изучаемого источника, доступной людям, полностью погруженным в традицию, как, например, в работах Р. Гетхина11, почт. М. Ньянатилоки11 12 и Д. С. Руегга13, а также рассматривать конкретный текстовый материал обязательно в контексте целостных традиции и культуры, как, например, во французской индологии. Олег работает в рамках политического конструктивизма, критической геополитики и геокультуры, т. е. рассматривает политическую реальность не столько как нечто объективное, сколько как формируемое под влиянием ценностей и культуры (в том числе и философии); китайскую внешнюю политику он анализирует с опорой на теорию стратегической культуры А. Джонстона14 и К. Грея15, а при политическом изучении игр он руководствуется концепцией «процедурной риторики» И. Богоста16, согласно которой игра предполагает собой реализацию ряда процедур, которые нормализуют тот или иной взгляд на мир и происходящие в нем процессы; в социальных науках он видит необходимость сочетания критического рационализма и постмодернизма (в теории международных отношений, к примеру, был достигнут их определенный синтез в виде контекстуальной рациональности). Станислав в своем анализе и переводах руководствуется тем, что можно было бы назвать принципом «антиэкзотичности», согласно которому если при переводе кажется, что какой-то древний китаец говорит/пишет как-то странно, не очень понятно и логично, но в то же время с претензией на глубину, то такая «великая и немного таинственная китайская мудрость», скорее всего, значит, что китайца просто не поняли и неправильно переводят. Из этого следует другой принцип «нейтрального перевода», согласно которому Станислав старается по возможности не привлекать никакого специального философского языка в описании и переводе древнекитайской классики 11 Gethin R. The Matikas: Memorization, Mindfulness, and the List // In the Mirror of Memory: Reflections on Mindfulness and Remembrance in Indian and Tibetian Buddhism I Ed. by J. Gyatso. New York: SUNY Press, 1992. P. 149-172.
12 Nyanatiloka M. Guide through the Abhdhamma Pitaka. Kandy: Buddhist Publication Society, 2007.
13 Ruegg D. S. The Uses of the Four Positions of the Catu§koti and the Problem of the Description of Reality in Mahayana Buddhism // Journal of Indian Philosophy. 1977. No. 5. P. 1-71.
14 Johnston A. I. Cultural Realism: Strategic Culture and Grand Strategy in Chinese History. Princeton University Press, 1998.
15 Gray S. C. Strategic Culture as Context: The First Generation of Theory Strikes Back 11 Review of International Studies. 1999. Vol. 25. No. 1. P. 49-69.
16 Bogost I. Persuasive Games: The Expressive Power of Videogames. The MIT Press, 2010.


1141
и, насколько это возможно, опираться на обыденный язык или на термины и концепции, которые можно считать общефилософским достоянием.
Но при всех наших отличиях одной из реальных общих особенностей нашего историко-философского поколения является огромный прогресс (хотя для разных областей он довольно разный и в целом все еще далек от совершенства) возможностей анализа и доступности источников, действительно не имеющий аналогов в прошлом, потому что он связан с развитием электронных технологий. В наше время появились электронные средства поиска и доступны онлайновые базы данных восточных текстов, позволяющие проверить употребление и распространенность тех или иных терминов, их грамматический контекст и т. п., сравнивать различные тексты между собой, систематизировать философские термины по категориям, эпохам, регионам и т. п. Также в наше время значительно усовершенствовались формы электронного обеспечения научной публицистики, которые при определенных условиях делают доступными свежайшие результаты зарубежных исследований (хотя в этой сфере все еще остается много проблем), что часто было непреодолимой проблемой для прошлых поколений исследователей. Какими бы ни были наши реальные методологические идеалы, мы все считаем необходимым для любого современного историка восточной философии пользоваться этими средствами в своей работе.
Ну и наконец, мы против отчуждения в научном общении. Нам кажется, что основная проблема востоковедческого сообщества в России — в зацикленности исследователей на себе и своих областях и связанной с этим подмене научных идеалов (поиска истины) идеалами ненаучными (самоутверждением, заработком, комфортом и т. д.). Это выливается в то, что часто исследователи не интересуются результатами других исследователей (максимум, проверяют, до каких выводов дошли коллеги в области их текущих изысканий) или же интересуются формально, без объемных, предметных и конструктивных обсуждений, без какого-либо существенного вклада сил и времени в попытку понять и оценить идеи и аргументы другого. И обратным образом, когда их критикуют (или даже заранее), они делают все возможное, чтобы стать недоступными для критики и неуловимыми в ошибке, нарушая таким образом принцип научной «фальсифицируемости» и фактически закрывая себе дорогу к улучшению качества научной работы. Это ведет к застою в научной деятельности, откровенной халтуре или же более честному, но не менее плачевному недостаточному профессионализму, что не способствует интересу со стороны западных востоковедов к интеграции с российскими. А между тем эта проблема крайне актуальна, ибо наука не может и не должна быть изолирована от мировой системы знания, языком которой, как бы неудобно для русскоязычных гуманитариев это ни было, является английский.
Мы убеждены, что такое положение дел не отвечает идеалам научного общения, хотя все немного по-разному считаем, насколько ненаучные идеалы должны проявляться в научной деятельности и влиять на нее. Идеи для улучшения научного общения у нас тоже разные. Анастасия считает, что нужно работать
Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1142 в сторону поддержки друг друга в коллективе рабочей группы и совместных проектов с детальным обсуждением возникающих при этом рабочих моментов, конструктивным менеджментом и организацией возможностей для неформального общения. Олег добавляет, что это нужно делать уже среди студентов-востоковедов, а за основу взять, например, устройство существующих международных синологических программ. Николай замечает, что улучшение научного общения и результатов научного труда невозможно без построения системы обязательств и ответственности, хотя бы условной и моральной (коль скоро формализованная и финансовая, как ему кажется, непродуктивна в текущей политико-экономической ситуации в России). «Моистский» настрой Анастасии и «легистский» Николая Станислав хотел бы сгладить замечаниями в «конфуцианском»17 духе: деятельность человека мыслящего в основном определяется его идеалами, поэтому, чтобы обеспечить иное качество общения, необходимо сделать так, чтобы человек изменил свои мысли и в научной деятельности ставил во главу угла не личные, а научные идеалы. Это невозможно в полной мере обеспечить внешними средствами воздействия (хотя и без них обойтись нельзя), потому что на любые обязательства, ответственность и совместные проекты найдутся свои хитрецы. Есть надежда, что лучше с этим справится форма образования, основанная на обучении молодых исследователей у «настоящих» ученых, которые личным примером способны «заразить» их, хотя в конечном счете многое зависит от личного и свободного выбора каждого и в массовость этого, какие бы методы мы ни применяли, Станислав не верит.
Если подводить итог всему тому, против чего мы выступаем, то можно свести эти вещи к двум-трем общим категориям: 1) навязыванию историческому материалу интерпретационных рамок в русле какой-либо конкретной философской системы, т. е. как бы ненужному и искусственному усложнению реального положения дел, 2) наоборот, необоснованной схематизации и упрощению реальности, а также 3) нарушению нейтральности и критичности подачи материала.
В связи с этим мы хотели придумать какое-то емкое название для нашего подхода к историко-философскому исследованию, чтобы оно охватывало и выражало все эти три категории и в то же время могло броско характеризовать нас как единое историко-философское поколение. Было предложено много вариантов: «исторический реализм», «критический реализм», «исследовательский реализм»,
Наряду с конфуцианцами и моистами легисты — одна из классических школ древнекитайской философии. Эти школы отличались в том числе во взглядах на главные средства государственного контроля за людьми. Монеты и легисты обосновывали концепцию внешнего контроля за поведением людей с помощью правильного распределения и донесения наград и наказаний (при этом монеты делали акцент на наградах и системе поощрений к совершению хороших поступков, а легисты — на наказаниях и средствах пресечения плохих поступков), в то время как конфуцианцы развивали идею необходимости контроля за людьми с помощью их же собственного внутреннего вдохновения от личного примера, который должны показывать добродетельные люди на управляющих должностях.


«аутентизм», но единого мнения по поводу названия того, в чем мы едины, мы, 1143 увы, так и не выработали!
Прекрасное далеко
У нас нет четкого плана на наше научное будущее. Хотя никто из нас не разочарован в своей специальности, у некоторых из нас наметился «постдиссертационный синдром», когда делать ничего не хочется и начинает острее звучать философский вопрос «зачем?». Но тем не менее если на нас надавить, то мы, оказывается, довольно единодушны в неких общих целях, к которым мы бы хотели в будущем подойти. Мы хотим:
1) написать монографии по истории философии изучаемых нами периодов, традиций и аспектов (по древнекитайской философии, философии китайских мыслителей конца эпохи Мин (1368-1644); современной китайской (внешне) политической философии и китайской политической философии от древности до современности; по раннему буддизму);
2) подготовить и издать много-много переводов первоисточников.
Кроме этого, у каждого из нас есть еще и личные профессиональные мечты. Например, Николай хотел бы разработать более точный метод перевода и интерпретации философских текстов на классическом китайском письменном языке вэнъяне, а Станислав хотел бы сделать удобное программное обеспечение для облегчения подобного рода переводов; в перспективе же им хотелось бы обучить и подготовить команду специалистов, которые смогут продолжить это дело. Олег имеет смутное желание создать словарь образов китайской философии (например, какие животные упоминаются в трудах китайских философов, что об этом говорят комментаторы и т. д.), а Анастасия хотела бы переводами и публикациями внести свой вклад в развитие более поддерживающего отношения к традиции раннего буддизма (тхераваде) в России, а также в развитие того, что сейчас в Европе и Америке называют «mindfulness» («памятование/осознанность»), а также того, что сейчас претендует на звание общечеловеческих ценностей: толерантности, «well-being» и признании многих путей, а не одного магистрального.
Благодарности нашим учителям
Николай прежде всего хотел бы выразить глубокую благодарность своему главному наставнику А. И. Кобзеву — за всемерную человеческую и профессиональную поддержку, за переданное понимание ценности метода и нелицеприятной критики в научных исследованиях, за формирование здоровой, одновременно деловой и демократической атмосферы в отделе Китая ИВ РАН и за личный вдохновляющий пример того, каким может быть настоящий ученый-китаевед. Кроме того, Николай благодарит своего студенческого научного руководителя в НГУ — Т. Г. Завьялову, которая 11 лет назад предложила ему для исследования
Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века


О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ
1144 философское наследие Ли Чжи (что позже и стало темой его кандидатской диссертации), а также привила вкус к работе на неизвестной территории, прокладыванию новых путей, выбору трудной, но благородной дороги. Наконец, отдельная благодарность направляется коллеге-синологу А. Э. Терехову — за пробуждение интереса к достижениям мировой синологии, прежде всего западной, вовлечение в неформальное профессиональное общение на раннем этапе профессиональной деятельности и «заражение» крайним критицизмом — прежде всего по отношению к самому себе.
Олег хотел бы поблагодарить прежде всего своего отца, С. Н. Кочерова, за помощь в нахождении пути-Эяо в философию и пути-dao в философии. Глубокую благодарность Олег хотел бы выразить и своему научному руководителю М. Т. Степанянц — одному из ведущих и авторитетных исследователей в области восточных философий и межкультурной философии. М. Т. Степанянц не только оказывала Олегу постоянную неоценимую поддержку, но и значительно повлияла на его восприятие восточных философий и межкультурной коммуникации. Наконец, Олег благодарит и Э. Я. Баталова, чье видение международных отношений он во многом унаследовал.
Анастасия благодарит тех, кто вдохновлял и поддерживал ее — научного руководителя, оказавшего сильное влияние на методологию исследовательской работы с древнеиндийскими текстами, В. В. Вертоградову, и коллег-индологов, работающих в смежных сферах, за интересные беседы — Д. И. Жутаева, М. А. Русанова (увы, с этого года их уже нет с нами), а также С. С. Тавасштерна. Отдельно Анастасия благодарит Буддийскую традиционную сангху России за помощь в осознании глубины и содержательной стороны буддийских текстов и подтверждение важности исследовательской работы в выбранном направлении. С особенным теплом Анастасия вспоминает участников аспирантских индологических семинаров и симпозиумов Института искусствознания.
Станислав, со своей стороны, не может не присоединиться к некоторым благодарностям, которые выразили его коллеги-китаисты. Он не знает, что еще можно добавить к благодарностям Николая А. И. Кобзеву и Олега М. Т. Степанянц, которым Станислав фактически обязан всей своей академической и преподавательской карьерой. Они для него — живые примеры неиссякаемого профессионального интереса и неувядающего профессионального (и всякого остального) здоровья! Кроме этого, Станислав хотел бы поблагодарить М. В. Анашину, своего научного руководителя в студенчестве (без нее он не смог бы начать заниматься китайской философией) и особенно А. В. Никитина, своего коллегу, a de facto учителя и друга (без разнообразной помощи которого он не смог бы продолжить заниматься китайской философией). Очень жалко, что они больше не работают в Институте философии РАН. Отдельное слово благодарности или, скорее, благодарную память Станислав хотел бы выразить раньше срока ушедшему от нас В. Е. Еремееву — за то, что он впервые познакомил Станислава с заинтересованным, обстоятельным, плодотворным, живым и личным научным общением.


Наше поколенческое лицо (вместо заключения)
Итак, что же у нас получилось? Облик нашего философского поколения — люди,
• пришедшие в историю философии из-за любви к философии (а не по воле вышестоящего начальства или родных);
• но сами не философствующие;
• выбравшие восточные традиции из-за их инаковости (а не, опять же, из-за установок сверху);
• оставшиеся в истории философии из-за желания дать отпор сказкам и предубеждениям об этих традициях;
• считающие использование доступных цифровых технологий необходимым в работе современного историка философии;
• выступающие против иррационализма, постмодернизма, марксизма, ориентализма (как превознесения Востока и его мудрости в стиле секретов духовности), особенной уникальности восточной мысли, модернизации, генерализации, схоластики, интерпретационных (и подобных им) переводов, методологического анархизма и проч, в историко-философских исследованиях, то есть старающиеся и не усложнить, и не упростить восточную мысль, а также передать ее нейтральным и критическим научным языком;
• в целом разрозненные, но жаждущие сплоченности и лучшего качества научного общения (в том числе и неформального) — не только с российскими коллегами, но и с мировым кругом исследователей.
Литература
Гегель Г В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. СПб.: Наука, 1993.
Гордер Ю. Мир Софии: Роман об истории философии / Пер. с норвеж. Т. Доброницкой. СПб.: Амфора, 2008.
Поппер К. Логика научного исследования / Пер. с англ, под общ. ред. В. Н. Садовского. М.: Астрель, 2010.
Степанянц М. Т. Межкультурная философия: истоки, методология, проблемы, перспективы. М.: Наука: Восточная литература, 2020.
Такер Ю. Ужас философии: в 3 т. T. 1: В пыли этой планеты / Пер. с англ. А. Иванова. Пермь: ГилеПресс, 2017.
Bogost I. Persuasive Games: The Expressive Power of Videogames. The MIT Press, 2010.
Gethin R. The Màtikas: Memorization, Mindfulness, and the List 11 In the Mirror of Memory: Reflections on Mindfulness and Remembrance in Indian and Tibetian Buddhism I Ed. by J. Gyatso. New York: SUNY Press, 1992. P. 149-172.
1145
Молодые специалисты-востоковеды начала XXI века


1146 Gray S. C. Strategic Culture as Context: The First Generation of Theory Strikes Back 11 Review of International Studies. 1999. Vol. 25. No. 1. P. 49-69.
Johnston A. I. Cultural Realism: Strategic Culture and Grand Strategy in Chinese History. Princeton University Press, 1998.
Nyanatiloka M. Guide through the Abhdhamma Pitaka. Kandy: Buddhist Publication Society, 2007.
Ruegg D. S. The Uses of the Four Positions of the Catu$koti and the Problem of the Description of Reality in Mahayana Buddhism // Journal of Indian Philosophy. 1977. No. 5. P. 1-71.
О. С. КОЧЕРОВ, А. В. ЛОЖКИНА, Н. В. РУДЕНКО, С. Ю. РЫКОВ


Иван Николаевич БЕЛОНОГОВ — кандидат философских наук, младший научный сотрудник сектора междисциплинарных проблем научно-технического развития Института философии РАН
Кричащие машины. Пустынные хроники
Данный текст является экспериментальной попыткой сделать «объективное» поколенческое высказывание. Для этого постулируется локальность и неэталонность используемого в качестве примера субъекта-автора и вводится требование экспликации его точки зрения для ее объективирования. Вводится представление о поколениях и их спецификации. Авторская точка зрения объективируется за счет описания основных принципов, пристрастий и средового фактора, являвшихся определяющими для формирования его субъективности. После этого производится высказывание о поколении в широком смысле слова. Далее, указываются основные преподаватели-аттракторы, повлиявшие на формирование философских аспектов субъективности автора, после чего производится высказывание о философском поколении. В завершение делается прогноз относительно будущего.
Ключевые слова: философское поколение, поколение У, 2007, НРС, Жиль Делёз, Фридрих Ницше, Фриказоид, Белоногов Иван, «1е 8Ыго».
...мы ощущаем сегодня одиночество, отчаяние и меланхолию в том, что можно было бы обозначить ужасным и фальшивым словом «поколение».
Деррида Ж. Дальше мне предстоит идти одному
Говорить о своем поколении — значит развязывать войну. Ведь в этом слове — «поколение» — естественно просвечивают «мы» и «они». За этим слоем следующий — «я» и «мы». Риски растут.


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1148 Как говорить о своем поколении и при этом не говорить за него? Как, выступив с этой речью вперед, не прослыть бастардом? Рефлексируя о всех тех, кто вместе со мной говорил «мы», и при этом не дав им слова — в данной речи, здесь и сейчас, — как не произвести двойное предательство: не быть тем, кто отстранился, чтобы проанализировать; не быть тем, кто незаконно приватизировал «голос» поколения?
Как говорить о «мы», если здесь, честь по чести, только «я» или, точнее, «он»?
Быть может, мне повезло. Повезло потому, что «одиночество», «аутичность», «отстраненность» и совершенно невинная наглость являются очевидными чертами того поколения, к которому я принадлежу.
А значит, задачу надо скорректировать.
Не «мое поколение», но «я поколения». Что значит «я как сформированный поколенческим со-бытием».
Некто, назовем его, скажем, Белоногов Иван, является сингулярной актуализацией тех событий, что произошли в Российской Федерации с 1992 по 2020 год (шестью днями можем пренебречь1). И то, что называется «его Я» — это продукт времени, который в данном тексте будет препарирован и проанализирован в качестве частного примера. Примера, который в силу самой исторической ситуации не может выступать как «эталонный»: в славную эпоху российского постмодернизма такие понятия, как «эталон» или «авторитет», отправились в исторические архивы словесности.
С помощью этого хода, этого постановления, гласящего — «Белоногов Иван есть далеко не эталонный пример, выбранный исключительно в силу его доступности автору данного текста», снимаются обвинения в «незаконной приватизации».
Но тогда на нас обрушивается, со всей неумолимостью, другое обвинение — в фиктивной отстраненности. Оно удваивается — «он» не только вызвался говорить о своем поколении так, словно может смотреть на него объективно, но и утверждает, что так же объективно может рассмотреть свое «Я».
Это обвинение требует ответа на вопрос о точке зрения. Какова точка зрения, с которой возможна эта объективность?
Для этого, первым шагом, процитируем одного современного философа, что оказался крайне «моден» на момент написания данного текста: «существует своего рода сущность, объектность субъекта, а объектность — это точка зрения»1 2; «субъект вторичен по отношению к точке зрения <...> субъект конституируется точкой зрения, а не точка зрения — субъектом»3. Следовательно, используя нашего субъекта в качестве неэталонного примера, мы рассматриваем его как один из объектов в поле зрения, которое само является частью мира. Тогда под
1 Официальной датой образования Российской Федерации считается 25 декабря 1991 года. Но покуда от последующего года эту дату отделяет лишь 6 дней, мы «округляем» до 1992.
2 Делёз Ж. Лекции о Лейбнице. 1980,1986/87. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 33.
3 Там же. С. 32.


Кричащие машины. Пустынные хроники
«субъективностью» здесь будет пониматься набор приписываемых «субъекту» ро- 1149 лей внутри сложившегося социального режима («ребенок», «отрок», но и «школьник», «студент», а также «панк», «эмо» е. 1. с.). Эти роли, накладываемые на точку зрения, тогда становятся маркерами, указывающими на ее расположение в определенный период («смотреть на мир глазами ребенка», «видеть сквозь призму подросткового максимализма», «делать философию как отмороженный панк» е. I. с).
Вторым шагом уточним: «То, что определяет мою точку зрения, подобно своего рода прожектору, который во мраке смутного и запутанного мира сохраняет ограниченную зону ясного и отчетливого выражения»4. А «то, что я выражаю ясно и отчетливо <.. .> есть то, что сопряжено с моим телом»5. С такой точки зрения описываемые события и люди оказываются объективны — ведь это они формируют точку зрения, и, одновременно, покуда они есть то, что было сопряжено с «моим телом», они же и позволяют определить положение — тела и точки зрения.
Сделав эти два шага, можно постулировать: последующий рассказ «субъективен» в том смысле, что включает в себя лишь то, что было увидено со вполне определенной точки зрения; в то же время он объективен, поскольку сам анализ объективирует эту точку зрения, определяя ее указанием координат.
Обретенная невинность открывает возможность начать речь о «поколении». И поскольку это будет речь «научного сотрудника Института философии РАН», то начинается она с экспликации теории поколений и методологии его анализа.
Поколения конца [алфавита]
Я такой же как ты, такой же как я Я не такой как ты, не такой как я.
Психея «Поколение Ты»
Существует множество трактовок понятия «поколение»: люди, родившиеся в определенный промежуток времени; живущие в сходной экономической, политической и культурной ситуации; разделяющие одни ценности (конечно, есть и биологические, и генеалогические понятия «поколений», но здесь и сейчас от них нет проку).
Но, прежде чем обращаться к ним, зададимся вопросом: будут ли два поколения, оказавшиеся в одних и тех же, неизменных на протяжении их жизней, условиях, полностью схожи между собой? Думается, их различие будет устанавливаться через символические отношения между ними: антагонизм «отцов и детей» или асимметрия «учитель — ученик» будут задавать их отличие в различные периоды. И даже если последующее поколение повторит путь предыдущего, то стоит обратить внимание на смену их ролей относительно друг друга: «отцы» и «дети»
Делёз Ж. Лекции о Лейбнице. С. 34.
Там же. С. 35.


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1150 превращаются в «отцов, ставших стариками», и «детей, ставших родителями», сделав тем самым структуру их отношений тернарной — дополнив ее отношениями «деды и внуки». А ведь можно говорить и о поколении «младших» и «старших братьев». Потому, помимо «содержательных» определений, следует помнить и о структуре взаимоотношений между поколениями. Тем более в нынешней ситуации она не столь проста.
Но задача оказывается гораздо проще, стоит лишь начать решение: развал СССР и появление РФ оказывается водоразделом, трансверсальным всем выделяемым аспектам. Это и политический разрыв, и экономический (приход рынка), и культурный, который, в свою очередь, призвал новые ценности.
Для удобства возьмем уже имеющуюся, навязываемую информационными медиа четверицу: беби-бумеры [«бумеры»] и поколения X, У и 7.
Так поколение бумеров оказалось носителем, который вырос и прожил половину жизни в одной ценностной среде, а после оказался в новой. Которая полна событий и идей, вступающих в противоречие с успевшими прижиться ценностями. В философии это вылилось в книги и разглагольствования, полные ностальгии и меланхолии. И полные ненависти к «постмодернизму», который ассоциировался с пришедшим на руины нерушимого дивным новым миром. В связи с этим долгое время (примерно до 2015 года) это поколение было поколением «Терминала»: подобно герою Тома Хэнкса (и его реальному прототипу — Мехрану Карими Нассери) из фильма «Терминал», это поколение, не имея возможности вернуться обратно в СССР (в силу его исчезновения), но не желая принимать РФ с его новыми ценностями и правилами игры, на несколько десятилетий зависло в коллективном фантазме о «траве, что была зеленее»6.
Но поколение X оказалось не менее везучим: так, в Америке оно также называлось «поколением Прозака» — из-за высокого уровня самоубийств, доведенных до конца благодаря выписываемому врачами препарату от депрессии — прозаку, — который дарил готовность быть активным и достигать своих целей, но не затрагивал самих этих целей, которые у обладателей депрессии чаще всего сводились к одной — суициду.
В России же этому поколению был выдан другой «подарок»: закончив советскую школу, оказаться в капиталистическом мире, ориентированном строго на Запад. Ценности, коими они были заражены в школьные годы, никуда не делись, но к ним с необходимостью (в первую очередь, в связи с необходимостью выживания в хищническом мире глобального рынка) прибавились новые, идущие вразрез с имеющимися. И их головы забурлили: прыжки из крайности в крайность,
6 Так же о различии поколений («Терминала», X и У), о событиях, которые вывели эти различия на поверхность, и о некоторых концептах, с помощью которых эти различия можно зафиксировать см.: Белоногов И. Н. О связи понятий «человек» и «идентичность» в современной философии И иИЕ: http://philh.ru/index. рЬр/агкЫу-та1епа1оуЛ^ео/197-Ье1оnogov-i-n-o-svyazi-ponyatij-chelovek-i-identichnost-v-sovremennoj-filosofii (дата обращения: 20.10.2020).


