7,

ТТ ь С р Ъ

^ 1 0 -141.

V

Д Н Е В Н И К Ъ

съ

Г І У Т Е Ш Е С Т В І Я

иллюстраціял\и.

Изданге

второе.

4 ®

С . - П Е Т Е Р Б У Р Г Ъ .

И з д а н і е H. Ѳ. М е р т ц а .
1897.

т.»

Пьеръ

Д Н Е В Н И К Ъ

jIoTU.

П У Т Е Ш Е С Т В І Я .

с ъ и л л ю с т р a u I я л\ и.

Издаміе

второе.

\fu'-i!.rïï-;

\o

С . - П Е Т Е Р Б У Р Г Ъ .

, i

И з д а н і е H. Ѳ. М е р т ц а .
1897.

Дозволено цензурою. С.-І1етербургь, іб Іюня 18У7 г.

2013041680
Паровая Скоропечатня Я. И. Либермана. Фонтанка, JÄ 86.

І е р у е а л и м ъ Очерки Пьера Лоти.
I.
О crux, ave spes nnica!

Іерусалішъ! О, какимъ умирающимъ блескомъ сіяетъ это имя изъ
глубины вѣковъ И ИЗЪ праха развалинъ! Мнѣ даже кажется, что я
совершаю святотатство, помѣщая его в ъ заглавіи разсказа о моемъ,
липіенномъ вѣры паломничествѣ.
Іѳрусалимъ! Т ѣ , которые раяыпе меня прошли по это! землѣ, написали о немъ уже много глубокихъ и чѵдныхъ книгъ. Я же хочу
только очертить настоящее состояніе его печальныхъ развалинъ; хочу
выразить въ нашъ переходный вѣкъ, какъ блѣднѣетъ его великая
тѣнь, которую послѣдующія поколѣнія, можетъ быть, уже болѣе п не
уішдятъ...
Можетъ быть, я передамъ также впечатлѣнія души, — моей собственной,—бывшей в ъ чпслѣ страждущихъ душъ этого конца вѣка.
Такихъ душъ много, и онѣ послѣдуютъ за мной. Многихъ изъ насъ
мучаетъ мрачный страхъ нашего времени, многіе стоятъ на краю той
черной пропасти, въ которую все должно свалиться, и гдѣ все должно
погибнуть; но мы смотримъ еще, какъ въ недосягаемой дали, надъсферами
человѣчѳскихъ душъ, носится прощеніе, принесенное Хриетомъ, утѣгаеніе и загробная жизнь... О, выше этого никогда не было ничего —
все остальное пустота, ничтожество, ничто; и не только для блѣдныхъ
1*

философов» нашего времени, но даже и для таинственных» маговъ
Индіи, для мудрецов» отдаленнѣйшихъ врѳменъ. И вотъ изъ глубины
нашей бездны къ Тому, Котораго когда-то назвали Искупителем», подымается смутно отчаянная мольба.
Книгу мою въ соетояніи будутъ читать и переносить лишь т ѣ , которые страдаютъ отъ потери Единой Надежды, какой они обладали
когда-то; тѣ, которые, невѣрующіе к а к » и я, жаждут» притти ко Гробу
Господню съ сердцемъ полными молитвы, и которые, пожалуй, готовы
доползти до него на колѣняхъ...
II.

Понедѣіьникъ, 26 марта.

Сегодня, второй день Пасхи. Пройдя пустыню, мы просыпаемся
подъ шатрами среди кладбища Газы. Н ѣ т ъ больше вокругъ нас» ни
диких» бедуиновъ, ни одногорбыхъ, ни двугорбыхъ верблюдов». Наши
новые проводники, марониты, торопятся осѣдлать лошадей и муловъ и
вотъ наконецъ мы идемъ къ Іерусалиму.
Намъ предшествую™ два почетныхъ стража, которыхъ далъ намъ
паша, и разгоняютъ передъ нами толну. Такимъ образомъ, мы проходимъ чѳрезъ рынки, базары и вступаѳмъ въ прѳдмѣстьѳ Газы, г д ѣ оживленіе утра болѣе всего замѣтно во кругъ фонтанов»:- здѣсь собрались
всѣ водоносы города. Они наполняю™ водой мѣхи изъ бараньой кожи
и навьючивают» и х » на ослов». Подъ группами пальм» кучн развалин», остатки ворот», нескончаемых» стѣнъ. Наконецъ мы снова среди
ячменных» полей и вѣковыхъ оливковых» рощ» и вступаем» на
песчаную дорогу, ведущую къ Іерусалиму. Здѣсь нашъ почетный карауль разстаетея с ъ нами. Мы же оставляемъ эту дорогу и берем»
вправо через» зеленыя, ячменныя поля, по простой тропинкѣ, ведущей
къ Геброну. Нашъ пріѣздъ въ святой городъ отдаляется, такимъ образомъ, на сорокъ восемь часовъ; но всѣ паломники дѣлаютъэтотъобходъ,
чтобы посѣтить гробницу Авраама.
Мы дѣлаемъ сегодня приблизительно десять миль среди бархатистых» полей ячменя, перерѣзанныхъ полосами здатоцвѣтника, на которыхъ пасутся стада. Кое гдѣ разбросаны арабскія кочевья; и х »
черныя палатки выдѣляются на чудной зелени лугов», Изрѣдка попадаются и фелдахскія деревушки: сѣрыя землянки, собравіпіяся в ъ
кучку вокругъ маленькаго выбѣленнаго мѣломъ купола, гробницы свя-

таго, защитника этого мѣста. К ъ вечеру солнце, которое сильно палило весь день, задергивается печальной дымкой и представляется
безцвѣтнымъ, бѣлымъ дискомъ. Тогда мы соображаемъ, какъ много
мы прошли по направленію къ сѣверу.
В ъ то же время мы выходимъ изъ этихъ зелѳныхъ полей и вступаемъ в ъ гористую мѣстность. Векорѣ долина Вейтъ-Джибринъ открывается передъ нами. Это поистинѣ обѣтованная земля, гдѣ текутъ рѣки
„млека и меда". Это зеленый коверъ чуднаговесѳнняго цвѣта между
холмовъ, покрытых ъ другою роскошно-темною зеленыо могучихъ и гор дыхъ оливъ. В ы ступаете по густой травѣ, усѣяниой красными анемонами, лиловыми ирисами и розовыми циклалонами. Долина полна
аромата цвѣтовъ, а в ъ серединѣ блеститъ озерко, у котораго в ъ эту
минуту .стадо овецъ и козъ утоляѳтъ жажду.
Н а одномъ ихъ холмовъ расположено маленькое арабское селеніе
Бейтъ-Джибринъ, куда на ночь загоняютъ весь этотъ безчисленный
скотъ. Между тѣмъ наши палатки распологаютъ на мягкой цвѣтистой травѣимимо насъ проходить нескончаемая вереница коровъ, быковъ и овецъ, которыхъ гонятъ за земляную изгородь пастухи въ
длинныхъ одеждахъ и чалмахъ, похожіе на ветхозавѣтныхъ святыхъ
и пророковъ. Маленькія дѣти идутъ позади, бережно неся на рукахъ
новорожденныхъ ягнятъ. Послѣдними за этой стѣнкой изъ сухой земли
иечезаютъ сотни черныхъ, какъ вороново крыло, козъ, подвигающихся
плотною массою и безконечною вереницею. Просто невѣроятно, какъ
много скота можетъ вмѣстить въ себѣ эта деревушка Бейтъ-Джибринъ.
Здоровый запахъ хлѣва, при проходѣ всѣхъ этихъ животныхъ, смѣшивается съ ароматомъ луговъ. В ы видите здѣсь пастушескую жизнь
древнихъ народовъ во всей ея простотѣ и во всемъ ея величіи.
III.

Вторникъ, 27 марта.

Около двухъ часовъ утра, когда ночь простираетъ свою густую
тѣнь надъ этой страной деревьевъ и луговъ, долгіе, пѣвучіе, чрезвычайно жалобные крики раздаются изъ Бейтъ-Джибрина, проносятся надъ нами и летятъ вдаль надъ сонными и свѣжими полями:
это экзальтированный призывъ к ъ молитвѣ, напоминающій людямъ
пхъ ничтожество и смерть. Муэззины—они же и пастухи,—стоя на
крышахъ своихъ землянокъ, поютъ всѣ вмѣстѣ канономъ и фугой, и

вѣчно раздаются мрачныя имена Аллаха и Магомета въ этой зѳмлѣ
Библіц и Христа.
Мы подымаемся въ тотъ ранній чаеъ, -когда стада выходятъ на
луга. Дождь, благодѣтельный дождь, невѣдомый въ пустынѣ, барабанить по нашими палатками и обильно орошаетъ тотъ эдѳмъ зелени,
среди котораго мы находимся.
Ш е й х ъ долины приходить и извиняется, что вчера вечеромъ задержался въ отдаленныхъ лугахъ, гдѣ пасутся его стада. Мы поднимаемся съ нимъ к ъ селенію, несмотря на дождь, ступая по высокой,
мокрой травой, среди ирисовъ и анСмоновъ, нагибающихъ головки подъ
нашими бурнусами.
В ъ этой странѣ, близь деревней Газы и древняго Геброна, БейтъДжибринъ, которому не болѣо двухъ тысячъ лѣтъ, можетъ считаться
очень молодым® мѣетечкомъ. Это Бѳтагобрида Птоломея, Элсвтерополисъ Сѳптимія Севера и затѣмъ епископство времекъ крестовыхъ походовъ.
Теперь безпоіцадное пророчество Библіи исполнилось надъ нимъ,
какъ и надъ всѣми городами Палестины и Идумеи, и Бейтъ-Джибргшъ
представляетъ безконечно печальный видъ подъ этими роекошнымъ
ковромъ дикихъ цвѣтовъ. Ничего не осталось, кромѣ пастушочьихъ
хижинъ, хлѣвовъ, зѳмляныя крыши которыхъ сплошь пороели красными
анемонами, остатковъ могучихъ укрѣпленій, заросшихъ травой; подъ
землей и камнями, иодъ колючимъ кустарникомъ и златоцвѣтомъ видны
слѣды собора, г д ѣ служили обѣдню епископы-крестоносцы: бѣлыя
мраморныя колонны съ корикѳскимп капителями; корабль храма въ послѣдней степени разрушенія даетъ пріютъ бѳдуинамъ и І І Х Ъ козамъ.
Часъ еще раиній, когда мы садимся на коней, чтобы начать нашъ
дневной путь подъ сѣрымъ, облачнынъ небоиъ, съ котораго однако
дождь пересталъ лить. Подымаясь по склону высокаго плоскогорья І у деи, мы до полудня идемъ по цвѣтистымъ тропинками, среди полей
ячменя, и цѣпи холмовъ, покрытыхъ оливковыми рощами съ сѣрыми
вѣтвями и темной листвой.
Т а к ъ же какъ въ пуетынѣ во время полуденной стояшш насъ обгоняете караванъ съ нашимъ багажемъ и палатками. Но этотъ караванъ совсѣмъ не похожъ на тотъ: по зелеными тропинками двигается
вереница муловъ, которыхъ ведутъ сирійцы съ открытыми лицами и

которые идутъ подъ такт» колокольчиков», побрякивающих.» на шеѣ.
Впереди идет» мулъ-вожакъ, самый красивый и самый смышленый
изъ каравана, въ уздѳчкѣ, украшенной бисером» и раковинами съ
большим» колокольчиком», зволу котораго какъ-бы послушно слѣдуютъ
остальные.
По мѣрѣ того, как» мы подымаемся, склоны становятся круче и
скалистѣе; ячмень окончательно уступает» мѣсто колючим» кустарникам» и златодвѣту.
Около трех» часов» дня, по выходѣ изъ глубокого ущелья, перед»
нами вдруг» открывается необозримый кругозор». Позади нас» и подъ
нашими ногами—равнины Газы, роскошь полей, разстилающихся как»
зеленое море, а на .самом» краю горизонта полоска той пустыни, черезъ которую мы прошли и которая теперь въ послѣдній раз» представляется нашим» глазам» въ видѣ блѣдно-розовой дали. Перед» нами
совсѣмъ иная страна: до туманных» вершин» Моаба подымаются сѣрыя каменная глыбы, воздѣланныя руками человѣческими; эти террасы,
тянущіяся без» конца одна над» другой—виноградники Геброна, воздѣлываемые со времен» патріарховъ.
Они без» листьев», т а к » к а к » апрѣль еще не начинался.
И х » громадная лозы извиваются по землѣ, как» змѣи, и не мѣняютъ
общаго колорита пейзажа. Мѣетность представляется печальной, каменистой; лишь кое г д ѣ маслина показывает» пучок» своей темной
листвы.
А там», подобно длинной, бѣлой лентѣ, къ которой ведет»
наша тропинка, извивается дорога, настоящая европейская дорога,
убитая камнем» и покрытая пылью. В ъ эту минуту по ней проѣзжаютъ
Два экипажа! Мы смотрим» на н и х » съ изумленіемъ дикарей.
Это дорога, ведущая в ъ Іерусалимъ, по которой поѣдемъ и мы.
Она спускается к » Геброну между етѣнъ, окружающих» виноградники
и фиговыя рощи. К а к » будто даже нріятно найти снова это удобство
послѣ стольких» толчков» по камням» и острым» скалам», послѣ опасных» тропинок» по краям» пропастей,' тропинок», по которым» мы болѣѳ мѣсяца не переставали елѣдить за каждым» шагом» наших» животных».
Мимо нас» проѣзжаютъ еще два экипажа съ шумными туристами
агенства К у к » : мужчины въ пробковых» касках», толстыя женщины

въ картуяахъ еъ зелеными вуалями. Мы не ожидали встрѣтиться съ
ними. Наша религіезная мечта, болѣѳ еще, чѣмъ прѳдставленіе о воетокѣ,
оскорблена этой ветрѣчей.
О, ихъ крики, ихъ хохотъ и болтовня на этой святой зѳмлѣ, куда
мы пришли смиренно п вдумчиво по древнему пути пророковъ! К ъ
счастію экипажи мчатся быстро. Они торопятся проѣхать до ночи Гебронъ, г д ѣ нѣтъ гостиницъ, такъ какъ Гебронъ остался однимъ изъ
наиболѣѳ фанатичныхъ мусульманскихъ городовъ Палестины и
не соглашается принимать подъ свой кровъ христіанъ.
Между каменистыми холмами, покрытыми рядомъ террасъ съ
виноградниками, начинаетъ показываться Гебронъ, построенный изъ
того же матеріала, какъ и безконечныя, тянущіяся по всей странѣ
стѣны. Это кубичеекія каменныя массы съ каменными же крышами,
всѣ совершенно одинаковыя съ одинаковыми маленькими окнами, оканчивающимися полукругомъ и расположенными попарно; въ общемъ чтото рѣзкое и жесткое, изумляющее абсольотнымъ однообравіемъ контуровъ и красокъ, съ пятью-шестью возвышающимися надъ всѣмъ минаретами.
Мы, по обычаю, располагаемся у воротъ города при дорогѣ, в ъ
мѣетѣ, гдѣ растетъ нѣсколько маслинъ. Т а к ъ какъ наши мулы пришли нѳмногимъ раньше насъ, то мы нрисутствуемъ при разгрузкѣ ихъ
и расположеніи кочевья посреди дѣлой толпы зрителей, молчаливыхъ
мусульманъ и овреевъ въ длинныхъ одеждахъ.
Послѣ того какъ раскинуты палатки на ночевку, остается еще часъ
до окончательныхъ сумерекъ. Солнце стоить низко и золотить въ
в ъ эту минуту однообразно-сѣрыя массы Геброна и его окрестностей,
всѣ эти сѣрыя кубическія глыбы, составляющія городъ, и безконечныя
каменныя стѣны, тянущіяся по горамъ.
Мы пѣшкомъ подымаемся къ большой мечети, непроницаемыя подземелья которой скрываютъ ПОДЛИННЫЕ гробницы Авраама, Сарры, Исаака и Іакова.
Арабы и евреи толпятся на улицахъ, и ихъ яркія одежды рѣзко
выдѣляются на бѳзцвѣтныхъ каменныхъ стѣнахъ, не покрытыхъ ни
известью, ни краской. Нѣкоторые дома кажутся древними, какъ древніѳ патріархи; другіе же совсѣмъ новые, едва оконченные; но всѣ оди-

наковы: тѣ же масеивныя стѣяы, способный выдержать цѣлые вѣка,
та же кубическая форма и тѣ же маленькія, всегда парныя, окошечки.
В ъ этомъ ансамблѣ нѣтъ никакой дисгармоніи; Гебронъ одинъ изъ
ненногихъ древнихъ городовъ, не испорчѳнныхъ современными или чужеземными постройками. Еазаръ, расположенный подъ каменными сводами съ небольшими, узкими и рѣшѳтчатыми просвѣтами, начинаетъ
уже закрывать свои лавочки. Н а выставкѣ вывѣшены бурнусы и женскія платья, сбруя и бисерные наголовники для верблюдовъ, множество
стѳклянныхъ бусъ, браслетовъ и ожѳрелій. Это все мѣстное гѳбронское
издѣліе, производящееся здѣсь съ самыхъ отдалѳнныхъ временъ. На
базарѣ почти ничего не в и д н о , — в ы ходите среди облаковъ пыли, запаха пряностей, амбры; вы скользите по етарымъ плитамъ, потертымъ въ продолженіе вѣковъ туфлями и голыми ногами мусульманъ и
евреевъ.
Дорога къ мечети ведетъ чорезъузенъкія улицы, на которыя открываются двери тысячелѣтнихъдомовъ,украпіенныхъ безформеннымп остатками надписей и скульптуры. Среди этихъ сумерекъ вы ясно чувствуете, что всѣ предметы пропитаны таинственностью, вамъ дѣлаѳтся
жутко при мысли о тѣхъ неисчислимыхъ вѣкахъ, которые давятъ на эти
камни, на этотъ городъ, отноеяіційся к ъ событіямъ священной исторіи легендарныхъ временъ Израиля. Сколько открытій могли бы
дать намъ раскопки этой старой почвы, если бы все это не было подъ
такой непроницаемой, враждебной охраной...
Выйдя изъ темныхъ узенькихъ улицъ, тянущихся подъ сводами,
мы снова видимъ золотистый свѣтъ заходящаго солнца и подходимъ
къ мечети Авраама. Мечеть стоить на серединѣ склона холма и глубоко врѣзывается въ его почву. Подъ СБОЗЙ мрачной сѣнью она скрываѳтъ тайну этой двойной гробницы Махнела, г д ѣ уже. въ точеніѳ четырехъ тысячелѣтій покоится патріархъ со своими сыновьями.
Крестоносцы послѣдними сходили въ эти гробницы; теперь же
входъ туда воспрещенъ даже мусульманамъ. Евреи а также и христіанене
могутъ проникнуть туда ни хитростью, ни . силой, ни подкупомъ; и,
когда, лѣтъ двадцать тому назадъ, пещера эта открылась, по приказанію султана, для прпнца Уэльскаго, гебронское населеніе чуть не взялоеь за оружіе.
Путешественники и паломники могутъ только обойти кругомъ священное мѣето по особенной дорогѣ, ведущей между двумя высокими

стѣнамп. Фундаментъ зданіи состоять пзъ гигантекихъ камней циклопического вида п былъ положенъ царемъ Давидомъ. Этой, почти вѣчной, постройкѣ было уже около двухъ тысячъ лѣтъ, когда арабы, продолжили ее кверху п построили зубчатыя стѣны нынѣшней, уже
весьма древней мечети. Внизу зданія, почти въ уровень съ землей, есть
іцѳль, черезъ которую христіанамъ и евреямъ позволяется, стоя на
четверенькахъ, просовывать голову, чтобы прикладываться къ священІІЫМЪ плитамъ. И, вотъ, мы видимъ, какъ бѣдныо паломники-еврен,
лежа на землѣ, вытягиваютъ шею, стараясь достать губами гробницу
своего патріарха, тогда какъ хорогаенькіе и шаловливые арабскіѳ ребятишки, имѣющіѳ свободный входъ въ мечеть, презрительно смотрятъ
на нихъ и снѣются надъ ними. Края этой щели въ продолженіѳ вѣковъ истерты столькими руками, столькими головами и волосами, что
сдѣлались гладкими и блѳстятъ жирнымъ блескомъ. Д а и всѣ
камни ограды Давида бдестятъ жиромъ, вслѣдствіе безпрерывнаго
прикосновенія людей. Это одинъ изъ древнѣйшихъ въ мірѣ памятниковъ, которому поклоняются люди и которому никогда, со времени его
основанія, не переставали поклоняться.
Дорога, ведущая кругомъ храма, поднпмяась на холмъ, в ъ пзвѣстномъ мѣстѣ проходить надъ святилищемъ, и тогда взглядъ пронпкаетъ въ священныя стѣны, и вы видите три минарета, означающіѳ
мѣста трехъ патріарховъ. Средній изъ этихъ минаретовъ, возвышающійся надъ гробницей Авраама, представляетъ безформенный видъ
скалы, подъ покрывающими его слоями извести, и кончается гигантскшіъ
броизовымъ полумѣсяцемъ. Это-то и есть „поле напротивъ Мамврія " .
Сплуэтъ, вѣроятно неизмѣненный, противолѳжащихъ холмовъ долженъ
быть таковъ же, какъ и въ тотъ день, когда Авраамъ купилъ у Эфрона, сына Сѳора, это мѣсто погребенія. Сцену этой покупки (книга Вытья X X I I I , 1 6 ) и погребеніе патріарха (книга Бытія Х Х Т , 9 ) можно нозстановить по тому, что происходить и въ наши дни между простыми и серьезными пастырями здѣшнихъ мѣстъ. Авраамъ вѣроятно
былъ весьма похожъ на патріарховъ долины Бентъ-Джибрпна или
равнинъ Газы. В ъ эту минуту при наступающихъ сумѳркахъ вы чувствуете, какъ за вамп, словно изъ бездны,возстаютъ библенскія времена...
„Положите меня съ отцами моими въ двойной пещерѣ, которая
въ полѣ Эфрона, — просить Іаковъ, умирая на Египетской зомлѣ,—тамъ былъ погребенъ Авраамъ еъ Саррой, женой своей; тамъ же по-

гребень былъ Исаакъ съ Ревеккой, женой своей, тамъ же погребена и Лія (книга Бытія X L , I X , 2 9 , 3 1 ) .
И это вѣроятно единственный прнмѣръ въ лѣтописи смерти. Эта
гробница, столь простая въначалѣ, не переставала во всѣ времена служить мѣстомъ поклоненія, тогда какъ еамыя великолѣпныя гробницы
Греціи и Е г и п т а давно уже находятся въ запустѣніи и пренебреженіи.
По всей вѣроятностп патріархи и еще множество лѣтъ будутъ мирно
покоиться в ъ этихъ сгѣнахъ, окруженные благоговѣйнымъ иоклоненіемъ
милліоновъ хрпстіанъ, мусульманъ и евреѳвъ.
Эасвѣтло добираемся мы до нашихъ палатокъ у дороги. Тогда
проходить мимо насъ вся вереница людей и животныхъ, возвращающихся на ночь съ ноля: земледѣльцы, достойные и красивые, в ъ евопхъ архаическихъ одѣяніяхъ; пастухи, странно сидящіе на самомъ
заду своихъ крошечныхъ ословъ; выочиыя жпвотныя и стада всякаго
рода скота; среди котораго мы видимъ больше всего черныхъ козъ, съ
длинными, почти волочащимися по зѳліѣ, ушами.
Напротшіъ насъ, по другую сторону дороги, площетъ фонтанъ,
должно быть священный, такъ какъ толпа мужчпнъ и дѣтей подходить къ нему съ земными поклонами и творитъ вечернюю молитву.
Ночь здѣсь шумна, какъ в ъ Газѣ: собакн лаютъ, гремятъ бубенчики нашихъ муловъ, ржутъ лошади, привязанныя къ шатрамъ. А съ
вершины мпнаретовъ несется на землю протяжное, тихое пѣніе вдохновенны х ъ муэ ззиновъ....
1Y.

