ДОБРЫЯ

ДУШИ.

ЧТЕНІЕ ДЛЯ ДВТЕЙ И
J-y

7 . 4

I

4

хйік

/5?Л

Л

А

Д о

^1

LO

•'"-»il.'
oimfft.
a
»'• I» »«

ИЗЪ ПИСЕМЪ
СЪ МЕЛЬНИЦЫ.
ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКЛГО
H. н . Ц Е Р Е Д Ы Г И Н Д M H. ß .
Въ 1-мъ изданіи допущ. Учен. Ком. Мнн. Нар. Проев, въ учен. библ. сред,
и низш. учебн. завед. и въ безнлатн. народн. библ. и чит.

J

МОСКВА. —1917.
У[зданіе 3-е книжнаго склада jVL ß . tyuoKVwa.
Ваганьковскій иѳр., д. № 9.

/

\у
ïf

t Z L
M

.М^Ц'"''

(о

ТЗозвращеніе стада.

Кто болѣе всѣхъ удивился—такъ это кролики!...
Они уже давно освоились съ тѣмъ, что дверь на
мельницу оставалась запертой, а площадка передъ
нею была покрыта травой, а потому, вѣроятно,
они полагали, что порода мельниковъ совсѣмъ
перевелась; но такъ какъ это мѣсто казалось имъ
очень удобнымъ, то они порѣшили сдѣлать его
своимъ сборнымъ пунктомъ, центромъ своихъ
стратегическихъ операцій. В ъ ночь моего пріѣзда
ихъ было штукъ двадцать, не преувеличивая. Они
сидѣли на срединѣ площадки плотнымъ кружкомъ
и какъ будто грѣли себѣ лапки въ лунныхъ лучахъ.

апографія Вшьдо, преемнТ К. К. Г а у и м т ,

M^bSSSS

Едва я вздумалъ отворить окно, какъ-фррт!...
въ одинъ мигъ маленькое собраніе бросилось бѣжать, и всѣ эти крошечные бѣленькіе задки съ
поднятыми вверхъ хвостиками быстро скрылись
въ ближайшихъ кустахъ.
Я- думаю, что они вернутся.
Точно такъ же, увидѣвъ меня, удивился и жилецъ верхняго -этажа—старый, зловѣщій филинъ
съ большой головой мрачнаго философа, который
|Жилъ на мельницѣ болѣе двадцати лѣтъ. Я нашелъ
|его въ верхней комнатѣ, гдѣ онъ неподвижно и
.(прямо сидѣлъ на валу мельницы, окруженный
(кусками черепицы и обвалившейся штукатурки.
С ъ минуту, казалось, онъ какъ будто всматривался въ меня своими круглыми глазами, потомъ,

вѣроятно, сконфузившись, что не узналъ, кто я
такой, дико крикнулъ: „У! У!" и затѣмъ сталъ
медленно встряхивать своими посѣрѣвшими отъ
пыли крыльями. Должно быть, ужъ таковы всѣ
философы! Они не любятъ соблюдать чистоту! Но
что за бѣда! Таковъ, каковъ онъ есть на самомъ
дѣлѣ, съ его постоянно моргающими глазами и съ
вѣчно сердитой физіономіей, этотъ задумчивый и
молчаливый обитатель несравненно пріятнѣе для
меня всякаго другого, и я поспѣшилъ возобновить
съ нимъ контрактъ. Ему я оставилъ, какъ было
и ранѣе, весь верхъ мельницы съ выходомъ черезъ
крышу, a себѣ—только нижнюю комнатку, очень
маленькую, обѣленную известью, съ низкимъ
сводчатымъ потолкомъ, какой можно видѣть въ
монастырскихъ столовыхъ.
Отсюда я пишу вамъ, при раскрытой настежь
двери, на тепломъ ясномъ солнышкѣ. Передо мною сползаетъ съ косогора красивый
сосновый лѣсокъ, весь облитый сверкающимъ свѣтомъ. На горизонтѣ нѣжной туманной линіей выдѣляется хребетъ малыхъ Альпъ... Тишина полная!
Только изрѣдка откуда-то далеко-далеко слышится
звукъ рожка, или пѣніе канарейки въ лавандовыхъ
кустахъ, или тихій звукъ бубенца мула, идущаго
по дорогѣ!... И вся эта чудная провансальная картина какъ будто живетъ только однимъ свѣтомъ!
Неужели вы думаете, что я пожалѣк/о вашемъ
шумномъ, темномъ Парижѣ? Здѣсь, на моей мельницѣ, мнѣ такъ отрадно! Она именно и составляетъ такой уголокъ, какого я напрасно такъ долго
искалъ,—маленькій, теплый и благоухающій, который такъ далеко отстоитъ отъ всѣхъ газетъ, из-

возчиковъ и тумана... И сколько прекрасныхъ, очаровательныхъ предметовъ я нахожу кругомъ себя!
Нѣтъ еще и восьми дней, какъ я поселился
здѣсь, а моя голова уже наполнена воспоминаніями и впечатлѣніями... Не далѣе, какъ вчера вечеромъ, я видѣлъ возвращеніе стада на ферму подъ
горой... ну, даю вамъ клятву, я не промѣнялъ бы
этого зрѣлища ни на какія театральный представленія вашего Парижа за цѣлую недѣлю. Посудите сами!
Необходимо прежде сказать, что въ Провансѣ
издавна заведенъ обычай на все время жаровъ
отправлять свой скотъ въ Альпійскія горы. Люди
и животныя проводятъ тамъ на горахъ пять-шесть
мѣсяцевъ, спятъ подъ открытымъ небомъ, наполовину зарывшись въ травѣ; а по прошествіи
этого времени, при начавшемся холодномъ осеннемъ вѣтеркѣ, всѣ стада снова спускаются внизъ
на ферму и спокойно дощипываютъ траву, довольствуясь низенькими сѣренькими холмами, замѣчательно благоухающими размариномъ... И вотъ,
вчера вечеромъ и происходило такое возвращеніе
стада домой. Ворота съ утра стояли отворенными
настежь, всѣ овчарни были щедро устланы свѣжей
соломой. Черезъ каждый часъ слышалось: „Теперь
они въ Эгьерѣ... а теперь въ Праду". И вдругъ
вечеромъ громко раздалось: „вотъ и ониі" и мы
вдали среди облаковъ пыли увидѣли возвращающееся стадо. Кажется, какъ будто вся дорога
движется вслѣдъ за нимъ... Впереди важно выступаютъ старые бараны съ одичалымъ видомъ, держа
рога насторожѣ; за ними двигаются, сплотившись
стѣною, овцы, немного усталыя матки... у нихъ въ
ногахъ путаются сосунки; далѣе мулы съ красными
помпонами несутъ въ корзинахъ маленькихъ, толь-

ко что родившихся ягнятъ и, покачиваясь, точно
баюкаютъ ихъ на ходу; за мулами идутъ собаки,
потныя, съ высунутыми чуть не до земли красными
языками, и два высокихъ молодыхъ пастуха, закутанные въ рыжіе шерстяные плащи и такіе длинные,
что они волочатся за ними по землѣ, точно священный одѣянія.
И все это шумно и весело проходить передъ
вами, запружаетъ ворота, и ихъ топотъ походить
на шумъ отъ крупныхъ капель ливня. Надо видѣть,
какой переполохъ происходить въ домѣ! Толстые,
с ъ круглыми хохолками, зеленые, переливающіе
золотомъ павлины съ высоты своихъ насѣстей
узнаютъ прибывшихъ и привѣтствуютъ ихъ громкими криками. Весь курятникъ, уже приготовившійся ко сну, мигомъ пробуждается. Все поднимается на ноги: голуби, утки, индѣйки, цесарки...
Весь птичій дворъ словно теряется; куры уговариваются не спать всю ночь!.. Какъ будто каждый
баранъ приносилъ съ собой въ своей шерсти
вмѣстѣ съ дикимъ альпійскимъ благоуханіемъ и
немного всеоживляющаго горнаго воздуха, который
такъ опьяняетъ голову и невольно заставляетъ
ноги плясать.
И среди такого полнаго оживленія стадо возвращается подъ свой кровъ. Ничего прелестнѣе этого возвращенія нельзя и вообразить себѣ. Старые
бараны съ умиленіемъ подходятъ къ знакомымъ
яслямъ. Самые маленькіе барашки, родившіеся въ
дорогѣ и никогда не видавшіе фермы, съ удивленіемъ осматриваются кругомъ. Но во всемъ этомъ
самое трогательное зрѣлище представляютъ собаки—эти чудныя пастушьи собаки, озабоченно хлопочущія около своего скота,—онѣ, кромѣ него,

ничего не видятъ на всей фермѣ. Напрасно злая
цѣпная собака зоветъ ихъ къ себѣ изъ своей конуры; напрасно манитъ ихъ и колодезное ведро,
полное свѣжей воды,—онѣ ничего не хотятъ ни
видѣть ни слышать до тѣхъ поръ, пока весь скотъ
не размѣстится по своимъ мѣстамъ и пока не
задвинется большая задвижка за маленькой рѣшетчатой дверкой и пастухи не усядутся за столъ
въ низенькой столовой.
Только тогда рѣшаются онѣ пойти къ своей
конурѣ и тутъ, вылакавъ свою миску съ варевомъ,
принимаются разсказывать товарищамъ, остававшимся на фермѣ, что онѣ видѣли и испытали
хорошаго тамъ, въ мрачныхъ высокихъ горахъ,
гдѣ обитаютъ волки и растутъ большіе пурпуровые цвѣты, до краевъ наполненные росой...

7айна

дяди

Ѵ\орккля.

Какъ-то разъ Франсе Мамай, старикъ флейтистъ,
который по временамъ заходить ко мнѣ, чтобы
провести вечерокъ, потолковать и выпить кружку
теплаго вина, разсказалъ мнѣ небольшую деревенскую драму, происшедшую на моей мельницѣ лѣтъ
двадцать тому назадъ. Разсказъ добраго старика
сильно тронулъ меня, и я хочу передать его вамъ
въ томъ самомъ видѣ, какъ слышалъ его самъ.
ВообразитеІ себѣ, милые читатели, что вы сидите здѣсь на мельницѣ и слушаете разсказъ стараго
флейтиста. I
„Наша сторона, мой добрый господинъ, прежде
не была такимъ тихимъ мертвымъ уголкомъ, какъ
въ настоящее время. Ранѣе у насъ тутъ происхо-

дили большія дѣла по мельничной части; изо всего
околодка на десять лье вокругъ фермеры возили
сюда молоть свое зерно..? На всѣхъ холмахъ вокругъ деревни стояли вѣтряныя мельницы. Куда
бывало ни взглянешь, направо или налѣво, вездѣ
только и видишь, какъ крылья мельницъ машутъ
по вѣтру надъ соснами; а по дорогѣ съ горки на
горку, другъ за другомъ тянутся маленькіе ослики,
нагруженные мѣшками съ зерномъ. Пріятно бывало слушать съ холма всю недѣлю, какъ пощелкиваютъ бичи, потрескиваетъ полотно на мѣшкахъ,
да покрякиваютъ рабочіе.
По воскреснымъ днямъ мы всей гурьбой отправлялись на мельницы. Мельники платили за мускатное вино; мельничихи же всѣ на подборъ были
красавицы, точно королевы, въ своихъ кружевныхъ
косынкахъ, съ золотыми крестиками. Я обыкновенно приносилъ свою флейту, и мы до темной
ночи плясали фарандолу. Знаете ли, эти мельницы составляли всю нашу радость и богатство нашей стороны.
На бѣду и горе наше какіе-то французы изъ
Парижа вздумали по дорогѣ въ Тарасконъ устроить
паровую мельницу. „Ново, ну и любо!!4 какъ говорить это у насъ. И вотъ, началъ народъ возить
зерно на паровую, и бѣдныя вѣтрянки остались
совсѣмъ безъ дѣла. НѢСКОЛЬКО времени онѣ пробовали было бороться, но, разумѣется, паръ одолѣлъ,—одна за другой онѣ принуждены были закрыться. Скрылись и маленькіе осликі... Красавицы мельничихи распродали свои золотые крестики...
Перестало литься мускатное вино! I Замолкла и
фарандола!.. Напрасно вѣтеръ старалс^ дуть, мельвичныя крылья болѣе не вертѣлись...! Затѣмъ, въ

одинъ прекрасный день община порѣшила снести
развалины мельницъ и ихъ мѣсто засадить оливками и виноградникомъ. Но среди этого погрома
одна мельница удержалась и попрежнему вертѣла
своими крыльями на холмѣ подъ самымъ носомъ у
паровиковъ. То была мельница дяди Корниля, вотъ
эта самая, на которой мы теперь бесѣдуемъ съ вами.
Корниль былъ старый мельникъ; онъ мололъ на
своей мельницѣ болѣе шестидесяти лѣтъ и любилъ
своезанятіе до страсти. Когда появилась паровая
* мельница, онъ чуть не сошелъ съ ума. В ъ продолженіе недѣли онъ бѣгалъ по селу, сзывалъ всѣхъ
жителей и громко кричалъ, что задумали отравить
весь Провансъ своей паровой мукой. „Не ходите
туда",—уговаривалъ онъ всѣхъ,—„эти разбойники для того, чтобы дѣлать хлѣбъ, пускаютъ въ ходъ
паръ, а паръ, какъ извѣстно, выдумка діавола...
А я работаю вѣтромъ—дыханіемъ Божіимъ"... И
онъ много придумывалъ такихъ хорошихъ словъ
для защиты вѣтряныхъ мельницъ; но его никто
не захотѣлъ послушать.
Тогда, затаивъ въ себѣ злобу, оскорбленный
старикъ крѣпко заперся на своей мельницѣ и, какъ
дикій звѣрь, сталъ жить одинъ-одинешенекъ. Онъ
даже не оставилъ при себѣ своей внучки Виветты, пятнадцатилѣтней дѣвочки, сиротки, у которой,
послѣ смерти ея родителей, только и остался на
свѣтѣ, что одинъ онъ, ея дѣдъ... Бѣдной сироткѣ'
пришлось самой добывать себѣ хлѣбъ и таскаться
съ одной фермы "на другую: гдѣ жать, гдѣ собирать оливки или шелковичныхъ червей. A вѣдь
нельзя сказать, чтобы дѣдъ не любилъ ея, своей
дѣвочки-то; такъ, онъ нерѣдко дѣлалъ по четыре