постоянно возникающие бредовые идеи, являющиеся результатом, всегда не окончательным, решения возникшего в их умах противоречия; ирония — как обезболивающее, позволяющее следовать новым правилам в режиме «как бы». Во многом ситуация последних 30 лет — их рук дело. Еще одно их название — «Поколение П» (что, по одной из версий, значит «Пепси», а по другой — «Пустота»).
Ситуация же в философии имеет интересную параллель с ситуацией в экономике. Самвел Аветисян в одном своем интервью7 говорит, что можно выделить три волны менеджмента в России: первая, прошедшая сквозь 90-е, ознаменовалась тем, что основную задачу — ввезти новые продукты в страну — выполнили преступные элементы; вторая определяется поражением — вместо того, чтобы создавать новые бренды, внедрять новые модели, российские менеджеры довольствовались купленными франшизами, которые в силу новизны приносили доход и потому не заставили менеджеров задуматься, а растущие за счет роста цен на нефть их зарплаты поддерживали сладкую грезу о том, что они всё делают правильно; третья же волна только предрекалась (ибо интервью имело место в 2013 году) и должна была принести с собой необходимость в производстве своего и нового.
То же верно и для философии: 90-е были временем переводов, когда различные философы и философские школы занимались в основном тем, что пересказывали, переводили и публиковали зарубежных авторов либо критиковали это дело и Запад вместе с ним; на втором этапе произошел переход от заимствованного содержания к заимствованным формам — стали применяться схемы и модели философствования, которые привели к славе зарубежных мыслителей, и поначалу это, в силу новизны, действительно приносило свои плоды. И вот, третья волна, которую датирую 2009 годом, как годом своего поступления в МГУ, когда смог наблюдать, как иксы сталкиваются с задачей — начать творить что-то стоящее — и, пока неумело, начинают свои попытки.
Напоследок, для того, чтобы всё не выглядело столь мрачно и цинично, добавим один интересный и романтичный факт: один из «Иксов» выдал как-то мне, что гимном его поколения могла бы стать песня «Моя оборона» группы «Гражданская Оборона», а конкретнее — строка, утверждающая, что «пластмассовый мир победил»8.
1151
Кричащие машины. Пустынные хроники
Интервью Самвела Аветисяна «Эпоха менеджеров закончилась!» И URL: https:// www.e-xecutive.ru/management/biznes-liderstvo/1851757-epoha-menedzherov-zakonchilas (дата обращения: 20.10.2020).
Почему бы не деконструировать эти слова, поняв «Пластмассовый мир» как «Мир LEGO», мир пластмассового конструктора, превратившегося из игрушки в инструмент. От набора для архитекторов Lego Architecture Studio, через LEGO Serious Play для бизнеса, к философским статьям и книгам, как то, книга Резы Негарестани «Intelligent and Spirit», к которой можно было купить набор «философского лего» — Лего само всё больше превращается в инструмент деконструкции, который наполняет концепт «клипового мышления» позитивным смыслом.


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1152 Следующими же в нашей программе будут выступать: первые рожденные в РФ, посреди рынка. Выросшие на хитрых западных конфетах, мультиках, книгах и играх, в соседстве со всем зверинцем «90-х»: бандитами, менеджерами, героинщиками, рекламщиками, программистами и рейверами. Встречайте — «Поколение Y», или «Миллениалы».
О них, в следующих главах, и планируется вести речь. Точнее о том, чем стали те из них, кто выбрал своей стезей философию. Еще точнее — о том, что видел, пережил и подумал некто Белоногов Иван, родившийся на планете Земля, что в Солнечной системе, в городе Москва, только ставшей столицей Российской Федерации, где-то в начале 90-х и взятый нами как неэталонный пример этого самого поколения...
Иваново детство: 90-х милая пора
Это не я иду против движения — Это вы оказались на моем пути!
Я такой, какой есть И такой, каким никто не хочет меня видеть.
Психея «Поколение Ты»
Субъект загружается, ждите...
Загрузка почти завершена. Пожалуйста, не выключайте внимание и не закрывайте текст...
Распаковка...
Установка...
.. .Установка завершена.
Запуск...
Так непривычно говорить «Я», говорить от «своего» имени. Стал это делать лишь после того, как год назад пришлось получить трудовую книжку. А до того любил я пользоваться псевдонимами, никами и прозвищами.
Возможно, это потому, что одним из философских экспериментов придумал такой: стереть всю субъективность, все личностные привязанности и черты, чтобы говорить как «Никто». Результат, что интересно, в какой-то момент оказался прямо противоположным: под субъективностью нашлись точка зрения и тело, привычки и гены — всё то, что оказалось довольно твердым фундаментом для индивидуальных отличий. Особенность этого фундамента в том, что его нельзя просто снести — это приведет к смерти. Его надо медленно перестраивать. Дело это, конечно, идет, но дело не в этом. Дело в том, что эти неустранимые hic et пипс тела и точки зрения требуют признать собственную сингулярность, единичность. И не имеет значения, как ее называть.


Кричащие машины. Пустынные хроники
Может, конечно, причина другая: желание освобождающей анонимности. 1153 Не для того, чтобы троллить людей в интернете, но чтобы продолжать быть ускользающим от навязанного контроля. Контроля, исходящего от тех, чьи намерения сомнительны как в плане целей, так и в плане качества интеллектуальной проработки. Но в последние годы это уже даже перестало быть альтернативой между «будь рабом с именной кредиткой» и «лишись всех благ цивилизации [и беги в лес]». Никакой альтернативы — всякое лицо уже давно считала камера и обработал искусственный интеллект. Оно давно уже есть в картотеке.
Думается, эти две причины связаны между собой — так просто отказаться от личности, когда знаешь, что где-то есть резервный файл.
А может, дело началось гораздо раньше, когда я — третий, второй и первый ребенок одновременно — узнал, что получил имя дедушки, к которому относился с особым теплом и который был готов передавать знания, наставлять и учить, заражая теми принципами, что сделали его несомненным главой семьи. Получалось, по моему тогдашнему разумению, что имя «мое» мне вовсе не принадлежало — мало того что мне его кто-то дал, так еще и само оно было именем живого человека, который им всё еще продолжал пользоваться. И даже если бы никто не возражал, если бы им в своем праве пользовался и я, оно всё равно еще имело и определенную символическую нагрузку, определенные обязанности. Пятнать имя — свое или чужое — всегда паскудное занятие. А уж если оно одновременно и твое, и дедушки твоего, то тут лучше и не прикасаться. Особенно если ты — неловкий гиперактивный ребенок. Дедушка к тому же выставил планку крайне высоко. Короче, не хотелось обременять себя таким грузом, а имя собой.
Со временем мне более-менее удалось занять неопределенную высоту, а подъем планок стал полюбившимся делом. А когда осознал, что память, прошлое и история всё еще отпечатаны на мне; что имя, пользуюсь я им или нет, так или иначе, используется системой идентификации; что, постоянно ускользая от контроля, уходя от встречи с ним, начинаешь отставать в развитии, ибо не знаешь, каков нынче враг — тогда уже имя само ко мне приросло, не испрашивая никаких позволений. Впрочем, это даже круто — получить Имя-Отца. Пусть и небесплатно.
Думается, таково вот введение, позволяющее составить психопортрет.
Может, надо добавить — родители инженеры, связанные с космической промышленностью. Потому и шучу, что-де все родились в роддомах, а я в космосе, в Солнечной системе, на планете Земля... и т. д.
Сестра и братья — маркетологи да бизнесмены (плюс один психоаналитик, что хочется отметить отдельно). С ними прошел сквозь мир рекламы, пиара и продвижения брендов, что позволило ознакомиться с новыми правилами игры, в которую играет общество. Да посмотреть на мир с «Крыши Мира», через оптику жителей верхних этажей социума, не испачкав рук и не замочив ног.


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1154 Квартира — большая библиотека. Казалось, вся история и культура человеческой цивилизации — это то, что расставлено по полкам и до чего рукою можно дотянуться.
Маман, атеистка с тремя высшими образованиями, учит и требует.
Интересно сказала мне в детстве: «ты новое, следующее поколение. Ты — улучшенная версия нас. Если ты будешь просто умен так же, это должно считаться отставанием в развитии». Уже в университете узнал, что это — один из аспектов техногенной цивилизации, сменившей традиционную. Та была направлена в прошлое, в воспроизводство. А техногенная держит курс в будущее, ставя на прогресс. И тогда каждое следующее поколение оказывается модификацией предыдущего и задает современность, относительно которой уже происходит отбор опыта более ранних поколений — что из этого опыта всё еще актуально, а что перешло в разряд «истории».
(Вообще, такое понятие как, «авторитет», тем более возрастной и «непререкаемый», не сложилось. То результат нескольких факторов. Во-первых, в памяти у него отложилось, что мужчина моложе 80 — это «мальчик». Ну, так их маман называла. Во-вторых, возможность идентифицироваться с дедушкой, данная вместе с его именем. Этот немотивированный дар свел на нет ощущение любой возможной возрастной разницы. В-третьих, в семье учили уважать и оценивать в первую очередь ум, знания, смелость и честность. Ну и «доброту» (Спросив как-то родителей, что значит «милосердие», с удивлением обнаружил, что они вдруг затрудняются с ответом. Потому «доброта» — это качество не семьи, но других людей, которых стоит оберегать, ибо они ради нее умом пожертвовали.) В школе, университете, да и практически везде эти принципы не раз приводили к непониманию, даже агрессии со стороны окружающих. Зато они же сделали встречу с философией возвращением домой.)
Что «секс —- это не повод знакомиться». И с тех пор он не знакомится исключительно ради секса, а для секса не ищет ни повода, ни знакомства. Принимая во внимание психоаналитическую составляющую философии XX века, эта его особенность многое объясняет. В первую очередь — легкость ее принятия и освоения.
И что «мужчина должен уметь всё или мочь быстро научиться». Хорошее напутствие для изучения философии. И установления враждебного отношения с другими существами мужского пола.
Особый интерес — умные книги читать в детстве мне запрещали. Да, в общем-то, и в пубертате говорили, что «ты туповат и вряд ли поймешь, лишь книги испортишь». Это объясняет такую зацикленность на чтении — всё то, что нам запрещают в детстве родители, становится потом нашими желаниями. Потому читает, курит и пьет. С любовью.
Отец живет отдельно. Закончил бауманку. «Православный коммунист-ракетостроитель» — обычно представляю его так. Приезжает в выходные. Иногда берет с собой на МАКС (фестиваль аэрокосмических достижений). Любит зачитывать понравившиеся цитаты из книг. Учит наслаждаться поэзией и классической


Кричащие машины. Пустынные хроники
музыкой. Во время прогулок разговоры либо о моих выдумках да отгадках, либо 1155 о науках. Читает в качестве сказки на ночь «экклезиаста». Думается, это внесло свою лепту в мое отличие от тех детей, с которыми отцы играли в футбол.
Если добавить к этому, что ребенок он поздний и родители его — бумеры, то можно описать его как субъекта-миллениала, взращенного бумерами-интеллигентами [по образу инженера-изобретателя-героя-универсала] и нахватавшегося лучшего у Иксов (которые, будучи братьями, с точки зрения генеалогии, были того же поколения, оставаясь старше на 20 лет).
Любимые художники с детства: Энди Уорхол, Винсент Ван Гог, Сальвадор Дали. Позже к ним добавится Кандинский, Ротко и Бэкон. Отсюда интерес в университете сразу пал на французскую философию и начала XX века (узнав, что есть еще такие сюрреалисты, как Жорж Батай и Антонет Арто), и его второй половины («постмодернизм» ассоциировался с Энди Уорхолом и сразу воспринялся в позитивном ключе).
Квартира полна животных — две собаки, попугай, черепаха. Межвидовая коммуникация с младых лет. «Животные, они же не люди, с ними говорить надо» — узнал он и запомнил. Это в итоге повлияло на выбор темы дипломной работы — сознание животных.
И конечно — юмор. Шутили все. Надо всем, всеми и, конечно, собой. Людям без чувства юмора не доверяли. Ведь если «для умных жизнь — комедия, а для чувствующих — трагедия», то человек, который не смеется и не плачет, интерес представляет лишь технический.
Все становится чудесатее, когда мы берем масштаб города — весь этот литературно-героический зоопарк, располагался посреди самого криминального района Москвы.
В округе убивали, грабили, умирали от передозировок. Забыв лишний раз оглянуться, можно было легко оказаться окруженным, а после побитым и далее по описи. Возможно, это были «90-е» и их эхо в самом соку.
Школа была простой. Ну, или не очень, ведь в ней была даже курилка. А выпускники раз в шесть лет убивали на выпускном бомжа. Такое в действительности случалось лишь два раза, но в силу общей циничности присущей гетто, это подавалось молодым поколениям как традиция.
Леворукость сыграла шутку — нечитабельный подчерк и учительница, не желавшая принять его как данность, обратились в «тройку» по «Русскому языку». Прочитав ныне Фуко, задаюсь вопросом — не стала ли эта «тройка» первой стигматой, что предрешила весь школьный путь? Ведь раз «тройка», то «троечник». Раз «троечник» — друзья хулиганы. Короче, дивергент косолапый.
Друзья-хулиганы. Сказано громко, но отражало действительность. Точнее лишь — «отморозки». Наименованием этим гордились, несомненно. Компания — ребята, приезжие из разных городов, а скорее, деревень. Живущие иногда и за чертой бедности, но чаще —- на самой этой черте, проходящей сквозь все 16 улиц. Драки, срывы уроков, прогулы, а там и полный набор рок-звезд. Даже гитары были.


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1156 И старый наркоман из соседствующего со школой мужского общежития, игравший и певший нам русский рок.
И если говорить за самый узкий круг моих философских контактов, то, думается, улица тоже участвовала в их воспитании.
С тех пор не люблю «белую кость». И это не реваншизм из низов, нет. Побывав и внизу, и вверху, точно знаю — если человек из себя что-то строит, значит само не выросло. Элитарные общества не создают, ими оказываются.
С тех пор радуюсь, что не оказался в итоге «тепличным». Посмотрел на мир, да на то, как люди живут. Себя проверил. Да, есть деформации — когда меня ехидно критикуют коллеги, не по делу, а по личной неприязни, то первый вопрос, всплывающий в голове — «Есть ли у них стоматологическая страховка?» Там, где он вырос, люди доставали ножи, пистолеты или, в крайнем случае, коротким отточенным движением делали из бутылки розочку и из-за меньших разногласий9. И думается, это важно — философ должен понимать цену жизни. Как своей, так и чужой. Иначе будет слишком просто говорить о гуманизме и равенстве, «плоских онтологиях» и «мире без насилия», да «измазанной в котлете губой, похотливо напевать Северянина».
И последняя деталь пазла — панк-рок. Конечно, пролетарии готовы рвать глотку, понося буржуев и весь Вавилон, но лишь пока они чувствуют себя обделенными. Их протест заканчивается детьми и ипотекой.
Совсем другой эффект оказывает панк-рок на интеллигентный, крепко воспитанный разум. Ограничения, правила поведения и хорошего вкуса, необходимость держать лицо и с гордостью нести фамилию, сохранять традиции да заучивать догмы обращаются в сильное Супер-Эго — в жесткую цензуру и постоянное вытеснение. Лишь человек, чей разум постоянно бьется о прутья решеток, станет бороться за свободу разума и духа, даже имея возможность вкусно поесть и в тепле поспать. Убивают в себе государство лишь те, кто его в себе имеет и кому оно сильно докучает. Потому ближайший мой круг общения в конечном итоге состоял из очень воспитанных девчонок и ребят, которые, хлебнув не однажды той легкости, что обретается путем преодоления границ, сломов шаблонов и свержением догм, со всей смелостью, яростью и упорством срывали с себя все ограничения, установленные производителем.
Думается, именно так объясняется совпадение трех черт, которые легко обнаруживаются у каждого из моих коллег и товарищей — панк-рок, Ницше и «французский постструктурализм».
Не стоит эти слова рассматривать ни как угрозу, ни как предупреждение. Это просто констатация факта. Впрочем, зная, что существуют представители философского сообщества, пользующиеся тем, что в этом сообществе рукоприкладство — табу, стоит задуматься о том, чтобы ввести философски отрефлексированную возможность борьбы (быть может, даже именно греко-римской) как сдерживающего фактора. Причем, чтобы она начала функционировать в этой роли, к ней нет необходимости прибегать, достаточно продумать эту возможность, концептуализировать и прописать, оповестив сообщество об их появлении.


Кричащие машины. Пустынные хроники
Такой удивительный, честно скажу — неожиданный для меня, парадоксаль- 1157 ный вывод: ближайший круг общения, сформировавшийся в настоящем времени, выводится из наиболее ранних, «личных» моих воспоминаний.
Впрочем, достаточно я пробыл в этих тесных глубинах детских воспоминаний. Пора расширить горизонт, сменить масштаб на ступень вверх. Туда, где царствуют
Ницше и Фриказоиды
Что я знал о junk’e?
Jane Air «Junk»
Россия довольно большая страна, и в различных регионах экономические и культурные факторы будут различны. Видимо, по стигматам, полученным в детстве, ты находишь друзей. Ты узнаешь в них геральдику родных просторов. В нашем случае — клеймо со «знаком качества» из тех мест на краю ночи, куда добираются лишь те, чья смелость граничит с безумием.
Но это всё приватное дело, столь узкий круг людей, что он рискует обратиться в клуб для избранных.
Нет, мы этого не допускали и не допустим. Всегда были открыты ко всем, кто приходил к нам. Сами, будучи аутсайдерами и маргиналами еще в то время, когда это не только не было еще мейнстримом, но даже не приносило ничего кроме булинга и бед, мы всегда были готовы впустить беглеца, отринутого обществом, в наш круг и прикрыть, в случае необходимости, его своими спинами. Конечно, всегда уточняя: «Мы не секта. Вам тут не рады».
Впрочем, всему свое время.
А сейчас, поскольку попытка узнать свое поколение по своему прошлому привела нас к тесному кругу общения, являющемуся скорее стаей, постольку стоит попробовать сменить метод.
Действительно, не перечислять же всех своих друзей, товарищей и знакомых, в надежде вывести из них формулу поколения. Вместо этого попробуем обратиться к тем предикатам, что можно приписать поколению a priory.
Так, с начала 90-х годов и примерно до середины «нулевых» российское телевидение могло похвастаться лишь крайне ограниченным набором каналов — вначале их было 6, потом добавилось еще несколько (СТС, РЕН ТВ, ТНТ и т. д.). И то, как сеть эта раскинулась по всей стране, да то голливудское раздолье, что стало доступно простому зрителю благодаря телевизору, достаточные причины, чтобы предположить, что те мои сверстники, которые по удивительным причинам телевизор в детстве не смотрели, это не треть и не половина поколения, даже не четверть, но обыкновенное множество, по размеру не большее, чем другие таксоны. То есть «тех, кто не смотрел телевизор», вряд ли больше, чем «тех, кто смотрел покемонов», или «тех, кто смотрел мультики по СТС», или «тех, кто смотрел Сейлор Мун», и т. п.


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1158 Поскольку мультики — это такой же ментальный вирус, как и любое другое содержание медиа, и также содержащий меньшие вирусы (вирусные образы персонажей, вирусные образы поступков, манер и черт, вирусные ценности и принципы, Et cetera), постольку они не только являются маркером, сообщающим о том, как распределялось время у того или иного индивида, имевшего возможность посмотреть тот или иной [мульт] фильм, идущий в то или иное время (мультфильмы в субботу утром, днем в будни, вечером в четверг и т. д.), но и о том, какие предпочтения он имел в те годы. Мультфильмы также сообщают о настоящем индивида, в котором теперь содержится определенный вирусный набор, воздействующий как на его образ, так и на его предпочтения. Оттого представители моего поколения, словно ментальные Франкенштейны, состоят из частей образов телегероев — этика, собранная из несвязанных между собой принципов, китчевые манеры, стихийные знания. Для нас нет большой проблемы совмещать в себе Кота Леопольда и Саске, Геральда и Пятачка или, например, Гендальфа, Гамлета и Рика Санчеза. Думается, это важная модификация, отличающая мое поколение от предыдущих — мы не выбирали одну роль на всю жизнь, но всегда, практически в любой момент, могли сменить отыгрываемого персонажа. И каково же было наше удивление от того, какие роли — банальные, шаблонные, предсказуемые — выбрали себе ярмом на всю жизнь наши предшественники.
Мультики, а не фильмы, столь важны потому, что вместе с моим поколением пришел и жанр adult swim, возникший вместе с мультфильмом «Фриказоид». Этот мультфильм был создан для поколения американцев, которые выросли на «Аниманьяках» — еще одном мультфильме, отличительная черта которого, как это принято говорить, абсурдный юмор и слом четвертой стены. «Фриказоид» пошел по его стопам. Фриказоид — это супергерой, в которого может превращаться nerd-подросток, после того как его, в результате, конечно, случайного стечения обстоятельств, засосало в интернет. Получив всю информацию интернета, весь попперовский «мир 3», всю культуру, он сошел с ума. Думается, Фриказоид мог бы послужить одним из образов, описывающих поколение Y.
Но «Фриказоид» — это только образ. Сам мультфильм не был популярен. Тем более не был так популярен, как «Покемоны». Можно было бы сосредоточиться на той истерии, что они вызвали, но лучше обратить внимание на ту модель, что они содержат: модели коллекционирования, прокачки и соревнования. Модель RPG — ролевой игры, настольной или компьютерной. В случае «Покемонов» их модель RPG предполагала конечного, но бесконечно дополняемого (поскольку всегда можно придумать нового покемона, отталкиваясь от уже имеющихся — по принципу различия) набора существ, которые распределялись согласно их типам, видам, энергии; каждый из покемонов имел несколько форм эволюции, каждая мощнее предыдущей, и переходил от стадии к стадии благодаря накоплению опыта; цель ловца покемонов состояла в том, чтобы изучить как можно большее число покемонов для того, чтобы выбрать среди них наиболее подходящих себе и тренироваться с ними, учиться и эволюционировать, дабы побеждать других ловцов.


1159
Когда встретил статью о модели RPG в журнале «Финиковый Компот», то понял, что не один, к счастью, ощутил ее плодотворность для ориентации в обществе10 *. Ведь жизнь как процесс «по сути» состоит в постоянном получении опыта, ХР11. Важно лишь правильно выбирать встречи, которые принесут новые, пригодные для дальнейшего продвижения к цели, способности. Мир знания делится на науки, течения, навыки и особые приемы. И сам философский факультет — это пространство, расчерченное школами, союзами, группами и адептами. Те или иные спецкурсы позволяют получить различные навыки: методологии, мыслительные ходы, риторические фигуры, образы мысли и мышления. Воспринимая себя при этом как определенного персонажа, с кропотливо созданным образом, с любовью подобранной прокачкой и экипировкой.
И эта модель в не меньшей степени пересекает важное событие «нулевых», которое связано вовсе не с 2001 годом, который иногда приписывают, наравне с интернетом, моему поколению как фактор влияния, а с 2007 годом. Недаром «верните мой 2007» стало мемом. Эпоха особо выразительных, ярких и шумных субкультур — панков и эмо. «Ягуары» и «страйки», «Amatory» и «Король и шут», «тунели» и дреды, «скорость» и «хлеб». Здесь можно было бы рассказать множество историй, но, к сожалению, сейчас, когда я пишу этот текст, существует возможность попасть в список экстремистов за наличие в аудиозаписях песни группы «Психея» — авангарда альтернативной музыки тех лет. Но, быть может, хоть какое-то представление о том, насколько прекрасные, свободные и дикие это были времена, доверху заполненные сигаретным дымом и рвотой, даст всё еще имеющаяся в интернете запись прямого эфира передачи «Воздух», где выступала та самая группа. Несомненно, это событие еще ждет своего исследователя. Здесь и сейчас же стоит сказать, что оно было похоже на взрыв — взрыв ярости, скопленной в молодежи, направленной внутрь («Са-мо-раз-рушение!») и вовне («Все государства — концлагеря!»), уставшей быть тем будущим, которое никто не хочет ни понимать, ни принимать. Асоциальность, протест и безумие, в одиночку и группами. В-себе и для-себя.
Другим трендом — потоком, — проходящим сквозь «2007», была «оранжевая серия»: книги «маргинальных», «трансгрессивных» и «проклятых» писателей: Паланик, Уэлш, Берроуз, Керруак, Томпсон, Буковски, Кизи и многие другие, вплоть до классиков — Лотреамона и Сада. Под сопровождение из панк- и альтернативного рока эти учения выкристаллизовались в «расширение сознания», «слом закостенелых норм» и эксперименты над собой. Хочется, конечно, сказать, что это также дало нам понять, что действительные таланты всегда где-то в стороне,
Кричащие машины. Пустынные хроники
Мишура А. Система развития навыков в RPG как поле философской рефлексии // Финиковый Компот. Вып. 7: Видеоигры. URL: http://philosophy.ru/fk/fk-7/sistema-razvitiya-navykovv-rpg/ (дата обращения: 20.10.2020).
От английского experience ‘опыт’. Сокращение «ХР» используется в компьютерных и настольных играх.


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1160 в то время как всё то, что популярно и толпе знакомо, по сути своей — корм для свиней. Но, к сожалению, даже сейчас всё еще многие мои сверстники ведутся на криво скроенный пиар и банальную «замануху».
Последний и, возможно, самый важный фактор — это доступность интернета. Интернет позволил локальным и маргинальным культурам распространяться над географией. И самое широкое определение рассматриваемого поколения могло бы быть связано с сетями и принесенным ими плюрализмом. Тем сказано: «поколение У» — первое «сетевое поколение». «Свободный интернет» (забытое уже словосочетание) — это было чем-то общим, но также и плацдармом для различий. Каждый мог самостоятельно отправиться серфить в Сети, ища то, что интересно именно ему. Даже живя в экономическом гетто, можно было найти себе круг по интересам или скрытое от чужих глаз море крайне экзотической информации. Об этом можно сказать многое, но обойдусь одним тезисом — мое поколение имело практически всё знание еще до того, как оказывалось в ситуации его практического применения.
Этот тезис взывает обратиться к фильму Кирилла Серебренникова «Изображая жертву». Ведь если «Бригада» — это фильм про российских «иксов», то «Изображая жертву» — это фильм про «игреков», и я готов подписаться под каждым словом, начиная с первой фразы главного героя, сквозь его замечание, сказанное бумеру-отчиму о том, что «границы остались лишь у вас в головах», и заканчивая финальным монологом еще одного бумера в ресторане. Мне удобнее называть это «интуитивным маркетингом» — мы знали, что наша личность — это некий бренд, вокруг которого нужно строить легенду, для которого нужно подбирать черты и особенности. Потому вся конкуренция между моими сверстниками строилась именно здесь — так ли ты аутентично отыгрываешь свою роль (знаменитое деление «тру / не тру»12), или, наоборот, насколько твой образ экзотичен и необычен (что достигается потреблением менее известных фильмов, книг, музыки), насколько интересные черты и манеры ты собрал, насколько гармоничны сочетания. Помню, как один из моих товарищей-однокурсников сказал: «признай, что у меня лучше получается изображать инфантильного гения». И каково же, первое время, было наше внутреннее удивление, когда мы увидели, что старшие поколения принимают всё это за чистую монету. Всё это напускное уважение, симуляция кротости и скромности, невинности и возвышенности. Ведь вроде бы у них тоже есть телевизор, есть интернет. Да что там! У них должен быть хоть какой-то жизненный опыт...
Возможно, именно это удивление превратилось в разочарование всеми, кто был до нас. Ибо они были, и, честно скажу, по-прежнему остаются, слепыми котятами в ловких руках юных циничных манипуляторов. Высокие идеалы — морковка для ослов. А для нас — что-то вроде настольной игры — ты принимаешь
От английского True, значение которого в данном контексте ближе всего к ‘истинный’, ‘подлинный’.