Среда, 2 8 марта.

В ъ тотъ свѣжій утренній часъ, когда пастухи Геброна выгоняютъ
стада в ъ поле, мы уже на ногахъ. Снявъ палатки, мы садимся на
коней среди кпшащихъ вокругъ насъ черныхъ козъ и козлятъ, бѣгущихъ пастись на далекпхъ каменистыхъ холмахъ.
Тихое ясное утро, полное запаха мяты и' другихъ ароматическпхъ травъ. Мы разсѣянно, совершенно потерявъ сознаніе мѣстности, подвигаемся к ъ Виѳлеему, куда придемъ между двухъ и трехъ
часовъ дня. Мѣстность похожа на нѣкоторый бѳзплодныя части Прованса, плп Италіп, съ бѳзчисленнымъ множествомъ ннзѳнькихъ стѣнъ,

окружающих» виноградники и тощія оливковыя рощи. И тут» же
это шоссе, которое путает» наши понятія, и къ которому мы еще
со вчерашняго дня не успѣли привыкнуть. Затѣмъ нас» забавляют»
костюмы, которые мы надѣли сегодня въ вослѣдній раз», и которые
мистифицируют» двѣ компаніи туристов» агентства, направляющихся
в ъ Геброн». Между тѣмъ, какъ они смотрят» на нас», принимая
нас» за шейхов», их.» проводникъ-сиріецъ объясняет» имъ, что мы
„нохраби", т.-е. люди того неопредѣленнаго мохреба (запада), который для арабов» Палестины начинается Египтом» и кончается Мароко. И дѣйствительно, по эту сторону пустыни больгаія покрывала изъ бѣлой шерсти, -въ который мы закутаны, не носятся,
и по ним» тотчас» же узнают» знатных» паломников» изъ западных» стран».
Серьезное наетроеніе, пріобрѣтенноѳ нами только что пройденными
мѣстностями, на минуту разсѣеваётся при появлении туристов» в » современных» костюмах» и экипажах». Мы пробуждаемся от» нашей
наивно-высокой мечты, мы падаем» съ высоты настроены и становимся простыми „Куками", только еще испорченными этой дѣтской маскарадного прихотью, от» которой намъ вдруг» становится неловко.
Между тѣмъ мѣстность мало-по-малу принимает» особенный, глубоко меланхоличный вид». Виноградники, оливковыя рощи, низѳнькія
стѣны исчезли. Ничего кромѣ кустарников» и камней, кое гдѣ перемѣшанныхъ съ асфоделями, красными анемонами или розовыми цикламенами. Небо затянулось свѣтло-сѣрымъ туманом», сначала призрачным» и тонким», но постепенно все болѣѳ и болѣе густѣющимъ. Темнѣетъ; время, когда попадаются туристы, осматривающіе пли, по техническому выраженію, „дѣлающіе" сегодня Гебронъ, прошло, и мы
встрѣчаемъ лишь длинныя и медленно двигающаяся вереницы верблюдов» или группы красивых» и строгих» арабов» на конях»; они обмѣниваются съ нами привѣтетвіемъ, „саленомъ", и важно проход я т » мимо.
Становится все темнѣе подъ этим» сгущенным» туманом», не похожим» ни на облако, ни на обыкновенную мглу, нп на дым», но на
что-то особенное, въ родѣ тумана, окутывающаго вндѣнія.
Теперь — ничего кромѣ камней. ІІослѣдніе колючіе кустарники
исчезли. Почва совершенно каменистая, и на ней лежат» или высятся

громадныя каменныя глыбы. И въ этой столь древней сгранѣ едва
отличаешь настоящія скалы отъ остатка чѳловѣческихъ построекъ,
отъ развалинъ церквей или фортовъ, кургановъ и могилъ, составляюіцихъ одно цѣлое съ горами. Время отъ времени попадаются частью заваленныя отверстія гробницъ по краямъ дороги, по которой мы задумчиво пдѳмъ, снова найдя прежнее сосредоточенное настроеніе, проникнутые какимъ-то неизречениымъ страхомъ при приблпжеиіи к ъ этимъ
мѣстамъ, которыя все еще называются Виѳлеемомъ и Іерусалимомъ.
Все болѣе печальная и пустынная Палестина развертывается въ
своемъ безконечномъ безмолвіи. З а иеключѳніемъ этой уравненной дороги, это та же пустыня камней і цикламеновъ, но менѣе ярко освѣщенная и болѣе сѣвернаго характера, нежели та, откуда мы пришли.
И болыпія безформенныя развалины, остатки храмовъ, части стѣнъ
церквей крѳстоносцевъ смотрятъ на обширную и печальную равнину,
удивляясь ея теперешнему запустѣнію. Свидѣтели навсегда погибшихъ
вѣрованій, они словно ждутъ какого-то пробужденія, которое снова
привлечетъ въ святую землю народы и арміи. Но времена эти прошли
безвозвратно, и взоры людей направлены теперь къ странамъ запада и
еѣвера, г д ѣ готовятся в ъ будущемъ новые, ледѳнящіе ужасы. И этн
развалины никогда не подымутся; никто уже не приходить въ Палестину, исключая поелѣднихъ одиночныхъ и рѣдкихъ паломниковъ или
же извѣстнаго сорта блазированныхъ и любопытетвующихъ людей, профанирующихъ эти мѣста хуже сарациновъ и бедунновъ.
Туманъ, наполняющій пространство, все болѣе затемняѳтъ солнце,
котораго скоро становится не видно еовсѣмъ; онъ какъ-то стушевываетъ всѣ болѣѳ отдаляющіеся предметы. Каменные холмы, одинаковаго
лиловато-сѣраго цвѣта съ небомъ, становятся все выше и выше, но
контуры ихъ все такъ же однообразно округлены и такъ мягки, что
ихъ иногда не отличишь отъ облаковъ. В ъ долинѣ и на вершинахъ
почва одинакова: это однообразные каменные пласты съ бѳзчисленнымъ
множествомъ маленькихъ дырочѳкъ, напоминающихъ по формѣ и колориту кору пробковаго дерева. И вездѣ все то же, стушеванное туманомъ,
который часъ отъ часу становится гуще. Свѣтло-сѣрое небо и свѣтлосѣрая страна безъ ѳдинаго деревца. Среди однообразія пустыни кое-гдѣ
развалившіяся пастушьи хижинки выдѣляются сѣро-розоватыми пятнами. В ъ этой однотонности наши души какъ бы предчувствуютъ близость святыхъ мѣстъ. Весь прошлый міръ, все личное дѣтство и весь

атавизмъ вѣры мгновенно воскресают® въ напшхъ сердцахъ въ то время,
какъ мы, молча, съ опущенной головой и, глядя на цикламены и анемоны, растущіе вдоль дороги, подвигаемся впередъ. Горы бросаютъ
на все таинственные тѣни, неровныя сумерки измѣняютъ пропорціи
предметовъ, глубокая тишина царпт-ь въ скалиетыхъ ущельяхъ, гдѣ
слышенъ лишь топотъ нашихъ коней.
И вдругъ, вонъ тамъ въ вышинѣ предъ нами, на вершпнѣ одной
пзъ отдаленныхъ свѣтдо-сѣрыхъ горъ, появляется крошечный, сѣроваторозовый городокъ, неопредѣленныхъ очертаній и цвѣта. Онъ, словно
миражъ, стоитъ какъ будто слпшкомъ высоко надъ глубиной, по, которой мы идемъ. Это кубическія постройки изъ розоватаго камня съ
нѣсколькими минаретами мечетей и колокольнями церквей. Нашъ проводникъ-арабъ широкпмъ медленными жестами показываете туда и говорите: Виѳлеемъ!
О, Виѳлеемъ! Такимъеще волшебнымъобаяніемъ окружено это имя,
что глаза наши заволакиваются слезами. Я удерживаю лошадь, чтобы
остаться позади, такъ какъ чувствую, что плачу, смотря на внезапное
видѣніе. Изъ глубины нашего тѳмнаго ущелья этотъ городокъ тамъ,
иа вершинѣ, словно на облакахъ, кажется горнимъ селеніемъ п поелѣднииъ убѣжпщемъ!.. Т а к ъ неожиданны эти слезы; но такъ неудержимы, такъ искренни и такъ сладки: это послѣдняя молитва, которую
человѣкъ не можете выразить словами, послѣднеѳ преклоненіе у ногъ
потеряянаго Утѣшптеля...
Мы должны сдѣлать полуденную остановку въ долпнѣ около цпстернъ царя Соломона и лишь въ три часа войдемъ въ Вполеемъ, который теперь исчезъ за поворотомъ горы,
В ъ низинѣ, печальной п заброшенной, какъ вся Палестина, мы
встрѣчаѳмъ эти цистерны, роскошные бассейны, когда-то енабжавшіо
лѣтній дворецъ Экклезіаста. Уже цѣлыя тысячелѣтія, какъ все исчезло:
дворцы, сады, деревья—п теперь здѣсь только пустыня, покрытая камнями и златоцвѣтомъ.
Однако, большая, величественная руина возвышается около резервуаровъ: четырехугольники зубчатыхъ сарацинских® стѣнъ, на всѣхъ
углахъ котораго высятся четыре, также зубчатыя, башни. Подъ блѣднымъ полуденными солнцемъ, едва проникающими сквозь лиловатосѣрый туманъ, двѣ изъ этпхъстѣнъ кажутся розовыми, a д в ѣ д р у г і я , —

тѣ, который въ тѣни,—-голубоватыми. Грозные зубцы вырисовываются
на небѣ, и эта, пробитая брешами и трещинами, печальная и громадная
развалина, одинокая среди голой пустыни — цитадаль великаго.Саладина, построенная много вѣковъ послѣ разрушѳнія дворцовъ Экклезіаста, представляетъ собою лишь жалкій остатокъ былого могущества.
Маденькій арабъ, совсѣмъ ребенокъ, сидящій на дромадерѣ, выѣзжаетъ
изъ этой крѣпости черезъ монументальный ворота, оканчивающаяся полукругомъ. Онъ почтительно кланяется намъ, какъ шойхамъ мохраби,
и мы съ лошадьми располагаемся на отдыхъ подъ сѣныо высокихъ
стѣнъ.
Д в ѣ другія группы векорѣ садятся подъ ту же тѣнь вдоль длинной стѣны: четыре греческнхъ священника въ археологической экскурсіи, которые ѣдятъ на травѣ свой нѳзатѣйливый завтракъ, и нѣсколько
маронитекихъ женщинъ, сошедшихся сюда съ дѣтьмп пзъ Виѳлеема и
принесшихъ съ собою нармнэ и апельсины.
Какое тусклое и странное солнце сегодня на этомъ небѣ Востока,
и какъ печальна эта мѣстность.
В о время нашего завтрака лягушки во все горло воспѣваютъ весну
в ъ цистернахъ Экклезіаста. Мы нагибаемся надъ старымъ ночтеннымъ
парапетомъ, чтобы посмотрѣть на ннхъ. Это чудовищныя лягушки, въ
руку величиной, подъ тяжестью которыхъ сгибается тростникъ.
Лишь въ три часа дня и подъ палящимъ, наконецъ вышедшемъ
изъ утренняго тумана, солнцемъ, по пыльной дорогѣ добрались мы до
Виѳлеема.
В ъ то время, какъ раскидываются наши палатки у воротъ города, на краю дороги,- въ одной изъ оливковыхъ рощъ, предоставленныхъ для стоянки проѣзжающихъ, мы верхами въѣзжаемъ въ
городъ.
Разумѣется, впечатленіе тотчасъ же пзмѣняется. Тѣмъ не менѣе
Виѳлеемъ все-таки въ нѣкоторыхъ частяхъ остается восточнымъ городомъ, представляющимъ интересъ для европейца.
Здѣсь, к а к ъ и в ъ Гебронѣ,—кубическія массы камня, узкіе,темные
проходы, въ которыхъ копыта нашпхъ лошадей скользятъ по большимъ гладкимъ камнямъ, высокія стѣны, стоящія словно со временъ
Ирода съ маленькими рѣдкими окошечками. „А! Мохраби!"—говорятъ,
увидя насъ сирійцы, сидящіѳ у своихъ дверей. Между домами виднѣются

вдали, расположенные террасами по склону горы, фруктовые сады. Красота и костюмы женщин»Виѳлеѳма составляют» его особенное очарованіе.
Бѣлыя и розовыя лица, черные, бархатные глаза—на головѣ высокій
твердый убор», вышитый серебром» и золотом», нагошинающій головной убор» наших» срѳдневѣковыхъ женщин», съ бѣлымъ, кисейным»,
падающим» большими складками, вуалѳмъ. Кофточка яркаго цвѣта
также расшита въ старинном» стилѣ серебром» и золотом»; рукава кофточки короткіе, выше локтя, и изъ подъ них» выходят» трехугольником» очень длинные, широкіе рукава от» нижняго, обыкновенно
темнозеленаго платья, В ъ своих» древняго покроя одѣяніяхъ онѣ
ходят» медленно, прямо, величественно. И вмѣетѣ съ тѣмъ их» хорошенькая, наиввыя личики подъ бѣлымъ вуалемъ поражают» странным»
сходством», въ особенности, когда онѣ держат» на плѳчѣ маленькаго
ребенка: при каждом» поворотѣ темных» улиц» вам» кажется, что
вы ветрѣчаете Дѣву Марію съ картин» наших» прерафаэлистовъ...
И тут» же экипажи агентства К у к » , фіакры, полные туристов»,
перед» которыми надо сторониться и жаться подъ воротами домов».
Вотъ ужасная надпись на французском» языкѣ: „такой-то фабрикант»
релпгіозныхъ предметов» по умѣреннымъ цѣнамъ". Наконецъ мы слѣзаем» съ лошадей на главной площади Виѳлѳема, которую замыкает»
съ одной стороны строгій фасад» церкви Рождества Христова. В » городѣ есть отели, рестораны, магазины съ европейской выставкой, наполненные четками, крестами и т. и Есть извозчичья биржа и множество тѣхъ нахалов», спеціальное занятіе которых» заключается в ъ
эксплуатированы путешественников».
В » церковь и пещеру Рождества Христова пускают» небольшими
группами, поочередно. Монахи болыпаго францисканскаго монастыря,
находящаяся рядом», водят» по этим» святым» мѣстамъ. Нас» встрѣчаютъ итальянекіе монахи съ вульгарными жестами и рѣчыо. Они приглашают» нас» посидѣть въ залѣ и оставляют» одних». Посреди залы
стоит» стол», покрытый грубой клеенкой; на столѣ пустые стаканы и
пивныя кружки. По етѣнамъ хромо-литографіи разных» сюжетов»,
между прочим» кажется портрет» королевы Викторіи и австрійскаго
императора. Г д ѣ же мы? въ каком» трактирѣ, въ каком» кабакѣ? Нас»
предупреждали, мы ожидали профанаціи,—но но этого! Это еінющее

имя: „Виѳлеемъ!" вдругъ упало въ грязь. Все кончено, все рушилось и
застыло смертельнымъ холодомъ. Мы сидимъ здѣсь угрюмые, безъ
словъ, погруженные въ безконечную печаль и отвраіценіе. О, зачѣмъ
мы пришли сюда! зачѣмъ не ушли мы обратно въ пустыню, еще тогда,
когда мы утромъ изъ глубины ущелья увидѣли наверху таинственный,
сіяющій Виѳлеѳмъ!
Наша очередь итти смотрѣть. Насъ зовутъ, насъ сейчасъ поведутъ
въ пещеру, гдѣ родился Христосъ...
Подъ сводами мы встрѣчаемъ людей, которые идутъ оттуда: между
ними русскіѳ паломники, у которыхъ глаза полны слезъ, но больше
всего болтливыхъ туристовъ съ Бедекеромъ въ рукахъ... О Боже, неужели это было здѣсь? Это преданное всеобщему оплеванію мѣсто —
Виедеемская святыня!
Церковь тройная—латинская, греческая, армянская. В с ѣ эти различныя и враждебный части сообщаются между собой; но офицеръ и
нѣеколько турѳцкихъ вооруженныхъ солдатъ ходятъ отъ одной къ другой, поддерживая порядокъ, стараясь предупреждать ссоры и драки
между христианами различныхъ вѣроисповѣданій.
Пещера теперь совсѣмъ подъ землей и по всей вѣроятности, судя
по традиціямъ 2-го вѣка, это дѣйствительно мѣсго рожденія Христа,
такъ какъ прежде, будучи у входа древняго Виѳлеема, она служила
убѣжищемъ для бѣдныхъ путниковъ, не нашедшпхъ мѣста на постояломъ дворѣ. В ъ пещеру спускаются двѣ лѣстниды, одна для латинянъ
и армянъ, другая для грековъ. Узкая дверь — изъ бѣлаго мрамора.
Стѣны пещеры истерты и засалены тѣми милліонами людей, которые
приходили сюда группами и процессіями съ самыхъ перныхъ вѣковъ
христіанской эры. Пещера состоитъ изъ множества маленькихъ отдѣленій, -коридоровъ, въ которыхъ стоятъ алтари и горятъ лампады.
Неправильный скалистый сводъ, сырой и потный, кое г д ѣ виднѣется
между полинялыми штофными драпировками, между грубыми, дешевыми хромо-лптографіями. Мы ожидали по крайней мѣрѣ архаической
роскоши, золота, всликолѣнія, какъ въ Синайскомъ храмѣ. Ничего!
Виѳлеемъ столько разъ предавался разграбленію, что все здѣсь бѣдно,
некрасиво, почти современно. „Здѣсь родилсяМладенецъ,—объяеняетъ
монахъ, —-здѣсь его положили въ ясли; здѣсьсидѣли волхвы, здѣсь стояли
оселъ, волъ.,." Разсѣянно, съ закрытымъ и мертвымъ сердцемъ мы

слышимъ, но нѳ слушаѳмъ его—намъ хочется уйдтя... Надъ пещерой
церкви трехъ различныхъ исповѣданій, гдѣ идотъ служба одновременно, по разному уставу и съ враждебнымъ чувствомъ къ сосѣду. Эти
церкви банальны и ничѣмъ не замѣчательны. В ъ греческой церкви передъ
античнымъ золотымъ иконостаеомъ алтаря въ наеъ на мгновеніе какъ
будто пробуждается религіозное чувство. Очень старый свящѳнникъ
поетъ скоро, скоро гнуса нымъ голоеомъ среди облаковъ ладона, и толпа
послѣ каждаго стиха кладетъ земные поклоны и встаетъ. Это женщины
Виѳлеема со своимъ высокимъ головнымъ уборомъ и бѣлымъ вуалемъ,
обращенные арабы съ наивной вѣрой в ъ глазахъ. Мы выходимъ черѳзъ
четвертую церковь, вѳликолѣпную и граціозную, но пустую, служащую сѣнями тремъдругимъ. Это базилика, начатая св. Еленой и оконченная шшераторомъ Константиномъ въ 3 3 0 г., гдѣ, восемь столѣтій
спустя, въ день Рождества Христова.въ 1 1 0 1 г. Балдуинъ I вѣнчался королѳмъ Іѳрусалима. Это одинъ изъ самыхъ древяихъ христіанскихъ храмовъ; онъ двумя столѣтіями старше синайскаго собора. Онъ
отличается простымъ и изящнымъ величіемъ. Есть что то антично-греческое въ четырехъ рядахъ его тонкихъ коринѳскихъ колоняъ.
Намъ нечего больше смотрѣть въ этомъ профанированномъ Виѳлѳемѣ и намъ поскорѣѳ хочется уйти отсюда. Н а площади мы снова
садимся на лошадей, чтобы ѣхать къ шатрамъ, стараясь отдѣлываться
отъ пристающихъ продавцовъ четокъ, которые дергаютъ насъ за бурнусы и отъ назойливыхъ гидовъ, сующихъ намъ свою карточку. Мы
уѣзжаемъ съ горькимъ сожалевіемъ, что пришли, чувствуя въ сердцѣ
холодъ непоправимаго разочарованія.
Однако вечеромъ, сидя въ прозрачномъ сумракѣ передъ шатрами
и опираясь, какъ на парапетъ террасы, на низкую стѣну, отдѣляющую
нашу оливковую рощицу отъ дороги, на насъ снова начинаѳтъ находить сознаніе того мѣста, гдѣ мы находимся.
В ъ нѣкоторомъ отдаленіи, направо, первые дома Виѳлеема, квадратные и безъ крышъ, уже говорятъ о томъ, что мы в ъ Іудеѣ. Подъ
нашими ногами обширная панорама долины и подымающихся уступами
горъ. Все это дышитъ миромъ, тишиной, грустью: оливы и камни, въ
особенности камни, сѣрыѳ, съ блѣдными, въ наступающим сумеркахъ
съ ихъ воздушными тонами! А поверхъ всего в ъ нѳизмѣримой дали
большая, голубоватая линія Моавитскихъ горъ, тянущихся по тому берегу Мертваго моря.