лье пѣшкомъ въ самую жаркую пору года, чтобы
только взглянуть на внучку на фермѣ, гдѣ она въ
то время работала; цѣлые часы просиживалъ онъ
около нея и плакалъ, не спуская съ нея глазъ...
У насъ всѣ были увѣрены, что старый мельникъ
отстранилъ отъ себя Виветту изъ скупости, и что
неблагоразумно онъ дѣлалъ, позволяя своей внучкѣ
переходить съ фермы на ферму, имѣть дѣло съ
грубыми хозяевами и подвергать себя всѣмъ опасностямъ, которыя ожидаютъ бѣдныхъ дѣвушекъ,
живущихъ на заработкахъ у чужихъ людей. Точно
также никто не хвалилъ и того, что такой почтенный человѣкъ, какъ дядя Корниль, всегда сознававшій свое достоинство, теперь началъ ходить
по улицамъ точно настоящій ц ы г а н ъ , — въ лохмотьяхъ, босикомъ и въ худомъ колпакѣ...
Наконецъ, дѣло дошло до того, что по воскресеньямъ, когда онъ4 приходилъ въ церковь къ
обѣднѣ, мы, другіе старики, стыдились за него,
да и самъ онъ понималъ это очень хорошо, такъ
какъ уже не садился на переднюю скамью, какъ
прежде, а всегда помѣщался недалеко отъ входа,
у кропильницы, съ нищими.
Какъ видно, въ жизни дяди Корниля происходило что-то странное. Давно уже ни одинъ человѣкъ во всей деревнѣ не возилъ къ нему зерна,
а между тѣмъ крылья его мельницы не переставали вертѣться попрежнему... По вечерамъ стараго мельника часто встрѣчали тихо плетущимся
за осломъ, нагруженнымъ большими мѣшками муки.
— Добрый вечеръ, дядя Корниль!—кричали ему
крестьяне.—Значить, дѣло все-таки идетъ на твоей мельницѣ?
— Идетъ, идетъ, мои дѣтки!—съ хитрымъ ви-

домъ отвѣчалъ старикъ. — Благодареніе Богу, въ
работѣ недостатку мы не терпимъ.
А когда, бывало, начнутъ приставать къ нему
съ разспросами, гдѣ онъ достаетъ такъ много работы, то онъ приставить палецъ къ губамъ и
таинственно, съ важнымъ видомъ зашепчетъ:
— Тсс!., я работаю на чужую сторону.
И больше, бывало, ни одного слова не добьешься отъ него.
Войти же или даже сунуть носъ на его мельницу нельзя было и думать. Даже сама Виветта
не осмѣливалась проникать туда.
Мельничная дверь всегда стояла наглухо запертой, громадный крылья не переставая вертелись по вѣтру, старый оселъ по цѣлымъ днямъ
щипалъ траву на площадкѣ, а на подоконникѣ
грѣлся на солнышкѣ большой худой котъ, смотрѣвшій на васъ сердитыми глазами.
Все это выказывало какую-то таинственность и
давало пищу разнымъ злымъ догадкамъ во всей
округѣ. Каждый по своему объяснялъ тайну дяди
Корниля, но всѣ въ одинъ голосъ порѣшили, что
на мельницѣ имѣется больше мѣшковъ съ деньгами, чѣмъ съ мукой.
Однако, въ концѣ концовъ дѣло разъяснилось,
и вотъ какимъ образомъ.
Играя на своей флейтѣ, подъ которую плясала
вся молодежь въ округѣ, я въ одинъ прекрасный
день замѣтилъ, что старшій изъ моихъ танцоровъ
и Виветта полюбили другъ друга. По правдѣ сказать, я не былъ недоволенъ этимъ, такъ какъ имя
Корнилей всегда пользовалось у насъ почетомъ,
да и кромѣ того я съ удовольствіемъ готовь былъ

пріютить у себя въ домѣ этого милаго попрыгунчика-воробушку Виветту... Недолго раздумывая, я
рѣшилъ скорѣе покончить дѣло и съ этой цѣлью
отправился на мельницу, желая сказать два слова
старому дѣду... Ахъ, старый колдунъ! Если бъ вы
видѣли, какъ принялъ онъ меня! Не от^оряетъ
двери, да и только! Пришлось кое-какъ объяснить
ему все черезъ замочную скважину; и во все время,
пока я говорилъ, этотъ шельма, его старый котище, худой, какъ скелетъ, шипѣлъ у меня надъ
головой.
Старикъ не далъ мнѣ докончить и самымъ негоднымъ манеромъ крикнулъ на меня, чтобы я
убирался къ своей флейтѣ, и что если мнѣ такъ
ужъ захотѣлось поскорѣе женить моего молодца,
то пусть бы шелъ искать ему невѣсту на паровую мельницу. Понятно, мнѣ кровь ударила въ
голову отъ его совѣта, но у меня все-таки достало
благоразумія сдержаться, — я бросилъ стараго дурака съ его жерновами и вернулся къ дѣткамъ,
чтобы разсказать имъ, о своей неудачѣ... Бѣдныя
овечки не повѣрили мнѣ и, словно милости, просили позволенія самимъ сходить на мельницу переговорить съ дѣдуш кой. Признаться сказать, у
меня не хватило духу отказать имъ, и въ одну
минуту ихъ и слѣдъ простылъ.
И нужно такъ потрафить, что какъ они собрались сюда на мельницу, дядя Корниль только что
ушелъ со двора. Дверь оказалась запертой крѣпко
на замокъ, но, уходя, старикъ забылъ снаружи
свою лѣстницу, и въ мигъ дѣти вздумали взобраться черезъ окно и немножко посмотрѣть, что такое
тамъ дѣлается, на этой странной, таинственной
мельницѣ...

Удивительное дѣло! вокругъ жернововъ было
пусто: ни одного мѣшка, ни одного хлѣбнаго зернышка! Ни малѣйшихъ слѣдовъ мучной пыли ни
на стѣнахъ, ни на паутинѣ въ углахъ... Даже не
чувствовалось этого славнаго теплаго запаха молотаго пшеничнаго зерна, какой всегда наполняетъ
каждую мельницу... Главный валъ былъ покрыть
толстымъ слоемъ пыли, и старый худой котище
преспокойно спалъ на немъ.
Въ нижнемъ помѣщеніи виднѣлась такая же
бѣдность и такое же запустѣніе: плохая кровать,
какіе-то неопредѣленные лохмотья, кусокъ хлѣба
на ступенькѣ лѣстницы, да въ углу три-четыре
дырявыхъ мѣшка, изъ которыхъ сыпались мусоръ
и негодная штукатурка.
Такъ вотъ въ чемъ заключалась тайна дяди
Корниля! Эту именно штукатурку онъ и развозилъ
вечерами по дорогамъ, желая спасти репутацію
своей мельницы и заставить насъ думать, что на
ней мололась мука... Бѣдная мельница! Бѣдный
Корниль! Паровая мельница уже давно отняла у него и послѣднихъ заказчиковъ. Хотя крылья и вертелись попрежнему, но подъ жерновами было пусто.
Дѣти со слезами возвратились ко мнѣ и разсказали все, что видѣли. У меня сердце замерло,
слушая ихъ разсказъ... Я тотчасъ же, не теряя
ни минуты, побѣжалъ къ сосѣдямъ и въ двухъ
словахъ выяснилъ имъ все дѣло. Мы всѣ единодушно согласились немедленно отвезти на мельницу всю пшеницу, какая только осталась у кого
несмолотой... Сказано - сдѣлано. Всѣ въ деревнѣ
поднялись на ноги, и мы прибыли къ мельницѣ
цѣлой процессіей, съ ослами, нагруженными зерномъ,—на этотъ разъ настоящимъ зерномъ.

Â
î
»
™
настежь. На ея
Р
Ш
Ш
Дѣлъ на мѣшкѣ съ известью
' К0Т0РЬІЙ си"
на руки, горько плакалъ Когда о н Т ™ Ъ Г ° Л ° В у

— Нѣтъ, нѣтъ, дѣти мои! Прежде всего нужно
покормить мою мельницу. Посудите-ка сами, сколько времени ея зубы щелкали понапрасну!
У насъ у всѣхъ навернулись слезы на глазахъ
при видѣ, какъ бѣдный старикъ суетился, развязывалъ мѣшки и возился съ жерновами, пока молось зерно и тонкая мучная пыль поднималась къ
потолку.
Надо отдать и намъ справедливость: съ этого
дня мы уже никогда не оставляли дяди Корниля
безъ работы.
A затѣмъ, какъ-то утромъ дядя Корниль умеръ,
и крылья нашей послѣдней мельницы остановились, и уже навсегда... Умеръ Корниль, и на его
мѣсто никто не явился.
Что подѣлаешь, monsieur!.. Всему на свѣтѣ бываетъ конецъ, и, надо думать, что время вѣтряныхъ мельницъ окончилось точно такъ же, какъ
оно окончилось для старыхъ барокъ на Ронѣ и
кафтановъ съ большими цвѣтами.

осталось мнѣ, что умеретЫ
' Т 0 Л Ь К 0
мельница!
умереть! Опозорена моя бѣдная
вал И осГсмо^р К ѣ ть ТЯ н а еЛ ° ег Р 0 ЫДа и ЛЪ ' Ч Т ° c e p W e «адрыТ°ЛЬК0
нѣж"
ными именами не н а з ы в і ъ n H f
С
В
0
Ю
м
е
л
ь
н
и
оні> говорилъ съ некэ точно ^ ЧУ>—
точно
с ъ живымъ
ствомъ.
сущеминуту0" п о я в и Г ь н Т п Г о Т я х е л у ю д л *
мы, какъ бывало Г " я _ ш и щ а д к ѣ наши

него

ОСЛЫ, и

лись громко кричать
'

и

Мѣш™ f
^

s

льни

s

Р

°6

СТар

« а - ' Эй, хозяинъ!
r

s

z

r

°е
^

на свою дряхлую ладонь и гм* Н Ъ
и « же время! с м Г р Г ' н Т н и Г
зерна! Д а й т е ^ п о і ^ ™
обернувшись къ н а ^ Г Г

0

Г

°

мнѣ... вѣдь всГэ Ъ ти У паровые ™
мошенники!..
ре

Р

°ВЫе

в

д

о

б

р

б е р е т ъ

зе

Рна

^

СПОДи!

ВЫ

Р е м я ' "риня-

"

я

з е р н а

розочка господина Сегеча.
(Дьеру Тренгуару, лирическій поэтъ изъ Дарижа).

«астоящш
П ° ™ ъ ,

ВерНеТес

ы

ь ко

мельники-истинные

Н а м ъ хотѣлось торжественно увести его въ де-

Ты все тотъ же, мой бѣдный Гренгауаръ! Какъ!
тебѣ предлагаютъ мѣсто хроникера въ солидномъ
парижскомъ журналѣ, и ты имѣешь дерзость отказываться... но посмотри на себя, бѣдный мальчикъ! Посмотри на свою дырявую одежду, на свою
заплатанную обувь, на твое худое, впалое лицо,
свидѣтельствующее о нуждѣ и голодѣ. Вотъ куда
привела тебя страсть къ риѳмамъ! Вотъ что при-

несли тебѣ десятки лѣтъ служенія Аполлону!.. И
тебѣ нисколько не стыдно?
Прими мѣсто хроникера, глупый! Ты заработаешь не мало прекрасныхъ экю, будешь имѣть свой
отдѣльный столикъ у Бребана и много другихъ
привилегій... Нѣтъ? Ты не хочешь?.. Ты предпочитаешь остаться свободнымъ до конца жизни...
Ну, что-жъ, тогда послушай исторію „ К о з о ч к и г-на
Сегена". Ты увидишь тогда, что случается съ тѣми,
кто стремится жить свободно.
Г. Сегену давно ужъ нѣтъ счастья на козъ.
Всѣ козы его погибали одинаковымъ образомъ: въ
одно прекрасное утро онѣ обрывали веревки, которыми были привязаны, убѣгали въ горы, гдѣ
волки и съѣдали ихъ. Ни боязнь волковъ, ни ласковое обращеніе хозяина,—ничто не могло удержать ихъ на привязи. По всей вѣроятности, эти
козочки имѣли очень независимый нравъ и всѣми
силами стремились къ свободѣ и простору.
Добросердечный г. Сегенъ положительно не понималъ этой черты въ ихъ характерѣ и очень
смущался подобнымъ обстоятельствомъ. Онъ говорилъ: „Нѣтъ никакой возможности помочь моему горю,—козы тоскуютъ у меня и я не знаю,
какъ сохранить ихъ." Однако, онъ не терялъ Шдежды: потерявъ шестерыхъ, онъ купилъ седьмую
и въ этотъ разъ онъ выбралъ самую молоденькую
для того, чтобы лучше пріучить ее къ себѣ.
Ахъ, Гренгуаръ, какая прелестная была эта козочка! Какіе милые, кроткіе глазки имѣла она, ея
бородка, точно у военнаго, какъ были красивы ея
блестящія, черныя копытца, рубчатые рожки и
длинная, бѣлая шерсть, которая, какъ плащъ, по-

4

крывала ее всю. А какъ она была ласкова и
смирна: не шевелилась, когда ее доили, не совала
ножекъ въ подойникъ... прелесть, а не козочка!
Г. Сегенъ позади дома имѣлъ небольшой свободный уголокъ земли, обсаженный шиповникомъ
Вотъ тутъ-то, на самомъ лучшемъ мѣстѣ лужка
онъ и помѣстилъ свою милую козочку, отпустилъ
подлиннѣе веревку и отъ времени до времени заходилъ посмотрѣть, хорошо ли ей. Повидимому
козочка была очень счастлива, весело прыгала и
щипала траву съ такимъ довольнымъ видомъ что
г. Сегенъ приходилъ въ восторгъ. „Наконецъ —
подумалъ бѣдняга,—хотя одна привыкнетъ ко мнѣ!"
Но г. Сегенъ ошибся: его козочка скоро соскуу
чилась.
^
Однажды она подумала, поглядывая на горы'
Ахъ, какъ тамъ, вѣроятно, хорошо наверху! Какъ
пріятно прыгать тамъ въ верескѣ, на полной свободѣ, безъ этой проклятой веревки, которая ободрала мнѣ всю шею... Быть можетъ, ослу или быку
хорошо пастись въ загороди... но козамъ необходимы просторъ и горы.
Съ этого времени трава на лужкѣ стала казаться ей невкусной. Козочка сдѣлалась печальна,
, о в и л о с ь с ъ каждымъ Днемъ все
жиже. Грустно было видѣть, какъ она, постоянно
печальная, рвалась на своей привязи, не спуская
м Г э ! <Ъ 3 а м а Н Ч И В 0 Й Г °Р Ь І и жалобно кричать S : С е г е н ъ Я С Н 0 в и д ѣ л ъ > что съ козочкой творится что-то неладное, но что именно, — о н ъ не
могъ понять...
Однажды утромъ, когда онъ только что кончилъ
стан

ИЗЪ ПИСЕМЪ СЪ МЕЛЬНИЦЫ.