Кричащие машины. Пустынные хроники
их, чтобы хоть как-то развлечься. Идеология? Ложное сознание? Любая игра — 1161 это идеология со своими правилами и ограничениями. Выбирай ту, которая тебе сегодня по душе. Надоест — выплюнешь, как потерявшую вкус жвачку. Главное — здесь нет ни капли обмана — мы никого никогда не стремились обмануть. Я хочу, чтобы это было четко и ясно артикулировано — мы всегда играли честно, симулировали с полным погружением. Честность актера в выборе масок и их сочетании. Какой смысл симулировать для кого-то? Мы выбирали игру для себя — ради наших ощущений. И если кто-то на это повелся, то это его проблемы. Телевидение, интернет, философия — всё ясно и открыто, сказано, повторено, объяснено. Всё прозрачно. Думается, этот текст — лишнее тому подтверждение.
Играем в открытую. И уж поверьте — выиграем. Потому что все знания прошлого — они прямо здесь. Бери — не хочу. И потому те, кто этого хотел, понимали со всей ясностью: быть гением легко. Тем более предыдущие поколения так низко опустили планку, что об нее можно разве что споткнуться.
Аттракторы
When I was a young boy Му father took me into the city To see a marching band He said, «Son, when you grow up Would you be the savior of the broken The beaten, and the damned?»
My Chemical Romance «Welcome To The Black Parade»
Когда мне исполнилось 14, по-моему, лет, отец отвел меня в книжный магазин выбрать подарок. Только попросил, чтобы это были не обычные книжки, которые я прочитаю и забуду, но что-то действительно стоящее. Что-то содержащее мудрость. Не знаю, предполагал ли он, что направление поисков тут же стало мне очевидно, но в итоге мы оказались в разделе «философия».
Увидев книжку за авторством «Ницше», мне стало интересно — я встречал в интернете и литературе упоминания этого имени, иногда даже с восхищением и трепетом. «Генеалогия морали» называлась она. Аннотация срезонировала с моими тогдашними размышлениями — в тот период я как раз понял, что никакого окончательного основания, абсолютного обоснования знания быть не может. А быть может, что «добро» — это зло, а «зло» — это добро. Кто знает?
Вместе с этой книгой отец купил две на свой выбор — трилогию Ивана Ильина о «поющем сердце» и «Русскую трагедию» Зиновьева, — чтобы мудрость, которую мне предстоит почерпнуть, была всё же мудростью родных просторов.
Читая Ильина и Ницше (Зиновьева я, конечно, читать не стал) был удивлен — неужели есть люди, которые, как и я, задаются такими вопросами? Когда твои сверстники всей душой уверены, что сажа бела, а маму нужно любить, встреча


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1162 с Ницше оказалась встречей с родной душой и первой философской любовью13; Ильин немного перегибал с религиозностью, но показался очень похожим на Ницше. После, узнав о том, как Фридрих умирал — психиатрическая больница, одиночество, болезнь, — я возненавидел стадо всей душой, возненавидел всех тех посредственностей, что могут лишь «обламывать цветы и бабочку ночную, проглатывать с травой в неведенье тупом». В общем, дал себе зарок: «в мою смену такого не повторится». То есть я сделаю всё возможное, чтобы защитить тех, «чей путь высок, далек и горек». Попробую изменить «судьбу больших заслуг, перед судом ничтожеств». Буду защищать сильных от слабых.
Для этого, конечно, понял я, мне самому необходимо знать, мочь и уметь. Впрочем, эта необходимость и так была установлена вместе с воспитанием.
Возможно, в тот же год прочитал «Графа Монте-Кристо» и был очарован сценой обучения в тюрьме — того, как из него готовили идеального мстителя, знающего и людскую психологию, и устройство общества, и все науки, что позволяют использовать мир как инструмент. И там же прочитал, что есть еще наука наук, та, к которой приходят, лишь изучив всё остальное и набравшись достаточно жизненного опыта, — философия. Вот к чему надо стремиться.
Так он начал этот путь — бросай себя в новые ситуации, выбирай путь как можно сложнее, ведь именно на нем зарабатывается тот бесценный опыт, учись у лучших и превозмогай себя.
К концу школы встал вопрос — куда теперь идти? Мне хотелось быть писателем и музыкантом — так восхищала сила, скрытая в ноте и слове. Но из музыкальной школы он вылетел, а в возможность зарабатывать деньги писательством в России не верилось. Решил пойти по стопам сестры и брата — пойти на социологический факультет МГУ и стать рекламщиком — управлять стадом.
Но вдруг неожиданность — школьный товарищ, что на класс старше был, сообщил, что поступил на «политологию» на «философский факультет». Прости, что? Философский факультет? Ты хочешь сказать, что есть факультет, на котором сразу учат науке наук, дают знания, оставленные нам величайшими умами в истории человечества? Хочешь сказать, что есть такая профессия, что заключается в том, чтобы читать, размышлять, умнеть и делиться этим?
И хотя выбор был очевиден, решил спросить совета у семьи и своей школьной учительницы литературы. Сестра заметила, что никто не мешает изучить дополнительные профессии и, в случае необходимости, зарабатывать деньги. Отец был счастлив, но сказал, что предпочел бы видеть меня именно религиоведом — человеком, идущим по пути познания к высшему существу. Учительница,
13 Стоит отметить, что шутка — «да» я читал Ницше. Как и любой прыщавый подросток» — была и остается актуальной. «Так говорил Заратустра» занимает первое место по скачиванию и чтению в метро, см.: URL: https://otr-online.ru/news/tak-govoril-zaratustranicshe-nazvana-samoy-populyarnoy-knigoy-onlayn-biblioteki-metro-moskvy-110898. html (дата обращения: 20.10.2020). Таким образом, в современности Ницше оказался настолько востребованным, мейнстримным философом, что с ним знакомятся уже в пубертате.


1163
обладавшая циничным умом, большим кругозором и достаточной проницательностью, чтобы увидеть в главном хулигане школы талантливого молодого человека, сразу дала ответ: из тебя может получиться философ, а, следовательно, зачем выбирать что-то еще?
Решено. А дальше — год безостановочной подготовки. Большинство социальных связей как балласт отброшено. Всё лишнее оставлено и забыто.
Потерпите еще немного — еще немного, и он дорасскажет об этом субъекте. Впрочем, думается, извинения излишни. Ведь вы уж, наверное, понимаете, что всё это нужно для того, чтобы в случае надобности мочь ответить на вопрос «почему он считает именно так», когда мы вновь вернемся к «поколению»; «почему он так резок в суждениях?»; «почему так безапелляционно презирает всех тех, кто, “занимаясь философией”, лишь тешит свое Эго?».
Итак — он поступил. Последнее, что стоит добавить, — один из товарищей на первом курсе заметил, что в силу эпатажного и вызывающего стиля одежды он казался «пафосным понторезом», но со временем всё же становилось понятно, что это человек, так безумно алчущий знаний, что на парах он чуть ли не ложится грудью на парту, в попытке как можно ближе оказаться к источнику этих знаний. Думается, это тоже важная черта моего поколения: мы знаем, без лживой скромности, кто мы.
А теперь вопрос: если он — безумец, влюбленный в Ницше и «свободные умы», ему успели надоесть секс и алкоголь и он знает, что те, кто толпе кажется «странными», обычно, самые талантливые люди, то кого он найдет себе в качестве товарищей? А кто отсеется? Стоит добавить, что его внешний вид разработан как «проверка на идиота» (под «идиотом» здесь имеются в виду люди ограниченные, «зашоренные», полные предрассудков): разные носки, смесь кричащих цветов и необычного сочетания костюмов, галстуков и субкультурных нарядов. Так отсеиваются отпугиваясь люди, с которыми не хотелось бы иметь дело.
Мне встретились замечательные ребята — умные и образованные, читавшие в школьные годы Ницше, Кафку, Кастанеду и т. д. Более того — эти ребята знали философию гораздо лучше меня. Так что именно они стали первыми маяками, с помощью которых я ориентировался в море философских текстов. Конечно, сразу прочитал Платона, аж 12 диалогов. Схватился за Фрейда, и уже не отпускал до самого выпуска. Но также — Витгенштейн, Хайдеггер, Деррида, Жорж Батай. Мы обсуждали философию и издевались над обществом — таким запуганным и зажатым.
Уже после того, как каждый из нас пошел своим путем, понял: все мы были, в итоге, самыми забитыми аутсайдерами своих школ. В нас горела ненависть ко всему остальному обществу, что не приняло нас когда-то, что исторгло нас из уст своих. Отсюда два направления: эпатаж и издевательство над «порядочными людьми» (а на деле — желание привлечь к себе внимание) и путь к расширению сознания, чтобы быть как можно менее похожими на тех людей, что мы так презирали.
Кричащие машины. Пустынные хроники


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1164 В этой связи всплывает важная деталь: мой курс был первым, принятым по ЕГЭ, без дополнительных, университетских вступительных испытаний. Отсюда немалое количество людей, которые попали на философский факультет «случайно»: отслужившие в армии, инвалиды и сироты получали автоматом 100 по ЕГЭ и могли выбирать любое место учебы, и это создало страшную конкуренцию, которая лишь усилилась в связи с тем, что можно было одновременно подавать документы во все вузы, что в итоге привело к тому, что на философский факультет попали те, кому просто не хватило места на других факультетах. На нем был самый маленький конкурс.
На первом курсе стоит выделить среди преподавателей, которые повлияли на нас — Дмитрия Бугая и Василия Юрьевича Кузнецова. Оба умели задавать нам вопросы, подрывающие нашу веру в свои знания. То есть они проводили нас сквозь первый этап — прививку скептицизмом.
Поскольку Бугай вел семинары по истории зарубежной философии, то вместе с ним вспоминается и Михаил Анатольевич Гарнцев, который вел лекции так, что ему посвятили отдельную группу во ВКонтакте. Он с легкостью переходил с одного языка на другой, среди которых был даже древнеегипетский, часто забывая вернуться к русскому. Это была демонстрация возможностей и уровня. Возможностей человека и уровня университета. И они, несомненно, впечатляли. Он же добился того, чтобы программа курса по ИЗФ начиналась именно с изучения мысли — большей частью космогоний — древних цивилизаций Египта, Индии, Вавилона. Интересно будет в будущем установить, как повлияло это расширение понятия «зарубежная философия» на наши юные умы. А еще он летал подобно орлу, сидя на парте. Так фраза «Хэпер тебе» стала локальным мемом.
Бугай, в свою очередь, учил, а точнее, тренировал воспринимать древние тексты как древние, не пытаясь интерпретировать их через современные понятия. Избавлял от предубежденности относительно достоверности или недостоверности текста в зависимости от его формы, давая понять, что и мифопоэтический стиль изложения и наукообразный могут с одинаковой вероятностью как нести зерно истины, так и быть порождением «сна разума». Приучил говорить «египтяне», а не «египтяне». Конечно, он не настаивал на этом произношении, сообщив, что сам перенял его у своего учителя. Мы осознанно решили поступить так же. А еще он умел закатывать глаза так, что оставались видны лишь белки. Нам казалось, что так он либо связывается с высшим разумом, либо любуется своим мозгом.
На парах у Кузнецова было особенно интересно — он сразу выслал нам папку с отобранными им текстами, каждый из которых мы по очереди разбирали на семинарах. Показав тем самым, что философский факультет действительно таков, как и грезился — утопическое место, где основная задача — знакомиться с текстами великих мыслителей, отчитываясь мыслями собственными. Он учил нас, как читать ровно то, что написано, не внося туда «отсебятины». Как говорить лишь от себя, не вызываясь быть представителем тех, чьи мысли нам не даны.


1165
Но на его семинарах мне было сложно перебивать остальных студентов — у меня уже не было школьного желания как-то выделиться, чтобы преподаватель запомнил меня, в надежде, что это обеспечит его любовь и, как следствие, автомат. Хотелось только узнавать новое. А следовательно — больше слушать, чем говорить. Не скрою, что был польщен тем, что оказался одним из трех студентов в группе, кто сдал зачет у Кузнецова с первого раза. Тогда меня восхитила его жесткость, неумолимость — либо человек понимал и мог рассказать, что прочитал за эти семинары, либо отправлялся на пересдачу. Когда сел сдавать зачет, то сначала достался текст, который я не прочитал, о чем честно ему и сказал. Еще больше восхищения — он разрешает выбрать текст самому, «лишь бы мог рассказать, о чем он». Я выбираю «Порядок дискурса» Фуко — уже тогда я понял, что этот «Фуко» что-то такое модное, что те, кто хотел с первого курса изобразить из себя «ценителя» и «знатока», при упоминании этой фамилии начинали трепетно восторгаться его работами и всячески демонстрировать свое знакомство с ними14. Не просто изображать знание, но и делать это под влиянием моды и общественного мнения — это казалось мне отвратительным, противоречащим самому духу философии. Потому «Порядок дискурса» прочитал через силу, самым последним, прямо перед зачетом. Честно скажу, был удивлен — текст был понятен и прост, больше — просто очевиден. Зачет был сдан легко, а Кузнецов лишь заметил: «одного ума недостаточно — читайте больше». Я лишь улыбнулся в ответ — ведь знал, что чтение — единственное, чем я занят помимо учебы. Однако решил кичиться этим как можно меньше. Вплоть до того, что в дипломной работе решил указать лишь те источники, на которые ссылался, а не запихивать в библиографию сотни книг, прочитанных за пять лет. Как следствие, на защите моего диплома Кузнецов не поленился взять речь и сказать, что книг в библиографии указано мало и потому, по его мнению, оценку следует снизить. Это привело к моему разочарованию в нем — не понятно было, почему он мог оценить мою начитанность лишь по списку в конце работы, а не с помощью вопросов о знании или понимании. Ведь это единственный действительный критерий, единственное возможное доказательство чтения философского текста. Да к тому же стоит помнить, что «многознание уму не научает».
На первом же курсе было введение в специальность. Самое смешное — я не знал, что такое «кафедры». Мне было вообще невдомек, что в философии может быть специализация. Какая глупость! Философ — универсальный мудрец. Он познаёт мир целиком. Целиком, Карл! Что значит — учить всю жизнь эстетику или логику? Всю жизнь копаться в биографии одного и только одного мыслителя? Еще бредовее — в одной теме. Всю жизнь! Это до сих пор не укладывается у меня
Кричащие машины. Пустынные хроники
Отдельно стоит заметить, что следует отличать творчество Мишеля Фуко от его профанации и моды на него. В данном случае речь идет именно о его фетишизации среди студентов и к действительному содержанию работ, довольно высоко мною оцениваемых, отношения не имеет.


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1166 в голове. Ощущение, что людей, которые думают, что в философии есть специализация, кто-то очень ловко обманул, чтобы не мешались под ногами.
Стал узнавать, что и как с этими «кафедрами» и на какой можно стать универсалом. Сказали: есть ИЗФ, но это скорее история, нежели философия. Еще есть две сильные, конкурирующие между собой кафедры, где можно заниматься философией в самом широком смысле, — онтологии и антропологии.
Первая себя именно так и позиционирует, а те, кто на ней учится, чувствуют себя элитой. В случае моего курса это оказались те же люди, что трепетали от Фуко и всех, кто «в моде», на семинарах у Кузнецова. Удивительное совпадение. Еще у них там декан.
Вторая — это какие-то фрики, говорящие странные вещи. А еще у них там единственный философ факультета — Федор Гиренок. Странная личность, сказали мне. Его здесь никто не любит.
Как ясно из предыдущих глав, мой выбор был предсказуем — я хорошо знаю, что одобренное большинством и элитарное на поверку оказывается раздутым мыльным пузырем. А таланты следует искать среди всеми гонимых маргиналов. Ведь именно это — способность продолжать быть впереди, несмотря на сопротивление общества, будучи непонятым толпой и ею непризнанным, делать свое дело так, что она не может просто игнорировать, — а не общественный консенсус является основным фактором. Легко прослыть одним из лучших, вложившись в первую очередь в РИ. Но быть им, несмотря на предубежденность общества, — это показатель чистоты эксперимента. Потому, раз этого Гиренка все не любили, стоило задуматься: не является ли эта сторона верной, раз уж на другой очевидное большинство? Раз его не любят, значит не могут просто сбросить со счетов; не замечать; забыть.
И вот пара от кафедры антропологии. В аудиторию входит женщина, от которой не оторвать глаз. Она говорит вещи, которые греют мне душу: «вам скажут “человек в мире”, мы говорим — “мир в человеке”». Легко могу вызвать в памяти то, как она это говорила.
Здесь стоит добавить: думая над тем, что хотел бы углубленно изучать в университете, понял — безумцев. Ведь всегда есть проторенная тропа, на которой очередь людей, лишенных воображения. А есть обходные, тайные пути, доступные лишь тем, кто способен мыслить свободно. Тем, чье мышление не укладывается в рамки, что зовутся «нормой». И именно эти пути могут привести к настоящим сокровищам, а не к ощипанному и вытоптанному лугу, на котором теснятся и толкаются одураченные овцы.
Подумал — вот это да, то есть можно пойти учиться к красивой женщине, которая к тому же учит именно тому, что мне представляется единственно верным путем. Ведь очевидно — раз философ — это человек, необходимо в первую очередь изучить человека, то есть себя, все самообманы, все возможности разума и воображения. Более того — это королевский путь к победе над любым противником, покуда тот будет человеком.


1167
В тот же вечер пошел в магазин и купил книгу Натальи Ростовой «Человек обратной перспективы», посвященную юродивым. Неплохо, подумал я. Жаль только, уж слишком она религиозна. Впрочем, кто не без греха?
Пошел разузнать о ней побольше. Узнал — это жена того самого Гиренка, который, кстати, еще и специализируется именно на безумцах. Всё логично, понял Штирлиц: философ потому и тянется к мудрости, чтобы выбирать всегда самое лучшее. Лучших женщин в том числе. Следовательно, у этого мужика явно есть чему поучиться. И я вытрясу из него всё — все знания и умения, все секреты мастерства и тайные ходы — всё, что только смогу вытрясти.
Придя на кафедру антропологии, встретил там Екатерину Трушкину. Она шутит сама и смеется над моими шутками. Отлично, подумалось. Если люди шутят — это хорошие люди. И ощутил себя дома.
Встретившись наконец-то с Гиренком, со всей своей ироничной наглостью заявил: «Слышал, что Вы пришли к тем же мыслям что и я. Значит, Вы — умный человек. Потому хочу у Вас учиться». Он посмеялся, но сказал, что у него и так много студентов и мне, скорее всего, места уже не найдется. К счастью, рядом с ним сидел его товарищ, который заметил и сообщил: «Да он левша! Бери его не раздумывая». Гиренок лишь добавил: «Я человек занятой, нянчиться с тобой не буду. Если что-то надо от меня — сам ищи и сам выпытывай у меня». Думается, в тот момент он не понимал, что развязывает мне руки для воплощения моих планов в жизнь. Так я нашел своего идеального научного руководителя, с которым, до самого окончания учебы, даже мысли не имел расстаться.
Надеюсь, однажды я всё же напишу о нем книгу. Книгу о человеке, который карабкался на самый верх, потому что боялся высоты. О самом техничном философе конца XX века, что, принимая во внимание, что этот конец века «техничностью» и был ознаменован, и значило — Философ. О человеке, который играючи бился один против всех и выходил победителем. О хитреце и проныре, гипнотизере и манипуляторе, пишущем тексты так, чтобы дураку они казались донельзя простыми, и он даже бы не замечал, как его водят за нос, а вдумчивый читатель найдет в них бездну, в которой парят конструкции, составленные из перемещающихся относительно друг друга слоев, отсылок, лакун, игр слов, подводных камней и подземных ходов, так, что каждое предложение вызывает сдвиги во всем тексте, а те в свою очередь вызывают новую лавину смыслов. О философе, который научил меня тому, что философ — это прежде всего Человек, и если вы плохой человек, то не получится из вас и плохого философа.
(Думается, основное уважение Гиренок вызывает еще и в связи с тем, что он, как и наиболее честные с собой мои современники, хорошо понимал — общество — это спектакль. Он отлично играл роль «Русского Философа», сам ее же для себя и написав. Умел манипулировать залом и оппонентом, читателем и слушателем.)
Путь был избран, и уверенность в его верности лишь крепла. Ведь именно там, давайте сделаем вид, будто это могло быть неожиданностью, на кафедре антропологии и проблем комплексного изучения человека, мне повстречалось еще
Кричащие машины. Пустынные хроники


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1168 множество прекрасных людей и отменных преподавателей, каждый из которых достоин отдельного упоминания.
В первую очередь, несомненно, Дарья Павловна Козолупенко. «Женщина, научившая меня читать» — так я о ней вспоминаю. Стоит добавить — восхитительная. Она брала в руки книгу и медленно ее читала, давая свои комментарии. Это были «О Грамматологии» Жака Деррида и «Бытие и Время» Мартина Хайдеггера. «Именно так, — говорила она, — великих философов и надо читать». Медленно, размышляя над каждым предложением, пока оно не станет понятным. Она научила видеть подводные камни в текстах, уловки авторов, противоречия между пассажами. Показала, как автор может водить нас за нос, отвлекая наше внимание. Как строится философский текст и как его можно деконструировать. Как в простом с виду утверждении распознать скрытую полемику... об этом можно писать еще и еще, но, думается, мой текст уже сказал даже больше, чем задумывалось.
Необходимо сказать и о Вячеславе Данилове, человеке, вызывающем у меня уважение и «недоумение» разом. Его знаменитое «ИЗФ», полное желчи, но и метких замечаний, лаконичных и точных определений, и в то же время — едких комментариев. Быть может, это самый важный труд, оставшийся неопубликованным. Это был подвиг Прометея — принести людям весть о том, что все короли под одеждой голые, обнародовать тайные рецепты академической кухни, выбить на гранитной плите интернета все истории, которые их участники надеялись похоронить в Лете. Конечно, после этого он стал для всех гостем незваным и нежеланным. «Не-руко-пожатным». Бесстрашная суицидальность — поступок вызывает уважение. А вот «недоумение» вызывает тот факт, что в конце он сломался и попросился обратно, под свет софитов. Да, его место по-прежнему позволяет ему раздвигать рамки академического дискурса, но это место дано ему самой же академией, с позволения которой он и раздвигает ее стены (впрочем, судя по всему, и орел продолжает клевать его печень). Это уже не революционно-подрывная серия поступков, но обыкновенная работа по расширению возможностей системы. И всё же — именно благодаря ему и его спецкурсам мы стали понимать, куда попали, что это за чудище — «современная российская академическая философия». Более того, он знакомил и с современной западной философской модой — о чем ведутся споры, каково проблемное поле, кто и что на слуху. В общем всё то, что я бы никогда не узнал сам, просто потому, что не стал бы интересоваться. Такова его роль — напоминать, что, рождая мысль для завтрашнего дня, устремив при этом свой взгляд в прошлое, на историю философской мысли, нужно озаботиться свежими картами сегодняшнего дня. Нужна социология философии, чтобы история философии могла успешно обратиться в практическую любовь к мудрости.
Вячеслав Дмитриев и Яков Иосифович Свирский — два человека, столь по-ницшеански легких, что их лекции были чем-то гораздо большим, чем пошлым, клишированным и растиражированным «глотком свежего воздуха». Это был веселый и невинный танец воина на палубе тонущего корабля. Два философа, два человека достойных и столь неимоверно талантливых, что им, кажется, самим


1169
за это стыдно. Два смеющихся философа. Поэтому нет ничего удивительного, что именно эти люди направили меня к изучению Делёза, с первых страниц ставшего моей второй философской любовью. Здесь, конечно, нужно добавить, что во всем остальном они различны — и в делах своих, и в стилях, и по форме, и по существу. А потом добавить еще много восторженных слов — о графанализе и «Анонсенсе», у которых еще столькому надо научится; о неоплатном долге и терпеливости в ответах на мои бесконечные вопросы; но скажу лишь без всякого пафоса: какая же должна быть дикая внутренняя мощь, чтобы идти сквозь ад смеясь!
Мне неловко, признаюсь вам, перечислять всех поименно. Ведь текст линеен, а значит, в нем есть первые и вторые. Разве можно не сказать о Елене Косиловой, чьи лекции по философии психиатрии и истории психологии были ценны не только содержательно, но и эстетически. Они были музыкой. Они были чарующей песней. Впрочем, почему «были»? Ведь ее лекции до сих пор можно скачать в интернете, что она сама и предлагала сделать, и слушать на плеере, на любом музыкальном проигрывателе. Словно они для того и созданы.
О Владимирах Аршинове и Буданове, которых мы называли «латентными постмодернистами», имея в виду, что они понимают современность, но для них это почему-то казалось оскорблением. Синергетика, теория систем, сложностность — во время учебы это казалось какой-то сверхсовременной техномагией, наукой философского ниндзя эпохи киберпанка. Курс КСЕ и синергетики был примером нового способа хранения и передачи знаний. Владимир Григорьевич рисовал на доске эзотерические схемы, описывающие функционирование огромного разнообразия ментальных машин — от фигуры из трех треугольников, вырастающих друг из друга и заключавших в себе всё историческое развитие физики, до спиралей, позволявших обнаружить скрытые переходы между состояниями сознания. Семинары Владимира Аршинова представляли из себя практические уроки в лаборатории мысли. Словно утомившись за многие годы исследования от всех мыслей, теорий и систем, что были в прошлом, но даже и тех, что циркулировали в настоящем, он требовал нового, и только нового. Дав нам самоорганизоваться, он на равных вступал в обсуждение выбираемых нами докладов и предлагаемых идей. Еще был курс Вячеслава Семёновича Стёпина. Почему-то многие видят какой-то негативный, чуть ли не оскорбительный смысл в том, что я восхищаюсь Стёпиным как «мощнейшей и сложнейшей машиной». Надеюсь, в контексте сказанного о модели ЯРС становится ясно, что подобная ассоциация — это продукт искреннего уважения к человеку, достигшему высших уровней и собравшему по пути сборку навыков, достойную считаться произведением искусства. Видя, как оперирует мыслями, состоящими не из нескольких статичных объектов, даже не из структурных отношений между объектами, но из отношений между динамически развивающимися системами разных типов, ритмов и траекторий, я впервые был действительно потрясен возможностями мозга и интеллекта. Основным подтверждением моих слов является тот факт, что ныне мне они коллеги. И потому лишь добавлю, что привели меня к ним поиски наиболее мощных
Кричащие машины. Пустынные хроники