Отовсюду слышатся колокольчики возвращающихся домой стад»,
а вдали звучат» колокола монастырей.
Приходят» стада. Они идут» перед» нами со своими пастухами,
представляя собою почти библейскую картину, продолжающуюся далеко,
туда, гдѣ тѣни становятся гуще. Совершенно неожиданно проходят»
также человѣкъ пятьдесят» дѣтей, которые поют» старую французскую пѣсенку: „Au clair d e l à l u n e . . . " Это христианская школа, возвращающаяся съ прогулки, —маленькіе арабы, обращенные в ъ христіанство и одѣтые по европейски. Монахи, которые ведут» и х » , также
поют» эту пѣсенку п даже приплясывают». Это очень странно; но
т а к » невинно и весело. Затѣмъ снова начинается нроцессія архаических» пастухов» и животных».
Подробности развертывающегося перед» нами 'пейзажа исчезают»
въ густѣющихъ сумерках». Остаются лишь широкія линіи горизонта,
незыблемо стоявшія здѣсь всегда, как» во времена крестовых» походов», так» и во времена Христа. Вотъ здѣсь то среди этих» вѣчныхъ
горизонтов» и слѣдуетъ искать великих» восиоминаній!
Виѳлеемъ! Виѳлеемъ! имя это опять начинает» пѣть в ъ глубинѣ
наших» снова согрѣтыхъ душ», и вѣка тихо встают» и проходят»
перед» нами, увлекая нас» за собой.
По дорогѣ все еще проходят» пастухи и зѳмледѣльцы, античными
силуэтами выдѣляясь на фонѣ долин» и гор»; всѣ, работавпііѳ в ъ полѣ
направляются къ городу. Съ ребенком» на шеѣ или, неся его, по египетски, на плѳчѣ, тихо проходят» с» своими длинными покрывалами и
длинными рукавами женщины Впелеема...
Виелеемъ! имя это поет» теперь и въ нас» и во всем» окружающем». Стрекотаніе цикад», бубенчики животных» и колокола церквей
переносят» нас» на восемнадцать вѣковъ назад».
А вотъ словно сама Дѣва Марія идет» къ намъ съ Младенцем»
Іисусомъ на руках». Не доходя нѣсколькихъ шагов», она останавливается и, прилѣпившись къ стволу оливы, стоит», опустив» глаза,
въ спокойной и красивой позѣ мадонн»; это совеѣмь молоденькая женщина съ чистыми чертами лица, в» голубой съ розовым» одеждѣ и в ъ
покрывалѣ съ длинными бѣлыяп складками. Другія женщины слѣдуютъ за ней, спокойный и величавыя въ своих» развѣвающихся одеждах», въ остроконечном» головном» уборѣ и въ покрывалѣ. Онѣ со-

ставляютъ идеальную группу, искоса освѣщенную лучемъ заката. Онѣ,
улыбаясь, говорятъ съ нашими погонщиками, предлагая ииъ для насъ
воды въ амфорахъ и апельЪиновъ въ корзинахъ.
Подъ магическимъ освѣщеніемъ вечера на насъ снова сходитъ
утраченный миръ, и мы обрѣтаемъ чувство снисхоясденія къ тому, что
незадолго такъ возмущало насъ. В с ѣ х ъ этихъ въ сущности невинныхъ
профанапій святыни мы должны были ожидать и не относиться к ъ
нимъ такъ презрительно. В с ѣ эти безчисленныя часовенки, позолота и
грубые образа, четки, свѣчи, кресты—-все это утѣшаетъ и чаруетъ
неисчислимую толпу малыхъ и простыхъ, для которыхъ Христосъ вѣдь
также принесъ неугасающую надежду. Мы, привыкшіе смотрѣть на
Христа черезъ Евангеліе, составили себѣ о Немъ можетъ быть менѣе
смутное понятіе, нежели эти паломники, стояіціе на колѣняхъ передъ
алтарями пещеры; но великая загадка Его ученія и миссіи остается
также непронидаемой и для насъ. Малѣйшій догмата также не допускается нашимъ разумомъ, какъ ладонъ и образки. Такъ съ какого же
права презираемъ мы эти нѳвинныя вещички? Позади всего этого в ъ
нѳизмѣримый дали, если х о т и т е , — в о все-таки стоитъ Христосъ, невыразимый и непостигаемый, тотъ, который допуекалъ к ъ себѣ малыхъ
и дѣтей, и который, если бы увидѣлъ теперь этихъ идущихъ къ нему
вѣрующихъ полуязычниковъ, этихъ мужиковъ, припэдшихъ въ Виѳлеемъ изъ глубины Россіи, со свѣчкой въ рукахъ и съ глазами полными слезъ, навѣрное широко раскрылъбы объятія, чтобы принять ихъ.
И вотъ мы снова съ бѳзпристрастной кротостью взираемъ на это единственное на землѣ мѣсто, на эту церковь, полную клубовъ ладона и
пѣвучаго звука молитвъ...
Виѳлеемъ, Виѳлеемъ! Тихая ночь окутываетъ насъ. все смолкло:
голоса, колокола, бубенчики стадъ; изъ глубины скалистыхъ ущелій и
долинъ безмолвный гимнъ благоговѣнія несется къ звѣздному небу.
V.

Четвергъ, 29 марта.

Сегодня день нашего въѣзда в ъ Іерусалимъ, день, о которомъ мы
долго думали заранѣе, почта какъ древніе паломники во время еорокадневнаго странствованія по пустынѣ.
Еще до восхода солнца насъ пробуждаѳтъ страшный вѣтеръ. Н е
будь оливъ вокругъ насъ, онъ навѣрное снесъ бы наМи палатки. Мы

торопимся собрать наши вещи, осѣдлать лошадей, выходимъ на дорогу
холоднымъ и угрюмымъ утромъ и два паса ранѣѳ предположенная
времени пускаемся въ путь, надѣясь найти въ святомъ городѣ убѣжищѳ противъ непогоды. Солнце ветаетъ, блѣдное и тусклое, посреди
тяжелыхъ облаковъ, за крутящимися столбами пыли и песку. Вѣтеръ
рветъ и уноситъ все на пути, усиливаясь все болѣе и болѣе каждую
минуту.
Цѣлый часъ мы идемъ то среди урагана пыли, то подъ проливнымъ дождемъ, подъ порывами вѣтра, развѣвающаго наши плащи,
к а к ъ крылья, и хлещущая намъ, лицо гривами нашихъ коней.
Тамъ вдали виднѣется большой городъ на скалистыхъ, печальныхъ горйхъ; разбросанный зданія, монастыри, церкви всѣхъ стидей и
всѣхъ странъ свѣта. Сквозь пыль или дождь все это виднѣется неясно, и, время отъ времени, тяжѳлыя тучи, проходя перодъ городомъ,
скрываютъ его совсѣмъ отъ нашихъ глазъ.
Е ъ лѣвому склону горъ—однѣ банальный .неинтересный постройки;
зато направо—это все еще тотъ же древній Іерусалимъ, какимъ онъ
нарпсованъ на старыхъ молитвейіикахъ; древній Іерусалимъ съ неприступными стѣнами и каменными крышами въ видѣ куполовъ, суровый
и мрачный Іерусалимъ, запертый въ своихъ зубчатыхъ стѣнахъ, подъ
темнымъ, сѣрымъ небомъ.
Во время сильнаго порыва вѣтра мимо насъ, свистя, мчится поѣздъ. Онъ пугаетъ мою лошадь и въ конецъ разбиваетъ мои мысли,
и безъ того уже сбитня съ толку всѣмй этими разнообразными впѳчатлѣніями. Мы въѣзжаемъ въ глубокую котловину у подножія подымающейся кверху дороги, между банальныли постройками,'отелями, желѣзнодорожными станціямй, фабриками и темными,зубчатыми отѣнами, тянущимися по холму на право! Тутъ вы видите людей всевозможный» націй: арабовъ, турокъ, бедуиновъ, но болѣе всего сѣверныхъ физіонозгій:
длинныя свѣтлорусыя бороды и*мѣховыя піапки; это русскіе паломники,
бѣдные мужики, покрытые лохмотьями.
И наконецъ, мы подымаемся къ великому святому городу посреди
этой толпы по той славной дорогѣ осадъ и битвъ, гдѣ пало за вѣру
такъ много крестоносцевъ.
В ъ наеъ являются мгновенія глубокаго сознанія,и тогда мы сильно
потрясены, но мгнэвенія эти коротки, они бѣгутъ, ихъ уноситъ шумъ,
вѣтеръ, сосѣдство локомотивовъ п агентствъ. Добравшись до верху,

мы проходимъ подъ высокими стрѣльчатыми воротами Іерусалима въ
полнѣйшей бѳзсознательности: мы торопимся найти пристанище подъ
начинающимся холоднымъ и отчаяннымъ ливнемъ.
ТІ.

Пятница, 30 марта.

Этотъ проливной и непрерывный дождь продержалъ насъ въ домѣ
весь вчерашній день съ нашего пріѣзда и до самаго вечера, а сегодня
все тотъ же дождь, подъ холоднымъ, чисто сѣвернымъ небомъ. Сознаніе,
что мы въ Іерусадимѣ, исчезло совершенно среди банальности отеля для •
туристовъ, гдѣ мы должны сидѣть у огня в ъ одѣтомъ снова на себя
европейскомъ платьѣ и съ европейскими манерами. Вчерашній въѣздъ
на испуганныхъ вихремъ лошадяхъ черезъ старый сарацинскія ворота,
среди бури и непогоды, показался намъ давно забытымъ сномъ.
В ъ банальномъ салонѣ, в ъ обществѣ англичанъ и американцевъ
мы разсматраваемъ картинки послѣдпихъ европейскихъ журналовъ,
между тѣмъ какъ сирійцы пристаютъ къ намъ съ „іерусалимскими
издѣліями" изъ кипариса и перламутра. Неужели геѳсиманскій садъ,
гробъ Господенъ, Голгоѳа—все это дѣйствительно тутъ, близко, въ
этомъ самомъ городѣ? По причинѣ дурной погоды мы откладываемъ
посѣщеніо этихъ мѣстъ, да и не торопимся, такъ какъ безсознательно
боимся разочарованій.
К ъ вечеру, однако, мы въ первый разъ выходимъ изъ отеля. Г е неральный консулъ Франціи г . Л . любезно предложить намъ повести
насъ, в ъ промежуткѣ между двумя ливнями, к ъ отцамъ доминиканцамъ, живуіцимъ за етѣнами города. ІІо его просьбѣ, какъ онъ думаете, они согласятся быть нашими просвѣщенными гидами в ъ святомъ городѣ.
Мы проходимъ предмѣстьѳ, такое же банальное, какъ и отель,
которое вскорѣ снова начинаете поливать дождь; небо случайно проясняется, и Дамасскія ворота чаруютъ насъ при проходѣ. Это самыя
грозныя и самыя прелестныя изъ сарацинскихъ воротъ. Они вырѣзываютъ свой полукругъ въ большой, мрачной стѣнѣ, д в ѣ мрачныя
башни стоятъ по бокамъ, и всѣ ворота выложены острыми, какъ копья,
камнями. Высокія и таинственныя, эти ворота приняли сегодня подъ
блескомъ льющейся на нихъ воды цвѣтъ старой сѣровато-зедѳной
бронзы. Впереди, у подножія ихъ, группируются палатки бедуиновъ,

а позади показывается уголокъ древняго Іеруеадима; угол» зубчатых»
укрѣпденій, заключающих» дома съ куполообразными крышами, выступает» на сѣромъ дождливом» небѣ, выдвигаясь въ каменистую пустыню. Все вмѣетѣ имѣетъ тот» же зеленовато-бронзовый цвѣтъ, к а к »
и ворота, все вмѣстѣ кажется ужасно древним», покинутым» и мертвым»; но это дѣйствительно Іерусалимъ, тот» Іерусалимъ, который мы
видѣли на старинных» картинах» и гравюрах». Послѣ ужаснаго новаго предмѣстья, гдѣ дымятся фабричныя трубы, он» является священным» видѣніемъ.
Бѣлые доминиканцы принимают» нас» въ своей маленькой монастырской пріемной. Они обладают» тѣмъ невозмутимым» спокойствіемъ,
которое служит» отличительной чертой монахов», и вы, съ первой же
минуты, чувствуете въ них» людей лучшаго общества и къ тому же
ученых».
В ъ их» саду, который они показывают» намъ как» только немножко прояснилось, они сдѣлали раскопки и нашлп драгоцѣиныя
развалины. Вся эта почва Іерусалима, столько раз» перевороченная и
перерытая, все еще полна остатков» древности и невѣдомыхъ документов» прошлаго.
В ъ трехстах» метрах» от» Дамасских» ворот» был» убит» на
полѣ св. Отефань и императрица Евдокія; чтобы освятить мѣсто его
мученической смерти тут» построена была церковь. Н а основаніи вѣры
въ это преданіе, монахи стали рыть и нашли остатки этой церкви:
почти нетронутый чудный мозаичный пол» и цоколп мраморных» колонн», всѣ разбитыя на фут» от» земли. Эту церковь разрушил» въ
Y I I вѣкѣ грозный Хозрой, истребитель христіанъ.
Рядом» съ церковью видно основаніе болѣѳ скромной часовни, которую крестоносцы позднѣе построили в » память св. Стефана, и которая в ъ свою очередь была снееѳна, когда обрушилась на Іерусалимъ
сарацинская гроза. В с ѣ эти несчастные, но славные остатки лежат»
перед» нами залитые дождем» и среди недавних» раскопок», смѣшанныхт, с» той землей, которая въ теченіе столѣтій покрывала и охраняла ихъ. И мы на минуту задумываемся надъ этой древностью, на д ъ
удивительнымъ прошлымъ...
Еще ливень обильно омываѳтъ мраморныя колонны императрицы
Евдокіи, Мы прячемся въ гробницы, также открытия монахами въ

ихъ саду. Это дѣлое подземное кладбище съ рядами гробницъ, въ которыхъ тлѣютъ и превращаются въ прахъ дважды тысячолѣтнія кости.
Доминиканцы хоронятъ здѣсь теперь покойниковъ своей общины, смятенныхъ христіанъ нашего времени, которые ложатся на вѣчный покой рядомъ со своими братьями первыхъ вѣковъ христіанства.
Вечеромъ насъ снова захватываем банальность отеля. Пѳредъкаминомъ, среди иллюстрированныхъ журналовъ, туристовъ и торговцѳвъ четками мы думаемъ объ этомъ маленькомъ уголкѣ Іѳрусалима,
который мы видѣли мелькомъ, и мысли наши переносятся к ъ Гробу
Господню и къ Геѳеиманскому саду, которые отсюда такъ близко. Мы
потеряли уже два дня въ этомъ волнующемъ насъ сосѣдствѣ, смущаемые
желаніемъ и боязнью увидѣть эти мѣста, окруженныя завѣсой дождя,
который льетъ словно нарочно, чтобы дать намъ предлогъ подождать.
ГЦ.

Суббота, 31 Марта.

Дождь, кажется, кончается, тучи разрываются и показываюсь
клочки голубого неба. Холодно и сыро, вода такъ и бѣжитъ со старыхъ стѣнъ.
Пѣшвомъ, съ проводникомъ-арабомъ, я одинъ ухожу изъ гостиницы, чтобы, наконецъ, добраться до Гроба Господня. Мы идѳмъ по
узенькимъ извилистымъ переулкамъ, между старыми, должно быть
временъ крестовыхъ походовъ, стѣнами, безъ оконъ и крышъ. По
мокрой мостовой снуютъ уже восточные костюмы: турки, бедуины, евреи и женщины, закутанныя, какъ пршшдѣнія; мусульманки подъ черными, хриетіанки подъ бѣлыми покрывалами.
Я разсѣянно замѣчаю, что мы проходимъ мимо восточнаго базара,
г д ѣ въ лавкахъ сидятъ торговцы въ чалмахъ; в ъ полугьмѣ крытыхъ
улицъ медленно проходятъ одинъ за другимъ огромные верблюды, отъ
которыхъ мы сторонимся, входя подъ ворота. А вотъ теперь мы должны
пропустить странную и длинную процессію: это русскія богомолки, всѣ
очень етарыя, ходятъ скоро, опираясь на высокія палки; платья истрепанныя, полинялыя, старые тулупы поверхъ; усталыя, истощенныя
лица выглядываютъ изъ подъ черныхъ платковъ,—все это вмѣстѣ
производить сѣрое, мрачное впечатлѣніе среди яркихъ цвѣтовъ востока.
Онѣ ходятъ какъ сонамбулы, съ широко-открытыми, экстатическими

глазами. За ними идутъ сотнями русскіе мужики съ восторженными
глазами, какъ и у жѳнщинъ, всѣ они словно въ экстазѣ. Они тоже всѣ
старики, съ длинными, сѣдыми бородами и волосами, висящими изъ
подъ бараньих» шапок». Пришедшіе вчера въ святой градъ, они возвращаются еъ перваго поклоневія Гробу. Это толпа бѣдныхъ падомниковъ, которые тысячами приходятъ сюда пѣшкомъ, проводя ночи
подъ открытыми, небом», подъ дождемъ или снѣгомъ, терпя холодъ и
голодъ и оставляя мертвых» по дорогѣ.
Мало по малу предметы восточной торговли уступают» мѣсто религіознымъ вещичкам»: здѣсь вы видите груды четок», крестов», лампад», икон» и образков». Толпа все густѣетъ; попадаются другіе паломники: сѣдобородые мужики и русскія старушки „матушки" покупают» кипарисовыя четки, бѣдные кодѣечные крестики, которые они
унесут» отсюда, как» величайшее сокровище и святыню.
Наконецъ, через» узкую низкую дверь в ъ сѣрой обвѣтренной
стѣнѣ и, спускаясь съ пѣЛаго ряда ступенек», вы выходите на плошадь, окруженную высокими, темными стѣнами, перед» соборомъГроба
Господня.
На этой площади всѣ снимают» шапки и проходят» съ открытой
головой даже и тогда, когда не входят» въ собор», а лишь проходят»
мимо. Площадь наполнена нищими, которые просят» милостыню нараспѣвъ, богомольцами, продавцами четок» и крестов». Между камнями и плитами выступают» еще основанія колонн», которыя когда то
поддерживали другіѳ храмы, срытые теперь так» же, какъ и храм»
св. Стефана. Весь этот» город» не что иное, какъ груда развалин»,
т а к » какъ он» вынес» двадцать осад», и всѣ фанатики міра разрушали
его поочередно. Высокія стѣны изъ красноватаго камня, окружающія
эту площадь—монастыри и часовни, похожія на крѣпости. В ъ глубинѣ,
темнѣе и выше всѣхъ возносится разбитый, изуродованный, похожій на
скалу, массивный фасад» гроба Господня. В ъ нем» два громадных» портала X I I в., окруженных» странными,архаическими орнаментами.Один»
изъ нихъ замурованъ, другой широко открыт» и через» него въ темной п у б и н ѣ виднѣются тысячи огоньков». Нѣніѳ, возгласы, стоны нестройным» хором» несутся оттуда, вмѣстѣ съ клубами ладона.
Пройдя портал», вы очутитесь подъ вѣковой сѣныо обширнаго
притвора, въ глубинѣ котораго горят» безчисленные лампады. Турецкая стража, вооруженная съ головыдо ногъ, охраняетъ вход». Солдаты

Виды Іерусалима.— Внутренній видъ часовни Господней.