2

доить, козочка обернула къ нему свою головку и
сказала на своемъ языкѣ:
— Г. Сегенъ, позвольте мнѣ пойти в ъ горы,
мнѣ очень скучно здѣсь.
— Ахъ, Боже мой! и эта тоже! — воскликнулъ
озадаченный г. Сегенъ и съ испугу уронилъ даже
подойникъ; затѣмъ онъ сѣлъ рядомъ съ козочкой
на траву и сказалъ:
— Неужели, Бланкетта, ты хочешь уйти?
Бланкетта отвѣчала:
— Да, г. Сегенъ.
—- Что же, развѣ тебѣ кажется мало здѣсь
травы?
— О, нѣтъ, г. Сегенъ.
— Можетъ быть, тебѣ веревка коротка? Если
хочешь, я могу отпустить ее подлиннѣе?
— Нѣтъ, не надо, г. Сегенъ.
— Такъ чего же ты хочешь? чего тебѣ надо?
— Мнѣ хочется пойти попрыгать на горахъ,
г. Сегенъ.
— Но неужели тебѣ неизвѣстно, что на горахъ
водятся волки? Ну что, если ты встрѣтишься съ
однимъ изъ нихъ?
— Я забодаю его рогами, г. Сегенъ.
— Да, боится онъ твоихъ роговъ! Онъ задралъ
у меня такихъ козъ, у которыхъ рога-то были побольше и покрѣпче твоихъ. Ты, вѣроятно, знала
старую Реноду, которая жила у меня в ъ прошломъ
году? Хорошая была коза,— сильная и злая, какъ
козелъ. Она цѣлую ночь боролась съ волкомъ...
но утромъ волкъ все-таки ее съѣлъ.
— Вотъ какъ! Бѣдненькая Ренода!.. Но это все
равно, г. Сегенъ. Отпустите меня въ горы.
— Боже милосердный! — воскликнулъ г. Се-

генъ.—Да что же это, наконецъ, происходитъ с ъ
моими козами! В о т ъ теперь и эт'у
з ^ Т у ^ я
н ѣ т * же' *
Я спасу
Допущу до этого!..
я спасу тебя во что бы то ни стало лаже гтпп
тивъ твоего желанія, непосѣда! Ты пожалуй обо"
рвешь веревку, в ъ такомъ î n y n l ? ' Тг7ру
гевя

П с Ï Ï T И ТббѢ °ТТУДа Н6ЛЬЗЯ
Послѣ этихъ словъ г. Сегенъ

отвелъ

выйти
козочкѵ

въ стоило, в ъ которомъ было очень темно

и за-

а і Г Р Ь 3 а М К 0 М Ъ ' а К Л Ю Ч Ъ ™ и л ъ себѣ въ
Но, къ несчастію, онъ забылъ про окно и толь
ко что успѣлъ онъ повернуться спиной к ъ стойлѵ
какъ козочка прыгъ въ окно и бьша такова
т о !

вь 2 Г '

Грб

ГГуаръ?

™ ъ

смѣйся', ты

тоже в ъ своемъ родѣ коза г-на Сегена

Только

=
- ™
был* В 0 Т Ъ , б ѣ л а я к о з о ч к а . прибѣжала въ горы гдѣ
e ï ï ста Т о?я Ч гп а В С е о б щ и м ъ восторгомъ. Никогда
ея О і и йштя
1 Н е В И Д а Л И Ш Ч е г о прелестнѣе
Д Ѣ Т ™ ™ ' к а к ъ м ^ е н ь к а я принцесса Капгтя
в й о к ъ ^ п 1 ' Ч Т О б ы п Р и л а с к а т ь ее кончиками
вѣтокъ, наклонялись чуть не до земли
Золотой
б у д е ш ь

ли

ТЬІ

смѣяться

™ 0 е К Ъ цвТт Р ки К О и Р а С К Р Ы В а Л Ъ П е Р е д Ъ Н е Й
ТеПерь
т а к ъ
какъ ™
V ™
Я
Г
0
Р
а
П
£ля нея
° "Ручному
ша К к^оч Х к° а Р - 0 Н4 И
НІ™
, Ѣтъ

СЧастливо
НИ в е р е в к и

пахли,
убралась

я в с т в о в а л а себя набольше, ни столба'

на свобол ѣ МѢ А ШаЛО е Й П р ы г а т ь в ъ в о ™ « пастись
на свободѣ. А травы-то какая масса! она вся и съ
Л ѵ ш и с т я Г Т В Ъ Н е е ' В 0 Т Ъ к а к ъ ! Д а какая трава^
Душистая, нѣжная, пушистая, состоявшая изъ ты^
2*

сячи разнообразныхъ былинокъ... Это ужъ не то,
что въ загороди. A цвѣтовъ-то, цвѣтовъ—видимоневидимо! Большіе голубые колокольчики, длинные пурпуровые наперсточки, цѣлый лѣсъ дикихъ
цвѣтовъ, полныхъ опьяняющихъ соковъ...
Бѣдная козочка едва не охмелѣла,—начала валяться на травѣ, задирать ножки вверхъ и кататься по лужайкамъ вмѣстѣ съ опавшими каштанами и сухими листьями. Затѣмъ вдругъ однимъ
прыжкомъ она опять на ногахъ и, закинувъ назадъ рога, мчится между деревьевъ и кустовъ,—
то вдругъ вскарабкается на скалу, то быстро
спустится на дно оврага, вверхъ, внизъ, повсюду...
Можно было подумать, что не одна бѣленькая
козочка, а десять козъ г. Сегена бѣгаютъ въ горахъ.
И не одна боязливая мысль не приходила въ
голову Бланкеттѣ.
В ъ одинъ прыжокъ она перепрыгивала большіе
потоки, которые при этомъ обдавали ее влажной
пылью и пѣной; вся мокрая, растянется она гденибудь на площадке, и солнышко греетъ и сушитъ
ея шерстку...
Однажды, подойдя къ самому краю обрыва, съ
цветкомъ ракитника въ зубахъ, она увидала внизу,
далеко внизу, въ долине, домъ г. Сегена съ его
загородкой. Онъ до слезъ разсмешилъ козочку.
„Какъ тесно тамъ!—сказала она сама себѣ>.—
И какъ это я могла жить тамъ!"
^Бедняжечка! она такъ высоко взобралась, что
ей показалось, что разве только целый светъ будетъ ей по плечу.
Къ довершенію всего и прекрасный денекъ выдался для нашей козочки! Къ полудню, бегая по

всей горе, она случайно набежала на стадо сернъ,
аппетитно евшихъ дикій виноградъ. Наша маленькая беглянка понравилась сернамъ, и оне уступили ей лучшее место у винограднаго куста
Но вотъ, внезапно ветеръ засвежелъ; вся гора
окуталась лиловой тенью. Наступилъ вечеръ. Тамъ,
внизу, поля тонули въ вечернемъ сумраке. Загородь г. Сегена скрылась въ тумане, и отъ всего
дома виднелась только одна крыша съ дымившейся трубой. До слуха Бланкетты донеслись звуки
колокольчиковъ стада, которое въ это время обыкновенно загоняли домой, и у козочки на душе
стало очень грустно... Мимо нея пролетелъ кречетъ и заделъ ее своимъ крыломъ. Она вздрогнула отъ неожиданности... Потомъ вдругъ по всей
горе пронесся протяжный вой:
- „У! у!"
Только тутъ вспомнила она о волке; во весь
день, безумная, она ни разу и не подумала о
немъ. И какъ разъ въ эту минуту въ долине прозвучалъ рожокъ. Этимъ звукомъ добрый г. Сегенъ
призывалъ ее; онъ хотелъ испытать последнее средство, чтобы вернуть къ себе свою козочку. •
„У! у!"—вылъ волкъ.
— Вернись! вернись!—звучалъ рожокъ.
Была минутка, что Бланкетте хотелось вернуться. Но вдругъ она вспомнила столбъ, веревку, загородь, — и ей показалось немыслимымъ привыкнуть къ такой ужасной жизни... и она решила
остаться здесь на горахъ.
Теперь рожокъ уже пересталъ звучать.
Вдругъ она услыхала, что позади нея зашелестели листья, обернулась и... увидала въ твмнотѣ

два короткихъ, совсѣмъ прямыхъ уха и два огнемъ
горѣвшихъ глаза,—то быль волкъ.
Онъ неподвижно сидѣлъ на заднихъ лапахъволкъ былъ огромный на видъ, онъ жадно смотрѣлъ на маленькую, бѣленькую козочку, уже заранее облизываясь. Волкъ прекрасно-зналъ, что
непременно съестъ ее, а потому и не торопился.
Только когда козочка обернулась, онъ засмеялся
злобнымъ смехомъ: „Ха, ха, ха! маленькая козочка
г . Сегена!"—и толстый красный языкъ повисъ на
его противной морде.
Тутъ Бланкетта поняла, что она погибла.. На
минуту ей вспомнилась исторія старой Реноды
пробившейся съ волкомъ всю ночь, и которую на
утро онъ все-таки съелъ. Она подумала было
что лучше ужъ позволить съесть себя тотчасъ же
но потомъ она решила побороться съ нимъ и стала въ боевое положеніе: голову опустила внизъ
рожки выставила впередъ, какъ и следовало настоящей храброй козочке г. Сегена... Не потому
чтобы она надеялась убить волка, нетъ!—ведь
козы не убиваютъ волковъ,— но ей очень хотелось
испытать, можетъ ли она пробиться съ нимъ такъ
же долго, какъ и Ренода...
Чудовище приблизилось, и вотъ маленькіе рожки пошли въ ходъ.
Ахъ, храбрая козочка! какъ же она боролась! Не
меньше, какъ разъ десять, заставляла она волка
отступать назадъ, чтобы перевести духъ. В ъ течет е этихъ минутныхъ перерывовъ маленькая лакомка
быстро срывала одинъ стебелекъ за другимъ дорогой своей травки и съ полнымъ ртомъ снова
вступала въ бой... Такъ тянулась борьба всю ночь.

Отъ времени до времени козочка взглядывала
вверхъ и видела, какъ на ясномъ небе мерцали
яркія звездочки, и думала сама про себя: „Ахъ,
если бъ мне продержаться до зари!"
Одна за другой стали погасать звезды на небе.
Бланкетта не уставала и сильнее прежняго работала рогами, а волкъ зубами... Уже бледный светъ показался на горизонте... Съ какой-то фермы донеслось хриплое пеніе петуха.—„Наконецъ-то!"—подумало бедное животное. Козочка только и ждала
утра, чтобы умереть, и она протянулась на земле
въ своей красивой белой шубке, кругомъ забрызганной кровью.
Тогда волкъ яростно бросился на маленькую
козочку и съелъ ее.
Прощай, Гренгуаръ!
Исторія, разсказанная мною, не есть плодъ моей фантазіи. Если когда-нибудь ты пріедешь въ
Провансъ, то наши фермеры будутъ часто разсказывать тебе о „козочке г-на Сегена," которая
пробилась съ волкомъ всю ночь, а на утро волкъ
все-таки съелъ ее.
Ты слышишь меня, Гренгауръ:
„Волкъ все-таки съелъ ее."

jVîaffiо> на Сангинерахъ.
Сегодня ночью я не могъ спать. Бушевалъ
мистраль, и громкіе раскаты его голоса не давали
мне заснуть до утра. Вся мельница трещала, ея
расшатавшіяся крылья тяжело раскачивались въ
воздухе, и подъ напоромъ ветра гудели точно сна-

сти на кораблѣ. Черепицы падали съ крыши, которая такимъ образомъ понемногу оголялась. Вдали
на хол^ѣ старыя скучившіяся въ группы сосны
колыхались и шумѣли во тьмѣ. Настоящее море,
открытое бурливое море, шумѣло кругомъ...
При этомъ я вспомнилъ тѣ прелестный безсонныя ночи, которыя я провелъ на Сангинерскомъ
маякѣ близъ корсиканскаго берега, при входѣ въ
заливъ Аяччіо, другой хорошенькій уголокъ, который я нашелъ, чтобы мечтать въ тиши уединенія.
Представьте себѣ красноватый и дикій на видъ
островъ; на одномъ концѣ его стоитъ маякъ, на
другомъ—старая генуэзская башня, гдѣ въ то время проживалъ орелъ. Внизу, у самой воды, находился разрушившійся лазаретъ, весь заросшій травой; далѣе, ущелья и поднимавшаяся вверхъ скалы.
Нѣсколько дикихъ козъ, маленькихъ корсиканскихъ
лошадокъ съ гривой, скачущихъ по вѣтру въ долинѣ; а вверху, высоко-высоко, среди тучи кружащихся морскихъ птицъ, домикъ маяка съ его
площадкой изъ бѣлаго камня, по которой взадъ и
впередъ прогуливаются сторожа, съ сводчатой зеленой дверкой и съ крошечной чугунной башенкой;
а на этой башенкѣ высится громадный фонарь!
весь горящій при солнечныхъ лучахъ и точно свѣтящійся даже и среди бѣлаго дня...
Вотъ какимъ представлялся мнѣ сегодня ночью
Сангинерскій островокъ, когда я услыхалъ стонъ
моихъ сосенъ. На этотъ островъ, когда у меня
еще не было своей мельницы, я часто удалялся,
особенно когда ощущалъ потребность въ чистомъ
воздухѣ и въ уединеніи.
Что я дѣлалъ тамъ?

То же, что и здѣсь, даже еще меньше.
Когда мистраль или трамонтанъ не особенно
бушевалъ, я шелъ и. садился у самой воды, между двухъ скалъ, посреди морскихъ чаекъ, куликовъ и ласточекъ, и тамъ проводилъ почти весь
день, весь отдавшись тому исключительному состоянію неподвижности и сладкой истомѣ, которыя
овладѣваютъ человѣкомъ при созерцаніи моря. Вѣдь
вамъ, я полагаю, знакомо, не правда ли, это чудное опьяненіе души? Въ это время не только не
думаешь, но даже и не грезишь ни о чемъ. Все
ваше существо какъ будто покидаетъ васъ, расплывается и улетучивается отъ васъ. Вамъ кажется,
что вы чайка, ныряющая въ глубинѣ, пылинка
пѣны, всплывающая на солнцѣ между волнъ, бѣлый
домикъ парохода, скрывающійся вдали, крохотная съ краснымъ парусомъ лодочка, отправившаяся за кораллами, жемчужная росинка воды, клочекъ
тумана,—все, что хотите, только не вы сами... О,
какъ много провелъ я на своемъ островѣ этихъ
чудныхъ часовъ самозабвенія и полусна!..
В ъ очень вѣтренные дни, когда нельзя было
оставаться на берегу, я удалялся на лазаретный
дворъ, маленькій, уединенный дворикъ, полный
ароматовъ розмарина и дикой полыни, усаживался
у старой стѣнки и весь погружался въ таинственную прелесть полнѣйшаго уединенія и грусти, разлитой въ самомъ воздухѣ и поднимавшейся въ
солнечныхъ лучахъ изъ каменныхъ разсѣлинъ,
которыя, точно старыя разрытыя могилы, виднѣлись кругомъ. Отъ времени до времени стукнетъ
дверь, послышится въ травѣ легкій прыжокъ,—
то пришла козочка, чтобы пощипать въ затишьи
травку; увидя меня, она остановилась изумленная

-

26

-

и своими быстрыми глазками выт^п г,™,
р о ж у с ь д ѣтС кимъ вьіраженіем^ вглядывается

отвѣсно поднимавшейся н а д / м о р е м ъ и Э Т И М Ъ

ni

М а Я К у ' ог лядываясь ежеминоВОк3ЛЩаЛСЯ
На
безконечный горизонтъ воды и свѣта
какъ бы становившійся все шире по мѣоѣ то™
какъ я поднимался все выше и выше
'