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1170 методологий и ныне чувствую себя словно в тайном тибетском монастыре, где великие монахи-воины делятся со мной техниками секретных боевых искусств.
У самого завершения стоит отдельно сказать о тех современных философах, которые пусть не преподавали нам, но чьи книги взращивали в нас веру в то, что можно здорово мыслить и вкусно писать на русском языке, — о Вадиме Рудневе, Сергее Зимовце, Викторе Мазине, Вадиме Рабиновиче.
Неловко забыть кого-то важного. Кого-то обидеть слишком коротким упоминанием. Потому скажу так: это не топ 10 хотя бы потому, что здесь перечислены 15 человек. Но всё же это топ — вершина, внутри которой уже не хочется выстраивать никакой иерархии.
Прежде чем закончить, на правах неожиданного поворота сюжета, сделаю еще одну зарисовку. Когда начался курс религиоведения, я понял, что религиовед из меня не мог бы выйти, ибо его во мне и в помине нет. Но преподаватель курса, который, к счастью, не только читал нам лекции, но и вел у нашей группы семинары, Кирилл Иванович Никонов, с первых мгновений предстал тем, кем он навсегда и остался — тем, кем мне всегда хотелось быть. Сногсшибательная эрудиция, искренний черный юмор, черный же костюм, включавший в себя также черные рубашку и галстук, контрастировавший с пепельными волосами, манеры игры беса, жизненная мощь кваркового синтеза и сердце воина — я встретил живое воплощение своего представления об идеальном себе. Вот только он всей душой ненавидел опоздания, а я, быть может лишь несколько считаных раз, а может и ни разу, не пришел ни на лекцию, ни на семинар вовремя. Знания о религиозных сообществах и организациях, а также их учениях надолго в моей памяти не задерживались. На первую пересдачу я себя отправил сам, на вторую, видя всю бессмысленность этого предприятия, Кирилл Иванович отправлять меня отказался. В дипломе, на вкладыше со списком пройденных курсов, напротив словосочетания «Философия религии» стоит длинное слово — «удовлетворительно». Однако разве это что-то меняет?
Такова последняя зарисовка. На том довольно. Вот — аттракторы, что притяжением своим сформировали траекторию мою и тех людей, что были со мной. И теперь мы перейдем к ним.
Страх и ненависть на философском факультете
Развлекайся!
Развлекайся, как можешь! Развлеки себя сам Тебе никто не поможет.
МЯКТК «Развлекайся»
Прежде чем начать разговор об однокурсниках, вспомним модель, что была описана в предыдущих главах — модель ЯРС. Дело не в том, что будто бы мы


Кричащие машины. Пустынные хроники
функционировали по ней, а другие поколения нет. Понятное дело, что филосо- 1171 фия всегда была расчерчена на школы, группы, направления, каждая из которых обладала своим набором навыков, концептов и методологий. Если и есть прогресс в философии, то он состоит в широте экспликации априорных механизмов. Что значит — зная о модели RPG, мы осознанно пользовались ей, а она давала нам оптику для выбора пути. Если раньше этот процесс, судя по всему, происходил бессознательно и люди просто оказывались в какой-то среде, с какими-то навыками, и оставались им верны, то теперь первое, что делали мы — это всеми силами старались узнать, какие ветки прокачки существуют, что они дают, какие пути открывают и какова цена их получения.
Это можно перепредставить с помощью коллекционной карточной игры Magic: the Gathering (сокращенно MTG): у каждого из нас есть колода карт. Карты надо искать, покупать, меняться. Некоторые легкодоступны, но слабы. Другие же редки и дороги, но дают гораздо больше возможностей и преимущества. Все карты положить в колоду не удастся, ведь она ограничена размером. Впрочем, их можно просто иметь в коллекции, чтобы в случае необходимости добавлять в колоду. То же верно и для философии: у нас есть тело и ум, которые, возможно, ограничены в плане хранения информации (неиспользуемое забывается). Есть разные концепты, знания и методологии. Выбирай с умом: герменевтика или деконструкция? сетевой анализ или системный? психоанализ или НЛП? ритм-секция или соло-гитара? Часть знаний можно хранить в виде книг в домашней библиотеке — так, в случае надобности, легко будет просто достать книгу и прочитать, закачав тем самым знания в мозг.
Но это — начальный уровень. Ad usum Delphini, так сказать. Ведь, во-первых, продвинутые современные философы создают методологии с большей потенцией, совмещающие в себе лучшее из нескольких подходов: фрейдо-марксизм, стоико-эпикуризм, трансцендентальный эмпиризм и т. п. Прогресс здесь состоит в увеличении возможностей при уменьшении деталей. Структурализм — постструктурализм — теория систем, где каждый следующий шаг позволяет охватить все большую область, включающую области предыдущих методов. Но даже этого мало — ведь настоящий философ делает свой метод сам. Объединить Берроуза с эволюционной эпистемологией, де Сада с Мазохом, реализм с идеализмом. Технологический дендизм мышления.
Следующим шагом идет выбор соответствий — ведь различные методологии используются в различных ситуациях. Какие-то для работы с текстом, какие-то для работы с публикой, какие-то для работы с мыслями. И они могут как перекрывать друг друга, могут сбоить, а могут функционировать сообща, давая результат в разы превышающий сумму частей. «Некоторые навыки явно пересекаются — в том смысле, что, развивая один из них в реальной жизни, мы неизбежно развиваем также и второй»15. Идеал — не случайная сборка (которая, конечно, всегда
15 Мишура А. Система развития навыков в RPG как поле философской рефлексии.


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1172 будет первым шагом, покуда жизнь полна случайностей), а динамическая система, в которой одновременно всё работает друг с другом, взаимоповышая потенциалы, и при этом всё заменимо и модифицируемо в любой момент. Ведь в конечном итоге концепт системы тоже имеет свою эволюцию. Более того — концепт методологии, и сама методология, методология Щедровицкого — вот величайший прогресс в мышлении. Думается, если говорить о прогнозах, скоро образование должно будет обратиться именно к этому — к четкому обучению методологиям как plug-in гм и add-on гм для мышления. И будущие студенты смогут точечно выбирать навыки и умения, имея перед собой каталоги концептов, где указаны открываемые ими точки зрения и возможности.
В поиске этих карт и методов и состояло наше обучение. Прийти на курс по Витгенштейну к Зинаиде Сокулер, чтобы быть уверенными, что «Логико-философский трактат» и «Философские исследования» не только будут прочтены, но и поняты под присмотром профессионала. Чтобы разобраться в том, где, кто и что подают, отправиться на курс к Вячеславу Данилову, чтобы получить карту академического сообщества. Но также и — пойти учиться играть на барабанах, чтобы начать мыслить ритмически. Научиться НЛП, чтобы уметь воздействовать на публику. Изучить логику, чтобы выигрывать в спорах. Разные школы, кафедры — клондайки тайных знаний.
А после — битвы и соревнования — между студентами и группами, между бандами и стаями. Онтологи, чей трюк состоял в том, чтобы хором смеяться, смущая и сбивая оппонента, чтобы потом нанести удар. Антропологи, чей трюк был в том, что каждый, будучи автономным мыслителем, атакует со своей стороны, делая атаку нелинейной и множественной, превращая оппонента в мяч, перебрасываемый между бойцами. Атака диалектикой, эрудицией или игрой слов. Вывод противника за границы здравого смысла, где он будет чувствовать себя неуютно. Психоанализ оппонента, позволяющий увидеть слабые места его психики. Именно в этом пространстве разыгрываются теперь все события.
Думается, смена вопроса с «в какой области ты специалист?» на «что ты можешь?» — одна из важнейших черт, присущих поколению в целом. И, как и во всем, разница между представителями заключается в том, насколько эксплицитно это понимание и насколько оно разработано.
Обратим теперь взор на тех студентов, что собрались в небольшом помещении кафедры антропологии. К сожалению, не могу перечислять их поименно — они не давали на это согласия.
Как позже замечали некоторые преподаватели, это была действительно довольно сильная группа. Думается, мы понимали, что если хочешь идти своим путем, то придется биться за каждый свой шаг, а следовательно, нужно быть к этому готовым. Несомненно, существовала и внутренняя конкуренция. Впрочем, это означало не только «читать много книжек», но, даже в первую очередь, тренировать свои интеллектуальные способности. Так, среди нас был бывший математик, который поставил себе задачу закончить факультет, не прочитав ни одной книги.


Кричащие машины. Пустынные хроники
Решил сделать ставку на скорость понимания и умение быстро ориентироваться 1173 и действовать. Стоит сказать: закончил.
Можно также сказать, что основной линией был XX век — начиная с Ницше и Кожева и заканчивая Делёзом. И пускай этот круг интересов будет выделен как одна из черт уже не поколения, но более узкой группы. Да, мы не чурались русской философии, читали как современных авторов, так и древних. Но читали мы их во имя будущего, дабы учиться на чужих ошибках или, наоборот, новым для нас ходам мысли.
Другими двумя основными чертами были практическая и антиакадемическая направленности.
Первое — практическая направленность. Отдельной колонкой идут эксперименты над собой: сидеть часами в полной темноте, зная, что всё, что в ней покажется — это жители твоего собственного сознания, с которыми здесь, в темноте, возможна вполне реальная встреча; сидеть часами перед зеркалом, чтобы сломать идентификацию «я», увидеть себя как Другого; ходить весь день с заклеенным ртом или с завязанными глазами; научиться выключать внутренний монолог; провести сталкинг — окунуться в память, с тем чтобы реконструировать всю свою историю с детства до сего момента... список огромен. Но это так же важное отличие — быть не просто буддологом, но буддистом. Хочешь разбираться в музыке — научись играть. Изучать кино? Тогда сними хоть один фильм. Шизофреников? Сойди с ума. Эксперименты, иногда крайне рискованные, но необходимые для того, чтобы не пересказывать прочитанное, а рассказывать о пережитом. Опыт, ХР.
Вторая черта следует из первой и раскрывается за счет нескольких цитат: «Неужто на нашу долю выпало лишь составление сборников да выпуск тематических номеров журнала?»16, «И что я, по-вашему, буду в пятьдесят лет кричать “мамочка, смотри, я написал пять страниц!”» (один из моих одногруппников), «только старые преподаватели философии еще верят, что есть такая профессия — преподаватель философии» (а это уже он сам). Если ты умеешь читать, зачем тебе пересказ? Если есть интернет, с помощью которого ты можешь найти и узнать всё что было, зачем это повторять? Делай новое, старым и так забиты все библиотеки. Нет смысла делать ставку на эрудицию в эпоху, когда любое знание может быть получено здесь и сейчас, стоит лишь правильно сформулировать запрос в Google. Именно поэтому данный текст и начинался с описания субъекта, который его пишет. «Кто говорит?» — вот в чем вопрос. Всё зависит от точки зрения. Кто станет учиться бизнесу у человека, который не может себе позволить новую рубашку? А витгенштенианцу, который не ощущает мистичности мира? Закомплексованному психоаналитику? Неорганизованному теоретику систем? Какой
16
Делёз Ж. Логика смысла / Пер. с франц. Я. И. Свирского. М.: Академический Проект, 2011. С. 206. Стоит добавить продолжение цитаты «Или же нам следует кратчайшим путем познать самих себя: быть немножко алкоголиком, немножко сумасшедшим, немножко самоубийцей, немножко партизаном-террористом».


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1174 смысл слушать мнение о наркотиках человека, который никогда их не пробовал? Какой смысл доверять суждениям о переводах Делёза, если сама его философия предполагает отказ от того, чтобы судить?
Остается лишь добавить — да, автор данного текста Делёза любит. И быть может, покуда Делёз действительно моден сегодня, то его философия — это также особенность времени. Разница лишь в том, насколько для каждого данного индивида это мировоззрение эксплицировано и осознанно. Ризома, Тело без Органов, машины, потоки, сборки, линии ускользания, шизофрения и паранойя, перверсия и путешествие на месте — разве концептуальный набор Делёза не представляет собой наиболее подходящий словарь для описания поколения Y и того, что происходит в современном ему мире? Поскольку философский «концепт — это форма крика», постольку философия ждала всё время тех, кто знает толк в жанре screamo.
Думается, таков вывод: «Вопль» поколения? «Вой»? Смешно. Поэзия и музыка моего поколения соткана не из букв, фонем и нот, но из криков и рычаний. Из screama and growl’a.
Бесконечность не для слабаков
Попробуй найти мой след в исчезающем поколении Я умело заметал следы, и это — мое преступление.
[AMATORY] «Преступление Против Времени»
2012 год. Пишу статью «Постмодернизм, постмодернизм и далее»17, где пророчу обращение философии на будущее и приход поколения, лишенного заданных правил. Выбираю себе тему «знания-вируса», поскольку считаю, что современность «вирусологична». А после — в 2013 году — мы создаем «1е Shizo» — экспериментальное философское интернет-сообщество. Принимая во внимание вышеописанные тренды, была мысль — философия должна найти свое место в сетевом мире, необходимо понять, как делать философию в интернете. Не скучные картинки с цитатами, не подборки книг и статей, не однообразные пережевывания старых мыслей. Что-то, что еще только грядет.
В том числе это был обходной маневр — дать пространство всем тем, кому тесно в рамках академических журналов. А также понять, чего хочет публика.
Словосочетание «философское интернет-сообщество» казалось тогда всем каким-то оксюмороном. Энтузиастов тоже оказалось настолько мало, что надежды делать посты каждую неделю растаяли как утренняя греза. И всё же были люди — участники сообщества часто менялись, но были. Были люди, готовые делать что-то свое, не боявшиеся «диванных критиков», готовые экспериментировать
Белоногов И. Н. Место и роль философии в современном мире // Аспекты: Сб. статей по философским проблемам истории и современности: Вып. IX / Под ред. Н. В. Гоноцкой, А. С. Ветушинского. М.: Издатель А. В. Воробьев, 2014. С. 325-346.


1175
с форматом, выдвигать рискованные идеи и при этом не ждать всеобщего одобрения.
Несомненно, необходимо сказать, что кроме «1е Shizo» был также и «Финиковый Компот», ребята из которого почему-то решили противопоставить себя нам. Но если и вижу между нами какое-то противопоставление, то вовсе не в темах (аналитики / континенталы), ведь и их темы нам иногда оказываются близки, а им наши; не в подходе — ведь они также, как и мы, решились на эксперимент; скорее разница оказалась в том, что «ФК» — это сообщество людей, в то время как «1е Shizo» — это динамическая сборка одиночек. Мало кто из наших авторов задерживался надолго, иногда уходя в закат, а иногда — создавая свои проекты.
Тогда, в последний год обучения, казалось, что будущее уже за порогом — технологии позволят интровертам выйти на агору, философия станет модной, а мы устроим революцию...
2014 год. Все происходит наоборот. Никому нет дела до философии, недалекие экстраверты правят балом, а нам остается лишь бороться за выживание.
Про эти годы говорить не хочется — он ушел во внутреннюю эмиграцию, ищет вакцину от ресентимента — в первую очередь, от своего. Из всего коллектива «1е Shizo» остался лишь Сергей Мерзляков — друг, товарищ и аналитический философ. Один из тех немногих, кто также решил выбрать путь «академии». Остальные участники разошлись, каждый в своем направлении. Что, в общем-то, неудивительно, принимая во внимания «антиакадемичность».
Лишь стоит добавить, что если бы не Владимир Григорьевич Буданов, который пришел на помощь в один из худших периодов моей жизни, то меня бы здесь не было.
2019 год. Засыпаю с успокоительной мыслью — доделать все свои дела и к концу недели наконец-то покончить с собой. На тот момент, казалось, у меня не осталось ничего кроме усталости.
2019 год. Несколько дней спустя. Мне пишет некто Алексей Кардаш и предлагает коллаборацию — он недавно создал довольно успешное и яркое философское интернет-сообщество «Insolarance Cult» и предлагает написать для них статью. А заодно и прорекламировать «1е Shizo». Конечно, я соглашаюсь.
Так переворачивается страница. И я оказываюсь в том самом мире, который и предсказывал: Сеть полнится философскими сообществами всех вкусов и расцветок, которые создает новое поколение — поколение Z, — начисто лишенное всех тех рамок, что сдерживали нас, а сама философия, став модной среди школьников, занимается вопросами прогнозирования и творения будущего. Еще через год мир встретится лицом к лицу с Covid 19, и вирусы станут основной повесткой дня.
Сейчас, оглядываясь назад, понимаю — всё так и должно было случиться. Ведь перед тем как талантливые интроверты всех мастей выйдут на ринг, кто-то должен был создать для них инфраструктуру. Должно было накопиться достаточно философов, которым тесно в имеющихся рамках, чтобы образовать волну, сметающую всё на своем пути.
Кричащие машины. Пустынные хроники


И. Н. БЕЛОНОГОВ
1176 Смотря по сторонам, вижу, сколь немногих, по прошествии времени, мог бы назвать Философами без всяких натяжек. Таких четверо — Сергей Мерзляков, Алексей Кардаш, Георгий Шулико и Евгений Логинов. Считаю излишним что-то к этому добавлять, как-то описывать их или характеризовать. Ведь поскольку вижу их таковыми, постольку уверен, что они отлично выскажутся сами за себя, тогда, когда посчитают нужным.
Быть может, я уже сделал свой успешный прогноз на будущее, которое наступило. Но что-то, наверное, мой Даймон, подсказывает мне, что это только начало.
Во-первых, изменится способ преподавания философии. Классические курсы будут записаны и станут каноном. Определенную роль в этом сыграют те самые философские сообщества, в которых оформится представление о философах прошлого как о страницах, со своими проблемами и концептами, и персонажами. Так история философии станет каталогом. Различные философские методы выкристаллизируются, а все желающие смогут выбирать из них те, что им по вкусу.
Во-вторых, начнется борьба за сферы влияния между поколениями X и Y. Мы будем изо всех сил стараться не дать поколению X передать свои ценности подрастающему поколению. Ведь Иксы выросли во времена, когда герои уже не были возможны. Но им чего-то не хватило для того, чтобы понять — да, время Героев закончилось, но лишь потому, что пришло время Супергероев. Ушло время Истины, но пришло время Реальности. А значит, преимущество на нашей стороне. And We Will Win.
В-третьих, нас ожидает еще большая фрагментация, еще большее разнообразие. Но то, что будет после, видимо, уже будет зависеть от Искусственного Интеллекта. А еще — от развития «магических» практик. Да, приход «экономики нуминозного» — это мое старое предсказание, которое пока еще не оправдалось, но я уже вижу множество ее ростков во всех направлениях. Ведь это логично — быт будет становиться всё более простым, освобождая всё больше времени на размышление, а, следовательно, рамки повседневности станут не то что тесными — просто скучными.
И придет время Большой Игры. Возможно, в виде образа из фильма и книги, популярных во времена моей юности и ставших ныне популярным жанром видеоигр. Battle Royal. Королевская Битва.
Литература
Белоногов И. Н. Место и роль философии в современном мире И Аспекты: Сб. статей по филос. проблемам истории и современности: Вып. IX / Под ред. Н. В. Гоноцкой, А. С. Ветушинского. М.: Издатель А. В. Воробьев, 2014. С. 325-346.
Белоногов И. Н. О связи понятий «человек» и «идентичность» в современной философии И URL: http://philh.ru/index. php/arkhiv-materialov/video/197-belonogov-i-no-svyazi-ponyatij-chelovek-i-identichnost-v-sovremennoj-filosofii (дата обращения: 20.10.2020).


Делёз Ж. Логика смысла / Пер. с франц. Я. И. Свирского. М.: Академический Проект, 1177 2011.
Делёз Ж, Лекции о Лейбнице. 1980,1986/87. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.
Самвел Аветисян «Эпоха менеджеров закончилась!» [Интервью] И URL: https:// www.e-xecutive.ru/management/biznes-liderstvo/1851757-epoha-menedzherovzakonchilas (дата обращения: 20.10.2020).
Мишура А. Система развития навыков в RPG как поле философской рефлексии И Финиковый Компот. Вып. 7: Видеоигры. URL: http://philosophy.ru/fk/fk-7/sistemarazvitiya-navykov-v-rpg/ (дата обращения: 20.10.2020).
Кричащие машины. Пустынные хроники


Екатерина Сергеевна МАРЧУКОВА — младший научный сотрудник сектора истории западной философии Института философии РАН
Размышления о философском поколении как вид духовной практики
В статье приводятся размышления о понятии «философское поколение». Значимость самой постановки вопроса об определении, границах и характерных чертах того или иного философского поколения связывается с возможностью переосмыслить личный академический и жизненный опыт. Автор анализирует ключевые события своего профессионального становления и работы в Институте философии, рассказывает о коммуникации в философской среде, о специфике ряда научных проектов, об общей атмосфере и наиболее существенных моментах жизни Института философии во второй декаде XXI столетия.
Ключевые слова: философское поколение, Институт философии, философское сообщество, «Философская мастерская».
Не возьму на себя смелость претендовать на масштабные обобщения, размышляя об особенностях и специфических чертах философского поколения второй декады XXI столетия. Для меня непросто рассуждать о своем поколении изнутри как о чем-то цельном и четко оформленном. Возможно, что конкретные характерные черты, определяющие поколение, которому я принадлежу, могут быть выявлены через несколько лет, во временном удалении, когда у будущих поколений появятся критерии принципиального отделения «старого» от «нового».
Тем не менее сам по себе разговор о философском поколении как об особом феномене, попытки дать определение этому понятию заслуживают, по моему


1179
мнению, специального внимания. Постановка вопроса о специфике того или иного философского поколения не только раскрывает новые горизонты для теоретического осмысления отдельного периода и конкретных событий в жизни научного сообщества, а имеет, в первую очередь, особую ценность практического характера.
Вопросы о характерных чертах какой-либо философской эпохи, о проблемном поле философии определенного периода, о людях и событиях, определяющих дух времени, — ключевые моменты любого историко-философского исследования. Историк философии читает тексты того или иного мыслителя, как правило учитывая контекст господствовавшей тогда традиции. Эволюция взглядов философа, его цели и задачи определяются во многом и тем, что делают его современники. Философ мыслит в контексте своего времени, обдумывая и переживая актуальные изменения в интеллектуальной и культурной среде. Полемики, дискуссии, диалоги, переписки, живые пересечения и обстоятельства встреч, факты биографии — подобные контекстуальные аспекты так или иначе должны быть приняты во внимание в историко-философских исследованиях. Так почему бы не воспользоваться таким подходом в отношении самих себя? Иначе говоря, почему бы нам не посмотреть на себя глазами будущих историков философии, обладая, однако, существенным преимуществом, поскольку мы сами являемся живыми соучастниками и свидетелями зарождающихся тенденций.
Полагаю, что к размышлениям об этапах собственного профессионального становления можно относиться и как к своеобразной духовной практике. Подобного рода рефлексии, подразумевающие и взгляд назад, и вместе с тем взгляд изнутри и извне, открывают новые, порой совершенно неожиданные, опорные точки для самоидентификации.
Не рискну в рамках данной статьи предлагать какие-либо теоретические обобщения в отношении философского поколения, которому я принадлежу. Но, воспользовавшись такой благоприятной возможностью заново переосмыслить свой опыт пребывания в философской среде, хочу поделиться собственными впечатлениями о жизни и особой атмосфере Института философии и рассказать о случайных встречах, оказавшихся судьбоносными, о своих учителях и коллегах, отношения с которыми для меня особенно дороги.
Мой путь в философии начался в 2010 году. Откровенно говоря, изначально я вовсе не планировала поступать на философский факультет, а намеревалась связать свою профессиональную деятельность с изучением иностранных языков. К этой цели я планомерно шла несколько лет, посвятив много времени и сил специальной подготовке. Выбор же именно философского факультета был обусловлен скорее внезапным, непонятно почему и как возникшим, импульсом. Это решение было принято мною в самый последний, определяющий момент. По сей день я не могу ответить на вопрос о причинах такой резкой смены планов и о мотивах, побудивших меня к выбору именно этой специальности. Ведь на тот момент мое представление о предмете философии и о специфике этой дисциплины было довольно расплывчатым. Я не знала, чем я буду заниматься по окончании университета,
Размышления о философском поколении..