важно сидятъ на широкомъ диванѣ и смотрятъ на богомольце въ, приходящих! на поклоненіе святынѣ, которую они и до сихъ поръ еще считаютъ позоромъ мусульманская) Іѳрусалима.
О, какое неожиданное, необыкновенное чуветво охватываетъ васъ,
когда вы в ъ первый разъ входите сюда! Это какой-то лабиринтъ темныхъ алтарей всѣхъ временъ и видовъ, сообщающихся между собой то
чудными колоннами, портиками, то маленькими и потайными дверями,
узкими пещерными проходами. Вдѣсь виднѣется группа женщанъ въ
длинныхъ покрывалахъ, тамъ, на темныхъ еырыхъ стѣнахъ двигаются какія то тѣни. Все это лишь кое-гдѣ освѣщается снопомъ свѣтовыхъ лучей, которые еще рѣзче оттѣняютъ тѳмныя мѣста, и на
веѳмъ этомъ, какъ звѣздочки, сіяетъ безчисленное множество зажженныхъ серебряныхъ и золотыхъ лампадъ, спускающихся со сводовъ. И
всюду смѣшанная, какъ при вавидонскомъ столпотвореніи, толпа или
группы отдѣльныхъ вѣроисповѣданій, стоящія передъ алтарями, г д ѣ
идетъ служба.
Чтеніе нараспѣвъ, молитвенные стоны, пѣсни славы и хвалы
наполняютъ высокіе своды и отдаются въ гулкихъ подземельяхъ; слышится гнусавое иѣніе грековъ и завываніе коптовъ. И среди всего этого удивительная акзальтадія слезъ и мольбы, соединяющая все вмѣстѣ
гармоническимъ диссонансомъ. Получается нѣчто необычайное, неслыханное, нѣчто похожее на великую жалобу человѣчества и на отчаянный крикъ его передъ смертію.
Главная ротонда съ очень высокимъ куполомъ, въ которую вы
входите прежде всего, и между колоннами которой вы видите томный
лабиринтъ нрочихъ святилищъ, занята по самой серединѣ большой
мраморной часовней, увѣшаиной множеством! серебряныхъ лампадъ.
Эта часовня заключаетъ въ себѣ камень Гроба Господня. Вокругъ часовни толпится и стоптъ народъ; съ одной стороны сотни русскихъ
мужиковъ и бабъ на колѣняхъ; съ другой толпа іерусалимскихъ женщинъ, стоя, въ длинныхъ бѣлыхъ покрывалахъ— словно группа весталокъ; далѣѳ абиссинцы, арабы въ чалмахъ, распростертые лпцомъ во
прахѣ, турки съ саблями на голо; люди всѣхъ исповѣданій и всѣхъ
націй.
В ъ чаеовнѣ гроба Господня оставаться долго нельзя, здѣсь люди проходятъ одинъ за другимъ. Наклонивъголову, вы входите черезъ маленькую мраморную дверь. Внутри находится Гробъ Господенъ,вдѣланный

въмраморъ, посреди множества золотыхъ иконъ и лампадъ. Вмѣстѣ со
мной проходили черезъ часовню: русскій солдата, старая нищенка въ
лохмотьяхъ и восточная женщина въ богатой парчевой одеждѣ. В с ѣ
со слезами прижимались губами къ надгробному камню. За ними шли
дрѵгіе и другіе, и ъсѣ цѣловали и орошали слезами этотъ камень.
Никакого общаго плана не замѣтно въ хаосѣ церквей и часовенъ,
окружающихъ главную святыню. Здѣсь есть и болыція, удивительно
богатыя и роскошныя, и совсѣмъ маленыгія, смиренныя, простая, ветхія,
высѣченныя прямо въ скалѣ, темныя. Кое гдѣ выглядываем среди
архаическихъ украшеній и позолоты голая скала пещеры. Поразительный контраста представляютъ эти груды сокровищъ: золотая иконы,
кресты и лампады, — с ъ лохмотьями богомольцевъ и ветхостью стѣнъ
и столбовъ, истертыхъ, изъѣденныхъ, безформенныхъ, засаленннхъ
прикосновеніемъ столькихъ людей.
В с ѣ престолы различныхъ вѣроисповѣданій такъ перемѣшаны
здѣеь, что вы постоянно видите, какъ проходить процессія священнаковъ и молящихся. Они разрѣзаютъ толпу, пронося дары. Впереди
ихъ идутъ вооруженные янычары, которые ударяюсь по плитамъ алебардами.
Мѣсто! вотъ идутъ натоличесвіѳ священники въ золотыхъ стихаряхъ...
Мѣсто! это еішскоиъ сирійскій съ длинной бѣлой бородой и въ
черномъ клобукѣ выходить изъ своей подземной часовня. Затѣмъ
идутъ греки в ъ византійскихъ одѣяніяхъ, абиссинцы еъ черными лицами. Они проходятъ быстро въ своихъ роскошныхъ одѳждахъ, впереди мальчики размахиваютъ кадилами, и толпа разступается передъ
ними... В ъ этомъ людскомъ морѣ стоить непрерывный гулъ, пѣніѳ
псалмовъ и звонъ колокольчика. Почти вездѣ такъ темно, что вы должны
ходить со свѣчею въ рукахъ, и поэтому тысячи маленькихъ огоньковъ
блуждаютъ въ мрачныхъ галлереяхъ и среди высокихъ колоннъ. Н ѣ которые богомольцы молятся громко, рыдаютъ и плачусь, идутъ ось
одной часовни къ другой, тута, чтобы приложиться къ скалѣ, в ъ которую поставленъ былъ креста; тамъ, чтобы поклониться тому мѣсту,
гдѣ плакали святая жены.
В ъ глубокой темнотѣ вы спускаетесь въ часовню св. Елены, по
широкой лѣстницѣ еъ разбитыми, ветхими, полуразвалившимися ступе-

нями. По бокамъ этой лѣстницы сидятъ какія-то странный существа.
Наши свѣчи оевѣщаютъ и х » мимоходом», и вы видите страшных»
калѣкъ, изъѣдѳнвыхъ язвами. Они сидятъ скорчившись, длинные волосы
закрывают» лпцо. Между этими ужасами сидит» слѣпой юноша съ
длинными золотистыми кудрями, прекрасный, какъ ангел».
Внизу часовня св. Елены освѣщается блѣднымн голубоватыми лучами свѣта, падающими сверху через» отверстія въ сводах». Это одна
изъ самых» оригинальных» частей всего этого собранія здакій, называемая Гробом» Господним», производящая на ваеъ тяжелое ощущеніе
чего-то отжившаго и мертваго.
Еогда я спустился туда, я нашел» часовню пустой и безмолвной,
охраняемой этими страшными призраками на лѣстницѣ. Сюда лишь
смутно доносится звон» колоколов» и пѣніе из» верхних» церквей. Позади алтаря еще лѣстница, съ тѣми же страшными существами, спускается еще ниже. Это точно языческое капище. Четыре низкія и толс т а я колонны тяжелая византійскаго стиля поддерживают» свод», съ
котораго спускаются громадныя яйца и какія то невидаиныя, дикія
украшенія. Остатки стѣнной живописи показывают» еще святых» съ
золотыми сіяніями вокругъ головы, покрытых» плѣсеныо и пылью.
Все запущено и предано разрушенію времени.
Вотъ изъ глубины нижняя подземелья выходят» абиссинскіе священники, похожіе на древних» волхвов»: черныя лица, высокія золот а я тіары, похожія на чалмы, длинная парчевыя одежды съ фантастическими синими и красными цвѣтами. Быстро, быстро, съ той экзальтированной поспѣшностыо, которая здѣсь присуща всѣмъ, они проходят» церковь св. Елены и поднимаются въ верхиіе храмы, по ветхой
лѣстницѣ. Оевѣщенные сверху блѣдными лучами свѣта на первых» ступенях», они въ своих» архаически-великолѣпныхъ одѣяніяхъ между
гномами, прижавшимися къ стѣнѣ, кажутся каким» то сказочным»
явленіѳмъ, тѣмъ болѣе, что они тотчаеъ же исчезают» во мракѣ.
Очень далеко отсюда, почти у входа святилища, близ» самой часовни Гроба Господня возвышается Голгоѳа. На ней стоят» двѣ часовни, и къ ним» поднимаются по каменным» ступеням». Здѣсь то и
есть, главным» образом», мѣсто поклононія, рыданій и слез».
Съ паперти этих» часовен» в ы видите лабиринт» церквей и святилищ», между которыми движется толпа. Самый великолѣпный изъ

всѣхъ храмовъ—греческая церковь. Здѣсь, на сѳрѳбряномъ фонѣ, еіяющѳмъ радугой въ глубинѣ, выдѣляюгся въ натуральную величину
три распятія: Христоеъ и два разбойника. Стѣны исчезаютъ подъ иконами въ золотѣ, серебрѣ и драгоцѣнныхъ каменьяхъ. Престолъ стойте
на самомъ мѣстѣ распятія, В ъ алтарѣ, подъ серебряной рѣшеткой, виднѣется яма, въ которую былъ веаженъ креетъ. Сюда люди приходятъ,
и на колѣняхъ, въ слезахъ, орошаютъ это мѣсто слезами и покрываваютъ поцѣлуями эти камни, между тѣмъ, какъ церковное пѣніе доносится изъ нижнихъ церквей.
И вотъ почти двѣ тысячи лѣтъ, съ перерывами осадъ и войнъ,
раздается здѣсь все тотъ же концерте молитвъ,—отчаянной мольбы или
ликующей благодарности.
Это поклоненіе нѣеколько похоже на языческія жертвоприношенія,
если вспомнить слова Того, который сказалъ: „Богъ есть духъ и т ѣ ,
кто поклоняется Ему, должны поклоняться Еиу въ духѣ и истинѣ".
Но оно такъ человѣчно! оно такъ отвѣчаетъ нашему чувству и нашей
духовной нищотѣ! Разумѣется, первые христіане въ своемъ чисто духовномъ порывѣ вѣры и въ то время, когда ученіѳ Спасителя было
еще свѣжо въ ихъ душахъ, не обремѣяяли себя великолѣціемъ, символами и изображениями. И х ъ занимали не зѳмныя воспоминанья, какъ
мѣсто страданія и опустѣвшая гробница, въ которой они не искали
своего Спасителя; они такъ ясно представляли Его себѣ отдѣленнымъ
отъ этихъ преходящихъ вещей и парящимъ въ горнихъ сѳленіяхъ. Но
мы, народы запада и сѣвера, меньшее количество столѣтій какъ избавились отъ варварскихъ понятій, нежели тѣ древнія общества, изъ которыхъ вышли первые христіане. В ъ среднихъ вѣкахъ, когда новая
вѣра проникла въ наши дебри, она тотчасъ же затемнилась множествомъ первобытныхъ вѣрованій. Изъ насъ лишь небольшое число отбросило накопленный трздиціи, чтобы возвратиться къ евангельскому
покюненію в ъ духѣ и истинѣ. И къ тому же, когда вѣра гаснете въ
нашихъ современныхъ душахъ, такихъ невѣрующихъ, какъ я, всетаки влечете опять къ столь человѣчному почитанію мѣстъ воспоминаній и отчаянное сожалѣніе о потерянномъ Спасителѣ.
О, Христосъ, ради котораго пришла сюда плакать вся эта толпа;
Христоеъ, ради котораго эта старая нищенка, распростертая ницъ
около меня, лижетъ полъ и изливаетъ въ слезахъ надежды на этихъ

плитахъ всю свою бѣдную, настрадавшуюся душу; Хрпстосъ, который
удерживаѳтъ на этомъ мѣстѣ и меня, такт> жѳ какъ и ее, в ъ смутномъ
но сладкомъ экстазѣ! О, если Онъ былъ только братомъ нашимъ по
страданію и умѳръ, какъ и нсѣ люди, то пусть и тогда память Е г о
будет! навеегда священна за его ученіѳ любви, загробнаго свиданія и
вѣчности. И да будетъ благословенно также это единственное и странное
мѣсто, называемое Гробомъ Господнимъ,—даже если подлинность его
можетъ быть оспариваема,—это мѣсто, куда въ продолженіе пятнадцати
вѣковъ стекались толпы плачущихъ, гдѣ самыя жесткія сердца таяли,
какъ снѣгъ, и гдѣ и мои глаза заволакиваются слезами въ послѣднемъ,
сознаюсь, весьма не логичномъ, но невыразимо сладкомъ порывѣ молитвы.
Вечеромъ. поелѣ того какъ я долго бродилъ по маленькимъ, узкимъ улицами, сарацинекаго квартала, г д ѣ вѣнчики огней рамазана
зажигаются вокругъ минаретов!, меня снова потянуло къ св. Гробу.
Здѣсь темно, по иначе чѣмъ днемъ. Снопы блѣдныхъ лучей уже
не проникаютъ черезъ отверстія куполовъ, но зато зажжено больше
золотыхъ и серебряныхъ лампадъ, которыя разноцвѣтными, синими,
красными и зелеными огоньками, сіяютъ въ темнотѣ. Возбужденіе улеглось, насталъ словно отдыхъ послѣ изнурительной работы дня. Теперь
слышенъ лишь глухой ропотъ молитвъ, произносимых!, вполголоса на
колѣняхъ молящимися, да изрѣдка хриплые голоса и глухой кашель
мужиковъ. Двери заперлись, и толпа разошлась. Лишь остались немногіе, распростертые ницъ и цѣлующіе еще разъ священныя плиты.
VIII.

Воскресенье, 1-го Апрѣля.

Сегодня мы снова, благодаря солнцу и теплому вѣянію весны, подпадаемъ очарованію Ислама. Мы отправляемся к ъ арабской святынѣ,
къ знаменитой мечети Омара. Іерусалимъ, священный градъ христіанъ
и евреевъ, послѣ Мекки, составляетъ также главнѣйшую святыню
магометанъ. Генеральный консулъ Франціи и отецъ С., ученый доминиканецъ, знаменитый своимъ изученіемъ библейской древности, сопровождаютъ насъ. Передъ нами идетъ янычаръ консульства, безъ котораго насъ не пропустили бы в ъ мечеть. Мы идемъ по узкимъ, кривымъ улпцамъ, темнымъ, несмотря на яркое солнце, между старыми

стѣнами безъ окон». Кое-гдѣ в ъ нихъ вставлен» камень съ еврейской,
или мраморная плита съ латинской надписью. Чѣмъ дальше мы идем»,
тѣмъ болѣѳ разоренія и запустѣнія ветрѣчаемъ на своем» пути, пока
не добираемся, наконец», до мечети, всѣ входы которой охраняются
турецкими часовыми, не пускающими христіанъ.
Благодаря янычару, мы проникаем» через» эту фанатическую охрану,
и через» цѣлый ряд» ветхих» дверок» выходим» на громадную площ а д ь — н ѣ ч т о въ родѣ печальной пустыни, гдѣ трава растет» между
плитами и не видно ни одного человѣческаго существа. Это Гарамъэкъ-Шерифъ—священный двор». Посреди, но далеко от» входа, возвышается удивительное зданіе—совсѣм» голубое, чуднаго, рѣдкаго
голубого цвѣта, похожее на волшебный замок» изъ бирюзы. Этой есть
чудо Ислама—мечеть Омара. Какую величавую тишину, какое суровое запустѣніе арабы суыѣлп сохранить вокругъ своей святыни!
Съ каждой стороны ея, длина которой равняется по крайней
мѣрѣ пятистам» метров», эта площадь окружена мрачными и почти
безформенными, от» дряхлости, строеніями, непонятными вслѣдствіе починок» и перемѣнъ, сдѣланныхъ во всѣ времена древней исторіи.Въ основан] и вы видите циклопичеекіе камни, остатки Соломоновых» стѣнъ;
над» ними развалины укрѣпленій Ирода, остатки двора Понтія Пилата,
откуда Христос» пошел» на Грлгооу. Сарацины, азатѣмъ и крестоносцы
разрушили все это и, наконец», сарацины же, снова овладѣвъ Іерусалимомъ, замуровали здѣеь окна или задѣлали их» рѣшетками, воздвигли, тут» и там», свои минареты и увѣнчали эти зданія своими острозубчатыми стѣнами. Веесглаживающее время покрыло все однообразным» цвѣтомъ ветхой красноватой глины, травой, запустѣніемъ и
пылью. Общій вид» этих» развалин», еще грозных» в ъ своей тыеячелѣтней древности, говорит» о ничтожествѣ человѣка, о гибели цивилизаций и народностей,и одѣваетъ безконечной печалью эту маленькую
пустыню, на которой одиноко стоитъ чудный голубой дворец» со своим» куполом» и полумѣсяцемъ, — прекрасная, несравненная мечеть
Омара. По мѣрѣ того, какъ вы подвигаетесь по атой пуетынѣ, выложенной большими бѣлыми плитами, между которыми, словно на кладбищѣ растет» вездѣ трава, вы яснѣе отличаете наружный украшенія
мечети: это — совершенно ювелирная работа, частью изъ блѣдной бирюзы, частью изъ яркаго ляписа. К ъ ним» прпнѣшивается немного
желтаго, немного бѣлаго, немного зеленая, немного черная, — в с е это

со вкусомъ расположено въ тонкихъ арабеекахъ. Между нѣсколькнми
высокими кипарисами и старыми, чахлыми оливами разбросано еще нѣсколько второстепенныхъ зданій, соетавляющихъ какъ бы свиту главной мечети: маленькіе мраморные „мирхабы", легкіе аркады, павильонъ съ колонами, также весь выложенный голубыми камнями; но все это
столь ветхое, заброшенное, начальное среди этой громадной площади, гдѣ
весна разсыпала свои цвѣточки между плитами! Вблизи вы замѣчаете, что
всѣ эти тонкія и изящныя сарацннскія постройки составлены изъ остатковъ христіанскихъ церквей и античныхъ храмовъ: колонны, мраморные
фризы — все это разнокалиберное, одно, взятое изъ часовни временъ
креетовыхъ походовъ, другое изъ базилики греческихъ вмператоровъ,
третье изъ храма Венеры пли изъ синагоги. Если общее спокойно и
носитъ отпечатокъ арабскаго стиля дворцовъ Аладина, то подробности
говорятъ о непрочности культовъ и напоминаютъ о великихъ разрушительныхъ войнахъ, о страшныхъ битвахъ, когда кровь лилась, к а к ъ
вода, и когда рѣзня кончалась лишь тогда, когда сражающіеся уставали убивать другъ друга.
Теперь спокойствіе и тишина смерти снизошли на все это. Остатки
столькихъ враждебныхъ другъ другу святилищъ собраны были здѣсь;
в ъ честь Бога Ислама они сгруппированы въ неожиданной гармоніи и
вѣроятно останутся такъ до тѣхъ поръ, пока отъ времени не разсыпятся прахомъ. И когда вспомнишь былыя тревожныя времена, то страннымъ кажется это спокойствіе, это молчаніе, это запѵстѣніе, этотъ невозмутимый миръ, царящіе надъ площадью, устланной бѣлыми плитами,
между которыми растутъ маргаритки и полевыя травы.
Войдемъ въ этотъ таинственный храмъ, окруженный пустыннымъ
и мертвымъ пространствомъ. В ъ первую минуту здѣсь все темно, и
взоръ лишь смутно различаете какое-то сказочное иѳликолѣпіе. Слабый свѣтъ падаете черезъ знамѳнитыя во всемъ востокѣ стекла, вставленный въ узенькія полукруглая окна. Кажется, будто свѣтъ проходите черезъ цвѣты и арабески изъ драгоцѣнныхъ камней ажурной работы. Мало по малу, привыкая к ъ полумраку, вы видите, что стѣны,
арки и своды какъ будто покрыты матеріѳй, расшитой золотомъ и перламутромъ по зеленому фону. Это точно старинная парчевая ткань пли
драгоцѣнная кордуанекая кожа; но что это такое—вы различите уже