Наверху было прелестно! Моя память и до сихъ
поръ ясно представляетъ мнѣ прекрасную столовую
выложенную широкими плитами, съ дубовыми па '
нелями и съ дымящимся кушаньемъ по серединѣ"
закаРтЬъНвал^яЛУЮ Т е р р а с у
настежь, и веы>
С
Я
В
Ъ
Н
е
е
С
т
ж
а
вой и жп,
°Р°
У*е въ столовой и ждутъ моего прихода, чтобы сѣсть за столъ
Ихъ въ то время было трое: одинъ марселепъ и
Два корсиканца, всѣ они небольшого роста съ бо
родами, и у всѣхъ одинаковое загорѣлое лицо с ъ
потрескавшейся кожей, одинаковое платье изъ
козьей шерсти, но дѣятельность и характер ѵ
каждаго свои, совершенно особенные Х а Р & К Т е р Ъ у
газличіе расъ выказывалось всего болѣе въ об
разѣ жизни этихъ трехъ людей. Живой и изобрѣ
Ы в И ъ МаРСеЛеЧЪ ' В С 6 Г Д а ™ й '
ходился
ходился въ
движенш и, не переставая, сновалънапо
всему острову съ ранняго утра и до поздней но-

рыбТили сп°бЗИЛСЯ С \ С В 0 ™ И грядами, то ловилъ
РаЛЪ ЯИЦа Ч а е к ъ ' т о
кѵсты ч ! «
забирался въ
кусты, чтобы мимоходомъ подоить козу И ПОСТП
ныя°работьц б Ы Л И Н а У М Ѣ к а к і я -нибудь хозяйствен-

Напротивъ того, корсиканцы кромѣ своей службы рѣшительно ничѣмъ не занимались. Они держали себя точно какіе-нибудь чиновники и все
свободное отъ службы время проводили въ кухнѣ
за безконечной игрой scopa, которую они прерывали только для того, чтобы раскурить трубку или
покрошить себѣ ножницами на ладонь зеленаго
табаку.
Однако, всѣ трое—марселецъ и корсиканцы—были хорошіе люди, простые, наивные и съ необыкновеннымъ дружелюбіемъ относившіеся къ своему
гостю, хотя, по всей вѣроятности, они въ глубинѣ
души считали его престраннымъ существомъ...
Подумайте только: онъ рѣшился забраться на
маякъ ради одного удовольствія!.. а имъ здѣсь дни
казались такими безконечными! Они считали такимъ большимъ счастьемъ для себя, когда приходиііъ чередъ оставлять маякъ... Въ лѣтнее время
это счастье приходилось имъ испытывать разъ въ
каждый мѣсяцъ. В ъ правилахъ было положено: за
тридцать дней службы на маякѣ—десять дней на"
землѣ; но съ наступленіемъ зимы и бурнаго времени эти правила переставали дѣйствовать. Вѣтеръ
бушуетъ, волны поднимаются все выше и выше,
Сангинеры кругомъ покрываются бѣлой пѣной, и
дежурные сторожа остаются въ продолженіе двухътрехъ мѣсяцевъ совершенно отрѣзанными отъ
всего міра, и иногда при самыхъ невыносимыхъ
условіяхъ.
„Вотъ что однажды случилось здѣсь со мной,
monsieur!—разсказалъ мнѣ какъ-то за обѣдомъ
старый Бартоли,—лѣтъ пять тому назадъ за этимъ
самымъ столомъ и въ точно такой же зимній вечеръ, какъ теперь. Тогда насъ было двое на маякѣ,

я и мой товарищъ. Звали его Чёко... Всѣ другіе
уѣхали на землю; больны ли они были или въ
отпуску—не помню ужъ теперь... Мы сидѣли за
обѣдомъ и самымъ спокойнымъ образомъ... какъ
вдругъ Чеко бросаетъ ѣду, съ минуту смотритъ
на меня какими-то странными глазами и бацъ!
падаетъ на столъ, вытянувъ впередъ руки... Я въ
удивленіи встаю, подхожу къ нему, толкаю, зову
его: „Чеко... ой, Че!.и Молчитъ!.. Умеръ!.. Представьте себѣ, каковъ былъ мой ужасъ! Цѣлый часъ
я точно окаменѣлый простоялъ надъ трупомъ и
все время дрожалъ отъ стрхаа. Потомъ вдругъ
мнѣ вспомнилось: „а маякъ!" Едва я успѣлъ взобраться наверхъ и зажечь его. Ночь уже наступила... И какая ночь, monsieur! И у моря и у
вѣтра голоса уже были не тѣ. Каждую минуту
представлялось мнѣ, что кто-то тамъ на лѣстницѣ зоветъ меня. А тутъ ознобъ, жажда! Никакая
сила не заставила бы меня сойти внизъ—очень
ужъ страшенъ казался мнѣ покойникъ! Однако, на
разсвѣтѣ я немного пріободрился. Я перенесъ товарища на его постель, пѳкрылъ его простыней,
пробормоталъ коротенькую молитву и скорѣй къ
сигналамъ о помощи!
Къ моему несчастію, море такъ разыгралось,
что, какъ я ни звалъ, никто не являлся... И вотъ
мнѣ выпало на долю оставаться на маякѣ одному
съ моимъ бѣднымъ Чеко, Богъ знаетъ до какого времени!..
Я думалъ, что можно будетъ оставить его такъ
до пріѣзда нашего судна, но прошло три дня и
далѣе ждать оказалось невозможнымъ... Какъ быть?
Что дѣлать? Вынести его и похоронить? Но развѣ
я могъ пробить скалу,— она такая твердая; оста-

вить же такъ, не закрытымъ — на островѣ такая
масса воронъ! Жаль было отдать имъ на съѣденіе крещенаго человѣка! Тогда я вздумалъ опустить его въ одну изъ каменныхъ разсѣлинъ на
лазаретномъ дворѣ... Да, чуть не цѣлый деньушелъ
у меня на эту грустную, тяжелую работу и, можно
сказать, дорого она обошлась мнѣ... Да, вотъ какъ,
monsieur: еще до сихъ поръ, когда мнѣ случается спускаться на ту сторону острова подъ вечеръ и въ сильный вѣтеръ, мнѣ все представляется, что я тащу покойника на спинѣ..."
Бѣдный старина, Бартоли! При одной мысли
объ этомъ, у него потъ выступилъ на лбу.
Вотъ такимъ-то образомъ наша бесѣда часто
надолго затягивалась за столомъ: шли разсказы
о маякѣ, о морѣ, о кораблекрушеніяхъ, о корсиканскихъ бандитахъ...
Вечеромъ, при закатѣ солнца, сторожъ, очередной на первую четверть ночи, зажигалъ свою маленькую лампочку, бралъ свою трубку, флягу и
большой томъ Плутарха съ краснымъ обрѣзомъ,
который составлялъ всю библіотеку на Сангинерахъ, и исчезалъ.
Спустя минуту по всему маяку раздавался грохотъ цѣпей, блоковъ, громадныхъ часовыхъ гирь,
вытягиваемыхъ кверху.
В ъ это время я обыкновенно садился на террасу. Солнце, уже спустившееся низко, все быстрѣй
и быстрѣй подвигалось къ водѣ, a вслѣдъ за нимъ
утопалъ и весь горизонтъ. Вѣтеръ дѣлался свѣжимъ, островъ становился лиловымъ. По небу,
вблизи меня, тяжело пролетала большая птица:
это возвращался орелъ въ свою башню...

Все выше и выше поднимался морской туманъ.
Вотъ осталась видной только одна бѣлая кайма
пѣны вокругъ острова... И вдругъ надъ моей головой раскидывается большой снопъ мягкихъ лучей,—это отъ зажженнаго маяка. Весь островъ
остается во мракѣ, тогда какъ блестящій лучъ
широко разливается по морю, и я совсѣмъ теряюсь
въ ночи подъ громадной свѣтовой струей, слегка
обдающей меня своими брызгами...
Вѣтеръ слишкомъ засвѣжѣлъ, — надо уходить.
Я ощупью запираю тяжелую дверь, задвигаю желѣзный засовъ; затѣмъ, все ощупью же, взбираюсь
по маленькой чугунной лѣсенкѣ; она трясется и
скрипитъ у меня подъ ногами; я всхожу на самый
верхъ. Зато ужъ здѣсь свѣта вволю!
Представьте себѣ громадную карсельскую лампу
съ шестью рядами свѣтиленъ; около этой лампы
медленно оборачиваются стѣнки фонаря,—однѣ съ
гигантской хрустальной чечевицей, другія пустыя;
кругомъ большія неподвижныя стеклянныя рамы,
устроенныя для защиты пламени отъ вѣтра...
Свѣтъ ослѣпляетъ глаза. Мѣдь, олово, рефлекторы изъ бѣлаго металла, выпуклыя, хрустальный
вертящіяся стѣнки,—:все это своимъ отражающимся, переливающимся блескомъ на минуту ошеломляетъ меня.
Но понемногу, хотя очень медленно, глаза привыкаютъ къ свѣту, я подхожу ближе и сажусь
подъ самой лампой, рядомъ со сторожемъ, который, чтобы не заснуть, читаетъ своего Плутарха...
Снаружи непроницаемый мракъ, бездонная глубина. Вѣтеръ, какъ сумасшедшій, мечется и воетъ
по маленькому балкончику вокругъ стекла. Маякъ
трещитъ, море стонетъ.— Тамъ, гдѣ островъ мы-

сомъ вдается въ море, устроены быки, о которые
разбиваются волны; море громко, словно изъ пушки, ударяетъ въ нихъ. Отъ времени до времени
невидимая рука стучитъ въ стекло, — это ночная
птица летитъ на свѣтъ и разбиваетъ себѣ голову
о стекло... А въ блестящемъ тепломъ фонарѣ слышится только потрескиваніе пламени, слабые удары капающаго масла, шорохъ развертывающейся
цѣпи, да монотонный голосъ продолжаетъ тянуть
про житіе Дмитрія Фалерскаго.
В ъ полночь сторожъ встаетъ и въ послѣдній
разъ осматриваетъ свѣтильни фонаря, a затѣмъ
мы спускаемся внизъ. На лѣстницѣ намъ встрѣчается очередной товарищъ,—протирая глаза, онъ
поднимается на верхъ; ему передаются фляга и
Плутархъ... Но раньше, чѣмъ направиться къ своимъ постелямъ, мы на минуту заходимъ въ нижнее помѣщеніе, все загроможденное цѣпями, большими гирями, оловянными резервуарами, снастями, и тамъ, при слабомъ свѣтѣ своей маленькой
лампочки, сторожъ вписываетъ въ большую маячную книгу, постоянно открытую:
„Полночь. Сильное волненіе. Буря. Борабль въ
открытомъ моріъ.(і

Jwse/ib рьзваго.
Такъ какъ мистраль въ прошлую ночь перенесъ
насъ на корсиканскій берегъ, то позвольте мнѣ
при этомъ случаѣ передать вамъ одинъ изъ тамошнихъ страшныхъ морскихъ разсказовъ, о которомъ и теперь нерѣдко говорятъ между собой по

ночамъ мѣстные рыбаки и о которомъ мнѣ удалось собрать нѣсколько довольно любопытныхъ
подробностей.
Это случилось года два или три тому назадъ.
Я плавалъ по Сардинскому морю вмѣстѣ съ
семью или восемью таможенными матросами. Это
было трудное путешествіе для новичка: въ продолженіе всего марта мѣсяца не выдалось ни
одного хорошаго дня. Западный вѣтеръ разсердился на насъ, и море не стихало.
Однажды вечеромъ наше судно, спасаясь отъ
бури, причалило къ группѣ небольшихъ острововъ
при входѣ въ заливъ Бонифачіо... По своей внѣшнссти острова эти не представляли ничего особо-привлекательнаго и состояли изъ громадныхъ,
совершенно обнаженныхъ скалъ, покрытыхъ птицами; кое - гдѣ, мѣстами, росла полынь, да нѣсколько кустовъ мастиковаго дерева; тутъ и тамъ
среди тины валялись разбросанные куски полусгнившаго дерева. Но какъ бы ни были мрачны
и печальны эти скалы, провести на нихъ ночь
все-таки казалось удобнѣе, чѣмъ въ каютѣ или на
палубѣ старой барки, на которой волны хозяйничали, какъ дома, и, понятно, мы удовольствовались ими.
Мы сошли на берегъ; матросы принялись разводить костеръ для варева; между тѣмъ хозяинъ
судна позвалъ меня и указалъ на невысокую бѣлую каменную ограду, едва замѣтную въ туманѣ
на противоположномъ концѣ острова.
— Хотите пойти на кладбище?—спросилъ онъ
меня.
— На кладбище, Ліонетти? Куда же это мы
пріѣхали?

— На острова Лавецци, monsieur. Здѣсь похоронено шестьсотъ человѣкъ съ Рѣзваго, близъ
того мѣста, гдѣ лѣтъ десять тому назадъ погибъ
ихъ фрегатъ... Бѣдняги! Рѣдко приходится провѣдать ихъ здѣсь. Но такъ какъ мы неожиданно забрались сюда, то надо навѣстить ихъ...
— Съ большимъ удовольствіемъ.
Какой унылый видъ представляло это кладбище
Рѣзваго!.. Я какъ теперь смотрю на его низкую
небольшую стѣну, ржавую желѣзную дверь, которую съ трудомъ можно было отворить, его молчаливую часовню и сотни черныхъ крестовъ, укрывшихся въ травѣ... Ни вѣнка изъ иммортелей, ничего... Бѣдные погибшіе! какъ сиротливо должно
быть имъ въ ихъ случайныхъ могилахъ!
Мы пробыли въ оградѣ съ минуту. Хозяинъ
прочелъ вслухъ молитву. Большія чайки, составлявшая единственную стражу этого кладбища, вились надъ нашими головами, и ихъ хриплые крики
сливались съ грустнымъ рокотомъ набѣгавшихъ
волнъ.
Окончивъ молитву, мы печальные вернулись на
берегъ, гдѣ была привязана наша барка. Въ наше
отсутствіе матросы не теряли даромъ времени:
мы нашли разложенный костеръ, ярко горѣвшій
подъ защитой скалы; на кострѣ дымился котелокъ.
Всѣ сѣли въ кружокъ, ногами къ огню, и вскорѣ
у каждаго въ рукахъ была красная глиняная чашка
съ двумя ломтями хлѣба, обильно политаго варевомъ. Ужинъ прошелъ молчаливо: всѣ промокли
до костей и всѣмъ хотѣлось ѣсть, a кромѣ того
кладбище было близко... Однако тѣмъ не менѣе,
когда наши чашки опустѣли и закурились трубки,
ИВЪ ПИСВЫЪ СЪ МЕЛЬНИЦЫ.