ЕС. МАРЧУКОВА
1180 не представляла, что буду делать на философском факультете и зачем вообще туда
иду. Однако я очень хорошо помню состояние, которое я испытала на первой вводной лекции — это смешанное чувство восторга, нетерпения и трепета в предвкушении новых предметов, тем и дискуссий, уверенности и радости от ощущения себя «на своем месте» — именно там, где мне нужно быть здесь и сейчас. Признаюсь, что не могу вспомнить ни одного случая, когда я пожалела бы о своем выборе. Стало быть, именно тот внезапный порыв явился ключевым моментом, определившим мой жизненный путь, по крайней мере на последующие 10 лет.
Итак, мой путь в философию начался с обучения в Российском университете дружбы народов. Мне не хотелось бы представлять развитие событий по иному сценарию — как если бы на первом этапе пути мне довелось бы учиться у других преподавателей. Поясню. Мне приходилось разговаривать с людьми, которым в свое время по тем или иным причинам не повезло с преподавателями философии (как правило, речь шла об общем курсе философии в рамках обучения на других специальностях). Эти люди не только не понимали и не разделяли моего восторга от погружения в философию, их воспоминания о курсе философии были пропитаны чувством отторжения и крайней неприязни ко всему, что так или иначе связано с самим словом «философия». Всякий раз мне было невероятно горько слушать их рассказы; я задавалась вопросом, как возможно за один-два семестра не просто не заинтересовать студентов этим особым миром (а многие из моих собеседников изначально даже были заинтригованы и с любопытством ждали начала курса философии), но и навсегда отвратить от предмета философии?! Я упоминаю здесь об этом печальном обстоятельстве только для того, чтобы показать, насколько мне повезло делать первые шаги в философии именно с теми преподавателями, которых я застала тогда в своей aima mater. Со многими из них я поддерживаю связь и по сей день.
На первом же курсе мне посчастливилось познакомиться со своим первым научным руководителем, вместе мы проработали 6 лет. Михаил Львович Хорьков читал в то время курсы лекций по греческой философии и философии Средневековья. Во многом благодаря именно этим лекциям, а также внеаудиторным занятиям, которые Михаил Львович проводил для узкого круга студентов, интересующихся какой-либо специальной темой (к сожалению, далеко не каждый преподаватель может найти время и силы для организации подобных мероприятий, а ведь именно такой формат работы дает возможность студентам выработать и совершенствовать специальный навык чтения философских текстов, в том числе оригинальных), у меня сформировалось не только понимание специфики предмета философии, но и представление о философии как об особом пространстве, в котором объединяются разные миры, каждый из которых обладает своим неповторимым ароматом и красками. Я помню, как абсолютно искренне верила Фалесу, а потом Анаксимандру, а затем Анаксагору, Эмпедоклу, Демокриту, Платону... Помню и свое изумление, когда я заметила, что эти учения, имеющие в своем основании совершенно разные подходы к проблеме, не являются, однако,


1181
взаимоисключающими, но наоборот — каждая теория становится только убедительнее и красивее оттого, что рассматривается именно наряду с другими.
Михаил Львович предложил мне в начале второго курса написать работу «Понятие красоты в философии Николая Кузанского». Эта тема настолько меня увлекла, что определила направление моих исследований на ближайшие 5 лет! И по сей день Николай Кузанский остается одним из моих любимых философов, труды которого я перечитываю с особым наслаждением.
О результатах тех исследований мне посчастливилось рассказать на российско-нидерландской встрече, которая состоялась в январе 2014 года в Институте философии РАН. Я впервые пришла в институт. Помню свое волнение во время доклада. Главная причина переживаний, охвативших меня тогда, заключалась не в том, что это сообщение было одним из моих первых публичных выступлений на немецком языке, уровень владения которым на тот момент был у меня далек от совершенства... Дело в том, что совсем рядом с трибуной докладчика сидела Нелли Васильевна Мотрошилова. На протяжении всего доклада я чувствовала ее внимательный взгляд (каково же было мое изумление, когда по прошествии стольких лет, сейчас работая над этой статьей, я обнаружила, что на сайте института сохранилась фотография, на которой запечатлен как раз тот момент)! В тот день мы не познакомились с Нелли Васильевной лично. Разумеется, тогда я не могла даже представить, что совсем скоро у меня появится возможность работать вместе с Нелли Васильевной, и уж тем более я не могла мечтать о том, чтобы когда-нибудь стать ее аспиранткой...
По окончании бакалавриата я приняла решение поступать в магистратуру ГАУГНа, чтобы иметь возможность продолжать работать под научным руководством М. Л. Хорькова, который к тому времени завершил преподавательскую деятельность в РУДН и уже работал (и работает по сей день) в секторе западной философии Института философии. Благодаря Михаилу Львовичу состоялось мое знакомство с руководителем сектора Юлией Вадимовной Синеокой. О нашей первой встрече хочу отдельно сказать несколько слов.
Меня приятно удивило, что эта встреча была меньше всего похожа на официальное собеседование — одно из тех формальных мероприятий, когда принято сидеть со строгими лицами и с чрезвычайно серьезным видом говорить о своих будущих творческих планах. Надо отметить, что подобный формат, как мне кажется, вообще является чем-то инородным, чуждым и совершенно не свойственным атмосфере Института философии и характеру большинства сотрудников. Встреча проходила в уютном кафе. Помимо беседы о профессиональных интересах мы также говорили и об отвлеченных, житейских вещах. У меня остались очень теплые воспоминания о той встрече. Тогда я подумала (и это предположение много раз подтверждалось впоследствии), что для Юлии Вадимовны, безусловно, важен профессиональный уровень коллег, но не менее существенным моментом являются и их человеческие качества, открытое живое общение. Меня воодушевляет тот факт, что в Институте философии работает много людей,
Размышления о философском поколении. .


Е. С. МАРЧУКОВА
1182 в которых также выдающиеся академические заслуги и высокий профессиональный уровень сочетаются с добрыми личностными качествами — внимательностью, сердечностью и чуткостью.
Полагаю, что отчасти этим и обусловлен успех ряда проектов, задуманных и осуществленных Ю. В. Синеокой как в Институте философии, так и за его пределами. Цикл лекций «Анатомия философии» в библиотеке им. Ф. М. Достоевского на Чистых прудах1, диалоги «Реплики»2, проект «Философская мастерская»3 и др., сам формат этих мероприятий предполагает, помимо всего прочего, личную заинтересованность участников в живом общении как с коллегами, так и со слушателями. Все эти проекты позволяют разрушить незримую стену между учеными и людьми, далекими в профессиональном отношении от философии, но интересующимися ею; такие проекты дарят возможность живого взаимодействия и диалога, что, к сожалению, в современных реалиях научной жизни довольно редкое явление.
Процесс организации этих мероприятий заслуживает особого внимания. Один из упомянутых проектов, носящий в большей мере академический, чем просветительский характер — «Философская мастерская», — начатый в 2018 году и существующий по сей день, сплотил и подружил молодых сотрудников сектора истории западной философии, превратил нас в сообщество единомышленников. Уникальный формат этого проекта был бы невозможен в отсутствие особых товарищеских отношений между участниками команды — Ольгой Игоревной Кусенко, Наталией Анатольевной Татаренко, Алексеем Геннадьевичем Жаворонковым, Артемом Тимуровичем Юнусовым, Даниилом Олеговичем Аронсоном. В эту группу вхожу и я.
Ценность такого особого формата общения с коллегами состоит, по моему мнению, как раз в неповторимой атмосфере, установившейся внутри этого узкого пространства. Хотя участники данной группы являются людьми совершенно разных темпераментов, склада, образа мысли и у каждого своя сфера научных интересов, все они открыты для обсуждения новых идей. Отношения в кругу участников этой группы (а именно этих людей я причисляю к своему поколению — не по возрастному критерию, а ориентируясь исключительно на внутренние ощущения) — это атмосфера интеллектуального доверия, взаимоуважения, внимания к другому, готовности слушать и свободно выражать собственную позицию. Такого рода отношения с коллегами сами по себе радостны и уютны, но они также чрезвычайно важны именно (и особенно) для философского сообщества. Потому для меня так ценно, что примеры такого общения и особых связей с коллегами имеются в Институте философии, и, к счастью, их немало.
Интеллектуальная свобода — состояние, отличающее и определяющее общий климат в Институте философии. По крайней мере, такое впечатление сложилось
иКЬ: https://iphras.ru/anatomia_text. Ыт# иЯЬ: https://iphras.ru/anat_rep. Ыт иЯЬ: https://iphras.ru/phil_master. Ыт


1183
у меня за, пока непродолжительное, время работы здесь. Мне сложно представить положение сотрудников института, например, в советское время (об этом уже имеется некоторое количество мемуаров, предполагаю, что и в данном сборнике можно будет обнаружить немало интересных свидетельств). Во все времена были препятствия и трудности определенного рода, которые сотрудникам института приходилось преодолевать. Сложности есть и сейчас. Я говорю о некоторых, привнесенных извне, требованиях формального характера, которые порой бывают просто несовместимы с самим творческим процессом, но с которыми так или иначе приходится считаться. Важно и существенно, что и в этих условиях внутреняя жизнь института организована таким образом, что можно свободно выбрать темы научных исследований, что в стенах института возможно реализовать свои творческие замыслы, поделиться идеями новых проектов и получить отклик и поддержку коллег. (Нахожу само слово «коллеги» неудачным и совершенно не подходящим в контексте моего повествования, ибо такое определение предполагает, на мой взгляд, отношение холодной отстраненности и некое дистанцирование, не говоря уже о том, что от него веет формализмом. Мне не нравится это слово. Я не воспринимаю людей, о которых писала выше, «коллегами». Но, к сожалению, пока мне не удается найти наиболее точное понятие, и я вынуждена пользоваться этим определением.)
Мне радостно оттого, что я могу в любой момент обратиться к своим коллегам с интересующим меня вопросом, и я уверена, что мне не просто не откажут в консультации, но, как это уже не раз бывало, разговор может перерасти в увлекательную, продолжительную беседу-дискуссию, в которой рождаются новые идеи и которая дарит обеим сторонам вдохновение и новые силы для работы. Я особенно ценю эти моменты и связи, поэтому хочу еще раз подчеркнуть, что Институт философии для меня — это, прежде всего, особое пространство, которое порождает именно такие отношения. Эти отношения органично встраиваются в тело института, они естественны и необходимы для жизни института.
Стоит отдельно упомянуть, что в Институте философии также создаются регулярные научные семинары, в рамках которых у заинтересованных сотрудников есть возможность медленно и обстоятельно читать и обсуждать тот или иной оригинальный философский текст или же повысить свой уровень владения иностранным языком. Существенно, что подобные мероприятия вообще инициируются в Институте философии и функционируют годами, ведь эти семинары живут лишь благодаря увлеченности и энтузиазму участников. Я бы сказала, что такие формы сотрудничества и общения жизненно необходимы для успешной работы исследователя. Отрадно, что подобные семинары создаются не только в стенах института. Например, такие живые формы научной работы организует Петр Владиславович Резвых, с которым мне посчастливилось познакомиться еще в РУДН и повезло в свое время слушать его блестящие лекции по немецкой классической философии. И хотя мне удается присоединиться к совместному чтению и обсуждению Гегеля, Хайдеггера или Шеллинга в рамках семинаров Петра
Размышления о философском поколении. .


Е. С. МАРЧУКОВА
1184 Владиславовича, к сожалению, не так часто, как хотелось бы, эти встречи — важная часть моей профессиональной жизни.
Я уже упоминала имена некоторых коллег, которых можно было бы причислить к философскому поколению второй декады XXI столетия. Скажу о них немного подробнее и назову еще несколько имен. Конечно, чаще всего мне удается общаться с коллегами, с которыми работаю в одном секторе и вместе с которыми принимаю участие в организации проекта «Философская мастерская». И хотя нас объединяет любовь к истории философии, темы наших исследований и области научных интересов различны. Например, О. И. Кусенко занимается философией итальянского гуманизма и итальянской философией Х1Х-ХХ веков и, нужно отметить, является одним из немногих специалистов в этой области в России сегодня. Н. А. Татаренко, чья сфера научных интересов немецкий идеализм, является редким, если не единственным, в нашей стране специалистом по эстетике Гегеля. По словам Н. В. Мотрошиловой, а Наталия Анатольевна была ее аспиранткой, поиски оппонента для защиты диссертации по теме «Тезис Гегеля о конце искусства и его трактовка в современной философии» вызвали в свое время большие трудности. А. Т. Юнусов связал свою профессиональную деятельность с наследием Аристотеля; будучи прекрасным специалистом по истории античной философии, он пишет также работы по логике, эпистемологии и аналитической философии. Д. О. Аронсон — яркий специалист по немецкой классической философии, в частности по философии Канта, также пишет работы по политической философии и, кроме того, живо интересуется проблемами экологии и принимает активное участие в мероприятиях, направленных на улучшение экологической ситуации.
В других секторах института также работают молодые коллеги, с которыми я чувствую единение в контексте разговора о принадлежности одному поколению. И хотя в силу существенных различий наших специальных интересов нам нечасто удается общаться на профессиональные темы, я все же стараюсь следить за их творчеством. Полагаю, что эти люди составляют и во многом определяют философское поколение второго десятилетия XXI века в России. Признаюсь, что боюсь сейчас перечислять по именам всех коллег, которых можно было бы отнести к числу таких людей, ведь кого-то я могу не упомянуть в силу забывчивости (человеческий фактор работает везде и всюду), а с кем-то я и вовсе пока не знакома. Поэтому прошу не искать в моих словах претензии на исчерпывающие сведения о составе поколения, которому я принадлежу. Назову лишь несколько имен — Б. В. Подорога, А. С. Цыганков, А. В. Катунин, А. Ю. Бердникова и др. Кроме того, стоит назвать также имена коллег не из Института философии, а получивших образование и работающих в НИУ ВШЭ, без которых я не мыслю свое философское поколение как таковое. Я говорю об Анне Михайловне Винкельман, которая в настоящее время работает над диссертацией на тему «Метафизика любви Шеллинга» и Антоне Сергеевиче Цыгурове, исследование которого посвящено философии Канта. С ними я нередко пересекалась и на научных конференциях, и в рамках семинаров, организованных П. В. Резвых, и на «Философских мастерских».


1185
У меня нет никаких сомнений в том, что вскоре после успешного окончания аспирантуры они заявят о себе как серьезные самостоятельные исследователи.
В продолжение разговора об особых связях с коллегами и вместе с тем возвращаясь к повествованию о важных этапах своего профессионального становления, считаю особенно важным рассказать о работе с Нелли Васильевной Мотрошиловой. Как я уже говорила, впервые Нелли Васильевну я увидела на конференции в начале 2014 года в Институте философии, но познакомилась и начала работать с ней уже будучи студенткой магистратуры ГАУГНа. Работа заключалась в наборе рукописных текстов Нелли Васильевны и их электронном оформлении. Сама по себе такая деятельность не являлась чем-то особенным, но ценность этой работы для меня состояла в том, что это были рукописи Мотрошиловой, и мне таким образом удавалось одной из первых читать ее тексты. Я также особо ценила возможность каждую неделю находиться рядом с Нелли Васильевной и слушать ее и других коллег, труды которых еще совсем недавно изучала в рамках учебы на бакалавриате. В то время это было для меня без преувеличения подарком судьбы!
А уже в 2017 году я поступила в аспирантуру Института философии под научным руководством Нелли Васильевны. Первые шаги в работе над диссертацией давались мне чрезвычайно трудно. Помню, как страшно мне было поначалу показывать очередной результат своих научных изысканий. Помню, как я сидела в ожидании, пока Нелли Васильевна внимательно изучала мой текст, и по ее лицу пыталась понять, есть ли надежда, что хотя бы одно предложение вышло удачным. Затем были долгие часы обсуждения, когда Нелли Васильевна с бесконечным терпением, скрупулезно, предложение за предложением, разбирала мою работу, тщательно обсуждая со мной каждую деталь, мы вместе искали и находили более удачные формулировки... Это была настоящая работа над текстом, тренировка навыка научного письма — бесценный опыт, который невозможно получить, слушая лекции или читая книги. Конечно, собственный стиль и слог тренируются и совершенствуются годами и даже десятилетиями. В то время Нелли Васильевна подарила мне средства и методы для работы, которыми я буду пользоваться всю жизнь.
Раскрою еще один момент совместной работы с Нелли Васильевной, который, полагаю, можно расценить как особый педагогический прием с ее стороны. Возможно, что именно эта деталь явилась самым существенным фактором моего становления в качестве самостоятельного исследователя. А именно — за все эти годы Нелли Васильевна ни разу не отклонила и не забраковала ни одной моей идеи, какой бы спорной и сомнительной она ни казалась на первый взгляд. Всякий раз я получала предложение развить и раскрыть свою мысль. Порой мои соображения оказывались тупиковыми, а иногда из этих зерен прорастало что-то содержательное и существенное. Но важно другое. В какой-то момент я просто перестала бояться показывать свои наработки, будучи уверенной, что в любом случае получу поддержку своего учителя, ведь мы на одной стороне и делаем одно дело. В моменты внутренних сомнений, которые, думаю, случаются у каждого молодого
Размышления о философском поколении. .


Е. С. МАРЧУКОВА
1186 исследователя, вдохновение и мужество для дальнейшей работы мне давала и дает именно вера Нелли Васильевны в мои силы. Возможно, что это и есть самый главный аспект в отношениях учителя и ученика. По крайней мере, когда и если мне представится возможность оказаться на месте учителя, я буду стараться продолжить эту нить, удерживая в памяти именно это чувство взаимного доверия.
Подводя итоги, могу совершенно откровенно сказать, что я счастлива работать в Институте философии. Я рада, что занимаюсь любимым делом среди людей, с которыми приятно и интересно общаться. Я благодарна Ю. В. Синеокой за приглашение к участию в этой книге и возможность еще раз задуматься об этапах собственного профессионального становления и заново переосмыслить свой путь в контексте разговора о понятии «философское поколение». Еще раз отмечу, что подобная практика, на мой взгляд, чрезвычайно полезна и даже необходима для каждого, кто занят в сфере гуманитарных исследований, особенно для философов. Такая постановка вопроса позволяет обнаружить что-то важное и существенное в самом себе, отыскать и обнажить особые связи, которыми пронизана наша жизнь. Эти, на первый взгляд очевидные и банальные, прозрения, однако, зачастую так и остаются сокрытыми от нас самих — мы либо слишком погружены в научные исследования, либо нас затягивают и отвлекают какие-то неизбежные, но, по большому счету, совершенно пустые житейские мелочи. Думаю, что важно также периодически возвращаться к вопросу о поколениях, всякий раз заново переосмысливая свой путь. С одной стороны, к подобным размышлениям можно относиться как к особым интеллектуальным упражнениям или расценивать такую деятельность как некий вид духовной практики. С другой — результаты этих самонаблюдений могут стать и основой для новых теоретических построений.


Анна Михайловна ВИНКЕЛЬМАН — преподаватель, аспирант, заместитель руководителя Школы философии и культурологии НИУ ВШЭ
Поколение — это глагол
Кажется, что о разнице поколений принято говорить с позиций экстремумов — старшие говорят, что не понимают младших, а младшие старших. Сейчас я нахожусь где-то посередине и поэтому хотела бы рассказать про свой опыт осмысления темы поколений. С одной стороны, этот текст почти философский, ведь поколение — ключевая историческая категория. С другой стороны, всю фундаментальность этой категории я попробовала показать через личную историю, в которой все поколения — от Фалеса, до моих первых учеников — неразрывно связаны. Поколение — это не застывшее понятие, не данность, а действие и усилие, поколение — это глагол.
Ключевые слова: поколения, НИУ ВШЭ, немецкая философия, XXI век.
Чему бы ни научалось одно поколение от другого, истинно человеческому ни одно поколение не может научиться от предыдущего. В этом отношении каждое поколение начинает сначала, у него нет никакой другой задачи, отличной от задачи предшествующего поколения, и оно также не идет дальше, коль скоро предшествующее поколение не уклонилось от этой задачи и не обмануло само себя. Это истинно человеческое есть страсть, в которой одно поколение также совершенно понимает другое и понимает само себя. Любить — ни одно поколение не научается этому от другого, ни одно поколение не может начать с какой-то другой точки, кроме начала, ни одно позднейшее поколение не имеет более простой задачи, чем предыдущее, и если человек не желает останавливаться здесь, как это сделали


А. М. ВИНКЕЛЬМАН
1188 предшествующие поколения, останавливаться на том, что он любит,
но желает идти дальше, тогда это всё превращается всего лишь в бесцельную и глупую болтовню.
С. Кьеркегор. Страх и трепет
Очень может быть, что мое поколение философов окажется одним из последних. Звучит апокалиптично, но я думаю, что тут всё обстоит примерно так же, как и с историческим процессом в целом. Его же я мыслю с тех позиций, с которых работаю в философии — с позиций современного прочтения философии немецкого идеализма. История мира проходит один большой цикл — далее (тут уже зависит от конкретного философского подхода) можно спорить о том, един ли этот цикл для всей планеты, культуры, страны, университета, даже может быть и кафедры. Конец цикла при этом не обязательно обозначает конец всего, напротив — подобно фениксу, исторический процесс всё время перерождается, а свое прошлое имеет в снятом виде (любимый немцами глагол aufheben). Поэтому если я сейчас скажу, что XXI век — конец прекрасной эпохи поколений, то буду иметь этим в виду не тьму и гром апокалипсиса, но лишь момент развития истории, в котором мы сейчас живем.
О конце истории говорили много, но сегодня говорят заметно больше, чем обычно. Даже по сравнению с началом моего академического пути в 2013 году. Многие стараются как-то замедлить этот конец, но ключевые симптомы налицо — мы видим размывание всяческих границ (пола, статуса, стиля), радикальные климатические изменения. Приходится переосмыслить даже важнейшую категорию философии — пространство, в кантовском, протяженном смысле. Всё оно сжалось в одну нематериальную точку, попасть в которую можно введя логин и пароль от учетной записи в Zoom.
Говорить о поколении, о философской эпохе можно теперь буквально везде. Интересно, что именно небывалое расширение пространственных границ и попадание в виртуальное пространство всего, что поможет изучить философию и даже получить философское образование или работу (онлайн), тоже заставляет нас иначе говорить о поколении, главным образом о том, как оно формируется. От старших коллег я знаю, как сложно было установить контакт с другими странами, получить архивные документы — теперь это минутное дело. Твой философский учитель может быть в другой точке мира, не говорить на твоем языке, принадлежать к совершенно другой культуре. Это удивительно и при этом немного жутко.
В этом смысле мой путь в философию начался совсем иначе — с реального пространства, где были запахи, текстуры, вкусы, где было холодно и жарко, громко и тихо, где у студентов нельзя было выключить микрофон, чтобы они не шумели, где всё было объемное и живое, где всё звало вернуться и провести как можно больше времени там. Когда я начинала учиться, у нас было место, которое мы считали своим, место, куда была дорога и откуда открывались дороги.


1189
Меня зовут Анна Винкельман, с 2013 года я начала учиться на факультете философии Высшей школы экономики в чудесном городе Москва. Я смело могу сказать, что к нынешнему моменту мою карьеру можно назвать успешной почти во всех аспектах, думаю, даже почти невероятно успешной. У меня не было почти никаких «стартовых позиций». Я родилась в Уфе, в прекрасной, но, как принято говорить, «простой» семье, где меня всегда любили и поддерживали. Я приехала в Москву, чтобы поступить во ВГИК на «Режиссуру игрового кино». Не то что бы я очень любила кино, но в школе мне здорово удавались сценарии и короткие ролики на разные абстрактные темы. На третьем туре вступительных экзаменов я не прошла во ВГИК и оказалась на философском. Слово «случайно» тут не подойдет — когда я листаю свои детские стихи, заметки, рисунки, то вижу, что, кажется, это самое неслучайное, что со мной вообще было. На уфимском вокзале у меня было две большие холщовые сумки, рюкзак, наверное, тысяч двадцать рублей (в 2013-м должно было хватить на 1,5 месяца) и много энергии и надежд. Почти все из них оправдались.
В 2020 году мне двадцать пять лет, я преподаватель философии в Высшей школе экономики, заместитель руководителя Школы философии и культурологии, у меня магистерский диплом Кельнского университета, дипломы, пожалуй, почти всех возможных российских стипендиальных фондов и несколько зарубежных, немного ужасающий даже меня опыт популяризаторской работы с самыми разными людьми, я пишу диссертацию по философии немецкого идеализма, и, наверное, это идеальное время, чтобы рассказать, как это так вышло. При этом ко всему, что у меня есть, у меня сложное отношение.
Для меня академический мир и философия — совсем не синонимы. Пока что речь шла об академическом мире, успехи в котором я могу описать, порадовать ими ближних; а вот какие успехи у меня в собственно философии — это уже другой разговор. Наверное, про это скажет следующее поколение, точнее, если оно что-то скажет, значит они есть. Свои ученики у меня появились недавно; пока что я суеверно буду о них молчать.
В любом случае, тому, что у меня есть сейчас и как у академика, и как у философа, я обязана своим учителям. Именно они приняли меня в то место, которое стало мне домом, вырастили меня, сначала заразили меня философией, а потом научили ей. Моя история про поколения будет, наверное, несколько обрывочной; но на самом деле мне бы даже и хотелось, чтобы она не была строгим нарративом, а скорее зарисовкой, наброском момента, в котором я сейчас. Это бы, как я надеюсь, показало бы и прошлое, и настоящее, и будущее — три эпохи, опосредующие друг друга в том бесконечно развивающемся и становящемся процессе, который мы называем философией.
* * *
Тема мой диссертации — «Философия любви Ф. В. Й. Шеллинга». Речь в ней не только о натурфилософии, романтической традиции, но и, конечно, о том, что
Поколение — это глагол


А. М. ВИНКЕЛЬМАН
1190 вообще такое любовь. Если бы автореферат можно было бы написать одним предложением, я бы написала, что «любовь — это глагол». Я убеждена, что именно так оно и есть. Любовь — это движение, действие, любовь всегда активна, тем она и отличается от либо оцепляющей, либо охватывающей тебя страсти.
Философия — тоже движение, но по направлению к мудрости. Философское движение, думаю, ничем не отличается от движения физического. Хоть двигаться и придется самому, но импульс движения тебе кто-то или что-то должен сообщить. Я не верю, что философии можно научиться или войти в нее через книгу; она, конечно, может быть катализатором, но сам импульс передается от человека или от события мира. Я тут имею в виду импульс к занятиям философией; сама философия должна уже в скрытом виде быть в потенциальном философе, подобно тому, как телу вообще можно сообщить движение только тогда, когда он имеет хоть какую-то массу.
Для меня это всегда было безоговорочно так. Философии я учусь у людей, стараюсь учиться и у мира (в том смысле, в каком Декарт говорит о том, что не следует искать никакой другой науки, кроме той, что можно найти в себе или в великой книге мира). У мира, между прочим, намного сложнее. Предположу пока что, что это какой-то следующий уровень, только-только приоткрывшийся мне, но пока еще не вполне ясный.
Мое первое яркое философское впечатление связано с лекцией Владимира Натановича Поруса. К моменту нашей с ним встречи первокурсники уже прослушали несколько дисциплин, так или иначе прикоснулись к философии; но я все никак не могла понять — что же это. Однажды моя подруга на вопрос о том, как понять «любовь ли это?», остроумно ответила — «это как чайник кипит, перепутать тут нельзя». Именно такое ощущение у меня было от лекции Владимира Натановича. Вот это — философия. Перепутать тут было совсем нельзя.
Владимир Натанович из тех учителей, кто является не ментором, а путеводной звездой; он не учит философии как ремеслу, он учит философски видеть и думать. Как преподаватель он впечатлил, заразил меня, показал мне смысл и суть дела. Как руководитель он понял своего ученика и предложил мне те пути, которые действительно могли мне подойти и подошли. Как, смею надеяться, друг — он всегда для меня верная поддержка и опора. Я бы сказала, что он не лицо философии, а больше — философ с человеческим лицом.
Второе яркое впечатление — Татьяна Михайловна Рябушкина. Я безусловно считаю себя ее учеником, а ее — своим первым педагогом в философии. Именно на долю Татьяны Михайловны пришлось самое сложное и ответственное дело — помочь мне сделать самый первый академический шаг. Я не имею сейчас ни малейшего понятия, почему я выбрала ее как научного руководителя на первом курсе. Едва ли кафедра онтологии, логики и теории познания могла бы привлечь только что не поступившего на режиссерский первокурсника, тут явно было что-то еще. Помню только, что, когда на семинар приходила прекрасная, источающая