посдѣ, когда ваши глаза, ослѣпленные яркимъ солнечнымъ свѣтомъ
площади, привыкнутъ къ темнотѣ святилища.
Мечеть, восьмиугольной формы, поддерживается внутри двумя концентрическими рядами колоннъ, подпирающихъ великолѣпный куполъ.
Каждая изъ этихъ колоннъ съ золочеными капителями изъ разнообразна™, драгоцѣннаго матеріала: одна изъ фіолѳтоваго мрамора съ бѣлыми жилками, другая изъ краснаго порфира, третья изъ того даето уже
нигдѣ не находинаго мрамора, называема™ „ антпчно-зеленымъ " .
Весь низъ стѣнъ до той линіи, гдѣ начинаютъ переливаться зеленыя съ золотом'!, вышивки, одѣтъ мраморомъ: это болынія плиты,
разрѣзаиныя поперекъ и потомъ сложеиныя опять такъ, что онѣ составляюсь симметрический рисунокъ, какъ это дѣлаютъ паркетчики и
мозаисты. Маленькія окошки, прорѣзанныя близко к ъ своду и пропускавшая сверху свѣтъ черезъ свои подобный разноцвѣтнымъ камнямъ
стекла, всѣ различныхъ узоровъ и цвѣтовъ; одно—словно все составлено изъ маргаритокъ и рубиновъ; другое—изъ тонкихъ сапфировыхъ
арабесковъ, пѳремѣшанныхъ съ желтыми топазами; третье держано въ
общѳмъ тонѣ зеленаго изумруда, усѣяннаго розовыми цвѣтами. Красоту этихъ стеколъ, и вообще всѣхъ арабскихъ стеколъ, составляетъ
то, что стекла различныхъ цвѣтовъ не отдѣляются, какъ у насъ, грубыми свинцовыми полосками. Рама оостоитъ изъ толстой'штукатурной
доски, ажурно и вкось прорѣзанной безчисленнымъ множествомъ дырочекъ самыхъ разнообразныхъ формъ, составляющихъ в ъ общемъ восхитительный рисунокъ. Кусочки голубого, желтаго и розоваго стекла
вставлены въ глубинѣ этихъ прорѣзовъ съ наклонными стѣнками и поэтому вы видите ихъ, окруженныхъ сіяніемъ, которое есть не что иное,
какъ ихъ собственное отраженіѳ на толстыхъ гипсовыхъ стѣнкахъ рамокъ. Велѣдствіѳ этого получается удивительный эффектъ мягкихъ
тоновъ, имитирующихъ перламутръ и драгоцѣнные камни.
Но вотъ вы начинаете различать обивку аркадъ и сводовъ: это
колоссальный мозаики, представляющія парчу и вышивки, но красивѣе и прочнѣе всѣхъ тканей въ мірѣ, сохранившія свой блескъ и свою
красоту черезъ столѣтія, такъ какъ составлены изъ почти вѣчнаго
матеріала, т. ѳ. изъ мйдліоновъ кусочковъ мрамора всевозможныхъ
оттѣнковъ, изъ перламутра и золота. В ъ общемъ преобладаетъ зеленое
и золотое. Эти мозаики прѳдставляютъ ряды удивйтельныхъ вазъ, изъ
которыхъ внходятъ и симметрично виеятъ книзу цвѣты. Тутъ фантаз*

стическіе листья и цвѣты, а больше всего листья винограда, составленные изъ безконѳчнаго множества тояовъ зеленаго мрамора съ гроздьями
винограда изъ золота и перламутра. Кое гдѣ, впрочемъ, чтобы нарушить однотонность этой зелени, разбросаны болыпіе красные цвѣты,
нюансированные кусочками порфира и розова го мрамора. При окрашенномъ свѣтѣ, падающемъ чѳрезъ цвѣтныя стекла окояъ, вся эта сказочная, восточная роскошь блѳститъ и переливается, бросаетъ искорки
в ъ полутьмѣ и тишинѣ этого храма, гдѣ мы ходимъ одни. Только
птички влетаютъ и вылетаютъ чѳрезъ бронзовый, всегда открытый
порталъ. Онѣ садятся на порфнровыя карнизы, на золотыя и пѳрламутровыя мозаики, и и х ъ н е прогоняютъ сторожа—два три старика съ бѣлыми бородами, которые въ эту минуту молятся въ темныхъ уголкахъ.
По полу, на плитахъ разостланы старинные пѳрсидскіѳ и турецкіе ковры восхититѳльно-блеклыхъ тоновъ.
В с я обширная середина этой круглой мечети сначала невидима,
такт, какъ ее окружаотъ двойная загородка: первая изъ дерева чрезвычайно искусной рѣзьбы, въ родѣ арабскихъ мушарабіэ, вторая чугунная
рѣшетка готическаго стиля, поставленная здѣсь крестоносцами, когда
они временно сдѣдали изъ этой мечети христіанскую церковь. Ставъ
на какой нибудь мраморный выступъ, вы заглядываете туда, ожидая
увидѣть тамъ ѳіцѳ большее вѳликолѣпіе и—почти ужасаетесь того, что
предстают вашему взору: это что-то черное, безформенноѳ, что-то неправильно поднимающееся 'изъ глубины, словно большая черная застывшая волна. Это дикая скала—вершина горы Морія, священная для евреевъ, мусульманъ и христіанъ, то мѣсто, гдѣ царь Давидъ увидѣлъ ангела-истребителя, держащаго въ рукѣ обнаженный мечъ, обращенный
къ Іѳруеалиму. Давидъ поставилъ на этомъ мѣстѣ алтарь для всесожженій, а еынъ его Саломонъ, построилъ храмъ, сглаживая съ большимъ трудомъ и громадными расходами мѣсто вокругъ, но не трогая
этой вершины, которой коснулась нога ангела.
Извѣстно, какамъ великолѣпіемъ была одѣта эта вершина и какому запустенію была она предана в ъ теченіе вѣковъ. Храмъ Соломона
былъ разрушенъ Навуходоносоромъ, снова выстроенъ посдѣ вавилонскаго плѣненія, разрушенъ опять при Антоніп I V и построенъ Иродомъ. И тогда-то въ нѳмъ былъ отрокъ Іисусъ и проповѣдовалъ подъ
его сводами. И каждый разъ это были гигантскія постройки, приводятся въ смущеніе современные умы, постройки, стоившія полцарства

и гигантскія основавія которых» мы находим» еще подъ землей. Послѣ
разрушенія Іерѵсалима Титом», храм» Юпитера, основанный при Адріанѣ, замѣнилъ храм» Господенъ. Затѣмъ христиане первых» вѣковъ,
изъ презрѣнія къ евреям», долго сваливали мусор» и нечистоты на эту
священную вершину, и только калиф» Омар», покорив» Палестину,
приказал» расчистить это мѣсто. Преемник» же его, калиф» АбдельМедѳкъ около 6 9 0 г . поставил» на ней эту прелестную мечеть, которой мы восхищаемся теперь.
За исключеніемъ купола, реставрированная въ X I I и X I Y ст.,
храм» был» найден» крестоносцами въ том» впдѣ, какой он» теперь.
Старая в ъ то время, так» же какъ для нас» стары теперь нашиготическія церквп, мечеть была уже одѣта этими чудными мозаиками изъ
мрамора, золота и перламута, этими почти вѣчными вышивками и
тканіями. Крестоносцы обратили ее въ церковь, поставя алтарь на самой
скалѣ Давида. Затѣмъ Саладинъ послѣ паденія франкской монархіи
снова возвратил» этот» храм» культу Аллаха, предварительно подвергнув» его долгому очищенію посредства мъ окропленія розовой водой.
Над» фризами красуются надписи, который всѣ говорят» о Христѣ
съ точки зрѣнія Корана, и их» глубокая мудрость способна смутить
христіанскія души. О, вы, получивіпіѳ Писаніе, не преступайте мѣры
въ ваших» вѣрованіяхъ. Меесія Іисусъ есть только сын» Маріи, посланный Бога и Слово Е г о , которое Он» вложил» въ Марію. Вѣруйтѳ
же в ъ Бога и в ъ посланца его, но не говорите, что есть Троица. Воздержитесь от» сего. Это будет» полезнѣе для вас». Б о г » един», Б о г »
не может» имѣть сына - это недостойно Его. Когда он» рѣшилъ что
нибудь, Ему стоит» лншь с к а з а т ь : — „ д а б у д е т » " — и еіе совершится.
Цѣлбе гигантское, подавляющее въ сравненіи съ нашими современными мелочами, прошлое всплываетъ при видѣ этой черной скалы
передъ этой мертвой и превращенной въ мумію вершиной, на к о торую никогда не падает» небесная роса, которая не производит»
ни одного ростенія, ни даже мха, но которыя лежит» тут», какъ фараоны въ своих» саркофагах»; которая послѣ двух» тысяч» лѣтъ тревог»
и бурь уже тринадцать столѣтій покоится подъ этим» давящим» на нее
(Сура I T , 6 9 ; — X I X . 36).

золотымъ куполомъ и этими удивительными, ради нея построенными
стѣнами.
При первыхъ, еще неувѣренныхъ шагахъ ислама, мечеть эта,
носѣщенная во енѣ Магомѳтомъ, соперничала со священной Каабой и
къ ея черной скалѣ обращались на молитвѣ первые мусульмане. Еще
и теперь вся окружающая ее площадь, все это грандіозное и пустынное
мѣсто, называемое Гарамъ-экъ-Шерифъ, ворота котораго охраняютъ турецкіе часовые, считается арабами самымъ священнымъ м ѣ стомъ въ мірѣ послѣ Мекки и Медины. До середины нашего етолѣтія
мечеть была такъ строго охраняема, что христіанинъ, желавшій бы
проникнуть туда рисковалъ своей жизнью, и только нѣсколько лѣтъ
какъ въ нее допускаются люди всѣхъ вѣроисповѣданій, за исключеніемъ извѣстныхъ дней и подъ условіемъ, чтобы посетителей соировождалъ янычаръ, снабженный пропускомъ отъ іеруеалимскаго паши.
Евреи однако, изъ священнаго страха, никогда сюда не ходятъ. Когдато это былъ храмъ Веевышняго, и они боятся нечаянно стуиить во
Святую Святыхъ, положеніѳ Которой не опредѣлено съ точностью.
В ъ самой глубинѣ громадной площади среди древнихъ кипарисовъ
возвышается другая, также тысячелѣтняя и весьма почитаемая мусульманами мечеть — Эль-Акса (отдаленная мечеть). Е я рознокалиберныя
колонны и капители также происходятъ отъ разрушѳнія языческихъ
храмовъ и христіансгшхъ церквей. В о времена Крестовыхъ походовъ
она дала свое имязанявшимъ еерыцарямъ—Тампліеры (Храмовники).
Какъ ни безусловно красива она, мы не можемъ уже восхищаться ею
послѣ невообразимо прекрасной мечети Скалы, которую мы только что
оставили.
Теперь мы бродимъ по несчастной травѣ и по бѣлымъ шгатамъ,
подъ чуднымъ солнцемъ весенняго утра, составляя крошечную группу,
теряющуюся въ обширной пустынѣ этого священнаго мѣста. Мѣстами
плиты отсутствуютъ, и тамъ травы и полевые цвѣты растутъ свободно,
какъ на лугу. Вокругъ бирюзовой мечети группируются странныя маленькія зданія, голубой кіоскъ, мирхабы, мраморныя тріумфальныя
арки, нѣсколько древнихъ маслинъ и болыпихъ, умирающихъ кипарисовъ. Какое величавое запустѣніѳ въ этой оградѣ, составляющей какъ
бы сердце древняго Іерусалпма и являющейся святилищемъ всѣхъ

вышедтихъ изъ Библіи религій: христіанства, іудейства и ислама.
Она внушаетъ благоговѣніе всѣмъ, кто поклоняется Богу Авраама,
называется ли онъ Господомъ Аллахомъ пли Іеговой и ее печальное
запустѣніе показываетъ, что вѣра древнихъ временъ, во всѣхъ ея
видахъ, умираетъ въ душахъ людей.
Изъ за всѣхъ этихъ вѣковыхъ зданій, окружающихъ Гарамъ-экъШерифъ, то здѣсь, то тамъ'выглядываетъ издали печальнаго вида холмъ,
усѣянный сѣрыми камнями и кое гдѣ сѣрыми же отливами.
— Это—сказалъ мнѣ ученый доминиканецъ, спровождавшій
н а с ъ , — э т о — н ѣ т ъ нужды, конечно, называть вамъ — вы знаете,
что это такое?
И, понизивъ голосъ, в ъ благоговѣйномъ страхѣ произнесъ:
— ГѳѳсиманекіЙ садъ...
Геѳспманскій садъ! нѣтъ, я этого не зналъ, и это имя, неожиданно
произнесенное, трогаетъ меня до глубины души, и я съ чувствомъ невыразимаго волненія смотрю туда.
В ъ одномъ мѣетѣ, гдѣ площадь подходитъ къ крутому обрыву,
въ окружающей ея стѣнѣ продѣланы узкія окна-бойницы.
— Поемотритѳ,—сказалъ мнѣ доминиканецъ, указывая на одну
изъ бойницъ. Я глянулъ по направлению его руки.
О, на какую мрачную бездну выходить это окно! Это совсѣмъ
особенная пропасть, которую я вижу сегодня въ первый разъ и которую тѣмъ не менѣе я узнаю тотчасъ яге: Іосафатова долина!
Черезъ узкую бойницу я смотрю на нее съ содраганіемъ. В ъ самомъ
низу ѳя высохшее русло Кедрона. На противоположном! с к ю н ѣ — г р о бницы Авессалома и Іосафата и далѣе все могилы, могилы, могилы
безъ конца, безчпеденныя какъ камешки, на берегу моря и такія онѣ
покинутая, забытыя.что, кажется, никакое восвресеніѳ никогда не можетъ коснуться ихъ.
Все это мѣсто, .подъ своимъ преходящимъ покровомъ цвѣтовъ и
травъ, свидѣтельствуетъ о невозвратности смерти п о торжеств!
праха.
Теперь мы спускаемся подъ Гарамъ-эхъ-Шерпфъ, такъ какъ вся
эта громадная площадь, лежащая надъ Іосафатовой долиной, искусственна и поддерживается въ в о з д у х ! гигантской постройкой,—ц!лымъ
лабиринтовъ арокъ,-сводов! и столбовъ. Царь Соломонъ захот!дъ та-

_

.ï

:

кимъ градіознымъ образом» увеличить площадь храма, чтобы сдѣлать
ее болѣѳ достойной святилища.
Эти подземныя параллѳльныя галлѳрѳи сводов» и арок» дают»
понятіе о грандціозности построек» древности и их» страшной мощи
въ сравнены съ нашими постройками.
Во времена Крестовых» походов» въ этих» подземельях» Соломона
помѣщалась вся кавалерія Франков», и теперь еще видны въ стѣнахъ
желѣзные концы, к ъ которым» тампліѳры привязывали своих» коней.
В ъ оградѣ Гарамъ-ЭЕЪ-Шериф» остались слѣды двухъ ворот»
іерусалимскаго храма.
В ъ одни изъ них», — Золотым ворота,—выходящія на долину Кедрона, по довольно достовѣрному преданію, вогаедъ Христос» при восторженных» криках» народа, встрѣтившаго его съ пальмовыми в ѣ т вями. Сарацинская стѣна совершенно закрывает» теперь эти ворота.
Впрочем», они были передѣлываемы въ разное время въ различных»
стилях».
И в ъ то время какъ мы слушаем» отца С., который старается возстановить въ нашем» воображены древній вид» этих» мѣстъ, ум»
нашъ так» погружен» въ глубину вѣковъ, что мы уже не удивляемся
подобным» фразам»: „О, это не интересно, это не особенно старо, это
только перестройка временъ Ирода".
Другія — Двойным ворота, также замурованный теперь, были
тѣми средними воротами через» которыя „поднимались" в ъ храм»,
приходя от» Офела и въ которыя вѣроятно вошли Соломон» и царица
Савская. Археологи спорят» о том», сдѣланы-ли были послѣднія измѣнѳнія во времена Ирода или въ эпоху византійскаго владычества.
Ворота эти окружены подземельями, сохраняющими свою тайну и
стоят» на циклопическом» фундаментѣ. Гораздо болѣе, нежели первыя,
эти ворота дают» впечатлѣніе тяжелой и мрачной древности. Колонна
изъ одного камня, раздѣляющая ворота пополам», по всей вѣроятности
послѣдній остаток» Соломонова храма: она низка, чудовищно толста
и оканчивается наивной капителью, представляющей пальмы. Поддерживаемый ею верхній поперечный камень—одна изъ тѣхъ колоссальных» глыб», которыя прѳжніе люди умѣли поворачивать, как»
соломинки, и которыя раздавили бы своей тяжестью наши современный
машины.

Вообще, вся эта масса двойныхъ воротъ,непонятная подъскопленіемъ извести и гипса, прѳдставляетъ собой остатокъ т ѣ х ъ построекъ,
которыя кажутся сооруженіями гигантовъ. Передъ этой колонной и
поперечнымъ камнемъ воображеніѳ старается представить себѣ, чѣмъ
могъ быть в ъ евоемъ первобытномъ величіи и вѳликолѣпіи храмъ
Іеговн, превратившійся теперь въ пустыню Гарамъ-экъ-Шерифъ, среди которой одиноко царитъ голубая мечеть.
IX.

Понедѣльникъ, 2 Апрѣля.

Сегодня утромъ я встрѣтилъ за стѣнами Іеруеалима похороны русской богомолки—ихъ такъ много умираетъ по дорогѣ въ Палестину!
Старушку съ желтымъ восковымъ лицомъ несутъ другія старушки и за
ними сотни и сотни богомолокъ и богомольцевъ, веѣ старые, обтрепанныя платья, всѣ истертая бараньи шапки, всѣ сѣдыя мужичьи бор о д ы — в с я сѣрая нищенская толпа здѣсь. Но какой торжествующей
вѣрой еіяютъ ихъ лица, въ то время какъ они поютъ „со святыми
упокой"! Ей завидуютъ, она такъ счастлива, та, которая умерла на
святой землѣп будетъ лежать в ъ ней. О, какъ велика вѣра этихъ
людей!
Вечеромъ, при закатѣ солнца, выходя отъ отцовъ монастыря св. Анны, я былъ вблизи того мѣета ограды Г а р а м ъ - э к ъ - Шѳрифъ, гдѣ по
всей вѣроятности етоялъ дворецъ Понтія Пилата, и у того мѣста, гдѣ
начался крестный путь—-въ пустынномъ мрачномъ кварталѣ.
Отцы св. Анны только что показывали мнѣ свою базилику временъ
Крестовыхъ иоходовъ. Они водили меня въ свой садъ, чтобы показать
мнѣ вновь открытый резервуаръ, который по всей вѣроятности есть
источникъ Виѳезда. Водили меня в ъ глубокое подземелье, г д ѣ , какъ
поіагаютъ, былъ домъ св. Анны, матери Д ѣ в ы Маріи и куда, —это
уже достовѣрно,—гораздо раньше св. Елены, пустынники Кармела,
христіане I и I I вв., сходили черезъ подземелья, чтобы совершить в ъ
тайнѣ свои молитвы.
Все это прошлое воскресало въ моемъ умѣ, когда я выходшъ изъ
священнаго мѣста, а теперь в ъ этотъ тихій часъ далекихъ сумерекь
мнѣ приходилось между стѣнъ и развалинъ пройти весьКрѳстный путъ,
чтобы добраться до новыхъ кварталовъ, гдѣ я живуу Яфскихъ воротъ.