3

№

разговоръ мало-по-малу сталь завязываться. Разжазать, что при этихъ туманахъ самый полдень
умѣется, говорили о Рѣзвомъ.
кажется
не лучше и не свѣтлѣй самой темной
— Но какимъ образомъ это случилось?—спроІОЧИ,
черной, какъ волчья пасть... Таможенный
силъ я у хозяина.
іатросъ
на этомъ берегу разсказывалъ мнѣ, что
Онъсидѣлъ, склонивъ голову на руки, и задумчиіъ
этотъ
день ,около одиннадцати съ половиною
во смотрѣлъ на огонь.
— Какъ случилось? — переспросилъ съ глубо- іасовъ онъ выходилъ изъ своего домика, чтобы
кимъ вздохомъ добрый Ліонетти.—Ахъ, monsieur, іривязать ставни, какъ вдругъ сильнымъ порынѣтъ никого на свѣтѣ изъ тѣхъ, кто могъ бы это юмъ вѣтра у него сорвало шапку, и онъ на четразсказать. Мы знали только то, что Рѣзвый вы- зеренькахъ погнался за ней вдоль берега, рискуя
шелъ изъ Тулона наканунѣ вечеромъ въ дурную :амому быть смытымъ волною. Дѣло въ томъ,
погоду, на немъ находились войска, отправлявшія- nonsieur, вы понимаете, что таможенные сторося въ Крымъ. За ночь погода стала еще хуже, ка все бѣдняки, и шапка... она дорого стоить.
поднялся ужасный вѣтеръ, полилъ сильный дождь! -Іу, такъ вотъ, дѣло, кажется, было такъ, что стотакого волненія никто не запомнить. Къ утру вѣ- южъ, поднявъ какъ-то голову, вдругъ замѣтилъ
теръ какъ будто немного стихъ, но все еще бу- 5Ъ туманѣ, совсѣмъ близко отъ себя, корабль со
шевалъ, а главное — все закрылъ предательскій, пущенными парусами; его гнало вѣтромъ въ стотуманъ: ни зги не видать, даже фонаря не было юну^ къ островамъ Лавецци. Корабль несся съ
видно^ въ четырехъ шагахъ... Бѣда эти туманы, :..кои быстротой, что матросу не удалось хороmonsieur,—трудно себѣ и представить, какъ они енько разсмотрѣть его. Но все заставляетъ дуобманчивы... Впрочемъ, не въ этомъ дѣло, а у тъ, что это былъ именно Рѣзвый, потому что,
такъ думаю, что, вѣроятно, Рѣзвый еще утромъ грустя полчаса, пастухъ съ острововъ услыхалъ
потерялъ свой руль и, значить, дѣло собственно а этихъ скалахъ... Да вотъ, кстати, онъ и самъ
заключалось не въ туманѣ; не будь важнаго по- [X лицо, тотъ пастухъ, о которомъ я говорю вамъ,
пусть.онъ самъ разскажетъ вамъ, какъ
врежденія, капитана .не загнало бы сюда: это былъ nonsieur;
ч
т
о
происходило тутъ... Здравствуй, Паломбо!
добрый, хорошій морякъ, мы всѣ знали его пре- .
1ди-ка
сюда, погрѣйся. Да ничего, не бойся.
красно. Онъ управлялъ морской станціей въ Корс и ^ въ продолженіе трехъ лѣтъ и зналъ свой Человѣкъ, плотно закутанный въ капюшонъ,
берегъ не хуже моего, а я и не знаю ничего обко подошелъ къ намъ; я уже нѣсколько миболѣе.
утъ замѣчалъ, какъ онъ бродилъ вокругъ нашего
гня, но я никакъ не предполагалъ, чтобы на
— А какъ вы "думаете, въ которомъ часу по-стровѣ
могъ быть пастухъ, а потому принималъ
гибъ Рѣзвый?
го
за
кого-нибудь
изъ людей, принадлежавшихъ
уі
— Надо полагать, что въ полдень. Да, именнс^- ъ экипажу.
такъ, monsieur, ровно въ полдень... Но надо то Это былъ больной старикъ, почти идіотъ, съ
3*

ваны, что нельзя было смотрѣть на нихъ безъ
распухшими отъ какой-то скорбутной болѣзни гу ужаса...
бами, такъ что страшно было смотрѣть на него Жалость сжимала сердце при взглядѣ, какъ они
Съ болыпимъ трудомъ удалось объяснить ему лежали, сцѣпившись другъ съ другомъ по нѣскольчего именно хотѣли отъ него. Тогда, поднявъ паль ку человѣкъ... Капитана мы нашли въ полной
цемъ большую губу, старикъ разсказалъ намъ, что форме, священника съ эпитрахилью на плечахъ;
дѣйствительно, въ тотъ самый день, когда случи въ углѣ, между двухъ скалъ—маленькаго юнгу съ
лась гибель Рѣзваго, около полудня, онъ изъ своей раскрытыми глазами... Онъ лежалъ какъ будто
хижины услыхалъ страшный трескъ на скалахъ живой, но, нѣтъ! видно, не суждено было спастись
Весь островъ былъ залитъ водой, и ему невозни одному..."
можно было выйти изъ хижины, и только на другой день, открывъ дверь, онъ увидалъ, что весь На этихъ словахъ хозяинъ прервалъ самъ себя.
— Эй, Нарди!—крикнулъ онъ,—не зѣвай, огонь
берегъ былъ заваленъ обломками и трупами, вы
гаснетъ
брошенными волнами. В ъ ужасномъ испугѣ онъ
Нарди подбросилъ въ уголья штуки двѣ - три
убѣжалъ къ своей лодкѣ и отправился въ Вони
просмоленныхъ досокъ, и тогда Ліонетти снова
фачіо за народомъ.
продолжалъ:
„Всего грустнѣе во всей этой катастрофа,
•—
?
monsieur, вотъ что: еще недѣли за три до страшТакой длинный разсказъ сильно утомилъ пасту наго происшествія маленькій корветъ, тоже ухоха. Онъ сѣлъ ближе къ огню, а хозяинъ снова дивший въ Крымъ, точно такъ же, какъ и Рѣзвый,
заговорилъ:
потерпѣлъ крушеніе почти такимъ же образомъ и
„Да, monsieur, этотъ самый бѣдный старию почти на. томъ же самомъ мѣстѣ; только при этомъ
прибылъ къ намъ съ печальнымъ извѣстіемъ. О т случаѣ намъ посчастливилось спасти экипажъ и
почти обезумѣлъ отъ ужаса, и съ этого времен? двадцать человѣкъ солдатъ, находившихся на борголова его такъ и осталась не въ порядке. Впро тѣ... Вы можете вообразить, какого страху натерчемъ, надо признаться, что и было отчего!. пелись эти бѣдняки! Мы переправили ихъ въ БоПредставьте себѣ шестьсотъ труповъ, лежавших1! нифачіо и оставили у себя денька на два на морвъ кучѣ на пескѣ, вмѣстѣ съ обломками дерева
скомъ положеніи... А какъ обсушились и стали
съ лохмотьями парусовъ...
они на ноги, ну и скатертью дорога, съ Богомъ,
Бѣдняга Рѣзвый!.. Море однимъ ударомъ ра въ добрый часъ! Они вернулись въ Тулонъ и тамъ,
дробило и искрошило его въ такія крохи, что из спустя нѣкоторое время, ихъ снова отправили въ
всѣхъ собранныхъ обломковъ пастухъ Паломб Крымъ... И угадайте, на какомъ корабле?.. На
едва-едва могъ набрать щепокъ для загородки в Рѣзвомъ, monsieur!.. Мы нашли ихъ всехъ, всехъ
кругъ своей хижины... Что же касается до люде двадцать человекъ, распростертыми среди мертвето всѣ они были такъ обезображены и изурод

цовъ на этомъ самомъ мѣстѣ, на которомъ мы
теперь сидимъ... Я самъ, вотъ этими руками, поднималъ хорошенькаго бригадира съ тонкими усиками, бѣлокураго парижанина, который ранѣе ночевалъ у меня въ домѣ и все время забавлялъ
насъ своими разсказами... Мое сердце перевернулось, когда я увидалъ ег-о тамъ... О, СантаМадре!.."
При этихъ словахъ добродушный Ліонетти съ
видимымъ волненіемъ отряхнулъ пепелъ съ своей
трубки и, завернувшись плотно въ свой плащъ,
пожелалъ мнѣ покойной ночи... Еще нѣсколько
времени матросы вполголоса переговаривались
между собою... Но затѣмъ мало-по-малу ихъ трубки одна за другой стали потухать... говоръ смолкъ...
Старый пастухъ ушелъ, и я остался одинъ наединѣ съ моими думами среди заснувшаго экипажа.
Я еще весь находился подъ впечатлѣніемъ только что выслушаннаго ужаснаго разсказа и мысленно старался представить себѣ въ воображеніи
несчастный погибшій фрегатъ и всю ту страшную
агонію, свидѣтелями которой были однѣ чайки на
морскомъ берегу. Нѣкоторыя подробности особенно поразили меня: капитанъ въ полной формѣ,
эпитрахиль священника и двадцать человѣкъ солдатъ помогли мнѣ живо создать себѣ различныя
положенія въ этой ужасной драмѣ...
Я видѣлъ ясно фрегатъ, отчаливающій изъ Тулонской гавани среди ночи... Вотъ онъ пускается
въ путь. Море бурно; вѣтеръ бушуетъ, но капитанъ опытный, храбрый морякъ,—и пока все спокойно на кораблѣ...

По утру встаетъ морской туманъ. Начинаютъ
проявляться признаки безпокойства во всѣхъ.
Весь экипажъ собранъ на верхъ. Капитанъ не
оставляетъ юта...
Въ нижней каютѣ, гдѣ заперты солдаты, темно;
воздухъ душный. Нѣкоторые больные лежатъ на
своихъ мѣшкахъ. Корабль бросаетъ во всѣ стороны, нѣтъ возможности стоять на ногахъ. Разговаривают сидя на полу, въ отдѣльныхъ группахъ;
приходится хвататься за скамьи и за что попало,
чтобы удержаться на мѣстѣ, и кричать во все
горло, чтобы услышать другъ друга. Кое-кто начинаетъ сильно пугаться... Да, послушайте - ка:
крушені^ въ этихъ мѣстахъ дѣло обычное, это могутъ подтвердить двадцать человѣкъ солдатъ, которые находятся здѣсь на лицо... Ихъ разсказы
дѣйствуютъ далеко не успокоительно... Особенно
отъ шутйкъ ихъ бригадира, болтливаго парижанина, морозь подираетъ по кожѣ: „Кораблекрушеніе!
Да это нрепотѣшная штука! мы отдѣлаемся холодной ванной, а потомъ насъ переправятъ въ Бонифачіо кушать морскихъ куличковъ у хозяина
Ліонетти..." И всѣ товарищи заливаются смѣхомъ...
Вдругъ-і-трескъ... В ъ чемъ дѣло?.. Что случилось?.. „Р^ль оторвало",—говорить матросъ, весь
мокрый прббѣгая по каютѣ. „Туда ему и дорога!"—
кричитъ этіотъ шальной бригадирь, но его слова
уже не возібуждаютъ смѣха ни въ комъ.
Происходить страшное смятеніе на палубѣ. Густой туманъ не позволяетъ видѣть другъ друга
въ двухъ шагахъ. Испуганные матросы кое-какъ
ощупью проходятъ взадъ и впередъ... Руля нѣтъ!
Управлять фрегатомъ невозможно... Рѣзвый несется по воіінамъ по волѣ вѣтра... Вотъ въ эту-

то именно минуту таможенный матросъ и видитъ
его съ берега... Одиннадцать съ половиной часовъ.
Впереди, передъ самымъ фрегатомъ, слышатся
какъ бы раскаты пушечныхъ выстрѣловъ... Все
кончено! Надежды болѣе нѣтъ!.. Фрегатъ несется
прямо на скалистый берегъ... Капитанъ спускается въ каюту... Спустя минуту, онъ возвращается
И снова садится на свое мѣсто на ютъ... онъ въ
полной формѣ... Онъ хочетъ умереть наряднымъ
и красивымъ.
Внизу солдаты сильно взволнованы, они молча
переглядываются между собой... Больные стараются приподняться... Маленькій бригадиръ уже не
смѣется... Въ эту самую минуту отворяете^ дверь
и на порогѣ появляется священникъ въ эпитрахили. „На колѣни, дѣти мои!"—говоритъ онъ. Все
мгновенно преклоняется, и священникъ ) торжественно, потрясающимъ голосомъ, начинаетъ читать молитву объ отходящихъ.
I
Вдругъ страшный, оглушительный ударъ... вопль,
Одинъ вопль, громадный вопль, поднятая вверхъ
руки, судорожныя безеознательныя движенія, дикіе, блуждающіе взоры, и передъ ними, какъ молнія, проносится образъ смерти. Милосердное небо!
И такъ я провелъ ночь, весь погрузившись въ
свои мечты, вызывая черезъ десять лфтъ душу
бѣднаго погибшаго корабля, останки котораго окружали меня... Вдали, въ ущельѣ, бѣшено іыла буря,
вѣтеръ колебалъ бивачный огонь; привязанная
барка плясала у подножія скалъ, и до мЬего слуха
отчетливо доносилось лязганье каната по волнамъ.