1191
какой-то свет науки Татьяна Михайловна — мое разбитое ВГИКом сердце исцелялось и в какой-то момент исцелилось.
Мне сложно представить более требовательного и хладнокровного руководителя. Все мои сентиментальные пассажи вычеркивались с пометками «бессмысленный текст», а корявые абзацы рецензировались резко и почти жестоко. В качестве заданий я получала тексты, в которых поначалу не могла понять по 8 слов из 10. Все их я выписывала, разбирала, параллельно в ночи решая бесконечные задачи по курсу логики (я чувствовала, что это что-то очень важное и нужно для меня, если я останусь в академии). Почему-то все это не вызывало усталости, все было как на одном дыхании, думаю, потому что моя руководительница действительно вдохновляла меня. Татьяна Михайловна показала мне, что даже самую яркую и смелую мысль нужно подготовить для читателя и слушателя, что философия — еще и нелегкий труд. Поразительно, как в ней самой подлинная философская самобытность сочетается с академической твердостью и точностью.
Тогда, во время работы с Татьяной Михайловной, в декабре 2014 года, я приняла важное духовное решение — я свяжу свою жизнь с философией.
На втором курсе случилось еще два важных знакомства — с Дианой Эдуардовной Гаспарян и Софьей Владимировной Данько. Я думаю, что это именно те имена, которые сейчас следует называть, говоря о том, кто из женщин занимается философией в России. В Диане Гаспарян меня поразило то, как ловко и точно она усматривает философию прямо вокруг себя. Нет такого процесса или события, в котором Диана Гаспарян не увидела бы философии. Это было восхитительно. Я, подражая ей, пыталась так же посмотреть на то, о чем я раньше не думала. И, честно сказать, никогда это мне не удавалось. У Дианы Гаспарян удивительный подлинно философский талант. Она видит в мире что-то такое, что видит только она, но понятно и увлекательно рассказать об этом она может всякому.
Софья Владимировна Данько была и остается для меня самой философией. Я, пожалуй, не встречала в своей жизни человека, кто бы настолько ответственно подходил к мысли и к идее. Это касается и ее оригинальных текстов, и преподавательского дара — на момент объяснения она сама становится этим самым философом, наверное, так и проявляется премудрость! Уверена, что великий Платон посвятил бы ей диалог о подлинно философском духе. Если сделать шаг в сторону от лирики, то я бы сказала, что Софья Данько научила меня философской честности, даже, лучше сказать, воспитала ее во мне. Кстати, вот это «воспитательное» для меня — обязательное качество философа. Философ должен быть учителем. Ученый (и я тут вижу разницу) может позволить себе отстраниться — философ нет.
Полгода спустя случилось еще одно очень важное знакомство — с Петром Владиславовичем Резвых. Совершенно удивительно, что немецкая философская традиция, которой занимается Петр Резвых и которой он научил меня, всегда стремилась к системе и к правилу. Для меня же Петр Резвых всегда был исключением из правил. Он очень необычный ученый; он одновременно и в системе, и над
Поколение — это глагол


А.М. ВИНКЕЛЬМАН
1192 ней. У него есть какой-то редчайший дар погружаться даже не в тексты, а в саму философию Канта, Шеллинга, Гегеля, да и всех прочих. Он словно получил все, чем щедро делится со своими учениками и коллегами, из первых рук. Не знаю, как это возможно, но это впечатляет.
Еще много имен пришли мне в голову — особенно коллег из других городов, университетов. Или можно было бы сказать и о тех, кого я помню по принципу «не можешь быть хорошим примером, будь ужасающим предупреждением». Это тоже всегда для меня был важный опыт. Но там, где все, там ничего.
* * *
Первые мои три года в философии прошли в трудах над проблемой субъекта. Ее я считаю самой важной, не в том смысле, что нужно решать только ее, а в том, что, чем бы ты ни занимался, следует в этом вопросе занять определенную позицию. Когда пылкая страсть к Витгенштейну немного остыла и сменилась вечной и глубокой любовью, мой руководитель на третьем курсе Владимир Натанович Порус дал мне прочесть трилогию Макса Фриша («Homo faber», «Назову себя Гантенбайн», «Штиллер»).
Макс Фриш поразил меня до глубины души — так открылся новый, до сих пор важнейший для меня философский путь, по которому рука об руку идут философия и литература. Под руководством Владимира Натановича я защитила дипломную работу, в которой, с одной стороны, были представлены итоги моих четырехлетних занятий темой субъекта, а с другой — в ней было видно, сколь впечатлила меня возможность и необходимость контакта философии и литературы. Сейчас мне кажется, что это была дерзкая и очень юношеская работа, в которой я ни много ни мало предлагала «свое решение проблемы субъекта». От коллег знаю, что такая работа есть у нас всех — получается, что это что-то вроде входного билетика в какое-то философское поколение вообще.
Отсюда — тема самостановления. Так сложилось, что круг моих друзей был очень разновозрастный. Они всегда были либо сильно старше, либо сильно младше меня. Наблюдая за ними и за собой, я вижу, какими причудливыми — но для всех закономерными — дорогами происходит самостановление человека в академии. Тем, кто принял решение связать свою жизнь с наукой, суждено пережить некоторые важные сюжеты, переходящие из поколения в поколение и как бы прочерчивающие их связь. Проще всего показать это на примере — пусть это будет презрение к незнанию.
Разница между эрудицией и умом хотя и интуитивно ясна, но труднообъяснима. По младшим и старшим друзьям, по себе я вижу, как переосмысление этого сюжета говорит о некоей принадлежности к поколению (или, может быть, о прохождении важного этапа в рамках одного поколения — этого я пока точно не знаю). В юные бакалаврские годы мы склонны, вооружившись эрудицией, презирать незнание, отчетливо связывая его с умом, успехом, перспективами, наконец — с самой наукой. Тот, кто посмел спутать Канта с Контом, должен быть если


1193
и не лишен студенческого билета сразу, то по меньшей мере отправлен на исправительные работы в «Ленинку». Более того, все собственно человеческие качества мы тоже — по юности — мыслим в неразрывной связи с эрудицией и противопоставляем незнанию. Не читавший «Критик» человек хорошим и интересным быть не может. Мы не говорим это вслух, но ведь думам так. Почему? Мне кажется, что это похоже на естественную защитную реакцию ребенка, которому придется выживать в заведомо сложном и конкурентном мире. Особенно это заметно на примере академической философии, где критерии качества работы определить порой сложнее, чем в других дисциплинах; потому эта особенность психики проявляет себя очень резко.
В какой-то момент (в среднем — третий курс бакалавриата / первый курс магистратуры) эта связь должна быть разорвана. Тогда вооруженному Кантами и Контами студенту наконец открывается мир. Профессорско-преподавательский состав меняет свое лицо — случаются новые разочарования или очарования. Обостряется дистанция между теми, для кого эта связь разорвалась, и между теми, с кем этого еще не случилось. Однако самое главное тут — увидеть, что это не конечная точка. Это здорово можно показать через диалектическую триаду И. Г. Фихте. «Я» полагает «не-Я», что делает возможным «абсолютное Я», и круг начинается заново.
С этим связан еще один сюжет — парадоксальность необходимости Другого в философии. Есть много вариаций на тему шутки — что если всех философов закрыть в одной комнате, то они либо убьют друг друга, либо будут молчать. Я думаю, что философия в этом смысле действительно особая дисциплина. Философствовать можно только в одиночестве, но только зная, что другие, кто тоже философствует, — есть. Это особым образом определяет нашу поколенческую связь. Мы редко перенимаем концепцию или метод, мы заражаемся от учителя философией.
Сегодня философам всё чаще приходится выходить на публику. Так как мои творческие амбиции изначально преобладали над академическими, для меня это было очень кстати. Безусловно, одним из самых важных событий своей философской жизни я считаю участие в потрясающем и блестяще организованном вышкинском проекте «Научные бои». Мне тогда довелось выступить в Парке Горького перед огромным количеством людей, чтобы за десять минут представить им результаты своей работы над проблемой субъекта. Это очень крутой проект, но я вспоминаю сейчас об этом еще и потому, что само возникновение формата многое говорит о нашем поколении — мы часто уступаем обстоятельности изложения в пользу яркой и броской демонстрации идеи. Не знаю, насколько это хорошо или плохо, но это отличительная черта. От гуманитария сейчас ждут, что он будет «зажигать» — говорить мало, но ясно, весело и увлекательно. Судя по моим беседам со старшими коллегами, так было не всегда.
Со своей стороны — я всегда стремлюсь совмещать эти вещи. Те, кто относится к «моему» поколению, как я вижу, тоже. В этой связи мы часто слышим упреки в консерваторстве, в том, что мы противимся эпохе, не очень-то хотим продавать
Поколение — это глагол


А. М. ВИНКЕЛЬМАН
1194 и не понимаем, что наука — это бизнес. Наверное — и тут могла бы быть перекрестная ссылка с самым началом моего рассказа, — это один из законов развития истории. Консерватизм оказывается своего рода сцеплением, на дающим необузданному локомотиву науки свернуть с рельс.
Может быть, философия где-то и превратится в бизнес, но не для меня. Мой творческий импульс всегда звал меня выступать и рассказывать о философии тем, кто еще не имел с ней дело. Я чувствую ее внутри и хочу делиться, заразить ей тех, кто еще не знает о ней — но тут тоже есть предел. Например, объясняя Канта, я люблю приводить художественные примеры, но слежу за тем, чтобы они не загораживали его философии. Отчасти эта манера обусловлена и тем, что мне часто случается работать в медийном пространстве.
Там есть мегапроекты типа «Синхронизации» — это масштабное и фундаментальное предприятие, сделанное профессионалами, но с ними сработаться у меня не получилось. В этом смысле самая важная для меня площадка, где я работаю вне академии — 1пЫЬеМу. На мой взгляд, там очень здорово выстроен баланс между теорией и практикой, между простым и сложным, это потрясающий образовательный проект с крутой командой. Работа с ними для меня — настоящий праздник. Там действительно есть свобода, которой я вдохновляюсь. Однако если сравнивать это с классической академией, то я бы сказала, что это просто другая история. Академия ни в какую эпоху не могла существовать по таким законам, но это и не нужно. Здесь, мне кажется, у всего свои плюсы. Более того, я едва ли смогла бы продуктивно работать на 1пЫЬеМу без основательного интеллектуального багажа и знания канона, которые я получила именно в академии.
На самом деле мне кажется, что вне зависимости от важности «медийности» для эпохи философ должен выходить в мир, к людям, которые занимаются не философией, а чем-то другим. На этот счет наверняка есть или скоро появится отдельная работа; про себя могу сказать, что общение с представителями смежных дисциплин, а то и вовсе не философами для меня всегда было очень плодотворным и вдохновляющим. Впрочем, и тут, наверное, нужно быть очень аккуратным — выходить в мир философам можно и нужно, но вот выходить в мир в костюме академика неуместно. Философы нужны миру, а академики — академии.
Когда-нибудь нужно будет написать небольшую книжку с философскими историями из мира — про то, как словом, фразой или делом люди вокруг меня открывали сложнейшие философские законы, а мне удавалось это заметить. У меня, например, очень философская мама. Когда я в детстве хотела котенка, которого мне никто покупать, конечно, не хотел, то я сочла перспективным поставить родителей перед фактом — не просить и не спрашивать разрешения, а просто принести котенка. Об этом я им и объявила, спросив, какого цвета котенка мне купить. «Прозрачного», — ответила мама. Я и сегодня привожу эту историю в пример, говоря о Канте или Витгенштейне.


1195
В начале 2018 года я уехала учиться в Германию. Эта долгая и сложная история, которая со стороны кажется закономерной, учитывая мою тягу и любовь ко всему немецкому и, возможно, голос очень дальних предков; для меня, однако, это было удивительное и неожиданное событие. Я, конечно, думала об этом в Konjunktiv II еще с первой страницы «Критики чистого разума», но ни финансовых, ни прочих возможностей у меня тогда не было. Думаю, если бы не стипендия от DAAD, это бы так и не стало для меня возможным. Теперь в моем дипломе написано Master of Arts, и мне есть что рассказать о совершенно другом опыте жизни.
Еще в бакалавриате на спецкурсе по Гегелю американский профессор сказал нам, что нужно обязательно поучиться в другой стране, чтобы «потерять там себя, потом вернуться домой и заново найти», что так и проходит самостановление. У меня к тому моменту опыта заграничных поездок почти не было; самый европейский, продвинутый и философский в семье — дядя. Он меня тогда начал здорово поддерживать. А профессор был, конечно, по-своему прав — это точно необходимый опыт (и наше поколение может намного более свободно пользоваться этой возможностью), но для меня это скорее пример про путешествия. В Германии я почему-то не чувствую себя не дома, наоборот — чувствую какую-то очень важную с ней связь. Больше ни в какой стране такого не было. У меня множество смешных и показательных историй, все они — светлые и почти сказочные.
Меня удивляло, как немцы ведут курсы по немецкой философии — это очень отличается от того, как русскую философию преподают у нас. К сожалению, пока что в Германии это выглядит более убедительно; при этом я не думаю, что это потому, что у нас такая уж менее убедительная философия — нет. Меня удивило, как прилежно готовятся студенты к занятию. Они действительно читали тексты и, как следствие, активно обсуждали их на семинарах; конечно, с разным успехом, но я никогда не заставала стыдливой семинарской тишины. Есть, правда, обратная сторона медали — общий кругозор по предмету почти всегда хуже, чем у русских студентов. Мучительная для обучающихся в России система ГОСов и «кандмининум» делают свое дело — мы знаем вперед, назад, вправо и влево намного больше, чем западные ровесники.
Да и преподаватели иначе готовятся к занятиям — ответственно продумывается каждый новый курс, а курсы очень редко повторяются. Впрочем, это сложная тема. У них другие условия труда, это точно. Но и спрос с них весьма серьезный — по крайней мере у меня такой опыт. Они работают со студентом больше и регулярнее, причем не столько персонально, сколько в форме коллоквиума. На одном из них я услышала от профессора Й. Шульте совет — в академии и жизни нужно всегда быть open-minded. До сих пор считаю эту вовремя и к месту сказанную им фразу своим девизом.
Но больше всего меня поразило то, что на одной из летних школ по германистике, где был совершенно, как мы говорим, звездный состав, а участники были не старше магистратуры, профессора действительно слушали доклады друг друга и студентов. Есть прекрасное немецкое слово для глагола
Поколение — это глагол


А. М. ВИНКЕЛЬМАН
1196 «воспринимать» — wahrnehmen, где «wahr» обозначает правду; так вот все слушали друг друга взаправду. Конечно, это сложная и скользкая тема — кто знает, что они думали, да и исключения найдутся. Но что я хочу, чтобы наше поколение начало делать в России — так это возрождать культуру академического общения; это то, чего нам очень сильно не хватает.
Сейчас я стараюсь быть на связи со «своим поколением». Мне кажется, что даже если оно и одно из последних в «классическом» смысле слова, то всё равно — очень сильное и крутое. Софья Порфирьева, например, работает с архисложными латинскими классическими текстами, умудряясь при этом делать очень качественные и современные вещи по квир-теологии; Мария Федорова — один из самых ярких умов «до тридцати» — великий организатор, систематизатор, при этом оригинальный и смелый автор, связывающий аналитическую и континентальную традиции. Антон Цыгуров — настоящее и совершенно точно блестящее будущее лицо немецкой классики в России. Или Ася Копылова — не знаю школьника или студента, кто не уходил бы с ее занятий в восторге и не ждал бы следующего, и это при том, что она работает с материалом, который точно нельзя назвать веселым, — со средневековой логикой.
Почти у всех нас уже есть свои ученики. Сейчас я много сил вкладываю в преподавательский процесс, стараюсь, чтобы мы собирались на коллоквиумы, вычитываю каждую строчку текста так, как когда-то (и иногда еще сейчас) вычитывают мои. Тексты моих студентов уже заметно отличаются от тех, что на первом курсе писало «мое поколение». С одной стороны, они легче, живее, смелее, поражает разнообразие тем и готовность к исследованию того, о чем еще не написано ни строчки. С другой стороны, они словно более фрагментарны и сбивчивы, иногда небрежны и всё же более претензионные. Не думаю, что дело в одной только цифровой эпохе — многие нынешние бакалавры и без Google знают явно больше, чем мы. Думаю, тут важно не пытаться сделать их «консервативнее» или пытаться подавить эту легкость, смелость, предложив взамен академические штудии 24/7.
Пока что мне бы наивно хотелось тех, кого теперь учу я, просто любить и помогать им, делать что-то для них. У меня сейчас интересная пора — я и учусь, и учу; хотя, если честно, мне бы всегда хотелось находиться именно в таком движении, а не в какой-то определенной позиции. Ведь философия — это глагол. Это знает каждый, кто занимался ей, а не чем-то другим. Поколение — тоже глагол. Нельзя, выражаясь языком Канта «подпасть под понятие» поколения; можно только актом, движением, быть со-автором философского процесса, который, как и вся мировая история, проходит разные этапы, и сейчас мы — один из них.
У меня еще миллион историй, из которых сплетается сейчас мое поколение. Но пока что нужно где-то остановиться. Пусть это будет нехитрое, но важное для меня соображение, к которому я пришла, пока размышляла о поколениях. За эту возможность я благодарю Юлию Вадимовну Синеокую.
Философ живет в каком-то поколении, но в философе живут сразу все поколения — на то он и философ.


SUMMARIES
Yulia V. Sineokaya
Voices of Philosophers. Editor's Preface
The article analyses the generational approach to the study of the formation of the philosophical tradition. The philosophical generation is a powerful intellectual pattern with its own optics, problems, and research methods. The author distinguishes six philosophical generations living and working in Russia today. The specificity of the philosophical generation is determined by the existential contribution to philosophy of people who were close to each other in their experience of discipleship and integration into formal and informal philosophical institutions, and by the shared intellectual foundation. In the case of the philosophical generation, we are not just talking about the age of those who “make philosophy”, but about the emergence of new problems and a new attitude to philosophy itself, the production or mastery of new ideas and meanings, new trends in the treatment of already familiar problems and phenomena, a new social and cultural role for philosophy, a new understanding of the world and of man in general, a change in what is called a “philosophical way of life”. The study of philosophical generations is important for restoring the human context of the development of philosophy. The path of cognition from generational type to texts is no less important than the familiar path from texts. Reading the history of philosophy as a history of philosophical generations will focus researchers attention on the personal ties within the philosophical community (horizontal and vertical), which will shed light on both the individual contributions of thinkers and the mutual influences that determine the birth and development of philosophical ideas.
Keywords: history of philosophy, philosophical generations, Russian philosophy, philosophy of Soviet period, Institute of Philosophy RAS.


Summaries
1198 Sergei N. Korsakov
Soviet Philosophers of the 1920s Generation
An attempt is made to present a collective portrait of Soviet philosophers of the 1920s generation. The main attention is paid to the school of dialectics, followers of academician A. M. Deborin, which was leading in Soviet philosophy at that time. The article describes the intellectual and administrative results of the representatives of this school in the development and institutionalization of philosophy in Russia. Virtually all members of the generation of Soviet philosophers of the 1920s died as a result of Stalins repressions. It describes the difficulties of finding sources in relation to the activities of philosophers who became victims of Stalins repressions and the author s personal experience in overcoming these difficulties. Fragments of memoirs are presented which reconstruct the appearance of the most prominent philosophers of Deborins school. Some common features are highlighted in the image of Deborins generation of philosophers. In the period of personality formation, it was the desire for philosophical education against the background of overcoming unfavorable initial social conditions. In its brief creative heyday, it was a public accentuation of a personal philosophical position as an intellectual and moral conviction. In the situation of the Stalinist dungeons, it was the ability to remain human in the face of inhumane conditions. The author speaks of life and moral choices as the main challenge to the philosophical generation of the 1920s. He contrasts those who remained among the persecuted with those who proved capable of helping the persecutors in word and deed.
Keywords: Soviet philosophy, generation of the 1920s, Deborins school, Stalins repression.
Sergei N. Korsakov
Philosophers of the War Generation
The article attempts to recreate the image of the generation of philosophers of the war years by means of “editing” on the basis of memoirs and documents. What were they like, the philosophers who went to the war front? How did the state use philosophers in war? What experience did philosophers gain during the war years, and how did it change them? What were the philosophers like when they returned from the war? What kind of generational type emerged as a result? What was the impact of its representatives on the life of the country and the philosophical community?
Keywords: Soviet philosophy, Great Patriotic war, war generation.
David I. Dubrovskiy
On my Philosophical Generation of the 1950s, Philosophy and Philosophers. Facts and Reflections
The article elucidates the peculiarities of the philosophical generation of the 1950s. The examination is based on examples from the author s biography and on the activities


1199
of many prominent philosophers and scientists of the time, taking into account the momentous social and political conditions related to the death of Stalin, the “Khrushchev thaw”, and other events that influenced the revival of philosophical life. It manifested itself in a visible renewal of philosophical issues, the emergence of discussions on the key problems of dialectical materialism (questions of the theory of knowledge and the methodology of science, the problem of the ideal, the relationship between individual and social consciousness, the natural and the social, the physiological and the mental). In this connection, the issues of the author s well-known discussion with E. V. Ilyenkov, the materials of the critical review of the Zagorsk experiment are highlighted. The article provides answers to a number of questions posed to the participants of the project by its leader, Y. V. Sineokaya.
Keywords: philosophical generation of the 1950s, its peculiarities, renewal of philosophical issues in the second half of the 1950s, methodology of science, psyche and the brain, the natural and the social, problem of the ideal, social and individual consciousness, concept of subjective reality.
Nikolay I. Lapin
On the Pivotal Generation of Russian Philosophers of the 20th Century
The author examines the professional implications and social significance of the activities mainly of the circle of philosophers close to his age (born between 1924 and 1936), with whom he communicated and interacted. He pays particular attention to those whose creative contributions formed the core of what is called the generation the sixties — E. V. Ilyenkov and V. I. Korovikov; A. A. Zinoviev; M. K. Mamardashvili; I. V. Blauberg, B. A. Grushin and others. According to the author, their contribution to the development of Russian philosophy in the 20th century consists in substantiating and asserting the pivotal turn of philosophers research from dogmatic-citational mode of argumentation to independently (“with ones own mind”) comprehensible, logically convincing methods of dialectics of knowledge of the objects under study. The well-known theses of the “gnoseologists” and the discussions around the position of the authors and their like-minded people became the field of an uncompromising struggle for the approval of the turn. In this struggle, the authors of the “theses” and other participants in the core of the sixties had not only the opposition of dogmatic professionals and party ideological staff, but also the active support of various groups of independently thinking young philosophers who then contributed to the sixties and to the self-affirmation and development of socio-humanitarian disciplines related to philosophy. The ideas of the pivotal generation of philosophers influenced the dissatisfaction of intellectuals with the stagnation of Soviet society, which culminated in the attempted “perestroika”. At the same time, since the collapse of the Soviet Union, a turn rooted in the pivotal generation persists and continues in the activities of many philosophers in contemporary Russia: a rejection of dogmatism and willingness to pursue their professional vocation independently and creatively.
Summaries


Summaries
1200 Keywords-, pivotal generation of Russian philosophers, eddy turbulence, turn of thinking with ones own mind’, theses of gnoseologists’, active support groups, self-assertion of related disciplines, rooting the turnaround.
Galina L. Belkina
So Far Back in 1948...
Memoirs of philosophical life in the 1940s and 1990s. The article tells about studying at the Faculty of Philosophy of Moscow State University, about the bright professors of the faculty and student life. The innovative role of the journal “Voprosy filosofii” in the 1960s and 1970s is noted, and cooperation with German philosophers is mentioned. The article analyzes the problem field of philosophy of those years, its expansion, including the philosophy of global problems, bioethics, the problems of the new humanism, creation of the Institute of Man. The author notes the influence on the philosophical community of the textbook “Vvedenie v filosofiyu”, created by prominent representatives of the philosophical generation, the leader of which was academician I. T. Frolov, and a new definition of philosophy as “the doctrine of the world and man” given in this textbook. The significance of the XIX World Congress of Philosophy and the Russian philosophical congresses initiated by I. T. Frolov is considered.
Keywords: Faculty of Philosophy of Moscow State University, “Voprosy filosofii”, philosophy of the GDR, Deutschlandsberg symposiums, I. T. Frolov, textbook “Vvedenie v filosofiyu”, XIX World Congress of Philosophy in Moscow, Russian philosophical congresses.
Andrei D. Sukhov
Starting in the 1950s...
Small everyday needs, created initially by the external environment, become the norm and habit. This provides additional opportunities for spiritual and ideological search, but a certain one-sidedness of the personality comes with it, and it is far from the “perfect individual”.
Keywords: war and post-war everyday life, social uplift, life attitudes, philosophical search, Institute of Philosophy as a pole of attraction, research work in a changing environment: incentives and challenges, positivity and frustrations.
Abdusalam A. Guseynov
Philosophy of the Sixties Generation as a Social Phenomenon
In its main part, the article focuses on Soviet philosophy of the sixties. It is preceded by a preface, which treats belonging to a generation as a sign of fate, and ends with an afterword, according to which the past is not to be judged. Belonging to a generation is the stamp of time on individual destinies. The author belongs to the generation