Налѣво только что закрылась ограда Гаранъ-экъ-ІЛерифъ, абсолютно непроницаемая, начиная съ часа Могреба, и передо мной тянулась сжатая между скученными стѣнами, какая-то мертвая улица, ведущая к ъ Крестному пути.
Путь этотъ въ томъ видѣ, въ какомъ почитаютъ его теперь, признанный въ X V I в., фиктивенъ въ подробностяхъ, но достовѣренъ въ
своемъ направленіи и общихъ чертахъ. Здѣсь, въ особенности среди
развалинъ, окружающихъ дворецъ Пилата, вѣроятно все измѣннлось
менѣе, чѣмъ дальше, вблизи Голгоѳы. Древнюю римскую мостовую
можно бы было найти нѣеколькими футами ниже нынѣшней, повышенной
почвы; и нѣкоторыя старыя стѣны болѣе засыпаны землей, чѣмъ были
прежде, но остались все тамъ же и были можетъ быть свидѣтельнпцамп прохожденія Христа, несущаго свой крестъ.
Дорога пустынна въ этотъ вечеръ и уже-темна вслѣдствіе своей
узкости; только на самомъ верху красноватыхъ сгѣнъ горитъ умирающій золотой лучъ. Солнце должно быть уже низко и скоро погаснетъ.
Изъ капеллы отцовъ св. Анны, только что запершихъ свои ворота,
несутся звуки органа п поющихъ голосовъ.
Дорога, мрачная и узкая, идетъ в ъ гору между двумя древними
етѣнами изрѣдка прерываемыми аркадой, остаткомъ свода, переброшеннаго съ одной стѣны на другую. Эти етѣны, вышиною въ тридцать
футовъ сложены изъ большихъ римскихъ пли сарацинскихъ камней,
отчасти кроваваго цвѣта. Между ними здѣсь и тамъ торчатъ растенія.
Стѣны изрѣдка подперты громадными контрфорсами. Эту дорогу перѳсѣкаютъ другія, такія же мрачныя, мертвыя, пустыя: стѣны безъ оконъ,
съ тяжелыми арками и сводами, тянущіяся безъ конца. Лишь изрѣдка нромелькнетъ, какъ тѣнь, женщина въ покрывал!, пли бедуинъ въ
с!роватомъ бурнус!.
Hic flagellavit—выр!зано на мраморной доек!вставленной въ ст!ну.
А! это часовня бичѳванія и начало Крестнаго пути. Вотъ турецкая
казарма, построенная на м ! е т ! дворца Пилата; начиная отсюда, в с !
остановки Крестнаго шествія означены надписями или колоннами. П ! ніѳ и музыка отцовъ св. Анны пронадаютъ въ отдаленіи, несмотря на
тишину, снисходящую в м ! с т ! , съ сумерками на Іерусалимъ, но другое
пѣніѳ, другіе звуки органовъ несутся м н ! навстр!чу. Я прохожу мимо другого монастыря, подъ римской аркой Еееѳ Homo, и „дочери
Оіона" поютъ зд!сь псалмы во славу Спасителя міра.

Крестный путь продолжает» свое мрачное и пустынное восхожденіѳ, изрѣдка съ внезапными перерывами и неожиданными поворотами
между этими мрачными домами. Послѣдніе золотые лучи погасла на
верхушках» самых» высоких» камней, и пѣніѳ дочерей Оіона замирает»;
но поверх» этих», окружающих» мена со всѣхъ сторон» стѣн»,
сѣрой тѣныо на жарком» небѣ вырисовывается теперь уголок» болѣе
возвышенной частя Іерусалима. Это цѣлое сборйще маленьких» куполов» съ двумя минаретами, уже увѣнчанными нитью огоньков» рамазана.
Пѣніе дочерей Сіона стихает», но зато раздаются другіе релиri озные возгласы, рѣзкіѳ и фанатичные. Они несутся с » различных»
концов» города: это муэззины творят» Мохребъ. О Іерусалимъ!
Город» священный для хриетіанъ, для мусульман» и для евреев»,
откуда только не несутся къ нему неумолкаемые стоны и молитвы!
Дорога, Креста все поднимается. Изрѣдка ее перееѣкаютъ сарацинскіе дома, смотрящіе съ высока изъ своих» предательских» маленьких» окошек» съ жѳлѣзныма рѣшѳткамн. Муэззины смолкли, сумерки и тишина окутывают» своим» очарованіемъ этот» Крестный
путь, который вчера, среди бѣлаго дня, показался мнѣ банальным» и
неинтересным».
Сумерки придают» ему таинственную прелесть, и я повторяю имя
его, к а к » священную музыку.
Воспоминаніе великих» событій, кажется мнѣ, поет» в ъ каждом»
камнѣ.
Медленно дошел» я до седьмой остановки Крестнаго пути, у т ѣ х ъ
судебных» ворот», изъ которых» Христос» вышел», чтобы итти на
Голгоѳу. Здѣсь приходится проходить шумным» и людным» мѣстомъ:
это „масляный рынок»". Здѣсь все темно, только въ лавках», гдѣ
продаются масло и зерновые хлѣба, —горят» фонари. В ъ узких» улицах» вас» то и дѣло толкают» бедуины в ъ бурнусах», оглушают» крики продавцевъ и бубенчики верблюдов».
Затѣмъ по выходѣ изъ этого крытаго р ы н к а — снова тишина и
религіозное пѣніе. Я достиг» конца Крестнаго пути—Гроба Господня.
Здѣеь, какъ и веегда, двери церквей широко открыты, и несется протяжное пѣніе.
Сегодня здѣсьу самаго входа служат» армяне, кадя перед» „камнем» поиазанія" и становясь на колѣяи, чтобы поцѣловать его. Глав-

ный изъ священнослужителей въ золотой ризѣ п красной мптрѣ. Вотъ
они кончили и согласно ритуалу удаляются в ъ темномъ лабиринтѣ
предѣловъ, скорымъ шагомъ и словно торопясь, чтобы служить въ
другой части этого мѣста всеобщаго поклоненія, гдѣ каждый камень
ежедневно окуривается дадономъ и къ каждому изъ нихъ со слезами
прикладываются сотни людей.. Только что нхъ пѣніе замираетъ вдали, другой шумъ, тяжелый и мощный, словно ропотъ приближающейся
толпы, бормочащей вполголоса молитвы, гулко отдающійся иодъ сводами, поднимается снизу, изъ темной глубины. Это толпа кавказкихъ
богомольцевъ, которыхъ я видѣлъ утромъ входящими в ъ Іерусалимъ.
Они возвращаются изъ подземныхъ часовенъ и выходятъ отсюда, окончивъ свой день. Дойдя до часовни Гроба Господня, они обходятъ ее
кругомъ, цѣлуя каждый камень, поднимая на руки маленькихъ дѣтѳй,
чтобы они также могли приложиться, и глаза ихъ, полные слѳзъ, в ъ
восторженной молитвѣ устремлены къ небу.
Возможно ли, право, чтобы столько молитвъ, — даже дѣтскихъ,
даже языческихъ, даже наивно грубыхъ,—-не были слышаны никѣмъ.
Чтобы Б о г ъ , — и л и хотя бы высокій разумъ, управляющій всѣмъ,
могъ вызвать к ъ жизни столько страдающихъ. томящихся, жаждущихъ вѣчности еуществъ для того, чтобы снова погрузить ихъ в ъ
небытіе—нѣтъ! никогда эта безсмыслениая жестокость не казалась
мнѣ столь недопускаемой, невозможной, какъ въ этотъ вечеръ. И вотъ
это простое, старое, какъ сама фидософія, разсуждеяіе, казавшееся мнѣ
прежде пустымъ, въ присутствии этихъ выраженій великой чѳловѣчѳской скорби, пріобрѣтаетъ новую силу и неожиданно и сладко пробуждаетъ въ глубинѣ моей души старииныя, умершія упованія.
И я благославляю, какъ братьевъ, за то малое добро, которое они
сдѣлали мнѣ, тѣхъ смиренныхъ людей, которые проходятъ мимо меня
въ полутьмѣ, шепча свои полныя вѣры молитвы.
X.

Вторникъ, 3-го апрѣля.

Съ высокой террасы монастыря дочерей Сіона, гдѣ я нахожусь
сегодня, въ тотъ лучезарной чаеъ, который предшествуетъ вечеру, в ы
видите, съ птичьяго полета, весь святой градъ. Обѣ „матери", который любезно сопровождали меня,—чудныя монахини, бывшія когда-то
свѣтскими женщинами лучшаго общества, — показываютъ и объясня-

ютъ мнѣ мѣстоположеніе этого города, куда онѣ пришли, чтобы жить
п радостно умереть. Развалины, церкви и монастыри, безчисленное
множество маленышхъ сѣроватыхъ куполовъ, высокія стѣны и больная мертвыя пространства,—все это развертывается передъ вами в ъ
своей безконечной грусти и запустѣніи. Мы находимся почти посрединѣ мусульманекаго квартала, и ближайшіѳ куполы п террасы у нашихъ ногъ принадлежать ихъ таинстценнымъ жилищамъ. Мы стоимъ почти какъ разъ надъ маленькимъ монастыремъ индусскихъ дервишей, в ъ которомъ находятъ пріютъ и пищу паломники-магометане,
пришедшіѳ съ крайняго востока. Это довольно странное и бѣдное помѣщеніе, гдѣ женщины и кошки въ эту минуту мечтательно сидятъ
на ветхой кровлѣ п емотрятъ на заходящее солнце. Далѣе къ западу
идете яффскій кварталъ: консульства, отоли, всѣ современныя, ноинтересныя постройки, находятся позади насъ. К ъ юго-западу тянутся
кварталы: гречеекій, армянскій и черный кварталъ евреевъ; тысячи
маленькихъ куполовъ древняго вида, нѣсколько минаретовъ, нѣсколько
колоколенъ—все это замкнуто, отдѣлено отъ каыенистаго и пустыннаго пространства высокими, зубчатыми сарацинскими стѣнами. На
юго-востокъ простирается священная огражденная площадь Гарамъэкъ-Шерифъ, въ срединѣ которой царственно возвышается великолѣгіная голубая мечеть.
Надъ укрѣпленными стѣеами Геѳсиманскій садъ, Масличная гора
выступаютъ сѣрымп вершинами, и еще выше, теряясь въ почти фантастической дали, виднѣются голубоватыя горы Моаба.
Эта священная ограда Гарамъ-экъ-Шерифъ, видимая сверху, производить восхитительно-грустное впечатлѣніѳ со своими немногими
кипарисами, висящими какъ чериыя слезы, со своими кіосками и мирхабами, бѣлыми мраморными портиками, разбросанными кругомъ этой
чудной фарфоровой мечети. И вотъ сегодня, въ этомъ всегда пустынномъ мѣстѣ ходятъ люди, магометанскіе паломники, которыя отсюда
.кажутся пигмеями. Цѣлая вереница яркихъ, красныхъ и желтыхъ
одеждъ выходить изъ священныхъ голѵбыхъ стѣнъ и молчаливо
идетъ черезъ печальную площадь, словно сцена изъ дадекаго прошлаго.
Между тѣмъ солнце спустилось ниже и освѣщаѳтъ Іерусалимъ золотистымъ свѣтомъ, а тамъ вдали спокойная линія Моавитскихъ горъ начинаете принимать фіолетово-розовыые вечѳрніе тона.

Дочери Сіона занимают» одно изъ лучших» мѣстоположеній Іерусалима.
Во-первых», римская арка Ессе Homo, пересѣкающая Крестный
путь против» и х » монастыря, продолжается у них» второй почти такой-же аркой, которую онѣ не тронули, и которая производит» странное впечатлѣніе своп$і старыми красноватыми камнями. Возможно,
что это остаток» дворца Пилата. Она етоитъ посреди их» совершенно
бѣлой часовни, убранной просто, но съ удивительным» вкусом» н изяществом».
Затѣмъ, разрывая почву подъ своим» монастырем», онѣ сдѣлалп
еще нѣкоторыя весьма интересная открытія, онѣ нашла развалины римских» казарм», по всей вѣроятности, служивших» солдатам» претора;
затѣмъ начало улицы съ древней мостовой; направленіе этой улицы
то же, что и признанное теперь направленіе Крестнаго пути п наконецъ входы в ъ подземелья, ведущія повидимому къ Гарамъ-экъ-Шерифу, къ оградѣ храма Соломона. Такимъ образом», скоро, производя
раскопки во всѣ стороны, роя под» монастырями и церквами на десятьдвѣнадцать метров» ниже настоящей поверхности почвы, можно будет»
возстановить Іерусалим» времен» Христа.
У дочерей Сіона все это — и улица, и подземелье, теряется подъ
нагроможденной землей, какъ только вы достигаете предѣла владѣній
общины. Но далѣе, какъ онѣ говорят», другіе, мужскіе монастыри
начали дѣлать то же. Каждый монастырь посредством» склепов» проникает» глубоко в » почву и можно, уже соединяя въ умѣ обрывки иродовых» дорог» и остатки старинных» укрѣпленій, найти и прослѣднть
до Голгоѳы Крестный путь Христа.
Особенно поражает» в ъ этих» раскопках» то, что мостовая так»
хорошо сохранилась; на гладких», красноватых» камнях» остались
подъ землей истертая ногами мѣста. А вотъ даже на одной изъ плит»
грубо вырѣзана ножемъ игра въ котлы, совершенно такая же какъ въ
наше время! Эту игру начертили рнмскіѳ солдаты, чтобы наполнить ею
свои сторожевые часы. О! какое впечатлѣніе производит» эта мелочная деталь, и какую жизнъ она пробуждает» вдруг» въ этом» мертвом» мѣстѣ.
Дѣйствительно ли мы находимся въ казармах» преторін? Неужели этот» остаток» улицы, начинающейся здѣсь, въ могильной темнотѣ,
есть начало той дороги, по которой Христос» шел» на Голгоѳу? Ни-

что не позволяете еще утверждать этого, несмотря на всѣ вѣроятности. Но монахиня, сопровождающая меня въ подземельях!, освѣщая
своимъ фонаремъ эти тысячелѣтнія Йѣны, передала мнѣ на минуту
свое горячее убѣжденіе, и вотъ я стою передъ этими остатками, взволнованный не менѣе ея, и я въ эту минуту не сомнѣваюсь.
Эта игра въ котлы, начертанная на камняхъ, приковываете мой
взоръ. Мнѣ кажется, что я вижу ихъ, этихъ солдате Пилата, играющ и х ! въ то время, какъ Іисуеа допрашивают.! въ преторіа. В ъ моеыъ
умѣ внезапно и помимо моей воли возстановляется цѣлая картина,
сцены изъ Страстей, со всѣми интимными реальностями и мелочными
подробностями! Везъ большой толпы народа эти подробности такъ
живо возстаютъ передо мной, лишенный ореола, которымъ окружили
ихъ вѣка, уменьшенный, какъ все, что мы видимъ в ъ ту минуту, какъ
оно совершено,—до настоящих! своихъ размѣровъ. Вотъ проходите
мимо меня маленькій кортежъ осужденныхъ, и ихъ тяжелые кресты
тащутся по краснымъ камнямъ мостовой. Раннее, сѣрое, весеннее
утро Іудеи; - о н и проходятъ между этими самыми етѣнами, такъ долго
скрытыми землей; за ними слѣдуетъ цѣлая орда праздношатающихся,
а во, отдаленіи робко идутъ нѣсколько учеников! и женщинъ, которые
всю прошедшую холодную ночь провели въ сл'езахъ вокругъ огня...
Событіе, обновившее міръ, спустя девятнадцать столѣтій привлекающее еще въ Іерусалимъ восторженный толпы людей и заставляющее ихъ
цѣлог.ать камни, является мнѣ в ъ эту минуту какимъ то мрачными,
п мелкимъ преступлешемъ, которое торопятся совершить ранним!
утромъ и среди города, почти не смущеннаго этим! событіемъ.
В ъ то время, какъ я хожу по подземелью рядомъ съ монахиней
въ бѣломъ одѣяніи, мое видѣніе развертывается передо мной неровно,
съ перерывами, похожими на темяыя ямы, съ пустыми мѣстами, точно
во снѣ. Вотъ теперь, послѣ распятія, толпа уже разошлась и наступаете тишина; кресте подъ полуденнымъ нѳбомъ простираете свои
болыпія руки, возвышаясь надъ сгѣнами Іерусалима. Его видно изъ
города, гдѣ съ террасъ на него смотрятъ полные страданія глаза аѣ сколькихъ женщинъ. О, какъ чѳловѣчны слезы, пролитыя въ этотъ
день вокругъ Іисуеа! Мать его, сестра матери, братья, друзья оплакиваютъ его, потому что любят! его простой, человѣчной, земною любовью. И что же можете быть болѣе земного и человѣчнаго, какъ это
мѣсто евангелія Іоанна, которое вдругъ приходите мнѣ в ъ голову,

„Іисусъ, увидѣвъ Матерь и ученика, тутъ стоящаго, котораго любилъ.
говорить Матери своей: Жено! гесынъ твой. Потомъ говорить ученику:
се Матерь твоя! И съ этого времени учоникъ сей взялъ Е е к ъ себѣ.
( Е в . Іоанна X I X , 2 6 , 2 7 ) .
Наконецъ послѣднеѳ неожиданное и охлаждающее видѣніе заканчиваете мой сонъ на яву: это вечеръ ужаснаго дня. В с е вошло въ
обычную колею, приняло обычное теченіе; невѣроятноѳ спокойствіе настало, какъ послѣ самой заурядной казни. Еврейское наееленіе возвратилось къ своимъ занятіямъ, торговлѣ, приготовлѳніямъ къ Пасхѣ
иослѣ этого, почти незамѣченнаго имъ ирестунленія, не подозрѣвая,
что позоръ и тяжесть будутъ лежать на сынахъ его до скончанія вѣка.
Когда мы выходимъ изъ подземелья и возвращаемся къ современной жизни, кажется, будто мы вышли изъ тьмы временъ, куда мы были
погружены, и гдѣ глаза наша видѣли отраженіе древнихъ призраковъ.
Никогда еще я не чувствовалъ такой близости к ъ Христу, какъ
к ъ человѣку, который неоспоримо для всѣхъ жилъ и страдалъ в ъ немъ.
Эти таинетвѳнныя впѳчатлѣнія вызываются этими мѣсгами, этими камнями мостовой Ирода подъ нашими ногами, этой игрой начерченной
солдатами Понтія Палата—всего этого вѣянія прошлаго, исходящаго
изъ этихъ камней.
XI

Среда, 4 апрѣля.

Отправляясь сегодня к ъ доминиканцамъ, куда назначилъ мнѣ
притти отѳцъ С., ;чтобы показать мнѣ начертаніѳ древнихъ стѣнъ Іерусалима и выяснить новѣйшія доказательства подлинности Гроба Господня, я ирохожу мимо холма, пороешаго короткой травой и усѣяннаго
могилами, который называютъ „Голгоѳой Гордона".
Л ѣ т ъ тридцать тому назадъ Гордонъ, пораженный нѣкоторымъ
сходствомъ иодножія холма съ большой мертвой головой, довольно
легкомысленно заключить изъ этого, что это и должно было быть
„лобное мѣсто", настоящая Голгоѳа, него мнѣніе до послѣднихъ рускихъ раскопокъ нашло себѣ вѣру в ъ нѣкоторыхъ людяхъ, которые
рады констатировать ошибку въ древнихъ традиціяхъ. Сходство дѣйствительно довольно поразительно, въ особенности сегодня, при благо-

пріятномъ освѣщѳніи. Мертвая голова ясно выдѣляется, смотря своими
пустыми глазами на печальную окрестность.
У доминиканцев» я смотрѣлъ большую, висящую на стѣнѣ карту,
на которой возстановленъ почти весь Іерусалимъ времен» Ирода. От
перваго взгляда трудно себѣ представить, какъ могла императрица
Елена, прибывшая въ Іѳрусалимъ неболѣе 2 5 0 лѣтънослѣі. X . т а к »
странно ошибиться относительно положенія Голгоѳы. Правда, что первые христіане въ своей евангельски-одухотворенной вѣрѣ не особенно
почитали земныя мѣста. Но тѣмъ не менѣѳ они не могли забыть так»
скоро то мѣсто, гдѣ происходили страданія Спасителя. Оставалось
одно важное возраженіѳ: настоящая Голгоѳа, Лобное Мѣсго, по священно-историческим» источникам», была у одних» изъ ворот» Іерусалима, внѣ городских» стѣнъ, тогда какъ Голгоѳа царицы Елены кажется, будто, въ самом» центрѣ Іерѵсалима. На большой, висячей
картѣ намѣчены три древнія стѣны, начерченная по раскопкам» и по
изысканіямъ въ письменных» источниках» древности. Первая стѣна
заключала в » себѣ лишь первоначальный город» и храм»; вторая, простирающаяся къ сѣвѳро-зацаду, .оставляла внѣ себя, но въ одном» изъ
своих» входяшихъ внутрь углов» Голгоѳу и Гроб». Третья, существующая и по сіе время, окружает» все; но она построена уже послѣ
Христа. Послѣднія русскія раскопки повидимому ясно доказали вѣрность предпоюжѳній относительно вдающагося угла этой стѣны. В ъ
таком» случаѣ возраженіе падает», и мы можем» считать исторически
вѣрнымъ то мѣсто, съ котораго въ теченіѳ стольких» вѣковъ возносятся къ небу непрестанный и горячія молитвы милліоновъ людей.
По указаніямъ доминиканцев» я направляюсь къ новым» раскопкам». Войдя въ. Іерусалимъ через» Яффскія ворота, я иду вниз» по
улицѣ Христіанъ и, пройдя съ непокрытою, по обычаю, головой, мимо
Гроба Господня, стучусь в ъ двери русскаго монастыря, который открывается мнѣ, въ видѣ исключенія, несмотря на поздній час».
Позади часовни, на пять-шѳсть метров» ниже современной почвы,
драгоцѣнныя раскопки, тщательно раечищѳнныя, защищены большими
бѣлымп церковными сводами.
В о т » прежде всего дорога Ирода,, мощеная обточенными камнями,
по всей вѣроятности—продолженіе и конец» Крестнаго пути, начи-

нающагося подъ монастырѳмъ дочерей Сіона и кончающагося здѣсь,
близъ церкви Гроба Господня, у подножія Голгоѳы.
Затѣмъ, здѣсь неоспоримый остатокъ древнихъ Іерусалимскихъ
укрѣпленій; вотъ остатки воротъ, черезъ которыя этотъ мрачный путь
проходить и поднимается, повернувъ по направленію къ собору, за•тѣмъ исчезаете около Голгоѳы.
В с ѣ эти масснвныя и вотхія" вещи красноватаго цвѣта, какъ п
почва, оставленный въ тоиъ видѣ, въ какомъ онѣ найдены, безъ алтарей и лампадъ подъ бѣлыми сводами производить впечатлѣніе мертвыхъ остаткивъ, находящихся въ музеяхъ, съ тою разницей, что здѣсь
они глубоко сидятъ въ почвѣ,
Остатокъ укрѣпленій состоите изъ каменныхъ глыбъ циклопическихъ размѣровъ, а развалины воротъ представляютъ гигантскій камень, въ которомъ видны еще дыры для громадныхъ петель и выемки
для желѣзныхъ болтовъ. Съ какимъ нѳвыразимымъ волнѳніемъ смотришь на эти камни, на которыхъ видны отпечатки тысячолѣтнихъ
слѣдовъ Ii на которыхъ, по всей вѣроятности, остановились ноги Спасителя, сгибающіяся подъ тяжестью Креста!
„Зачѣмъ ищите вы живого съ мертвыми"? * ) говорите ангѳлъ,
возвѣстпвшій о Его воскресоніи. Но я все-таки испытываю здѣсь очарованіе Е г о воспоминанія, единственное изъ всѣхъ человѣчѳскихъ воспоминаній, сохранившихъ силу вызывать слезы умилеиія изъ глазъ
людей. И я въ глубокомъ смиреніи повергаю душу свою у этихъ камней, отрытыхъ можете быть вчера, но на которыхъ Христоеъ в ъ то
памятное утро, когда онъ шѳлъ на Голгоѳѵ, съ тоскою въ сердцѣ,
какъ послѣдній ІІЗЪ насъ, прошелъ поелѣдніе шаги передъ великой
тайной смерти.
XII.
Четверть, 5-го Апрѣля.