Старички.
— Письмо, дядя Азанъ?
— Да, monsieur, изъ Парижа.
Онъ очень гордился тѣмъ, что письмо пришло
изъ Парижа, этотъ добродушный дядя Азанъ...
Я же напротивъ: точно какое-то предчувствіе подсказало мнѣ, что эта парижская штучка изъ улицы Жанъ - Жакъ, въ такой ранній часъ и такъ
неожиданно попавшая ко мнѣ на столъ, принудить меня потерять цѣлый день. И я въ самомъ
дѣлѣ не ошибся. Судите сами.
„Ты долженъ оказать мнѣ услугу, другъ мой.
Ты запри на одинъ день свою мельницу и немедленно отправляйся
въ Эгьеръ...
Эгьеръ—большое
село, въ трехъ или четырехъ лье отъ тебя, такъ
что это составитъ для тебя пріятную прогулку.
Придя на мѣсто, ты спроси сиротскій монастырь. Первый домъ, послѣ монастыря, будетъ
низенькій домикъ съ сѣрыми ставнями и съ садикомъ позади. Ты войди, не постучавшись — дверь
всегда отперта—и, войдя, закричи:
„Здравствуйте, добрые люди! Я другъ Мориса..." Тогда ты
увидишь двухъ маленькихъ старичковъ, — о! старыхъ, старыхъ, совсѣмъ старыхъ; они раскроютъ
тебѣ свои объятія изъ глубины своихъ большихъ
креселъ, и ты обними ихъ за меня отъ всего
сердца, покрѣпче, какъ будто бы они были твоими. Потомъ вы разговоритесь.
Они будутъ говорить съ тобой обо мнѣ, ни о чемъ другомъ, кромѣ меня; будутъ разсказывать тебѣ всякій вздоръ,
и ты слушай его съ серьезнымъ видомъ безъ улыб-

ки... Вѣдь ты не станешь смѣяться, нѣтъ?..
Это мои дѣдушка и бабушка—два существа, для
которыхъ я составляю все въ жизни и которыя
не видали меня вотъ уже десять лѣтъ... Десять
лѣтъ—это много времени! Но что дѣлать! меня
держитъ Парижъ, ихъ же удерживаетъ
старость.
Они такъ стары, что наверное разбились бы
вдребезги дорогой, если бъ вздумали
когда-нибудь
поѣхать повидаться со мной... Но, къ счастью,
ты живешь тамъ, мой милый мельникъ, и, цѣлуя тебя, бѣдные старики будутъ думать, что
цѣлуютъ меня самого... Я такъ много говорилъ
имъ о насъ и о той искренней дружбѣ,
которая..."
И къ чему мнѣ эта дружба! Но, какъ разъ,
утро этого дня выдалось прекрасное, хотя и неудобное для того, чтобы глотать пыль на большой
дорогѣ, такъ какъ дулъ мистраль и солнце свѣтило очень ярко,—настоящее провансальское утро.
Еще ранѣе этого письма я уже намѣтилъ себѣ
прекрасный уголокъ между двухъ скалъ и мечталъ
провести тамъ весь день, какъ ящерица, глотая
свѣтъ подъ пѣніе моихъ сосенъ. Но нечего было
дѣлать, я заперъ, ворча, мою мельницу, сунулъ
ключъ подъ порогъ, взялъ трубку и палку и отправился въ путь.
Я пришелъ въ Эгьеръ около двухъ часовъ. Деревня была пуста, весь народъ находился въ полѣ.
В ъ придорожныхъ вязахъ, бѣлыхъ отъ пыли, не
переставая трещали кузнечики; правда, на площади
мэріи грѣлся на солнышкѣ оселъ, на фонтанѣ у
церкви сидѣла цѣлая стая голубей, но указать
дорогу къ сиротскому монастырю было некому.
Къ счастью, передо мною вдругъ предстала старая

фея; сильно сгорбившись, она пряла на порогѣ
своей двери. Я сказалъ ей, кого ищу, и такъ какъ
фея, вѣроятно, обладала большимъ могуществомъ,
то ей стоило только поднять свое веретено—и сиротскій монастырь, какъ по волшебству, предсталъ
предо мною... Это было ничто иное, какъ большой
домъ, черный и мрачный, который гордо выставлялъ надъ своимъ стрѣльчатымъ входомъ старый
крестъ изъ краснаго песчаника и нѣсколько латыни вокругъ. Рядомъ съ этимъ домомъ стоялъ
другой маленькій домикъ. Сѣрые ставни, садъ позади... Я тотчасъ же узналъ его и, не постучавшись, вошелъ.
Никогда не забуду я того, что увидѣлъ,—этотъ
длинный коридоръ, прохладный и тихій, стѣны,
окрашенныя розовой краской, трепетавшій въ глубинѣ, за цвѣтной свѣтлой сторой, маленькій садикъ
и на всѣхъ окнахъ цвѣты и увядшіе плющи.
В ъ концѣ коридора, налѣво, въ отворенную
дверь слышались стукъ тяжелаго маятника, и дѣтскій голосъ—голосъ ребенка въ школѣ—читавшій
по складамъ, съ остановкой на каждомъ слогѣ:
„тог... да... свя... той... И... ри... ней... вое...
клик... нулъ... я... пше... ни... ца... Го... спо... да...
и... дол... женъ... быть... смо... лотъ... зу... ба...
ми... сихъ... жи... вот... ныхъ..."
Я тихо подошелъ къ двери и заглянулъ.
Въ тишинѣ и полусвѣтѣ маленькой комнатки,
въ глубинѣ большого кресла спалъ старичокъ;
щеки у него были розовыя, онъ весь былъ покрыть
морщинами до самыхъ кончиковъ пальцевъ; ротъ
былъ полуоткрыть, а руки лежали на колѣняхъ.
У его ногъ сидѣла дѣвочка, въ синемъ платьицѣ,
съ большой пелеринкой, и въ маленькомъ чепчи-

кѣ— ВЪ костюмѣ сир о то къ—и читала житье Св.
Иринея по книгѣ, которая была толще ея самой...
Это чудодѣйственное чтеніе производило свое снотворное дѣйствіе на весь домъ: старикъ спалъ въ
своемъ креслѣ, мухи спали на потолкѣ, канарейки
спали въ своей клѣткѣ на окнѣ, толстые часы
храпѣли: „тикъ — такъ, тикъ — такъ"... Во всей
комнатѣ не спала только одна полоса свѣта, бѣлая и ровная, врывавшаяся между неплотно притворенныхъ ставней и вся полная живыхъ искорокъ. Среди окружающаго сна, малютка степенно
продолжала свое чтеніе: „и... тог... да... два... льва...
у... стре... ми... лись... на... не... го... и... р а с тер... за... ли... его..."
В ъ эту самую минуту я вошелъ. Я полагаю, что
львы, растерзавшіе св. Иринея, ворвавшись въ
комнату, не произвели бы болынаго переполоха,
чѣмъ мой приходъ. Эффектъ вышелъ поразительный, совсѣмъ какъ въ театрѣ: малютка вскрикнула, толстая книга полетѣла, мухи и канарейки
проснулись, часы пробили, старичокъ мигомъ, въ
испугѣ, выпрямился во весь ростъ, и я самъ, немного смутившись, остановился на порогѣ и крикнулъ очень громко: „Здравствуйте, добрые люди,—
я другъ Мориса!"
О! тогда... если бъ только вы могли видѣть тогда бѣднаго старичка! Если бъ вы видѣли, какъ онъ,
протянувъ руки, подошелъ ко мнѣ и расцѣловалъ
меня, какъ онъ жалъ мнѣ руки, какъ, точно потерянный, забѣгалъ по комнатѣ, повторяя: „О,
Боже, Боже!.." Не только самъ, но всѣ морщинки на его лицѣ смѣялись. Онъ весь раскраснѣлся
и неясно лепеталъ: „Ахъ, monsieur! ахъ, mon-

sieur!.." Затѣмъ, подошелъ къ двери и кликнулъ:
„Маметта!"
Дверь отворилась и въ коридорѣ, словно мышка,
пробѣжала... Это была Маметта. Ничего нельзя
представить себѣ милѣе это маленькой старушоночки въ темномъ платьѣ кармелитки, въ чепцѣ
съ широкими бантами, съ вышитымъ платочкомъ
въ рукѣ въ знакъ привѣта по старинному, и что
особенно было умилительно—они походили другъ
на друга! Съ ея прической и въ ея чепцѣ съ желтымъ бантомъ онъ точно такъ же могъ бы назваться Маметтой. Только настоящая Маметта, вѣроятно, много поплакала въ своей жизни, да и
морщинокъ у ней было еще больше, нежели у
этой. При ней такъ же, какъ и при немъ, была
дѣвочка изъ пріюта, маленькая сидѣлочка въ голубой пелеринкѣ, не покидавшая ея ни на минуту.
И; смотря на этихъ старичковъ, находившихся на
попеченіи у двухъ сиротокъ, трудно себѣ представить что-нибудь трогательнѣе. Войдя въ комнату,
Маметта начала было дѣлать предо мной глубокій
реверансъ, но старикъ однимъ словомъ остановилъ
ее. „Это другъ Мориса!.." И вотъ она тотчасъ же
задрожала вся, заплакала, уронила свой платочекъ
и стала вся красная, совсѣмъ красная, даже краснѣе его. Ахъ, ужъ эти старички! Вѣдь- и всей-то
крови у нихъ въ жилахъ какая-нибудь капля, а
при малѣйшемъ волненіи эта капля такъ и бросается имъ въ лицо!..
„Скорѣй стулъ подай!"—говоритъ старушка своей дѣвочкѣ. „Ставни открой поскорѣй!"—кричитъ
старичокъ своей, и, взявъ меня за руки, они оба
ведутъ меня мелкими шажками къ раскрытому уже
настежь окну, чтобы лучше разсмотрѣть мое лицо.

Придвигаются два кресла, и я сажусь между креслами на складномъ стульчикѣ, синенькія дѣвочки
помещаются сзади насъ,—и начинается допросъ:
» Здоровъ ли Морисъ? Что онъ дѣлаетъ? Почему онъ не ѣдетъ? Хорошо ли ему живется?.."—
И пошли, и пошли! И такъ продолжалось нѣсколько часовЪ кряду.
Я, какъ умѣлъ, такъ и отвѣчалъ на эти вопросы,
разсказывалъ о своемъ другѣ подробности, которыя
зналъ, и безъ зазрѣнія совѣсти сочинялъ тѣ, о
которыхъ ничего не зналъ, стараясь, чтобы какимънибудь образомъ не выказать того, чего я никогда
не замѣчалъ: плотно ли затворяются его окна и
какого цвѣта обои въ его комнатѣ.
— Обои въ его комнатѣ?.. Они голубые, madame,
да, свѣтло-голубые съ гирляндами...
— Правда!—подхватываетъ бѣдная старушка и
тотчасъ же растроганнымъ голосомъ обращается
къ мужу:—Вѣдь это такое милое дитя!
— О да, милое дитя!—восторженно подтверждае м тотъ.
И во все время, какъ я говорилъ, они то кивали другъ другу головой, то обмѣнивались лукавыми улыбочками, перемигивались глазами, перекидывались многозначительными взглядами; а
старичокъ, наклоняясь ко мнѣ, шепталъ: „Говорите погромче... она немного туговата на ухо." А
она тоже: „Пожалуйста, немного погромче,—онъ
не совсѣмъ хорошо слышитъ. " - Т о г д а я возвышалъ
голосъ, и они оба съ улыбкой благодарили меня.
И въ этихъ поблекшихъ улыбкахъ, обращенныхъ
ко мнѣ и искавшихъ въ моихъ глазахъ образъ
своего Мориса, я самъ, крайне растроганный, казалось, узнавалъ этотъ образъ, смутный, едва уло-

вимый,—образъ моего друга, какъ бы улыбавшійся мнѣ изъ туманной дали.
' Вдругъ старичокъ выпрямился въ своемъ креслѣ:
— Маметта, послушай-ка... a вѣдь онъ, вероятно, еще не завтракалъ!..
Маметта въ волненіи подняла руки къ небу.
— Не завтракалъ! Великій Боже!
Я думалъ, что дѣло шло все еще о Морисѣ, и
поспѣшилъ отвѣтить, что ихъ милое дитятко никогда не садится за столъ позже двѣнадцати часовъ. Но, нѣтъ! на этотъ разъ дѣло уже шло обо
мнѣ, и нужно было видѣть, какой переполохъ
произошелъ, когда я признался, что дѣйствительеще не ѣлъ ничего.
„Скорѣй приборъ, синія дѣвочки! Ставьте столъ
посреди комнаты, давайте праздничную скатерть
и тарелки съ цвѣточками. И не хохочите такъ, а
поторапливайтесь!" И еще бы имъ не торопиться! Не успѣли разбить и трехъ тарелокъ, какъ
завтракъ уже стоялъ на столѣ.
— Вотъ вамъ и легенькій завтракъ,—говоритъ
Маметта, подводя меня къ столу.—Но только вамъ
придется кушать одному; мы всѣ уже позавтракали утромъ.
Бѣдные старички! въ какомъ бы часу ни застали ихъ, они всегда говорятъ: „Мы уже позавтракали утромъ. "
Легенькій завтракъ Маметты состоялъ изъ двухъ
глотковъ молока, финиковъ и баркетты,—что-то
въ родѣ заварного тѣста. Всего этого было столько,
чтобы прокормить ее съ ея канарейками не менѣе,
какъ съ недѣлю... И, о ужасъ, я одинъ уничтожилъ весь этотъ завтракъ!.. Зато какое негодо-

ваніе поднялось вокругъ меня! Синія дѣвочки перешептывались и толкали другъ друга локтемъ, а
тамъ, въ глубинѣ своихъ клѣтокъ, канарейки смотрѣли на меня съ такимъ видомъ, точно хотѣли
сказать: „А, каково! онъ одинъ съѣлъ всю баркетту. "
И, дѣйствительно, я съѣлъ ее всю, самъ не
замѣтивъ того, весь углубившись въ созерцаніе
этой тихой комнатки, свѣтлой и мирной, навѣвавшей
воспоминаніе о какой-то старинѣ... Я не могъ отвести глазъ, въ особенности отъ двухъ маленькихъ
кроватокъ. Эти кроватки казались двумя колыбельками, и я воображалъ ихъ себѣ по утру, на зарѣ,
когда онѣ стояли еще закрытый своими большими
бѣлыми съ бахромой занавѣсками. Вотъ, бьетъ три
часа. Это часъ, въ который, обыкновенно, просыпаются всѣ старички. „Ты спишь, Маметта?" „Нѣтъ,
мой другъ." „Не правда ли, что Морисъ милое
дитя?" „О, да! милое дитя!"
И цѣлая длинная бесѣда представлялась въ моемъ воображеніи при видѣ только двухъ маленькихъ стоявшихъ рядомъ старичковскихъ кроватокъ...
А между тѣмъ, въ это самое время ужасная
драма происходила передъ шкапомъ на другомъ
концѣ комнаты. Понадобилось достать съ послѣдней полки, на самомъ верху, бутылку съ вишнями,
настоенными на водкѣ; десять лѣтъ ждала эта
бутылка Мориса, и теперь ее хотѣли почать для
меня. Несмотря на всѣ убѣжденія и мольбы Маметты, старичокъ все-таки настоялъ на томъ, что онъ
самъ достанетъ вишни; и для этого онъ, къ великому
ужасу своей жены, взгромоздился на стулъ и началъ тянуться вверхъ, чтобы добраться до полки.
Вся картина передъ вами: старичокъ, поднимаясь

на цыпочки, весь дрожитъ, синія дѣвочки крѣпко
уцѣпились за его стулъ; Маметта сзади, едва дыша, распростерла руки; а изъ раствореннаго шкапчика несется легкій запахъ бергамота и видны
высокія стопки порыжѣлаго бѣлья... Все вмѣстѣ
взятое было прелестно!..
Наконецъ, послѣ невѣроятныхъ усилій, удалосьтаки ему достать изъ шкапа завѣтную бутылку,
a вмѣстѣ съ нею и старый серебряный кубокъ,
весь смятый, принадлежавши Морису, когда онъ
былъ еще ребенкомъ. Мнѣ наполнили его вишнями
до краевъ. Морису очень нравились эти вишни. И,
угощая меня, старичокъ не переставалъ шептать мнѣ на ухо съ видомъ лакомки: „Какъ вы
счастливы, что можете ѣсть ихъ... Ихъ готовила
моя жена... Попробуйте, какая это вкусная вещь."
_ Увы! его жена готовила ихъ, но она позабыла
подсластить ихъ. Что дѣлать! Къ старости люди
становятся забывчивыми. Онѣ были ужасны, ваши
вишни, бѣдная Маметта!.. Но, несмотря на это,
я съѣлъ ихъ всѣ до послѣдней ягодки, не поморщившись.
Позавтракавъ, я всталъ, чтобы проститься съ
своими милыми хозяевами. Они желали, чтобы я
побылъ съ ними еще немножко, чтобы еще поговорить о ихъ миломъ дитяти; но уже вечерѣло, а
мельница была далеко,—нужно было уходить.
Старичокъ поднялся въ одно время со мной.
„Маметта, мое платье: я хочу проводить его до
площади." Вѣроятно, въ глубинѣ души Маметта
находила, что было слишкомъ свѣжо, чтобы старичокъ.^могъ выйти на воздухъ, но она не показала и виду. Только помогая ему надѣть кафтанъ
ИЗЪ ПИОЕЫЪ СЪ МЕЛЬНИЦЫ.