1201
of Soviet philosophers who directly followed the generation of the sixties and got lost in their shadow. It shows how they are seen from this close distance. They represented the renewal of philosophy in the Soviet Union in the second half of the twentieth century. It is shown that it began at the Faculty of Philosophy of Moscow University in the form of opposition of young researchers to dogmatically minded professors, that at its origins were Evald Ilyenkov and Alexander Zinoviev, two outstanding thinkers who set the speculative-dialectical and scientific-analytical lines of development of philosophical research. The philosophy of the sixties was humanist-oriented and emerged as a definitive break from the philosophical dogmatism of the 1930s and 1940s; it provided a theoretical basis for the process of de-Stalinization started in the country. It was represented by a large number of original theories of thought and action, inspired by ideas of the sovereignty of the human mind and the self-responsible existence of an individual. The philosophy of the sixties remained loyal to Marx s doctrine and the socialist ideal, existing as it did alongside official orthodoxy while internally resisting it.
Keywords: generation, philosophy, philosophers of the sixties, thinking, Marxism, de-Stalinization, ideology, dogmatism, humanism, Evald Ilyenkov, Alexander Zinoviev, Georgy Shchedrovitsky, Merab Mamardashvili, assessment of the past.
Vladislav A. Lektorsky
My Philosophical Generation
The article distinguishes biological, socio-psychological and philosophical generations. In the case of the latter, it is not simply the age of those who make philosophy, but of the emergence of new philosophical issues and a new attitude towards philosophy itself, an understanding of its cultural role, of what is called the “philosophical way of life”. The article examines the dramatic history of the life and work of the generation of people who began to determine the philosophical life of the country since the late 1950s. The author analyzes the results of the activity of this generation and substantiates the thesis that Russian philosophy developed under the sign of this generation throughout the second half of the 20th century and that the representatives of this generation have had already a significant impact on the philosophical life of our country during the last two decades of the 21st century. The article depicts the present-day significance of the ideas put forward by representatives of this generation.
Keywords: philosophy, generation, theory of knowledge, philosophical anthropology, human science, Institute of Philosophy, “Voprosy Philosophii”.
Erikh Yu. Solov'ev
"Philosophers of the Sixties": the Post-War Brotherhood of Fathers and Children
The article analyzes two “sub-generations” that became part of the Soviet “philosophers of the sixties”. The first were young intellectuals from the front line, who had been enlightened by the war. The author recounts their hopes, already foreshadowed by a
Summaries


Summaries
1202 “thaw”; their stoic moral composure and courageous protest behaviour in the scientific
and ideological debates of the late Stalinist time. Further, the life of the “younger growth” of the future “philosophers of the sixties”, — schoolchildren of the late forties — early 50s, is thoroughly covered: fatherlessness and opposition to its corrupting influence; the understanding of study as a sacred duty to warrior-fathers; the formation of a peculiar cult of education, knowledge and science. Particular attention is paid to the treatment of the classical literary heritage, which was set by the school, and to the “reading circle” of post-war youth. The Faculty of Philosophy of the mid-50s became a meeting place for graduates of the post-war school with Marxist dogmatists. This is where the event that marks the beginning of the long-term informal community of Soviet “philosophers of the sixties” takes place. The discussion on the subject of philosophy started in 1954 by the young teachers E. V. Ilyenkov, A. A. Zinoviev and V. I. Korovikov (demobilized “lieutenants” of the Second World War). The discussion was a not unsuccessful attempt at a philosophical reformation of Marxism. Two years before the 20th Congress of the CPSU, which called for the restoration of Leninist norms of life, it called for a return to Marxist norms of thought.
Keywords: generations, ideology, criticism of dogmatism, Marxism and neo-Marxism, stoicism, reformation, E. V. Ilyenkov, Z. A. Kamensky, I. T. Frolov.
Nelly V. Motroschilova Of my Generation
The article is devoted to the generation of the sixties. On the basis of personal recollections and the testimony of contemporaries, the author presents a generalized portrait of the intellectuals of that period and reflects on how they proved themselves in their philosophical life and philosophical creativity. The philosophers of the sixties are presented as a philosophically unified generation, defined by the similarity of orientations, values, and attitudes that are clearly visible in everything they did in their profession. Along with an analysis of the intellectual life of the Faculty of Philosophy at Moscow State University and the central themes developed by colleagues at the Institute of Philosophy, the author describes the functioning of the unorthodox philosophical communities of the 1960s. Special attention is paid to the interaction of philosophers of the sixties and cultural figures of that era.
Keywords: generation of philosophers, communication, philosophical discussions, Institute of Philosophy RAS.
Marietta T. Stepanyanzt
A Generation Open to the World
Although much had been written about the generation of the sixties, the realistic “canvas” of the phenomenon has not yet completed. Not everybody is drawn accurately;


1203
not always putting forward some at the expense of others, caught in the shadows, is justified. This article is about the role of those who influenced the development of academic studies of eastern philosophies in our country. For the young scholars who joined the Institute of Philosophy by the early 1960s, the senior generation of so called shestidesyatniki became the standard of high morality, demonstrating honesty, determination to resist and overcome dogmatism in all its manifestations. They embarked on the path of openness to the world, revealing and demonstrating the uniqueness and diversity of eastern cultures, in general, and their philosophical traditions, in particular.
Keywords: philosophy, oriental studies, shestidesyatniki, Eurocentrism, dogmatism, ideology, openness to the world.
Svetlana S. Neretina
The Dissenters
When analyzing generational change, generic terms such as “generational rupture” or “conflict” are most often used, although in fact socially significant change involves a change in the entire frame of mind. Alienation from a previous civilization or culture comes from a different understanding of reality as the replacement and destruction of the actual by the virtual, which becomes one of the viruses and which does not look to the past for help. According to Baudrillard, there is no communication in the real world, “things become too real”, one finds oneself in “excessive proximity to things” carrying a viral infection. A virus is information itself and a destructor of information. Philosophical teachings created in the previous civilization, but analyzed in the situation of the new virtuality, can be presented as signs of a long-standing social discontent with the situation, characteristic of people who do not see their opponent and do not receive a decent response within the framework of critical thought.
Keywords: generation, virus, tradition, methodology, dissenter, dialogue of cultures, hybridity, freedom, necessity, risk, another start, probabilistic path of knowledge.
Vadim M. Rozin
How I See the Contribution of my Generation to Philosophy
In the article the author, on the one hand, recalls representatives of the generation of the sixties with whom he was involved as a philosopher, more precisely the “Moscow Methodological Circle”, and on the other hand, undertakes an analysis of well-known figures of the methodological movement (Alexander Zinoviev, Merab Mamardashvili, Georgy Shchedrovitsky), as well as of the important contribution of this group of talented thinkers to Russian philosophy. It shows that, as a rule, the listed thinkers were important personalities and original thinkers, and time and its vicissitudes played a big role in this.
Keywords: thinking, personality, time, methodology, semiotics, activity, contribution, development.
Summaries


Summaries
1204 Nataliya I. Kuznetzova
The Embers of Memory
The article, in the focus of intellectual autobiography, examines the worldview development of a young man who graduated from the Philosophy Faculty of Moscow State University in 1970. The circle of reading and communication of that period is presented, it is told about those outstanding philosophers, publicists and journalists of the 60-70s of the XX century, under whose influence his professional development took place. Particular attention is paid to the story about the originality of the work of the Moscow Methodological Circle, the leader of which was George P. Shchedrovitsky. The main task of the Circle was to put under reflexive control all acts of reasoning and mental operations: nominations, definitions, descriptions, building ontological models and theoretical constructions, etc. To some extent, this was reminiscent of the search for Western analytical philosophy, and in the Soviet Union it was a “suspicious” affair in an ideological sense. The main socially significant events of those times that determined the formation of socio-political views of young people who did not accept Soviet ideology are highlighted.
Keywords: philosophical education gnoseology epistemology philosophy of science reflection science of science historical reconstruction historical process Moscow methodological circle.
Boris I. Pruzhynin
We are the Generation of the Sixties
The author of the article attempts to clarify the specifics of the views of the generation of philosophers of the sixties on the basis of his personal experience. According to the author, the outlook and personality traits of this generation are based on experiencing and comprehending the events of national history of the 1950s, related to the exposure of the personality cult of Stalin and the “thaw” phenomenon. These events enabled the generation of the sixties to form a worldview based on a rethinking of their views - above all, spiritual independence.
Keywords: generation of the sixties, philosophical generation, world outlook, personality cult, personal responsibility, communication.
Alexander L. Dobrokhotov
"Born in the Hard Years..."
Against the backdrop of a generations fate, whose acme coincided with the 1970s and 1990s, it is about being able to bind the times even when the machine of a powerful and, as it seemed to many at the time, perpetual empire was working “to the breaking point”.
Keywords: generational dynamics, intergenerational dialogue, the late Soviet era, birth of cultural studies, books and people of the 1970s and 1990s.


1205
Victoria G. Lysenko
"No One Can Set a Person Free"
The author reflects on the fate of his generation — a generation of Philosophy Department graduates in 1976 — against the background of his own personal history, trying to understand and explain why, almost 30 years after the collapse of Soviet power, after the discovery of the monstrous truth about its crimes, after the fall of the Iron Curtain and liberation from the dictates of “the only right” ideology, people of different generations who lived under the “Soviet Union” and even very young people born after the collapse of the USSR, are nostalgic for the Soviet regime? How is it possible to know about the Gulag and still erect monuments to Stalin? Why, after an experience of freedom and a brief but still normal human life, do we have to defend our freedom and human dignity again? And how come the country failed to seize the unique chance to transform itself and become part of the world, and instead fell back on the rails of isolation and xenophobia? One of the important reasons for this is the prevalence of social infantilism in contemporary Russia, a consequence of the genetic legacy of serfdom and “wild” individualism, with no sense of responsibility towards “others”.
Keywords: philosophical generation, philosophy of the Soviet period, Indian philosophy, Philosophy Department of Moscow State University, Institute of Philosophy.
Vladimir K. Shokhin
My 1970s
The author shares his personal impressions of the atmosphere at the Philosophy Department of Moscow State University in the 1970s, highlighting such symbolic figures as A. M. Pyatigorsky, V. S. Sementsov, O. F. Volkova, and S. S. Averintsev. The popular idea of this era as an era of stagnation is criticized: in the official state ideology, there was not stagnation, but decay, whereas in the humanities, it was not stagnation, but flourishing. The author also touches upon such topics as the conditions under which one can speak about the philosophical generation or only about a certain atmosphere among those who are engaged in philosophy or study it, as well as the reasons why the modern Russian philosophical community as a whole, distances itself from the analytical tradition and is much more receptive to various “post-metaphysics”.
Keywords: philosophy, philosophical generation, ideology, Soviet society, humanitarian knowledge, Indology, Sanskrit, religion, conservatism, revolutionism.
Galina V. Sorina
Logic. Logicians. Fate
The article examines the peculiarities of communicative processes, social and personal, in the fate of two generations of logicians at Moscow University: those of the
Summaries


Summaries
1206 sixties and the seventies. It is shown that logicians and methodologists of science had their own special place in the general systemic movement of the sixties in our country. The paper stresses that the logicians of the sixties actually fought for the right to have classical formal logic in the country and, at the same time, for the right to correspond to the world level of logical development. The article demonstrates the influence of the sixties on the shaping of the intellectual biographies of logicians of the seventies, who, among other things, were engaged in the scientific-theoretical study and teaching of three apparently different areas of logic that emerged in the West in the seventies: critical thinking, informal logic, and argumentation theory. It is shown that a small group of university friends-logicians, as it were, divided in their research on these three areas of logic development, while at the same time being present, to some extent, in each of them. The particular system of human relations that developed between those of the sixties and the seventies, between teachers and students, and within each of the subgroups in the general atmosphere at the Philosophy Department of Lomonosov Moscow State University in the 1970s is presented.
Keywords: logic, logicians, fate, the sixties, the seventies, alienation, critical thinking, informal logic, argumentation.
Sergey A. Nikolsky
An Opportunity Offered Itself to Find out how Life Really Works... (About myself as part of the generation that lived in the mid-80s — mid-90s of the last century)
The fascinating and multifaceted world of the Institute of Philosophy of the USSR Academy of Sciences, later the RAS, as it was in the mid-80s and mid-90s, is shown through the eyes of a graduate student and then a researcher. As a postgraduate student at the Critique of Contemporary Western Bourgeois Philosophy department, the author combined his studies and preparation of a PhD thesis in it with an interested work in the sector of philosophical questions of biology, since he was engaged in the topic of the biological foundations of human behaviour on the example of the philosophy of American naturalism. The author studied, collaborated and was friends with R. S. Karpinskaya, T. A. Kuzmina, N. S. Yulina, V. M. Mezhuyev, G. S. Batishchev, A. I. Aleshin, E. Yu. Solovyov. Subsequently, the work on the dissertation extended to cover the relationship between man and nature, including the practical agrarian activities of Soviet man. In this, in keeping with the spirit of the times, a significant role was played by the central party organs and the initiative of the peoples academician T. S. Maltsev. Cooperation with economists E. F. Saburov, A. V. Chernyavskiy and others, with agrarian historians and ecologists V. P. Danilov, T. Shanin, V. I. Kiryushin resulted the authors being invited to the Government of Autonomous Republic of Crimea (Ukraine) in 1994, where he had an opportunity to study in detail the condition and development prospects of agrarian-industrial complex on the peninsula. On this basis the author prepared a


1207
programme of agrarian reforms for Crimea, which unfortunately was not implemented due to the crisis of presidential power and the subsequent resignation of the “Moscow government”. How this is seen in a quarter of a century’s time, with many friends and colleagues no longer alive, is the subject of this text.
Keywords: man, society, nature, biology, history, culture, agrarian sphere, practice.
Irina I. Blauberg
History of Philosophy as a Choice and Path
The article describes the circumstances that influenced the author’s choice of philosophy as a profession. The historical and philosophical specialization chosen at the Faculty of Philosophy determined all the authors further activities in the journals “Voprosy Filosofii” and “Put”’, and later — at the Institute of Philosophy RAS. The article shows the role played by “Voprosy Filosofii” during the Soviet period, how the work of the journal was structured, and what changes had taken place by the end of the 1980s. The author recounts the stages of her scholarly work — the study of Bergson’s philosophy and the concepts of his predecessors, the representatives of 19th century French spiritualism.
Keywords: history of philosophy, Faculty of Philosophy of Moscow State University, Voprosy Filosofii” journal, “Put’ ’’journal, Institute of Philosophy RAS, Bergson’s concept.
Olga P. Zubets
Generation of Losses (essay on a given topic)
Generation is a sociological concept and by virtue of this alone it is inapplicable to philosophy, understood as an exclusively personal, subjective matter, as a particular way of life in the realm of self-sufficient thought. The philosopher does not see himself as belonging to the philosophical generation as a certain set of philosophers (although he belongs to his generation as a social being). The philosophical generation is a superfluous concept for the philosopher, for it is embodied in him, in his uniqueness. However, when asked about his own philosophical generation, the author defines it as a “generation of losses” (different from the lost generation). Its losses are numerous: the loss of a single philosophical foundation, a single conceptual language, a single set of commented texts (quotes), the loss of a social future — utopia, an ideal perspective, and even the loss of demand in the public space, the consciousness of self-importance — this is the loss of what the generation of the sixties had. The generation that can be associated with Perestroika did not become the generation of the revolution (which confirms the understanding of what happened as the final stage of a long process of counter-revolution) and is deprived of the anti-bourgeois pathos that has been the value basis of philosophy since at least the 19th century.
Keywords: generation, philosophy, Marxism, Faculty of Philosophy of Moscow State University, Institute of Philosophy, ethics, loss.
Summaries


Summaries
1208 Marina F. Bykova
Finding yourself: sketches for a portrait of my generation
In response to a project of recreating the living dynamics of the philosophical history in modern Russia by examining intellectual pursuits of successive generations of philosophers, this article focuses on the generation of the eighties, the cohort of those who entered their professional lives in the late 1970s — mid 1980s. The goal of the article is to identify the key inspirations, aims, hopes, and ambitions that have become fundamental for this philosophical generation, with which the author associates herself. The exploration of the philosophical generation of the eighties is preceded by a detailed discussion of the generational theory developed in the 1990s by the American historians William Strauss and Neil Hove and widely used in the contemporary philosophy of history. The author also discusses the phenomenon of philosophical generation and examines to what degree this concept could be used as a criterion for the development of philosophical thought in a particular period of time that coincides with the time frame of the philosophizing of a single generation. The offered analysis of the main characteristics of the philosophical generation of the eighties is largely the result of the authors own reflections on her personal experience of immersing in philosophy and philosophical thought.
Keywords: The generational theory, William Strauss, Neil Hove, philosophical generation, unknown generation, generation of wanderers, perestroika, glasnost, the 18th World Congress of Philosophy in Brighton, Ivan T. Frolov.
Aleksey A. Kara-Murza
Of our Generation
The text of the chief researcher of the Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences, who joined the Institute in the late 1980s and was secretary of the Institutes Komsomol committee in the first half of the 1980s, describes the fate of the “generation of the eighties” who entered Russian philosophy in the crucial era of a new, this time Gorbachevs,“thaw”. The author recalls the upbeat and inspiring atmosphere of those years, the numerous (previously quite unthinkable) scientific and creative initiatives by young people at the Institute during the perestroika and the first post-Soviet years. The author shares memories of his teachers and mentors, as well as those of his young friends and colleagues who now make up the “elite” of the Institute of Philosophy.
Keywords: Institute of Philosophy, “philosophical generation”, Komsomol, Perestroyka, young peoples initiatives.
Anna A. Kostikova
The Philosophical Ideal of Scholarship: the Betrayed Generation of Devotees
The generation that studied philosophy in the 1980s was learning how to build communism and shape the man of the future, shielding him from the influence of bourgeois


1209
values and the ideals of the spiritless “golden calf”. They were confident students, convinced of the working principle of democratic centralism and the universality of philosophical knowledge. It was a young generation of idealists who had received a scientific basis for their confidence in the Soviet materialist philosophy of Marxism developed by the previous generation, which was alive and could be questioned and debated in the Philosophy Department of Moscow University. What and how they taught in the 1980s helped some not only to survive, but also to use management science technologically to build a business or form a monetized personal brand, while others stayed in philosophy, above all in teaching philosophy, and built new educational systems in modern Russia and formed new relations in the provision of educational services. Fortunately, the subject of teaching in this generation was not affected.
Keywords: philosophical generation, Moscow University, philosophical community.
Vadim V. Vasilyev
Generation of Free Russia
In the article, the author reflects on the Moscow generation of the nineties, starting from personal memories and his own philosophical career. It has been argued that it was the generation of the nineties that experienced Russia’s transition from totalitarianism to freedom in the late 1980s and early 1990s with the greatest consequences for themselves. The author argues, in particular, that this experience is responsible for the individualism inherent in many members of this generation. The article discusses the situation at the Philosophy Faculty of Moscow State University at the turn of the nineties, the achievements of Moscow philosophers of the generation of the nineties and a number of trends and problems in contemporary Russian philosophy.
Keywords: philosophical generation, the nineties, Philosophy Faculty of Moscow State University, Institute of Philosophy RAS.
Vasily V. Vanchugov
Inventing Freedom
This work is a short historical-philosophical essay that allows the author to convey some elements of the mindset that is formed in the context of the transformation of the system — the collapse of one socio-political, civilizational structure and the creation of a new, intellectual formation in a situation of potentially productive uncertainty.
Keywords: identity, self-cognition, community, contemporaries, associates, absurdity, grotesque, university, education, power, control, ideology, freedom, projection, intellectual construction.
Summaries


Summaries
1210 Yulia V. Sineokaya
The Philosophical Generation of the Age of Change
The author views the concept of the “philosophical generation” as a powerful intellectual pattern with its own optics, problematics and research methods. The article recounts the formation of the first post-Soviet philosophical generation who entered the profession at the turn of the 1980s and 1990s, analyzing the shift in scientific reference points and the restructuring of the philosophical community of the time. The paper traces the continuity between the philosophical generations of the nineties and sixties. The main lines of work of Russian philosophers at the end of the twentieth century are presented in the socio-cultural context of the Perestroika era.
Keywords: philosophical generation, generation of the nineties, history of Russian philosophy, self-identification, intellectual history of the 1990s, Institute of Philosophy, Philosophy department of Moscow State University.
Boris V. Mezhuev
New Atlantis, Castalia, the Abbey of Telema...
The text gives a brief account of the history of the generation of intellectuals commonly referred to as the generation of the nineties. The author reflects on the path of this generation, choosing to analyze the fate of a small group of fellow students, those who have now passed the fifty-year mark and have probably reached the acme of social maturity. It is emphasized that this generation has achieved great results in philosophical activity. The author notes the cause of his own alienation from the path of his generation and finds it in an inner protest against his classmates characteristic desire to intellectually remove themselves from their time in order to be placed in a different context — temporal or spatial. It is noted that this very ambition was borrowed by the generation of the nineties from the philosophical leaders of the sixties. The problem of the philosophical generation is seen in the context of the centuries-long search by the intellectual class for its place in society in marked conflict with existing social hierarchies in the traditional agrarian-class world.
Keywords: philosophical generation, intelligent class, New Atlantis, phenomenology, postmodernism, social utopia.
Aleksey P. Kozyrev
We are a Generation of Optimists
The article is a sketch of the authors time as a student between 1985 and 1992, a time when the Soviet system broke down and there was a dramatic change in the research and teaching paradigm in philosophy. From an ideological doctrine, philosophy is transformed into a wide range of worldviews, a “transcendental background of culture” (Yu. M. Lotman), the basis of humanitarian and general cultural knowledge. The article recalls, in


Summaries
a freely authorial manner, the Faculty of Philosophy Moscow State University and the 1211 Institute of Philosophy of those years, the journals “Nachala” and “Logos” and the communities that existed at that time. It is suggested that points of rupture and separation are very important in generational history.
Keywords: Faculty of Philosophy of Moscow State University, Institute of Philosophy, Russian philosophy, “Logos” “Nachala” “Letopisets” music, VI. S. Solovev, S. S. Averintsev, S. S. Horuzhii, G. S. Knabe, A. V. Panin, V. V. Mironov.
Valerian V. Anashvili, Igor M. Chubarov The Present is the Past
The article analyses the professional development of a generation of philosophers who entered the Philosophy Department of Moscow State University in the closing years of the USSR, and graduated from it in the “new” Yeltsin Russia of the early 1990s. In particular, the situation of general cultural backwardness, in which several generations of Soviet and post-Soviet people involuntarily found themselves in the context of world culture, is thematized. A number of examples are used to substantiate the thesis that their exposure to different levels of Western cultural phenomena was asynchronous and, as a result, fell out of the general logic of their formation. The article also presents the background and development strategy of the philosophical journal “Logos” as a project for overcoming the aforementioned backlog. The authors conclude with an attempt to escalate the ontological, epistemological and ethical-aesthetic foundations of their generational background.
Keywords: formation of philosophers of the 1990s, cultural backlog, mass culture, phenomenology, strategy of the journal “Logos”, philosophical basis of generational background.
Oleg V. Nikiforov
Che vuoi? (Choice of the philosophical (MSU) and the "Logos" attempt of the 1990s)
The text thematizes the “subcultural-philosophical” situation of the 1990s in “postSoviet” Russia, highlighting the context of the “topicality” and “fragmentary disruptiveness” of that period, when personal “philosophical choices” were coupled with the urgency of practical actions to form micro-communities (one of the most lasting and visible ones was the philosophical journal “Logos” (Moscow 1991....), working through an array of both domestic and world “philosophical heritage” in terms of their discovery for self-actualizing thought-action by the co-participants in that philosophical generation of the “troubled” 1990s.
Keywords: choice of the philosophical, MSU of 1987, philosophical journal “Logos”, ‘Logos” of the 1990s, philosophical generation, disruptiveness, micro-event, community, Institute of Philosophy RAS, autobiography.