Бродилъ верхомъ на закатѣ солнца по печальной окрестности
Іерусалима со стороны востока и сѣвѳра.
Какъ блѣдна здѣшняя весна,—блѣдна, пасмурна и холодна!
Правда, мы находимся здѣсь на высокомъ плоскогорья Іудеи, на восемь метровъ выше уровня моря, ужо въ области вѣтровъ ноблаковъ.
О Е в . отъ Луки X X I Y , 5.

Цѣлыя поля сѣрыхъ камней, кое-гдѣ поросшія тощими оливами;
трава рѣдкая и короткая и все одни и тѣ же цвѣты: анемоны, ирисы и
цикламены.
К ъ вечеру поднялся свѣжій вѣтѳръ, длинныя, тонкія облака пдутъ
съ запада и бѣгутъ по желтому небу. Почва усѣяна развалинами, пещерами и гробницами, a мѣстами изъ за неровности каменистыхъ холмовъ и долпнъ высокія, грозныя етѣны Іѳрусалиіа то скрываются, то
появляются вдали, вызывая тѣди крестоносцевъ и Саладина.
Я останавливаюсь послѣдовательно у двухъ подземныхъ кладбшцъ, прорытыхъ лабиринтомъ въ самомъ сердцѣ скалы и которыя
посѣщаютъ всѣ путешественники: одно называется „Усыпальницею
Ц а р е й " , и по всей вѣроятности, было мѣстомъ погребенія царицы
Абпдѳмы и ея сыновей; другое, называемое „Усыпальницею Судей",
которое по увѣренію новѣйшихъ археологовъ вырыто было для чденовъ синедріона. Оба свпдѣтѳльствуютъ о великолѣпіи стараго времени и оба стоятъ пустыя, оскверненныя, обысканныя п разграбленный
безчислѳнное множество разъ во время непріятельскихъ вторженіи.
XIII.
Пятница, 6-го Апрѣля.

Ученый доминиканецъ, отецъ С., назначить мнѣ этотъ день для поеѣщенія Іосафатовой долины и Геѳсиманскаго сада.
Вчера умеръ русскій архимандрите иегосейчасъ пронесутъздѣсь,
чтобы похоронить на Масличной горѣ заГеѳсиманскичъ садомъ. Поэтому
дорога, по которой мыидѳмъ, и которая огибаетъ снаружи Іерусалимскія
стѣны съ сѣвера, запружена народомъ, желадащимъ видѣть похороны.
Здѣсь также всѣ убогіе, калѣки и нищіе, сидящіе, какъ гномы, на '
•придорожныхъ камняхъ. Затѣмъ, когда мы входимъ въ Іосафатову долину, мы видиыъ, что она сегодня необычайно оживлена. Обыкновенно мертвенно-безмолвная, она сегодня полна движенія и шума. Е е
наполняете густая толпа грѳковъ, арабовъ, бедуиновъ, евреевъ; больше
всего женщинъ в ъ длинныхъ, бѣлыхъ покрывалахъ. Онѣ стоятъ между
могилами и ждутъ, когда пройдутъ похороны стараго архимандрита,
котораго похоронятъ тамъ, по ту сторону мрачной долины, на лежащей
напротивъ горѣ.
Спустимся сначала на самый низъ ущелья, перейдемъ высохшее
русло Кодрона, и тамъ, прежде чѣмъ подняться въ Геѳсиманскій садъ,

остановимся у гробницы Пресвятой Д ѣ в ы . Это старинная церковь
І У - г о вѣка, которую въ теченіѳ тысячи лѣтъ оспаривали другъ у друга
всѣ религіи міра. Теперь она составляете общее достояніе армянъ и
гревовъ; но сирійцы, магометане, абиссинцы и копты имѣютъ в ъ ней
отдѣльныя мѣста для своихъ молитвъ; только рнмскіе католики исключены отсюда.
Снаружи вы видите лишь печальный фаеадъ надгробнаго памятника, между темными камнями котораго растѳтъ трава. По срѳдинѣ
древняя тяжелая дверь съ громадными гвоздями, вся покоробленная
и растресканная подъ жѳлѣзными оковами, съ желѣзнымъ порогомъ,
пзбитымъ ногами богомольцевъ. При входѣ почти совершенная темнота
и ѣдкій запахъ плѣсени подземелья, смѣшанный съ ароматомъ ладона.
Висятъ какія то грязныя тряпки, стоятъ ужасныя, нѳприбранныя кровати сторожей, охраняющихъ это святилище, полное золота и серебра.
Передъ вами громадная лѣстница, спускающаяся внизъ въ темное подземелье, подъ наклоненный сводъ, составляющей полъ церкви. По истертымъ ступенямъ, по черному лоску стѣнъ, вы сейчасъ же видите,
что это памятиикъ глубокой древности. Внизу вы видите нѣчто болѣе
похожее на пещеру, нежели на церковь; между тѣмъ сверху, въ видѣ
удивительныхъ сталактитовъ, спускаются сотни сѳребряныхъ и золотыхъ лампадъ, повѣшенныхъ гирляндами.
Внутренность этой подземной церкви неправильна, вся въЗиаленькихъ, непонятвыхъ закоулкахъ, въ которыхъ ютятся алтари нѣсколькихъ враждебныхъ другъ другу культовъ. Вблизи самой гробницы, въ
уголкѣ, вы видите даже магометанскую молельню. Извѣстно, что мусульмане весьма, почитаютъ „Маріго, матерь пророка Іясуса". Здѣсь, еще
болѣе, чѣмъ въ соборѣ Гроба Господня, поражаете васъ контрасте
между богатствомъ старинныхъ ювелирныхъ издѣлій и ветхостью и запустѣніемъ самого храма: полуразвалившіѳся своды, истертые камни,
обломки подзѳмныхъ скалъ, все это закоптѣлое, черное, заплеснѣвѣлое,
покрытое пылью и паутиной. Вдѣсь темно, какъ въ склепѣ, есть и
другія гробницы, будто бы св. Іосифа, св. Анны, родителей Богородицы.
Есть даже цистерна еъ водой, слывущей чудотворной. Т у т е и тамъ
куски святыхъ парчевыхъ тканей лохмотьями висятъ со стѣнъ, гніютъ
и тлѣютъ. A свѣчи и ладонъ курятся и горятъ въ этомъ золотомъ дождѣ драгоцѣнныхъ лампадъ и паникадилъ всевозможныхъ старинныхъ
стилей. Подлинность этого стариннаго святилища весьма сомнительна;

она даже формально отрицается третьим» вселенским» собором» въ
Эфесѣ; на этом» соборѣ, в ъ 3 4 1 г. постановлено было, что гробница
Богородицы находится въ Эфесѣ же, рядом» съ гробницей Іоанна
Богослова, ѳя пріемнаго сына. Ученые также спорят» еще о том»,
дѣйствитѳдьно ли первоначальную церковь построила св. Елена одновременно еъ собором» Гроба Госиодня. Но какова бы она ни была,
эта церковь остается одним» изъ іюбопытнѣйшихъ памятников» древности въ Іерусалимѣ. В ъ то врема, какъ мы снова подымаемся по
лѣстницѣ Крестоносцев», до нас» долетает» чудное пѣніѳ хора мужских» голосов», которое все приближается: это похороны архимандрита,
зрѣлищѳ, котораго ожидала вся эта толпа и которое представляется
намъ теперь при нашем» выходѣ изъ подземной церкви.
Впереди идет» духовенство въ парчевыхъ ризахъ съ крестом» и
хоругвями, затѣмъ пѣвчіе и наконецъ архимандрит» в ъ гробу съ открытым» лицом». Е г о переносят» через» русло Кедрона и вноеятъ на
гору, гдѣ он» найдет» вѣчное уепокоеніе. Около нас», у старых» чугунных» ворот», презрительно поворотившись спиной къ процессіи,
стоят» на колѣняхъ мусульмане п молятся Маріи перед» входом» въ
гробницу. На них» зеленыя чалмы паломников», возвращающихся изъ
Мекки. И х » группы и их» молитвы—всеэточистѣйшій ислам», составляющій странное емѣшѳніе съ древне-русским» похоронным» ритуалом».
А все вмѣстѣ отлично характеризует» это вавилонское смѣшеніе рѳлигій, которым» отличается Іерусалимъ.
Мы стоим» такимъ образом» на самом» днѣ ущелья позади удаляющейся похоронной процессіи. Іосафатова долина развертывается во всей
мрачности своих» безконечныхъ могил»: на восток»-еврейское кладбище,
над» которым» возвышается Геѳсиманскій сад» и Масличная гора;
на западъ-мусульманскія кладбища уступами разіюложились до поднимающейся высоко къ небу Іерусалимской стѣны. Но мы идем» в »
Геѳеинанекій сад» и хотѣлось бы болѣе тишины кругом». В о первых»
взойдем» въ то, что называют» „пещерой агоніи", изъ которой теперь сдѣлали часовню съ куполом». Пещера эта считается съ X I I I
в. мѣстомъ, гдѣ Христос» молился въ смертельной тоскѣ, но по неоспоримому первобытному преданію это то убѣжище, г д ѣ спали апостолы
въ ту ночь, когда взяли их» Учителя. Многія священныя мѣета въ
Іѳрусалимѣ могут» подвергаться сомнѣнію относительно их» подлин-

ноетп, но это мѣсто нееомнѣнно, точно также- какъ и Геѳсиманскій
садъ, который ни въ какія времена не мѣняетъ названія.
Маленькіе алтари, очень древніе, скромные и запущеные, не
портятъ пещеры. В ъ такую же холодную и весеннюю ночь, какою
будетъ она сегодня, апостолы задремали здѣсь, измученные усталостью
и страхомъ, между тѣмъ какъ Христосъ удалился отъ нихъ, чтобы
сосредоточиться и молиться въ ожиданіи смерти. В ъ это-то убѣжище
Онъ ириходилъ три раза будить ихъ и здѣсь же Онъ былъ окруженъ
людьми, пришедшими съ фонарями и факелами, чтобы взять Е г о .
И этотъ скалистый сводъ надъ нашими головами былъ свидѣтелемъ этого!... Чтобы взойти въГеѳсиманскій садъ, расположенный немного далѣе по склону Масличной горы, надо постучаться у двери францисканскаго монастыря, монахи котораго ревнпво охраняютъ это мѣсто.
Маленькій садикъ, окруженный бѣлой стѣной, на которой грубо
намалеванъ Крестный путь, восемь оливъ, очень древнихъ, хотя конечно не совремѳнныхъ Христу, окружены рѣшеткой чтобы богомольцы
не могли обламывать вѣтки вокругъ куртинкн съ самыми обыкновенными весенними цвѣтами: левкоями и анемонами—и больше ничего въ
этомъ мѣстѣ, лишенномъ поэзіи великаго воспоминанія. И монахи ухитрились совершить этотъ фокуеъ: сдѣлать изъ Геѳсиманскаго сада нѣчто мизерное и банальное! В ы уходите разочарованные, и сердце
ваше закрылось.
К ъ счастью мѣсто молитвы Христа не опредѣлѳно съ точностью.
Около маленькаго сада францисканцевъ, на печальной каменной горѣ.
есть другія, очень древнія оливы, и туда можно ходить одному въ
тихія, свѣжія весеннія ночи и вызывать тѣнп прошлаго!
Но впечатлѣнія этого великаго прошлаго завладѣваютъ нами снова, когда мы на закатѣ дня снова очутились въ нетронутой, печальной
Іосафатовой долпнѣ. „Вотъ здѣсь, сказалъ намъ бѣлый доминиканецъ,
существуютъ виды, современные Х р и с т у " . И онъ указываете намъ въ
мрачномъ библѳйскомъ иейзажѣ то, что измѣннлось, я то, что должно
было остаться неизмѣннымъ. Между этими надгробными камнями, на
почвѣ, полной человѣческихъ коетей, мы остановились лицомъ къ Іерусалпму, который съ этой стороны высится надъ долиной, какъ фантастический призрачный городъ. Обіція формы горъ, разумѣется,
остались тѣ же. Вблизи насъ на восгочномъ склонѣ, съ котораго мы

спускаемся, лежите безконечное множество могилъ Израиля. Тамъ, позади насъ, Силоэ, куча развалинъ и пещѳрныхъ гробницъ, теперь притонъ дикпхъ бедуиновъ, также глядитъ на темную долину, г д ѣ мы
стоимъ. Налѣво древній, запустѣлый Офелъ также представляетъ лишь
холмъ, покрытый оливами и остатками стѣнъ. А впереди насъ, на
самомъ верху противоположной намъ горы, возвышаются темносѣрыя
болынія, зубчатыя стѣны Іерусалима, прямыя и однообразныя во всей
своей длинѣ. Только посерединѣ въ выступающемъ, чѳтырехъугольномъ бастіонѣ виднѣется еще трагично замурованная дверь. Это сторона Гарамъ-экъ-ИІѳрифа, священной ограды, и эта часть стѣнъ
заключайте лишь пустынную площадь голубой мечети. Поэтому ничего надъ этимъ нескончаемымъ рядомъ зубцовъ не видно. Снаружи—
тоже ничего, — эти югозападныя окраины Іерусалима похожи на забытое
кладбище: ни прохожихъ, ни экипажей; ни каравановъ, ни даже дорогъ, лишь кое-гдѣ уединенныя дорожки между могилъ, да козьи тропинки по крутыми склонами оврага.
Наступили вечеръ, и толпа, собравшаяся для похорони архимандрита, разошлась; Іосафатова долина опустѣла, только вдали пастухи
бедуины дудочкой сзываютъ стада. Мы идемъ вдоль русла долины
Кедрона. Теперь мы дошли до трехъ болыішхъ мавзолеевъ, кото])ые
называйте гробницами Авессалома, Іосафата и Іакова. Не знаю, что
въ ихъ формѣ, цвѣтѣ п общемъ видѣ такъ невыразимо печально. В е черомъ это особенно выступаете; отъ нихъ то вѣроятно, болѣе чѣмъ
отъ безчисленныхъ молкихъ могилъ, исходить эта безконечная грусть,
которою дышитъ эта долина страшнаго суда. Гробницы эти, выеѣченныя прямо въ скалѣ, пусты; уже много столѣтій назадъ изъ нихъ в ы тащены были трупы и сокровища. В ъ отверотія между дорическими
колоннами видна внутри одна пустота, одна могильная тьма. Эти отверстая придайте имъ то „выражѳніе", которымъ отличаютея мертвыя
головы съ дырами вмѣсто глазъ. Они словно смотрятъ передъ собой
вѣчно въ безмолвную долину. Гробницы эти не только печальны, онѣ
страшны...
Теперь мы переходимъ русло Кедрона по какой-то мостовой или очень
древнему мостику, который не былъ разрушенъ. Затѣмъ на противсподожномъ скатѣ мы взберемся по тропинкамъ до большой стѣны,
чтобы вернуться въ Іорусалимъ.

— Наканунѣ страданій своих»,—говорит» намъ бѣлый о т е ц » , —
когда Христос», выйдя изъ города, -вошел» въ Геѳсиманскій сад»,
Он», по всей вероятности, ирошелъ здѣсь, так» какъ это было, должно быть, единственное мѣсто, г д ѣ можно было перейти через» Еѳдронъ.
Тогда мы снова останавливаемся, чтобы хорошенько оглядѣть эту
безмолвную мѣстность. Красный блеск» заката над» Сидоэ погас»,
оставляя еще блѣдныя полосы на вершинах». Жидкіе звуки пастушьих» свирѣлей замерли въ отдаленіи; вѣтеръ поднялся и стало свѣжо.
В ъ такой же точно весенній вечер» Іисусъ проходил» по этому
мѣсту! Эта тожественность мѣста, времени года и часа вызывает» в ъ
нашем» воображеніи образ» Христа, идущаго в ъ Геѳсиманскій сад».
Стѣна храма Соломона, сдѣлавшаяся стѣной Гарамъ-экъ-Шерифа,
так» же тянулась там», какъ и теперь, может» быть подъ такими же
облаками; ея фундамент» изъ больших» камней времен» Соломона,
был», без» сомнѣнія, тот» же, что мы видим» теперь, а южный угол»
«тѣны, т а к » гордо возвышающійся над» бездной, возносился на том» же
мѣстѣ и тогда. Только все это было грандіознѣе, так» какъ эти стѣны
храма, завалѳнныя теперь на двадцать пять метров» всяким» мусором», имѣли прежде сто двадцать пять футов» вышины, вмѣсто пятидесяти, какъ теперь, и должны были имѣть страшно подавляющій вид»
для всей окрестности. Сим» вѣроятно был» не так» разрушен», какъ
теперь, а Офелъ существовал». Ужасное разореніе, предсказанное пророком», еще не носилось над» Іерусалимомъ; но был» тот» же свѣтъи
были тѣ же тѣни. Свѣжій вечерній вѣтѳръ приносил» тѣ же ароматы
и производил» ту же дрожь. Дикія растенія, эти хрупкія и вмѣстѣ съ
тѣмъ вѣчныя созданія, всегда упорно появляющаяся на одних» и
т ѣ х ъ же мѣстахъ, над» развалинами дворцов» и городов», были и
т о г д а , — т ѣ же цикламены, укроп», дикій овес» и асфодели. И Христос», проходя здѣсь в ъ послѣдній раз», окидывал» своим» ОТМЕНИВШИМСЯ ОТ» всего земного взором» всѣ эти тысячи маленьких» красных» анемонов», которыми усѣяны здѣшнія могилы какъ каплями
крови.
Обогнув» южный угол» стѣнъ, мы возвращаемся въ Іеруеалимъ
через» древнія ворота Нограби. Внутри за стѣнами тоже ни души:
словно вымершій город». Перед» нами эти овраги, полные камней и
кактусов», отдѣляющіе гору Морію от» обитаемых» кварталов» горы