4

въ рукава,—великолѣпный кафтанъ цвѣта испанскаго табаку, съ перламутровыми пуговицами —
милая старушка тихонько шепнула ему: „Вѣдьты
не очень поздно вернешься, не правда ли?" А онъ
отвѣчалъ ей съ лукавой усмѣшечкой: „xeJ хе!
хе!.. не знаю... можетъ быть..." Затѣмъ они взглянули другъ на друга и засмѣялись... засмѣялись
и синія дѣвочки, глядя на нихъ, засмѣялись тоже
по-своему и канарейки въ своемъ уголку... Между
нами сказать, Мнѣ кажется, что всѣ они опьянѣли
немножко отъ запаха вишенъ.
....Уже наступала ночь, когда мы съ дѣдушкой
вышли изъ домика. Синенькая дѣвочка слѣдовала "
за нами издали, чтобы потомъ проводить старичка
домой; но онъ не замѣчалъ ея и очень важно
выступалъ объ руку со мною, какъ настоящій мужчина. Маметта, вся сіяющая отъ умиленія, смотрѣла
на него съ своего порога; она, поглядывая на
насъ, едва замѣтно и очень мило покачивала при
этомъ головою, какъ будто хотѣла сказать: „А старичокъ-то мой... вѣдь ходитъ еще!"

ІЬіжирѣ.
(Путевыя

замѣтки).

На этотъ разъ я заставлю васъ провести день
въ маленькомъ хорошенькомъ алжирскомъ городкѣ, въ Миліанахѣ...
-.Идетъ дождь; небо сѣрое, вершины горы Заккара подернуты туманомъ. Печальное воскресенье...
Въ моей маленькой комнаткѣ гостиницы окно выходитъ на арабскую стѣну; я стараюсь разсѣяться,

выкуривая одну сигару за другой... Въ мое распоряженіе была отдана вся библіотека гостиницы;
между очень подробной исторіей завоеванія и нѣсколькими романами Поля де-Кока, я открылъ
одинъ разрозненный томикъ Монтэня... Открываю
книгу наудачу и читаю великолѣпное письмо на
смерть Боэціи... Я отдаюсь размышленіямъ и становлюсь пасмуренъ, какъ никогда не бывало... Вотъ
упало нѣсколько капель. Каждая капля, падая на
отливъ окна, образовываетъ широкую звѣзду на
пыли, накопившейся тамъ съ прошлогоднихъ дождей... Книга выскальзываетъ у меня изъ рукъ,
и я долгое время смотрю на эти меланхолическія
звѣзды...
Два часа пробило на городской башнѣ,—старинномъ марабутъ, тонкія бѣлыя стѣны котораго я
различаю отсюда... Ахъ, какой несчастный марабутъ! Кто могъ бы предсказать тридцать лѣтъ тому назадъ, что когда-нибудь посрединѣ его груди
будетъ широкій городской циферблатъ и что каждое воскресенье, когда пробьетъ два часа, на
всѣхъ церквахъ Миліанаха подается сигналъ звонить къ вечернѣ... Динь! донъ! вотъ и звонъ!..
Долго онъ будетъ раздаваться... Скучно въ этой
комнатѣ. Толстые пауки, которыхъ называютъ философскими мыслями, распустили свои сѣти во
всѣхъ углахъ... Надо итти наружу...
Я вышелъ на главную площадь. Музыканты
третьяго полка, которыхъ легкій дождикъ ничуть
не безпокоитъ, собрались вокругъ своего начальника. В ъ одно изъ оконъ казармъ показывается генералъ, окруженный своими дочерьми; по площади
взадъ и впередъ прогуливается супрефектъ, мирно

заложивъ руки за спину. Съ полдюжины арабчатъ
° П Г В И Н Ы Г 0 Л Ы Х Ъ ' и г р а ю т ъ с ъ ужасными криками въ одномъ концѣ площади въ шары. Дальше
старый евреи ищетъ освѣщенное солнцемъ мѣстечко, которое онъ замѣтилъ вчера тутъ и удивляется, что не находитъ его... „Разъ, два т£и
четыре,.. М у з ы к а н а ч и н а е т ъ с т а ; и н н у ^ В м а а з Т Р к И ;
ш л ѵ Г Г 0 ' К ° Т 0 Р У Ю Н ѣ М 6 Ц К І е ° Р г а н ы играли прошлую зиму у М е Н я подъ окнами. Эта мазурка надоѣла мнѣ уже раньше; a нынѣ она волнуетъ меJ
ня до слезъ.
О! какъ счастливы всѣ эти музыканты третьяго
о т Г п и ! Т Р е М И В Ъ Г Л а 3 а Н а п о л ъ -°сьмыя, опьянѣвъ
отъ ритма и отъ шума, они ни о чемъ не думают^, какъ только о счетѣ мѣры. Ихъ душа, вся
ИХЪ душа держится въ этомъ широкомъ четыреугольномъ листѣ бумаги, который дрожитъ на
концѣ инструмента между двумя мѣдными зубцами. „Разъ, два, три, четыре!" Вотъ и все что
ДЛЯ
ЭТИХЪ
ЛЮДей;
HHKOr*a
націоналіныя
арш, которыя они играютъ, не приносятъ имъ
тоски ПО родинѣ... Увы! мнѣ, неиграющему сейчасъ,
эта музыка доставляетъ страданіе, и я отхожу...
Гдѣ бы мнѣ^лучше всего провести этотъ сѣреньКіи воскресный день? Хорошо, лавочка Сидъ-ОмаОмарТуКРЫТа'"
У

! °

ВЪ т а к о м ъ

случаѣ къ Сидъ-

> но Сидъ-Омаръ не
Т
' ™
прежняго алжирскаго бея, зарѣзаннаго янычарами... Послѣ
смерти своего отца, Сидъ-Омаръ убѣжалъ въ Миліанахъ со своею матерью, которую онъ обожалъ
И прожилъ здѣсь нѣсколько лѣтъ, какъ какой-ниТ П П Х

Г

3аЙДеМЪ

Н Г

И

0

6СТЬ

Пр

лавочка

ЦЪ

крови

будь знатный принцъ-философъ, посреди своихъ
борзыхъ собакъ, соколовъ, лошадей и женщинъ,
въ красивомъ дворцѣ, полномъ лимонныхъ деревьевъ и фонтановъ. Пришли французы. Сидъ-Омаръ,
бывшій сначала ихъ врагомъ и союзникомъ Абдъэль-Кадера, въ концѣ концовъ поссорился съ эмиромъ и вышелъ въ отставку. Эмиръ, чтобы отомстить ему, ворвался въ Миліанахъ въ отсутствіе
Сидъ-Омара, разграбилъ его дворцы, вырубилъ
лимонные сады, увелъ лошадей и женъ и раздавилъ шею его матери крышкой большого сундука...
Гнѣвъ Сидъ-Омара былъ ужасенъ: онъ тотчасъ же
поступилъ на службу Франціи, и все время, пока
продолжалась французская война съ эмиромъ, у
насъ не было ни болѣе лучшаго, ни болѣе свирѣпаго солдата, чѣмъ онъ. Когда война кончилась,
Сидъ-Омаръ возвратился въ Миліанахъ; но еще и
теперь, когда при немъ заговариваютъ объ Абдъэль-Кадерѣ, онъ блѣднѣетъ и глаза его загораются .
Сидъ-Омару шестьдесятъ лѣтъ. Несмотря на
возрастъ и легкую оспу, лицо его остается красивымъ; длинныя рѣсницы, женскій взглядъ, восхитительная улыбка, осанка принца. Когда его разорила война, у него отъ всего богатства осталась
только одна ферма въ Шелифской долинѣ да домъ
въ Миліанахѣ, гдѣ онъ скромно жилъ со своими
тремя сыновьями, выросшими на его глазахъ. Туземные начальники относились къ нему съ большимъ почтеніемъ. Когда поднимался какой-нибудь
споръ, то его брали третейскимъ судьей, и его
рѣшеніе почти всегда признавалось закономъ. Онъ
рѣдко куда выходилъ; ежедневно его можно было
найти въ лавочкѣ, смежной съ его домомъ и вы-

ходившей на улицу. Меблировка этой комнаты
была не изъ богатыхъ:-бѣлыя стѣны, выкрашен
ныя известью, деревянная скамья кругомъ стѣнъ
подушки длинныя трубки, двѣ жаровни.. Здѣсь^
то Сидъ-Омаръ принималъ своихъ посетителей и
творилъ судъ. Настоящій Соломонъ въ лавочкѣ
В ъ нынѣшнее воскресенье засѣданіе у него было многочисленными Съ дюжину начальниковъ
въ своихъ бурнусахъ сидѣло на корточкахъ вокругъ
комнаты. У каждаго изъ нихъ большая трубка и
маленькая чашечка кофе. Я вхожу; никто не шевелится... Со своего мѣста Сидъ-Омаръ посылаетъ
навстрѣчу свою очаровательную улыбку и рукою приглашаем сѣсть рядомъ съ нимъ на одну
большую подушку желтаго шелка; потомъ, прилоÏ Z u J J " 1 ^ К Ъ Г у б а М Ъ ' ° Н Ъ д а е т ъ м н ѣ знакъ
Ojjy ШаТЬ.
Дѣло заключалось въ слѣдующемъ.-Саидъ племени Бени-Зугзугъ имѣлъ какой-то споръ изъ-за
клочка земли съ однимъ евреемъ изъ Миліанахаобѣ стороны рѣшили передать споръ Сидъ-Омару
и подчиниться его суду. Засѣданіе было назначено какъ разъ въ этотъ день, и были уже вызваны свидѣтели; вдругъ мой еврей, одумавшись
пришелъ одинъ безъ свидѣтелей и заявилъ что
онъ лучше все дѣло передастъ французскому мировому судьѣ, чѣмъ Сидъ-Омару... Такъ обстояло
дъло при моемъ появленіи...
Еврей,—старый, съ грязной бородой, въ бѣломъ
камзолѣ, въ голубыхъ чулкахъ, въ бархатной шапочкѣ,-поднялъ носъ къ небу, закатилъ умоляюще
глаза, поцѣловалъ туфлю Сидъ-Омара, склонилъ
голову, сталъ на колѣни, ломая руки.. Я не по-

нимаю по-арабски, но по пантомимѣ еврея, по
словамъ: „Мировой судья, мировой
судьяповторяемымъ безпрестанно, я прекрасно могу возстановцть всю рѣчь:
-G Мы не сомнѣваемся въ Сидъ-Омарѣ. СидъОмаръ мудръ, Сидъ-Омаръ справедливъ... а всетаки* мировой судья лучше разберетъ наше дѣло.
Раздраженная аудиторія остается безстрастнои,
какъ \ и сидящій здѣсь арабъ... Развалившись на
своей; подушкѣ, разсѣянно поглядывая, СидъОмарѴ—какъ богъ ироніи—слушаетъ и улыбается.
ВдруА, посреди одной изъ самыхъ его великолѣпныхъ ^епликъ, еврей былъ прерванъ энергичнымъ
„карала!" которое сразу остановило его;^въ то
же вре^ія испанскій поселенецъ, пришедшій сюда,
какъ Аидѣтель со стороны Сайда, вскакиваетъ со
своего іаѣста и, приблизившись къ еврею, обрушивается нѴ его голову цѣлымъ потокомъ ругательствъ
на всевоіможныхъ языкахъ, съ разноцвѣтной окраской... Сь^ъ Сидъ-Омара, понимающій по-французски, краскѣетъ, слыша подобный слова въ присутствіи своего отца, и выходитъ изъ залы.—Слѣдуетъ
отмѣтить\эту черту арабскаго воспитанія.—Аудиторія все віемя остается безстрастной, а Сидъ-Омаръ
продолжае-\ь улыбаться. Еврей поднимается и
пятится щ двери задомъ, дрожа отъ страха, но
все еще повторяя свои вѣчныя слова мировой
судья, мирной
судья... Онъ- вышелъ. Бѣшеный
испанецъ сі&шитъ за нимъ, догоняетъ его на
улицѣ и два'Ьаза—разъ! разъ!—ударяетъ его прямо по лицу..ДЕврей падаетъ на колѣни, скрестивъ
руки... Испанёідъ, ничуть не стыдясь, возвращается
въ лавочку... |акъ только онъ ушелъ, еврей поднимается и нековѣрчивымъ взглядомъ разсматри-

» eZi r t
й г - г я г г ••
e.P»a6lOBT™

°'0Й

^ r
' »'«•
6 , р н у е ъ

"

Но ты, Каддуръ, ты все видѣлъ

Â
J
ommuLn.

ты вилѣп-ь

какъ христіанинъ билъ меня?!. Л р и ч ш і «есчаст
ныи евреи, обращаясь к ъ высокому „ e r p f кото.'
Р Ы Н В ? Э Т ° В Р 8 М Я ч и с т а л ъ винную ягоду?'
Негръ съ презрѣніемъ плюетъ и уходиѴъ - о н ъ
ничего не видѣлъ... Тѣмъ болѣе ничего н видѣлъ
ѵгли In М Э Л е Н Ь К І Й м а л ь ™ ц ъ , глаза котораго какъ
угли зло сверкаютъ изъ-подъ его берета ничего
цвѣтомъ липа В 0 Т Ъ Э Т а Ж е Н Щ И Н а с ъ кирпичнымъ
Евреи можетъ сколько ему угодно кричать ппп
- Г д ѣ л Г к ъ ' ' Ш ° Д Н О Г О с І^ля! Р ни Ч к а т Т о Ь ни е-"
о не видѣлъ... Къ его счастью, въ это время по ѵтш
иастороживъ ухо, пробираясь вдоль стѢнъ прохо"
ДИЛО двое его единовѣрцевъ. Еврей
n o ^ Z :
С К ° Р Ѣ е ' 6 Р З Т Ь Я ! С к ° Р ѣ е к ъ поверенномѵі Ä ;
ному! Скорѣе къ мировому судьѣ!.. Вы вѣдь ви

ВипГп- В Ы Ш ? Ѣ Л И ' K a K ^
Видѣли ли они?.. Понятно!

старика!