Summaries
1212 Igor A. Mikhaylov
Myths of our Generations
The article analyses the situation of philosophy in the years following the collapse of the USSR and the expectations, mindsets and attitudes of those completing their professional education in philosophy in the early 1990s. The author touches upon certain features of the philosophical vogue of those years: interest in Russian religious philosophy, phenomenology (Heidegger in particular), fascination with French philosophy and even the phenomenon of a post-ideological return to Marxism. The role of new forms of publication activity, which were discovered by young philosophers during this period, is considered; some problems of restoring connection with the interrupted philosophical tradition are revealed. Some of the features that distinguish the worldview of the generation of the 1990s from that of the “sixties” are shown.
Keywords: philosophical generation, generational myth, generation of the nineties, Russian philosophy, phenomenology, post-ideological Marxism, philosophical journals.
Aleksey G. Zhavoronkov
The Time of Search
This article focuses on my experience of the transition to philosophy in the context of the crisis of institutional philosophy in Russia and Europe in the second half of the 2000s and 2010s, which most affected the younger generations of philosophers. The first part is devoted to some events and conditions that influenced my choice of philosophy as the main subject of my studies. In the second part, I compare the situation of the crisis of university philosophy in Germany with that in Russia — in the perspective of younger generations of philosophers. In the concluding part, I write about my experience at the Institute of Philosophy of RAS and offer some thoughts on possible and potentially interesting prospects for the development of philosophy in Russia for younger generations of philosophers.
Keywords: philosophical generation, crisis of philosophy, philosophy and social sciences, Russia and Germany, Institute of Philosophy, history of philosophy.
Aleksander V. Mikhaylovsky
My Philosophical Generation
The article explores the phenomenon of generation and self-understanding/recognition oneself in a generation from the perspective of hermeneutic philosophy. The first part is a reproduction of the authors 1999 essay. It is noted that 1) in the testimonies of individual representatives of the generation, the mediation of the individual and universal is carried out; 2) generational identity is conceptualized through a relationship with the other; 3) the “pre-reflexive” level, which precedes the separation between the intellectual and the sensual, is important for the recognition of the self in generation. The second part contains a description of events, meetings with people, reading experiences


and experiences of a representative of the generation whose intellectual formation took 1213
place mainly in the last decade of the 20th century.
Keywords: Faculty of Philosophy RSUH, Faculty of Philosophy of Moscow State University, Institute of Philosophy RAS, V. V. Bibikhin, V. I. Molchanov.
Summaries
Aleksander V. Pavlov
Concerning the Significance of One Periodical for the History of Philosophical Generations in Russia
The article is a reflection on the theme of “philosophical generations” in Russia. The author begins by saying that if it is difficult to talk about generations in general, then it is even more so to talk about “philosophical generations”. He therefore concentrates on describing his experiences of academic philosophy in Russia. The author pays particular attention to the Philosophy Faculty of Moscow State University, the Institute of Philosophy RAS, especially the journal “Logos”. Using the latter as an example, the author shows how in Russia over the last fifteen years humanities in general (and philosophy in particular) have been gaining ground and coming close to reaching the level of world research.
Keywords: Logos, popular culture, Philosophy Faculty of Moscow State University, Institute of Philosophy RAS, generation X.
Aleksander Yu. Antonovskiy
I Gaze with Cynicism upon our Generation
The article offers spontaneous reminiscences about the formation of the first Russian student generation at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University (1991-1996). This philosophical generation found itself in the most difficult situation of the 1990s, the collapse of the USSR and the devaluation of most of the spiritual and material foundations of life. As a paradoxical result, it can be stated that the first free philosophical generation in its mass was shaped as oriented not so much on scientific or philosophical, but on political, economic and mass media success and made a small contribution to the generation of the current stagnant state of socio-political life in the country. Nonetheless, it has also produced a number of bright names that today define the image of contemporary Russian philosophy.
Keywords: Faculty of Philosophy, 1991-1996, generation, socio-political stagnation.
Artem P. Besedin
The Answer to the Question: What is the Philosophical Generation?
In this essay, the author offers his understanding of the concept of the philosophical generation, highlights some criteria of generation (genetic, communicative and independence criteria) and considers the problem of the “first generation” in


Summaries
1214 the scientific community. The notion of philosophical generation advocated by the author can be characterized as weak. The author goes on to offer some reflections on his own generation.
Keywords: philosophical generation, change of generations, philosophical community, philosophical education.
Dmitry V. Ivanov
From the Generation of Continental Philosophy to the Generation of Analytical Philosophy
The article examines the evolution of philosophical generations in the Moscow academic community from the late 1990s to the mid-10s of this century. The paper notes that the concept of “philosophical generation” should be used to indicate the exclusivity of any cultural phenomenon associated with a certain period of time. As a general rule, at these stages of society s development, we note in all spheres of cultural life a particular rise in creative activity associated with the production or appropriation of new ideas and meanings, the emergence of new trends in the discussion of familiar problems and phenomena, the formation of a particular vision, the perception of the world as a whole. It is involvement in this activity that allows for a particular generational identity, which implies a sense of belonging to a common process. Another thesis of this article is that waves of creative upswing are always followed by downturns. During these periods, we cannot discern a unified cultural trend that allows a designated identity to take shape. Accordingly, we cannot speak of a special generation. Drawing on personal experience, the author notes the changes in the academic philosophical milieu that took place during the period in question. This transformation was characterized by the transition from the generation of continental philosophy of the 90s through a period of decline to the formation of the generation of analytical philosophy in the late noughties and the early 10s of this century.
Keywords: history of Russian philosophy, philosophical generation, continental philosophy, analytical philosophy.
Petr A. Kusliy
About a Past Life of mine in Domestic Philosophy
In the article, the author provides a description of one decade of his professional life, from 2004 to 2013. It describes the realities and moods in which philosophy, according to the author’s observations, existed in those years, both in educational and research organizations in Moscow, as well as in broader spheres of public life (journalism, inter alia). Particular attention is paid to the teachers who had a particular influence on the author in those years, as well as to his friends and colleagues who, in his opinion, have left their mark on Russian philosophy and are representative of their philosophical generation.


1215
Keywords: philosophy, the 2000s, Moscow, memoirs, RSUH, Institute of Philosophy RAS.
Elena O. Trufanova
Philosophers at the Turn of the Twenty-first Century: on the "Philosophical Generation" of the Noughties
This article examines the transformations of philosophy and the particularities of its teaching during the transition from Soviet to post-Soviet philosophy in Russia. The article analyzes the environment of the Faculty of Philosophy of the State Academic University of Humanities and the Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences in the late 1990s — early 2000s. The article analyzes the academic environment of the Faculty of Philosophy of the State Academic University of Humanities and the Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences in the late 1990s — early 2000s. It is demonstrated that during this period there was a “perestroika” of philosophy, in the course of which the Marxist philosophy of the Soviet period was completely silenced. The special scientific atmosphere of the theory of cognition sector of the Institute of Philosophy of the RAS, headed by V. A. Lektorsky, is analyzed. A notion of “philosophical generations” is provided, in which the key unifying factor appears to be the presence of “significant others” — teachers who have had a considerable influence in shaping a new generation of philosophers.
Keywords: philosophical generations, State Academic University of Humanities, Institute of Philosophy RAS, V. A. Lektorsky, epistemology, sector of the theory of knowledge.
Andrey V. Prokofiev
The Elusive Generations
Appealing to the idea of generation is a rather effective tool for interpreting changes taking place in different spheres of human activity, particularly in the field of philosophical cognition. It closes the historical overview of such changes to an important anthropological constant — human age — and makes it possible to reconstruct both the general regular dynamics of what is happening and the unique features of each stage of the dynamic process. However, the “generational” (discrete) dimension of history can, in some specific cases, lose its significance and be overshadowed by those dimensions that ensure continuity and succession. As applied to philosophical cognition, these are factors of the universal unity of the problematics and the philosophical school. The biography of the author of this essay shows that for a certain part of Russian philosophers, this is the ratio of features and driving forces of their academic career. Philosophers belonging to this group are characterized by two general characteristics: 1) coming to philosophy from other humanities disciplines; 2) coming to philosophy against the background of a more or less acute “personnel crisis” of this discipline at the turn of the 1990-2000s. They can also be called a kind of generation, at least a generation within a generation.
Summaries


Summaries
1216 However, their “generational” unity is purely structural, and their activities are substantively determined by their affiliation with the schools through which they were introduced to philosophy. Thus, the author of the essay, who had originally specialised in the history of social thought, became a postgraduate student at the Department of Philosophy and Cultural Studies of the L. N. Tolstoy Tula State University, working closely with the Ethics Department of the Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences. This set not only his long association with the Institute, but also his belonging to the Moscow school of ethics with its methodological approaches and theoretical attitudes to the phenomenon of morality. This scenario of biography excluded priority communication with philosophical peers and promoted the perception of ones discipline (ethics) not as a space of generational change, with its dramatical struggle to set “a universally accepted reality” (J. Ortega y Gasset), but as a space for collective resolution of cross-cutting theoretical issues.
Keywords: modern Russian ethics, philosophical generations, philosophical schools, academic biographies.
Olga A. Zhukova
A Mode of Being, or the Intergenerational Succession of Creative Experiences
The philosophical generation is an important historical and cultural topic. From our point of view, it is not only about what the representatives of the generation have done. This is a question of established professional ties, scientific communications, corporate and friendly circle of communication in the context of Russian intellectual and cultural history — this is a question of traditions and continuity of creative experience.
Keywords: philosophy, generation, intergenerational succession, creativity, Russian culture.
Olga V. Popova
My Non-Philosophical Generation
The essay notes contain memories of student life in the late 90s — early 2000s, which allow us to give some idea of the peculiarities of the formation of the philosopher in the university environment, ones adaptation to everyday life in the hostel and the city space.
Keywords: philosophical generation, university, hostel, education, students.
Sofia S. Pirozhkova
Who am I, a Millennial Philosopher, and What Can I Possibly Become?
The article attempts to find the specificity of the generation of millennial philosophers through the analysis of specific historical location — the historical background and challenges posed to the philosopher by the current stage of knowledge and human


Summaries
society, so rich in possibilities and risks. Working with generational themes, the author 1217 draws on the classic works in this area by K. Mannheim and H. Ortega y Gasset, domestic sociological tradition represented by T. Shanin, Y. Levada and others, and modern studies of the Millennial generation, in particular the so-called self-generation (J. Twenge). In addition, the author, belonging to the appropriate age cohort, analyses personal experience, acting as a representative of the Millennial generation in general and the Millennial generation of philosophers in particular. The main emphasis is on examining how the choice of profession took place, what events determined it, what was the motivation in the zero years first to study at the Faculty of Philosophy, then to write a PhD thesis, and finally, to pursue a career of a professional philosopher. At the same time, the author is critical of the fact that he belongs to the Millennial generation, honestly identifying and explaining some distance from his peers and some emotional embeddedness in the experiences of previous generations, above all those of the sixties and seventies. By stipulating the facts of her own biography that can influence the assessment of the socio-cultural and professional significance of the Millennial generation of philosophers, the author offers her vision of the main features that distinguish millennials as a philosophical generation. One of the main theses substantiated in the article is the assertion of a fundamentally open fate of the Millennial generation in philosophy, whose history is not yet written, but is strictly not predetermined by the past and present, being dependent on fast-changing images of the immediate and more distant future.
Keywords: generation, generation analysis, philosophical generation, millennials, the sixties, generation fate.
Diana E. Gasparyan Philosophy as a Vocation and Profession: the Story of Becoming a Philosopher in Russia, Told in the First Person
This essay is a recollection of my years of study at Moscow State University and the beginning of my work at the Higher School of Economics, as well as a reflection on the current period and the state of philosophy in Russia as a whole. It is the aim of this essay to try to reflect on belonging to a certain generation of philosophers, to compare it with the past and future generations, and also to try to trace the continuity of generations. The example of my own apprenticeship as well as my teaching shows the distinctive features of each new stage in the formation of philosophy in Russia. On the basis of personal experience, the author considers the similarities and differences between the Russian and foreign practice of teaching philosophy, as well as working at the Academy in the status of a professional philosopher. The paper traces the influence of the most significant and key studies and researchers on my philosophical perception as well as on the formation of my generation of philosophers. The names and personalities represent the characteristic spirit of a certain philosophical era, recall the most valuable and defining relationships for the author with colleagues and friends, the most important and promising projects and joint initiatives.


Summaries
1218 Keywords: philosophical generations, Faculty of Philosophy of Moscow State University, School of Philosophy and Cultural Studies of the Higher School of Economics, philosophy in Russia, philosophical education in Russia.
Evgeny V. Loginov, Andrew V. Mertsalov, Artem T. lunusov
Philosophical Café
We offer to our reader a short essay on history and theoretical views of Moscow Philosophical Café — a community formed by students of Faculty of Philosophy at Lomonosov Moscow State University in 2009 and ever since aspiring to combine in its proceedings a rigor of a research seminar with a friendly atmosphere of a coffee break. The product of this philosophical circle that would be the most familiar to a wider Russian audience is a journal called Date-Palm Compote (Finikovyj Kompot).
Keywords: Moscow Philosophical Café; Date-Palm Compote (Finikovyj Kompot); philosophical communities; modern Russian philosophy.
Nikolai B. Afanasov
Fragmentation as a Generational Strategy
The article presents the author s reflection on the key features of the philosophical generation that emerged in the Russian-speaking space in the 10s of the twentieth century. The author suggests that a relevant theoretical lens for examining the specificities that distinguish young people who began their journey in philosophy during these years could be an appeal to a sociological typology of the generations. According to the opinion of Vadim Radaev, the authoritative sociologist, the designated philosophical generation belongs to the “millennials” Among the key characteristics that distinguish these young people are isolation, enthusiasm for gadgets and household digitalization, lack of desire to build a career, and inability to integrate into large hierarchical structures. Drawing on his personal experience, framed as brief notes on the key themes that shape the intellectual generation — journals, people, books, locations — the author invites the reader to consider some circumstances of his personal intellectual biography that might serve as evidence to support the hypothesis put forward. Without hoping to be able to “grasp” the essence of his generation, the author hopes that his memories may prove useful for later comparative analysis.
Keywords: generation, millennials, scientific journals, publishing industry, philosophical space of Russia, generational strategies, fragmentation, autobiography.
Boris V. Podoroga
Speculative Realism for Philosophical Millennials
In this paper I discuss the prospective generation of philosophers born in the mid1980s and early 1990s. I associate it with the latest philosophical movement, “speculative


1219
realism”. The main thesis of this article is that this generation of philosophers, using the anti-relationist thesis of speculative realism, tries to update the ontology of difference associated with French theory and neo-Marxism. I also compare the sociological concept of the millennial generation with the specified generation of philosophers who popularize speculative realism.
Keywords: generations, speculative realism, millennials, correlationism, ontology of difference.
Natalia D. Safronova
The Millennial's Face
This essay attempts to trace some characteristic features of the philosophical generation of millennials born between the end of 1980s and the beginning of 1990s in Russia. Taking into account the historical and cultural context of the time when they were born and raised, the author comes to the conclusion that the philosophical generation Y in Russia might be characterized by pragmatism, playful attitude to the tradition, irony, cosmopolitism, multilingualism, and virtualization of reality. All these features reflect a special “omnivorous” and nomadic mindset of those who grew up and began their career on the border between the 20th and 21st centuries.
Keywords: history of philosophy — Moscow State University — millennials — generation Y —- virtual reality — pragmatism.
Daniil O. Aronson
Three Interviews with my Generation
(Ekaterina I. Khan, Igor A. Vorontsov, Mikhail Yu. Frunkin)
Having received an offer to write about philosophers of my generation, I found nothing better than to interview three friends of mine, whom I perceive as philosophers. I made a list of seven questions and sent them out to the interviewees, slightly adjusting them to reflect what I perceived as personal peculiarities of each. In certain cases, after receiving the written answers, I readjusted the questions so that they fit better the answers, and agreed with the interviewees on the final result. After that, an introductory essay was written, which, therefore, should be regarded as a post factum reflection.
Keywords: philosophy, generation Y, love, university, authority, maturation, Hegel, pedagogy.
Nikolay V. Rudenko, Oleg S. Kocherov, Anastasia V. Lozhkina, Stanislav Yu. Rykov
Young Orientalists in the Early Twenty-first Century
The article is a philosophical essay attempting to outline the essential features that characterize the philosophical generation of “young Moscow orientalists” with whom
Summaries


Summaries
1220 the authors identify themselves. This philosophical generation is not uniform: its members have come across with philosophy and oriental studies at different ages, under different circumstances and with different responses; they have different understandings of what philosophy deals with and why it is needed; they have different specialization and pursue different scientific goals. At the same time, it has the following important common traits that allow for conceptualizing it as a single philosophical generation: its members have entered the history of philosophy out of love for philosophy and not because of some external reasons; they do not hold any articulated original philosophical views; they became interested in studying the history of Eastern traditions because of their “otherness”; they recognize the necessity to use accessible digital technologies in the work of a modern historian of philosophy; they want to rebuff the misrepresentations and prejudices on these traditions — that is, they oppose irrationalism, postmodernism, Marxism, Orientalism (understood as the exaltation of the East and its wisdom in the style of “secrets of spirituality”), propaganda of an extraordinary uniqueness of Eastern thought, modernization, generalization, scholasticism, interpretive (and similar) translations, methodological anarchism, etc. in oriental studies, — in other words, they attempt neither to complicate nor to simplify Eastern thought, as well as to convey it in a neutral and critical scientific language; they wish for a higher quality scientific communication (both formal and informal) — not only with their Russian colleagues, but also with the international academic community. The article can be useful for the sociology of science — as a piece of self-reflection produced by young humanity scholars of the first quarter of the XXI century.
Keywords: philosophical generation, history of philosophy, oriental studies, Moscow, the Far East, China, India.
Ivan N. Belonogov
Screaming Machines. Desert Chronicles
This text is an experimental attempt to make an “objective” generational statement. For this purpose, the locality and non-reference character of the subject-author used as an example is postulated and the requirement of explication of his point of view for its objectification is introduced. The idea of generations and their specifications is brought in. The authors point of view is objectified by describing the basic principles, predilections and environmental factors that were decisive in shaping his subjectivity. After that, a statement is made about the generation, in the broad sense of the word. Next, the main teacher-attractors who influenced the formation of the philosophical aspects of the author s subjectivity are listed, followed by a statement on the philosophical generation Finally, a prediction is made about the future.
Keywords: philosophical generation, generation Y, 2007, RPG, Gilles Deleuze, Friedrich Nietzsche, Freackazoid, Ivan Belonogov, “le Shizo”.


1221
Ekaterina S. Marchukova
Reflections on Philosophical Generation as a Type of Spiritual Practice
The article provides a reflection on the notion of the “philosophical generation”. The importance of raising the question of the definition, boundaries and characteristics of a particular philosophical generation is associated with the opportunity to rethink personal academic and life experience. The author analyses the key events of her professional development and work at the Institute of Philosophy, the communication within the philosophical environment, the specifics of a number of research projects, the general atmosphere and the most significant moments in the life of the Institute of Philosophy in the second decade of the 21st century.
Keywords: philosophical generation, Institute of Philosophy, philosophical community, “Philosophical workshop”.
Anna M. Winkelman Generation is a Verb
It seems to be common to talk about the generational divide from an extreme point of view — the older say they do not understand the younger, and the younger say they do not understand the older. Now I am somewhere in the midst of it, so I would like to talk about my experience of intergenerational reflection. On the one hand, this text is almost philosophical, because generation is a key historical category. On the other hand, I tried to show the fundamental nature of this category through a personal history in which all generations — from Thales to my first students — are inextricably linked. Generation is not a frozen concept, not a given, but an action and an effort; generation is a verb.
Keywords: generations, NRU Higher School of Economics, German philosophy, 21st century.
Summaries


CONTRIBUTORS
Nikolay B. AFANASOV — Junior Research Fellow at the Department of Social Philosophy of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Valerian V. ANASHVILI — Editor-in-chief of the Philosophical-Literary Journal Logos, Editor-in-chief of the Publishing House Delo of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration, Editor-in-chief of the Publishing House of the Gaidar Institute for Economic Policy.
Alexander Yu. ANTONOVSKIY — Dr. hab. in Philosophy, Leading Research Fellow at the Department of Social Epistemology of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Daniil O. ARONSON — PhD in Philosophy, Research Fellow at the Department of History of Western Philosophy of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Galina L. BELKINA — Senior Research Fellow at the Department of Humanitarian Expertise and Bioethics of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Ivan N. BELONOGOV — PhD in Philosophy, Junior Research Fellow at the Department of Interdisciplinary Problems in the Advance of Science and Technology of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Artem P. BESEDIN — PhD in Philosophy, Associate professor of the Department of History of Western Philosophy at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University.


Contributors
1224 Irina I. BLAUBERG — Dr. hab. in Philosophy, Leading Research Fellow at the Department of contemporary Western Philosophy of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. Editor-in-chief of the Journal Istoriya Filosophii.
Marina F. BYKOVA — Dr. hab. in Philosophy, Professor of the Department of Philosophy and Religious Studies at North Carolina State University (USA). The Editor-inchief of the journals Studies in East European Thought and Russian Studies in Philosophy Honorary member at the Institute of Philosophy of Russian Academy of Sciences.
IgorM. CHUBAROV — Dr. hab. in Philosophy, Vice-Rector, Director of the Institute of Social Sciences and Humanities of Tyumen State University, member of the editorial board of the Philosophical-Literary Journal Logos.
Alexander L. DOBROKHOTOV — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Professor of the School of Philosophy and Cultural Studies of the Faculty of Humanities, National Research University Higher School of Economics.
David I. DUBROVSKIY — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Chief Research Fellow at the Department of the Theory of Knowledge, Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Mikhail Yu. FRUNKIN — individual entrepreneur of thinking.
Diana E. GASPARYAN — PhD in Philosophy, Senior Research Fellow of the School of Philosophy and Cultural Studies of the Faculty of Humanities, National Research University Higher School of Economics.
Abdusalam A. GUSEYNOV — Full Member of Russian Academy of Sciences, Professor, Dr. hab. in Philosophy, Principal Adviser for Academic Affairs of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. Editor-in-chief of the Journal Eticheskaya Mysl, Editor-in-chief of the Journal Social Sciences.
Artem T. IUNUSOV — PhD in Philosophy, Junior Research Fellow at the Department of History of Western Philosophy, Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Dmitriy V. IVANOV — Dr. hab. in Philosophy, Leading Research Fellow at the Department of the Theory of Knowledge of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.


1225
Alexey A. KARA-MURZA — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Head of Department of the Philosophy of Russian History of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Ekaterina I. KHAN — Postgraduate student of the School of Philosophy and Cultural Studies of the Faculty of Humanities, National Research University Higher School of Economics. Assistant of the Department of Ontology and Theory of Knowledge of RUDN University.
Oleg S. KOCHEROV — Junior Research Fellow at the Department of Oriental Philosophies of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Sergey N. KORSAKOV — Dr. hab. in Philosophy, Associate Professor, Leading Research Fellow at the Department of History of Russian Philosophy of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Anna A. KOSTIKOVA — PhD in Philosophy, Assosiate Professor, Head of Department of Philosophy of Language and Communication at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University.
Alexey P. KOZYREV — PhD in Philosophy, Dean at the Faculty of Philosophy and Associate Professor at the Department of the History of Russian Philosophy at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University.
Petr S. KUSLIY — PhD in Philosophy, Research Fellow at the Department of Social Epistemology of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Natalia I. KUZNETZOVA— Professor, Dr. hab. in Philosophy, Professor of the Department of the Contemporary Problems of Philosophy, Russian State Humanities University.
Nikolay I. LAPIN — Corresponding Member of the Russian Academy of Sciences, Professor, Dr. hab. in Philosophy, Head of the Centre of the Study of Sociocultural Changes of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Vladislav A. LEKTORSKY — Full Member of the Russian Academy of Sciences. Professor, Dr. hab. in Philosophy, Chief Research Fellow at the Department of the Theory of Knowledge of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. Editorin-chief of the Journal Philosophy of Science and Technology.
Contributors


Contributors
1226 Eugene V. LOGINOV — PhD in Philosophy, Junior Research Fellow at the Department of History of Western Philosophy at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University. Editor-in-chief of the Journal Finikoviy Kompot.
Anastasiya V. LOZHKINA — PhD in Philosophy, Junior Research Fellow at the Department of Oriental philosophy studies of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Victoria G. LYSENKO — Dr. hab. in Philosophy, Head of the Department of Oriental philosophy studies of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Ekaterina S. MARCHUKOVA — Junior Research Fellow at the Department of History of Western Philosophy of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Andrey V. MERTSALO V — editor at the Moscow Center for Consciousness Studies at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University.
Boris V. MEZHUEV — PhD in Philosophy, Associate professor of the Department of History of Russian Philosophy at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University.
Igor A. MIKHAYLOV — PhD in Philosophy, Senior Research Fellow at the Department of the History of Western Philosophy, Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Aleksander V. MIKHAYLOVSKY — PhD in Philosophy, Associate professor of the School of Philosophy and Cultural Studies of the Faculty of Humanities, National Research University Higher School of Economics.
Nelly V. MOTROSCHILOVA — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Chief Research Fellow at the Department of History of Western Philosophy of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. Editor-in-chief of Istoriko-filosofskii Ezhegodnik.
Svetlana S. NERETINA — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Chief Research Fellow at the Department of Philosophical Problems in Social Sciences and Humanities of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Oleg V. NIKIFOROV — PhD in Philosophy, Editor-in-chief of the Publishing House Logos.


Contributors
Sergey A. NIKOLSKY — Dr. hab. in Philosophy, Head of the Department of 1227 Philosophy of Culture of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Alexander V. PAVLOV — Dr. hab. in Philosophy, Head of the Department of Social Philosophy of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Sofia V. PIROZHKOVA — PhD in Philosophy, Senior Research Fellow at the Department of the Theory of Knowledge, Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Boris V. PODOROGA — PhD in Philosophy, Junior Research Fellow at the Department of Social Philosophy, Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Olga V. POPOVA — Dr. hab. in Philosophy, Head of the Department of Humanitarian Expertise and Bioethics of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Andrey V. PROKOFIEV — Dr. hab. in Philosophy, Leading Research Fellow at the Department of Ethics of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Boris I. PRUZHYNIN — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Head of the Department of Philosophical Problems in Natural Science of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. Editor-in-chief of the Journal Voprosy Filosofii.
Vadim M. ROZIN — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Chief Research Fellow at the Department of Interdisciplinary Problems of Scientific and Technical Development of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Nikolay V. RUDENKO — PhD in Philosophy, Junior Research Fellow at the Institute of Oriental Studies, Russian Academy of Sciences.
Stanislav Yu. RYKOV — PhD in Philosophy, Senior Research Fellow at the Department of Oriental philosophy studies of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Natalia D. SAFRONOVA — PhD in Philosophy, Tutor of the Department of History of Western Philosophy at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University.


Contributors
1228 Vladimir K. SHOKHIN — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Head of Department
of the Philosophy of Religion of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. Editor-in-chief of the Journal Philosophy of Religion: Analytic Researches.
Yulia V. SINEOKAYA — Corresponding Member of the Russian Academy of Sciences. Dr. hab. in Philosophy, Professor RAS, Deputy Director for Research at the Institute of Philosophy of Russian Academy of Sciences and Head of the Department of History of Western Philosophy of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Erikh Yu. SOLOVIEV — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Chief Research Fellow at the Department of History of Western Philosophy of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Galina V. SORINA — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Professor of the Department of Philosophy of Language and Communication at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University.
Marietta T. STEPANYANTS — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Chief Research Fellow at the Department of Oriental Philosophies of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Andrey D. SUKHOV — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Leading Research Fellow at the Department of the Philosophical Studies of Ideological Processes of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Elena O. TRUFANOVA — Dr. hab. in Philosophy, Head of the Department of the Theory of Knowledge of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Vasily V. VANCHUGOV — Professor, Dr. hab. in Philosophy, Professor of the Department of History of Russian Philosophy at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University.
Vadim V. VASILYEV — Corresponding Member of the Russian Academy of Sciences, Professor, Dr. hab. in Philosophy, Head of the Department of History of Western Philosophy at the Faculty of Philosophy of Lomonosov Moscow State University. CoDirector of Moscow Center for Consciousness Studies at the Philosophical Faculty of Lomonosov Moscow State University.
Igor A. VORONTSOV —- Lecturer at the Moscow Institute of Physics and Technology.


Contributors
Anna M. WINKELMAN — Doctoral Student, Lecturer and Deputy Head of the 1229 School of Philosophy and Cultural Studies of the Faculty of Humanities, National Research University Higher School of Economics.
Alexey G. ZHAVORONKOV — PhD in Classical Philology, Senior Research Fellow at the Department for the History of Western Philosophy, Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
Olga A. ZHUKOVA — Dr. hab. in Philosophy, Professor of the School of Philosophy and Cultural Studies of the Faculty of Humanities, National Research University Higher School of Economics.
Olga P. ZUBETS — PhD in Philosophy, Senior Research Fellow at the Department of Ethics of the Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.


Научное издание
ФИЛОСОФСКИЕ ПОКОЛЕНИЯ