Ь

...Въ лавочкѣ Сидъ-Омара волненіе улеглось...
Прислужникъ снова наполнилъ чашки, раскурилъ
трубки. Всѣ разговариваютъ, смѣются, выказывая
прекрасные зубы. Какъ хорошо посмотрѣть бы,
какъ били жида!.. Посреди этого шума и дыма отъ
трубокъ, я потихоньку направляюсь къ двери; мнѣ
хочется побродить по еврейскому кварталу, чтобы
узнать, какъ приняли единовѣрцы еврея оскорбленіе, нанесенное ихъ брату...
— Приходите обѣдать сегодня вечеромъ, сударь, — кричитъ мнѣ добродушный Сидъ-Омаръ...
Я принимаю его приглашеніе, благодарю. Вотъ
я и наружи.
( В ъ еврейскомъ кварталѣ всѣ поднялись на ноги.
Дѣло уже вызвало огромный шумъ. В ъ лавочкахъ
никого нѣтъ. Швецы, портные, сѣдельники,—весь
Израиль на улицѣ... Мужчины—въ бархатныхъ
шапочкахъ, вд> панталонахъ изъ голубой шерсти—
собравшись группами, съ жаромъжестикулируютъ...
Женщины, блѣдныя, надутыя, крѣпкія, какъ деревянные идолы, въ своихъ прямыхъ платьяхъ съ
золотыми нагрудниками, съ лицомъ, окаймленнымъ
черными лентами, переходятъ, разговаривая, отъ
одной группы къ другой... В ъ ту минуту, когда я
подошелъ, въ толпѣ произошло сильное движеніе.
Всѣ сорвались съ мѣста, всѣ заспѣшили... Опираясь
на своихъ свидѣтелей, еврей—герой приключенія—
проходилъ между двумя рядами шапокъ, подъ дождемъ подбадриваній.
— Отомсти за себя, братъ, отомсти за насъ,
отомсти за еврейскій народъ. Не бойся ничего;
за тебя законъ.
Какой-то уродъ приблизился ко мнѣ съ печальнымъ лицомъ, тяжело вздыхая.

— Видишь,—сказалъ онъ мнѣ.—Бѣдные евреи
какъ съ ними обращаются! Это старикъ! посмотри'
они его почти убили.
'
На самомъ дѣлѣ, бѣдный еврей скорѣе походилъ
на мертвеца, чѣмъ на живого человѣка. Онъ прошелъ передо мной,—съ потухшимъ взоромъ, съ
обезображеннымъ лицомъ; онъ не переступалъ, а
волочился... Только одно крупное вознаграждение
могло вылѣчить его; поэтому и повели его не къ
доктору, а къ дѣловому агенту.
Въ Алжирѣ масса дѣловыхъ агентовъ, почти
столько же, сколько кузнечиковъ. Кажется, ихъ
занятіе выгодно. Во всякомъ случаѣ оно имѣетъ
то преимущество, что въ него можно попасть
вполнѣ свободно, безъ экзамена, безъ поручительства. Какъ въ Парижѣ мы дѣлаемся писателями,
такъ въ Алжирѣ образовываются дѣловые агенты.'
Для этого достаточно знать немного по-французски, по-испански, по-арабски, имѣть постоянно
подъ рукой законъ, а ко всему этому темпераментъ
для дѣла.
Дѣйствія такого агента очень разнообразны: то
авдокатъ, то повѣренный, то маклеръ, то экспертъ,
то переводчикъ, то бухгалтеръ, то комиссіонеръ'
то публичный писатель, вотъ каковъ господинъ
Жакъ колоніи. Только Гарпагонъ имѣлъ одного
Жака, въ колоніи ихъ больше, чѣмъ слѣдуетъ. Въ
одномъ только Миліанахѣ ихъ можно считать дюжинами. Вообще, чтобы избѣжать расходовъ на
веденіе конторы, эти господа принимаютъ своихъ
кліентовъ въ кафе на большой площади и тутъ
даютъ свои консультаціи посреди абсента.
Вотъ именно къ этому-то кафе на большой пло-

щади и направился достойный еврей, влекомый двумя
своими свидѣтелями. Не будемъ слѣдовать за ними.
Выйдя изъ еврейскаго квартала, я прошелъ передъ домомъ арабскаго бюро. Снаружи, по его
черепичатой крышѣ и по французскому флагу,
развѣвающемуся наверху, его можно принять за
городскую мэрію. Я знакомъ съ переводчикомъ, въ
такомъ случаѣ надо войти выкурить съ нимъ сигару. Сигара за сигарой, я окончательно убью это
безсолнечное воскресеніе!
Дворъ, разстилающійся передъ бюро, наполненъ
арабами въ лохмотьяхъ. Здѣсь ихъ, какъ въ передней, набралось человѣкъ до пятидесяти, и всѣ
сидятъ на корточкахъ вдоль стѣны въ своихъ
бурнусахъ. Эта бедуинская передняя—хотя и на
вольномъ воздухѣ—распространяетъ отъ себя сильный запахъ человѣческаго тѣла. Пройдемъ поскорѣе. В ъ бюро я застаю переводчика въ спорѣ съ
двумя высокими крикунами, рѣшительно голыми
подъ длинными грязными покрывалами и разсказывающими съ бѣшеной мимикой не знаю какуюто исторію объ украденныхъ четкахъ. Я усаживаюсь на цыновку въ уголъ и гляжу... Прекрасный
костюмъ у переводчиковъ; и какъ его хорошо носитъ переводчикъ изъ Миліанаха! Они кажутся
скроенными одинъ для другого. Костюмъ изъ голубой матеріи цвѣта неба съ черными вышивками
и золотыми сверкающими пуговицами. Переводчикъ
бѣлокурый, розовый, весь завитой; красивый голубой 'гусаръ, исполненный юмора и фантазіи; немножко болтунъ,—онъ говоритъ на столькихъ
языкахъ! Немного скептикъ, онъ зналъ Ренана
въ восточной школѣ!—сильный любитель спорта,

к а к Г н Г В Ъ е ч ^ Я П Р е К Р а Т ° В Ъ а р а б с К 0 М Ъ бивуакѣ,
какъ на вечерѣ у супрефекта, лучше всякаго танв1ТкаМкаовТУ- ° Д Н И М Ъ
-рижанинъ"
если ламы I n *° И З Н а к о м е Ч ъ > « не удивляйтесь, 1
если дамы влюблены въ него... В ъ качествѣ ѵхя
живателя за дамами у него есть только одинЪ
соперникъ: сержантъ арабскаго бюро. Послѣдній-

ВЪ своей туникѣ изъ тонкаго сукна и въ ш т а б л е -

отчаяніе
^говками-составляе"
отчаяніе и зависть всего гарнизона. Служа въ
арабскомъ бюро, онъ разноситъ пакеты, и его
н а у Л И ц ѣ ' с ъ ^ ы м и перчатками н я ™
чатками на рукахъ, завитого и свѣжаго съ боль
шими папками подъ мышкой. Имъ любуются и
боятся его. Это власть.
ЧУ ^ гея и

° Г Г ° ' Э Т а И С Т О р І Я С Ъ Украденными четками
угрожаетъ затянуться очень надолго. Покойной
ночи! конца я не буду ждать.
войной
Ѵ Г П

Выйдя изъ бюро, я засталъ всю переднюю въ
волненш. Толпа тѣснилась вокругъ одного туземца
высокаго роста, блѣднаго, в е л и ч е с т в е н н а ™ ~
пированнаго въ черный бурнусъ. Этотъ человѣкъ
недѣлю тому назадъ дрался въ Заккарѣ съ панте
Тки баьшяѲРа У б И Т а И М Ъ ^ Н ° У М У Ж Ч И Н Ы половина
руки была отгрызена. Онъ утромъ и вечеромъ
приходитъ въ арабское бюро для перевязки своей
раны, и каждый разъ его останавливаютъ на дво
с в о ю Т т 1 Г Т а Т Ь ' К а К Ъ ° Н Ъ Р-сказывает Ъ
Н Ъ Г 0 В ° Р И Т Ъ медленно, прекрас™
Г Р
нымъ гортаннымъ голосомъ. По временамъ онъ
распахиваетъ свой бурнусъ и показываетъ привя
занную къ груди свою лѣвую руку, обернутую кровавыми бинтами.
р«уіуюкро

Едва только я вышелъ на улицу, какъ разражается ужасная буря. Дождь, громъ, молнія, сироко...
Укроемся поскорѣе. Я вбѣгаю въ первую попавшуюся дверь и попадаю въ гнѣздо цыганъ, столпившихся подъ арками мавританскаго двора. Этотъ
дворъ принадлежитъ къ мечети Миліанаха; здѣсь
убѣжище мусульманской нищеты, его называютъ
дворомъ бѣдныхъ.
Высокія худыя собаки, страшно грязныя, начинаютъ бродить вокругъ меня со злымъ видомъ.
Прислонившись спиной къ одному изъ столбовъ
галлереи, я стараюсь принять непринужденный
видъ и, не заговаривая ни съ кѣмъ, смотрю на
капли дождя, подскакивающія на цвѣтныхъ плитахъ двора. Цыгане лежатъ кучей на землѣ. Около
меня молодая женщина, почти красавица, съ голой грудью и неприкрытыми ногами, съ большими желѣзными браслетами на запястьяхъ рукъ и
ногъ, поетъ дикую арію изъ трехъ меланхолическихъ и гнусливыхъ нотъ. Распѣвая, она кормитъ
грудью маленькаго ребенка, совершенно голаго,
съ краснобронзовымъ цвѣтомъ тѣла, а свободной
рукой толчетъ ячмень въ каменной ступкѣ. Дождь,
разносимый свирѣпымъ вѣтромъ, иногда мочитъ
ноги матери и тѣло ея питомца. Цыганка ничуть
не старается защититься отъ дождя и продолжаетъ пѣть подъ дождемъ, размалывая ячмень и
кормя ребенка.
Буря успокаивается. Воспользовавшись маленькимъ перерывомъ дождя, я спѣіііу покинуть этотъ
дворъ и направляюсь на обѣдъ къ Сидъ-Омару;
уже пора... Пересѣкая большую площадь, я снова
встрѣчаю давешняго еврея. Онъ опирается на своего дѣлового агента; его свидѣтели весело идутъ

сзади него; толпа маленькихъ еврейскихъ дѣтишекъ
скачегь вокругь нихъ... Лица у всѣхъ радостный.
Агентъ берется за дѣло: онъ потребуетъ съ суда
въ вознагражденіе за все дѣло двѣ тысячи франковъ.
У Сидъ-Омара обѣдъ роскошный. — Столовая
выходить на элегантный мавританскій дворъ на
которомъ журчатъ два или три фонтана... Превосходный турецкій столъ. Между различными блюдами я отмѣчу курицу съ миндалемъ, ростбифъ —
немного жесткій, но необычайно вкусный,—и бисквиты съ медомъ, которые называются кусками
калифа...
Изъ винъ только одно шампанское
Несмотря на мусульмански законъ, СидъЮмаръ
пьетъ его понемногу, когда служители отвернутся
іослѣ обѣда мы переходимъ въ комнату нашего
хозяина, гдѣ намъ предлагаютъ конфекты, трубки
и кофе... Меблировка этой комнаты необычайно
проста: диванъ, нѣсколько циновокъ; въ глубинѣ
большая очень высокая кровать, на которой набросаны маленькія красныя подушки, вышитыя золотому.. На стѣнѣ виситъ старинная турецкая
гравюра, представляющая подвиги извѣстнаго адмирала Амади. Кажется, что въ Турціи художники
для картинъ употребляютъ только одну краску
эта картина исполнена зеленой краской. Море, небо корабли, самъ адмиралъ Амади,—все зеленаго
цвѣта, и какого зеленаго!..
Арабскій обычай требуетъ, чтобы расходились
рано^ Кофе убрано, трубки выкурены, я желаю
покойной ночи моему хозяину и оставляю его со
своими женами...

Гдѣ же мнѣ провести вечеръ? Мнѣ еще слишкомъ
рано ложиться спать, рожки спаговъ еще не играли сигнала на отдыхъ. Впрочемъ, и золотыя подушки Сидъ-Омара вытанцовываютъ передо мной
фантастическую фарандолу, которая помѣшаетъ
мнѣ заснуть... Я очутился передъ театромъ; зайдемъ
въ него на минутку.
Театромъ .Миліанаха служитъ старый провіантскій магазинъ, немного передѣланный въ залу для
спектаклей. Большія лампы, наполняемый во время
антракта масломъ, исполняютъ обязанность люстръ.
Партеръ безъ стульевъ, оркестръ на скамьяхъ.
Галереей очень гордятся, потому что тамъ есть
соломенные стулья... Вокругъ всей залы длинный
проходъ, темный, безъ пола... Можно подумать,
что находишься на улицѣ... Пьеса уже началась,
когда я вошелъ. Къ моему великому изумленію,
актеры не были скверными,—я говорю про мужчину въ нихъ есть увлеченіе, жизнь... Это почти
все любители, солдаты третьяго полка; гіолкъ гордится ими и каждый вечеръ приходитъ смотрѣть
на нихъ.
Что же касается женщинъ, увы!., тутъ постоянно вѣчный женскій персонажъ мелкихъ провинціальныхъ театровъ, претенціозный, ложный, преувеличенный... Однако, здѣсь были между женщинами двѣ, заинтересовавшія меня,—еврейки изъ
Миліанаха, совершенно молоденькія, выступавіііія
въ театрѣ въ первый разъ... Родители ихъ были
въ залѣ и казались восхищенными. Они были убѣждены, что ихъ дочери заработаютъ на этомъ дѣлѣ милліоны дуро. Сказаніе о Рашели, еврейкѣ,
милліонеркѣ и актрисѣ, проникло уже къ евреямъ
Востока.

Ничего не могло быть смѣшнѣе и умилительнѣе
этихъ двухъ молоденькихъ евреекъ на подмосткахъ... Онѣ робко держались въ уголкѣ сцены,
напудренныя, нарумяненный, декольтированныя и
совершенно свѣжія. Имъ было холодно, имъ было
стыдно. Иногда онѣ лепетали какую-нибудь фразу, не понимая ея, и въ то время, когда онѣ говорили, ихъ болыпіе еврейскіе глаза со страхомъ
смотрѣли на залу.
Я вышелъ изъ театра... Посреди окружающей
меня темноты, я слышу на одномъ концѣ площади крики... Несомнѣнно нѣсколько мальтійцевъ
объясняются другъ съ другомъ съ ножами въ рукахъ...
Я медленно возвращаюсь вдоль оградъ въ гостиницу. Прекрасный запахъ апельсиновъ несется
изъ садовъ. Воздухъ теплый, небо почти совершенно чисто... Внизу, на краю дороги, выдвигается
старое привидѣніе стѣны, развалины какого-то древняго храма. Эта стѣна священна: ежедневно женщины-арабки приходятъ сюда и вѣшаютъ на нее
свои обѣщанпыя приношенія, обрывки платьевъ,
длинныя ленты рыжихъ волосъ, перевитыхъ серебряными нитями, полы бурнусовъ... Все это колеблется при тепломъ ночномъ вѣтеркѣ подъ мягкимъ луннымъ свѣтомъ...
К о н е ц ъ.