Сіона,—пустыри, по которшіъ мы йдемъ вдоль ограды другого пустыря, Гарамъ-экъ-Шерифа, который нѣкогда былъ храмомъ Господнимъ.
Сегодня пятница ж тотъ традиціонный часть, когда евреи идутъ
плакать въ особое мѣсто, отведенное имъ турками на развалпнахъ этого
Храма Іерусалимскаго, „который никогда не будѳтъ возстановленъ".
И мы хотимъ пройти до ночи по этому мѣсту стенаній. Послѣ пуетырей мы входимъ въ узкія улички, заваленныя нечистотами, a затѣмъ
въ какое-то огороженное мѣето, полное странной, кишащей толпой, которая стонетъ тихимъ и ыѣрнымъ голосомъ. Сумерки наетупаютъ уже.
В ъ глѵбинѣ этого пространства, огороженнаго темными стѣнами, стоить какое-то громадное, тяжелое зданіе — остатокъ ограды Соломонова храма, состоящей изъ чудовищныхъ каменныхъ глыбъ. Люди въ
длинныхъ, красныхъ бархатныхъ одѳждахъ, раскачиваясь, какъ медвѣди въ клѣткѣ и обратившись лицомъ'къ этой стѣнѣ, стукаются лбами
объ эти камни съ какимъ-то дрожащимъ завываньемъ. Одинъ изъ
ннхъ, должно быть канторъ или раввинъ, какъ будто дирижируетъ
этимъ жалобнымъ хоромъ. Но его мало кто слушаетъ. Каждый, держа
въ рукѣ свою еврейскую библію, по своему изливаетъ свою скорбь.
Одежды вѳликолѣпны: черный, синій, фіолетовый и пурпуровый
бархатъ на драгоцѣнныхъ мѣхахъ. Шапочки у всѣхъ черныя бархатныя, съ мѣховой опушкой, длинный волосъ которой бросаетъ тѣнь на
острые, тонкіѳ и длинные носы и злые глаза. Лица, оборачивающаяся
наполовину, чтобы оглядѣть насъ, почти всѣ такъ безобразны, что
вамъ дѣлается жутко. Это какое-то особенное бѳзобразіе; лица такія
узкія, худыя, тощія съ маленькими хитрыми и плачущими глазками
подъ нависшими, мертвенными вѣками. Лица бѣлаго и розоваго воскового. нѳздороваго цвѣта и у всѣхъ надъ ушами пейсы, висящіѳ какъ
букли англичанокъ въ 1 8 ВО г., что придаетъ имъ сходство со старыми бородатыми женщинами.
Особенно есть старики съ хитрымъ, низкимъ, подлымъ выраженіѳмъ; но есть и молодые, даже совсѣмъ маленькіѳ еврейчики, свѣженькіе, какъ сахарные херувимчики, которые тоже уже носятъ пейсы,
какъ и старшіе, раскачиваются п вопятъ съ библіей въ рукахъ. Сегодня здѣеь, впрочемъ, почти исключительно, „зефардимы", т. е. польскіе
евреи, побѣлѣвшіе и похудѣвпііе въ цѣлые вѣка торгашества п ростовщичества подъ сѣвернымъ небомъ. Они рѣзко отличаются отъсво-

ихъ братьевъ „Аскназимовъ", пріѣхавшихъ сюда изъ Испаніи и Марокко и между которыми попадаются смуглыя лица, удввитѳльныя фигуры, похожія на древнихъ пророковъ.
Проникая въ самое с е д ц ѳ жидовщины, я чувствую главпымъ образомъ изумленіе, неловкость и даже почти страхъ. Нигдѣ я не видывалъ столь шаржированнаго типа нашихъ старьевщиковъ, продавцѳвъ
стараго платья, тряпья и кроличьихъ шкуръ; нигдѣ не видалъ я такихъ острыхъ п дливныхъ носовъ. Каждый рагъ меня коробитъ, когда одна изъ этихъ сгорбленпыхъ подъ бархатомъ и мѣхомъ спинъ обернется наполовину, и на меня искоса украдкой глянетъ новая пара глазъ
между двумя пейсами и поверхъ очковъ. Право, точно на нихъ осталась неизгладимая печать за то, что они распяли Христа; можетъ быть
слѣдуетъ прійти сюда, чтобы убѣдиться въ этомъ, но неоспоримо то,
что на челѣ ихъ есть особенный знакъ,—клеймо позора, которымъотмѣчено все племя...
Передъ стѣною храма, передъ послѣднимъ остаткомъ ихъ прежнего величія они повторяютъ всѣ стенанія Іереміи своими ритмично
дребезжащими голосами и съ раскачивашемъ всего тѣла.
— По разрушенному храму,—кричитъ раввинъ.
— Мы сидимъ здѣсь одиноки и плачешь! — отвѣчаетъ толпа.
— По низвергнутымъ стѣнамъ...
— Мы сидимъ здѣсь одиноки и плачемъ!
— По нашему прошлому величію, по нашимъ погибшимъ героямъ,..
— Мы сидимъ здѣсь одиноки и плачемъ.
Двое или трое изъ этихъ стариковъпроливаютъ настоящія слезы.
Они положили свои книги въ дыры между камнями, чтобы свободными
руками потрясать надъ головой въ видѣ проклятія.
Если трясущіяся головы ибѣлыя бороды преобладаютъ здѣсь, передъ Стѣною Олезъ, то это потому, что со всѣхъ концовъ свѣта, гдѣ
разсѣяно племя Израиля, сыны его приходятъ сюда, когда чувствуютъ
приближеніѳ конца, потому что желаютъ быть погребенными въ священной Іосафатовой долинѣ. И вотъ Іѳрусалимъ все боіѣе и болѣе наполняется стариками, пріѣзжающими сьода умирать.
Само по сѳбѣ это единственно, трогательно и велико: послѣ столькихъ неслыханныхъ бѣдствій, послѣ стоЛькихъ вѣковъ изгнапія сохранить такую привязанность къ потерянной отчизнѣ! Заплакалъ бы.

кажется, вмѣстѣ съ ними, если бы это были не „ ж и д ы " , и если бы
сердце не холодѣло отъ этихъ отвратильныхъ лицъ. Но- пѳредъ этой
Стѣною Олѳзъ тайна иророчествъ является еще болѣе необъяснимой
и поразительной. Невольно задумываешься цадъ судьбами Израиля,
столь непохожими ни на что, не сравнимыми ни съ чѣмъ въ исторіи
чѳловѣчеетва, столь непрѳдвидѣнными и тѣмъ не менѣе предсказанными съ поразительными подробностями въ дни вѳличайшаго блеска
Сіона.
Этотъ вечѳръ очевидно спеціально отведенъ плачу, и площадь полна
людей. Толпа съ каждой минутой прибываѳтъ: приходятъ вее такіе
же старики, въ тѣхъ же остроконечными» шапкахъ, съ тѣмн же длинными носами и иейсами на вискахъ; все такіе же безобразные, въ такихъ же роскошныхъ одеждахъ. Они проходятъ, наклонивъ голову
надъ открытой библіей и, притворяясь, что читаютъ свои іериміады,
бросаютъ на насъ исподлобья острые, какъ иголки, взгляды, затѣмь
присоединяются къ кучкѣ стариковъ въ бархатныхъ кафтанахъ, толпящихся у развалинъ храма. Съ этимъ жужжаніемъ в ъ сумеркахъ,
ихъ можно принять за рой т ѣ х ъ сквѳрныхъ мухъ, которыя собираются
иногда у подножія стѣнъ.
— Возврати дѣтѳй Іерусалима! Поспѣши, поспѣши, освободитель
Сіона!
И етарчѳскія руки ласкаютъ камни, лбы стукаются о стѣну и въ
тактъ потрясаются сѣдые волосы и пейсы.
Возвращаясь въ верхнюю часть города по ужаснымъ уже темнымъ,
проулкамъ, мы снова встрѣчаемъ такіе же бархатные кафтаны, длинные ноеы, которые ёпѣшатъ вдоль стѣнъ къ мѣсту стенаній и плача.
Они запоздали, и ночь уже надвигается; но вы знаете, вѣдь у ннхъ
дѣла! И вотъ надъ черными домиками и ближними крышами, освѣщенные послѣднимъ лучемъ заката, виднѣются вдали древніе маленькіе
куполы, которыми покрыта гора Сіоаъ.
Выходя изъ этого притона жидовщины, гдѣ какъ-то невольно побаиваешься воровства, дурного глаза и всякой нечисти, вы радуетесь, видя
вмѣсто поникшихъ головъ красивыя позы ветрѣчныхъ арабовъ и ихъ
широкіе плащи вмѣсто узкихъ еврейекихъ кафтановъ.

XI.
Іерусалимъ Pierre Loti.
Суббота, 7 апрѣля.

Звонъ церковных» колоколов» долго слѣдуетъ за нами по пустынному полю, въ то время как» мы, верхом» на лошадях», рано утром»
направляемся къ Іерихону, Іордану и Мертвому полю. Святой град»
быстро изчезаетъ изъ глаз» наших» за Масличной горой. Здѣсь и
там» виднѣются зѳленыя поля, но болѣе всего болыпія пространства,
усѣянныя камнями и златоцвѣтомъ. Деревьев» ни одного; красные
анемоны и лиловые ирисы одни оживляют» сѣрую каменистую пустыню. Мы проѣзжаемъ ущелья, долины, пропасти, незамѣтно опускаясь все ниже и ниже, Іерусалимъ лежит» на 8 0 0 метров» над»
морем», а Мертвое море, къ которому мы идем», на 4 0 0 метров» ниже
уровня других» морей. Если бы не хорошая большая дорога, по которой так» легко идут» наши лошади, могло бы казаться, что мы путешествуем» по Идумѳѣ или Аравіи. Эта Іерихонская дорога сегодня весьма
оживлена: бедуины на верблюдах»; арабскіе пастухи съ большими
стадами черных» коз»; партіи туристов» Кука на лошадях» или телѣжкахъ, запряженных» мулами; русскіе богомольцы, возвращающееся от» Іордана, благоговѣйно неся фляжки съ водой священной
рѣки, толпы греческих» богомольцев» съ острова Кипра, на ослах»;
разнообразный странный группы, которых» мы обгоняем» или которыя
попадаются намъ навстрѣчу.
Скоро полдень. Высокія горы Моабо по ту сторону Мертваго моря,
которыя все время у нас» перед» глазами на востокѣ, кажутся вее
т а к » же далекими, хотя мы уже три часа подвигаемся къ ним» и
снова убѣгаютъ от» нас», какъ видѣніе миража. Но над» ними собрались теперь тучи, тогда какъ над» нашими головами разстилаетея
самая чистая, безоблачная лазурь.
На полдцрогѣ къ Іѳрихону мы останавливаемся отдохнуть въ каравансараѣ, гдѣ находим» бедуинов», сирійцѳвъ и греков»; затѣмъ
снова, подъ палящим» солнцем», продолжаем» путь.
Время от» времени, на глубинѣ разверстой и бездонной пропасти
тонкой серебряной струйкой блестит» Кедронъ. Теченіе его здѣсь не

прерывается, какъ подъ стѣнами Иерусалима, и онъ быстро бѣжитъ къ
Мертвому морю, скрытый въ глубинѣ ущелья.
Горы спускаются все ниже по направленію къ этой странной и
единственной въ своем» родѣ мѣстности, лежащей нижо уровня моря
H наполненной водою, дающею смерть. Словно невольно чувствуешь
ненормальность этого понпженія почвы, и голова кружится от» быстраго спуска.
Пейзаж» становится все грандіознѣе п суровѣѳ и по временам»
кажется настоящей пустыней; только не достает» ея неизмѣримыхъ
пространств», да кромѣ того вы видите здѣсь дорогу, проложенную
руками человѣка, п постоянно попадаются проѣзжіе и прохожіе.
В о з д у х » уже теплѣе и суше, чѣмъ в ъ Іерусалимѣ, и свѣтъ ярче, какъ
нездѣ. гдѣ нѣтъ растительности.
Голыя скалы представляют» все болѣе и болѣе расщелин», которыя открываются вездѣ, какъ громадныя пропасти. Жара между дикими горами, помѣрѣ того, какъ мы приближаемся къ Мертвому морю,
становится всо тягоетнѣе: берега Мертваго моря представляют» лѣтомъ самое жаркое мѣсто на земном» шарѣ. Горячее солнце печет» на
скалы и измеетковыя залежп, по которым» тысячами бѣгаютъ ящерицы, а напротив» нас» горы Моаба стоят» все той же незыблемой
стѣвсй дантоваада. Сегодня на них» лежат» черныя грозовыя тучи, местами скрывая вершины, мѣстами продолжая их»высоко вънебо другими
призрачными вершинами и производя какое-то жуткое впечатлѣніѳ
хаоса. Кое гдѣ, въ глубинѣ ущелья, гдѣ мы проходим», какъ между
двух» стѣнъ, пасутся стада верблюдов»; они, словно большія фантастичѳскія козы, цѣпляются по скалистому склону; нѣкоторые же, взобравшись на самую вершину, темным» силуэтом» выдѣляются на ясном» небѣ.
Затѣмъ мы выходим» изъ этой бездны и горы Моаба снова
предстают» нашим» глазам», еще болѣе затемненным тучами. На
этом» мрачном» фонѣ рѣзко выступают» ярко-бѣлыя глыбы мѣловыхъ
залежей съ рѣзкими линіями контуров» въ ярком» солнечном» освѣщеніи. Около трех» часов» дня мы видим» вдали перед» собой
страну, лежащую ниже уровня морей и нам», словно наше зрѣніе сохранило привычку обыкновенных» уровней, кажется, дѣйствитѳльно,
что эта равнина лежит» гдѣ-то страшно низко, въ какомъ-то громадном», ненормальном» пониженіи почвы, кажется дном» громадной

пропасти, куда спускается дорога. И вдругъ посреди этой безотрадной,
голой пустыни, вы видите невероятно зеленый свѣжій оазисъ, Іѳрихонъ,
а за нимъ тянется громадное, неподвижное, гладкое и блестящее, какъ
грифельная доска, пространство, которому вы не видите конца: это
Мертвое море, еще омраченное сегодня тяжелыми свинцовыми тучами,
лежащими по ту сто; ону, на горахъ Моаба.
Мало по малу, по мѣрѣ того, какъ мы спускаемся внизъ, начннаютъ вырисовываться среди зелени оазиса бѣлые домики Іерихона. Это
словно большое селеніе. Здѣсь, повидимому, не осталось и слѣда т ѣ х ъ
трѳхъ болынихъ и знаменитыхъ городовъ, которые, одинъ послѣ другого, в ъ разныя времена, возникали на этомъ мѣстѣ и назывались Іорихономъ. Это полное, безслѣдное разрушѳніе городовъ Ханаана и И д у меи положительно можетъ смутить человѣческой умъ. Дѣйствительно
нужно, чтобы надо всѣмъ этимъ пронеслось могучее вѣяніѳ проклятія и
смерти.
Спустившись въ долину, мы вдругъ ощущаемъ тяжелую, гнетущую жару. Кажется, будто мы прошли длинный путь к ъ югу, между
тѣмъ какъ мы только спустились на нѣсколько сотъ метровъ ниже и
ближе к ъ центру земли. Нынѣшній Іерихонъ состоитъ изъ маленькой
турецкой крѣпости, изъ трехъ, чѳтырехъ домовъ, построенныхъ для
богомольцевъ и туриетовъ и изъ нѣсколькихъ дѳсятковъ арабскихъ землянокъ и бедуинскихъ палатокъ. Вокругъ сады, въ которыхъ растутъ
чудныя пальмы, роіца зеленыхъ кустовъ, по которой бѣгутъ свѣтлые
ручейки и дорожки, поросшія травой, по нимъ несутся всадники въ
бурнусахъ, на лошадяхъ съ длинной шерстью. Вотъ и все. За лѣсомъ
простирается пустыня. А тутъ, вблизи, Мертвое море таинственнымъ
саваномъ покрываѳтъ поглощенные имъ Содомъ и Гоморру. Море это
имѣетъ дѣйетвительно мрачный и мертвенный видъ; оно в ъ самомъ
дѣлѣ даетъ впечатлѣніѳ смерти своими тяжелыми видами, неподвижно
лежащими между пустыннымъ берегомъ и дикими скалами высокихъ
покрытыхъ свинцовыми тучами горъ.
хт.
Воскресенье, 8-го апрѣля.

Отъ Іерихона, г д ѣ мы провели ночь, кажется рукой подать до
Мертваго моря, кажетея, что черезъ нѣсколько минутъ вы достигнете
его спокойныхъ, сегодня голубоватыхъ водъ, такъ какъ в с ѣ облака

исчезли съ горизонта. А между тѣмъ до него верхомъ на лошади в ы
ѣдете еще добрыхъ два часа подъ палящпмъ солнцемъ, черезъ пустыню, а оно все точно убѣгаетъ отъ васъ. В ы спускаетесь къ нему
все ниже и ниже по равнинамъ, блещущимъ пескомъ и солыо. Мы
видимъ здѣсь нѣкоторыя растенія счастливой Аравіи, нѣкоторое подобіѳ
миража и также какъ п въ большой аравійской пустынѣ мы встрѣчаѳмъ, толпу бедуиновъ въ рубашкахъ, съ длинными остроконечными рукавами, которые развеваются, какъ крылья, въ короткпхъ коричневыхъ покрывалахъ, привязанныхъ на головѣ чернымъ шнуркомъ;
концы покрывала какъ звѣриныя уши, висятъ по обѣимъ сторонамъ
головы. На берегахъ Мертваго моря,-особенш) съ юга, встречается
почти такъ же много разбойниковъ, какъ и в ъ Идумеѣ.
Извѣстно, что геологи относятъ существованье Мертваго моря к ъ
еамымъ отдаленнымъ времонамъ; но не отрицаютъ однако, ч т о в ъ эпоху
разрушенья проклятыхъ городовъ оно вдругъ вышло изъ береговъ
послѣ новаго извѳржѳнія и покрыло всю мѣстность моавитскихъ городовъ. И вотъ тогда-то была поглощена вся эта „долина лѣеовъ", г д ѣ
собрались противъ Ходорлагомора цари Содома,Томоры, Адама, Севоима и Сегора (книга бытія X I V ' , 3 ) ; вся равнина Сиддима, которая казалась весьма пріятной страной, орошенной ручьями, какъ райскііі садъ (кн. Б ы т і я Х І І І , 1 0 ) . Съ этихъ отдаленныхъ времѳнъ море
отошло нѣскодько далѣе, почти не измѣнивъ однако своей формы.
И въ глубинѣ этихъ тяжелыхъ, густыхъ водъ, недоступных!, для
водолазовъ вслѣдствіѳ своей густоты, лежатъ развалины, которымъ
никогда не суждено увидѣть свѣтъ, Содомъ и Гоморра покоятся на
днѣ этой темной пучины.
В ъ наши дни Мертвое море, оканчивающееся на сѣверѣ песками,
по которымъ мы идемъ, имѣетъ- 8 0 километров! протяженія между
двумя параллельными рядами горъ: на востокѣ хребетъ Моаба, постоянно испускающій изъ себя смолу, которая сегодня принимает!, темнофіѳлетовые оттѣнкн; на западѣ горы Іудеи совершенно другой породы, изъ одной бѣлой известковой глины, которая такъ п сверкаете
на еолнцѣ бѣдязной. Но съ обѣихъ сторовъ одинаково безлюдная пустыня, одинаковое безмолвіе царите на обоихъ мертвенныхъ берегахъ.
Мы все время не теряемъ изъ виду іериховскую крепость. Съ
нашпхъ лошадей мы продолжаомъ видѣть ее позади насъ, какъ

маленькую, бѣлую точку, а между тѣмъ впереди, далеко—далеко въ
дрожащемъ свѣтѣ тиража появляется другая крѣпость—греческій
скитъ, а тамъ наверху, едва замѣтной точкой на склонѣ іудейскихъ
горъ, бѣіѣѳтъ мавзолей, очитающійся гробницей Моисея, к ъ которой на
дняхъ начнется большое паломничество магометанъ. Между тѣмъ на
пустынномъ берегѣ, куда мы приближаемся, начинается величественное и строгое царство смерти. Сначало, словно баррикада, возвышается гряда ианоеныхъ растительныхъ остатковъ: деревья и вѣтви,
лишенныя коры и почти окаменѣлыя отъ химическихъ оеадковъ, побѣлѣвшія, какъ кости, похожія на груды гиганскихъ скелетовъ; затѣмъ
камни, какъ и у всякаго моря; но ни одной раковины, ни одного водяного цвѣтка, ни даже зеленой тины,—однимъ словомъ, никакой, даже
самой низшей органической породы. Нигдѣ въ мірѣ но видано такого
моря, дно котораго безплодно, какъ химическая реторта,—это кажется
чѣмъ то ненормальвымъ и несообразнымъ. Еое г д ѣ лѳжатъ мертвый
рыбы, затвердѣвшія, какъ дерево, подъ вліяніемъ нефти и солей. Это
рыбы, которнхъ занесло сюда теченіемъ изъ Іордана и которыхъ тотчаеъ же задушили проклятия волны. На бѣлосоватыхъ водахъ Мѳртваго моря плаваютъ громадными радужными кругами-массы смолы.
Вода эта, если ее проглотить, жжѳтъ какъ ѣдкая жидкость. Если
взойти въ нее по колѣно, то трудно ходить, вслѣдствіѳ ея густоты;
нырять и даже плавать обыкновѳннымъ образомъ въ кой невозможно;
человѣкъ плаваетъ на поверхности, какъ пробка. Когда-то императоръ Тптъ приказалъ бросить туда рабовъ, екованныхъвмѣстѣцѣпями,
и они но утонули.
Съ востока, по песчаной пустынѣ, тянется вдали изумрудно-зеленая лента, которая удивляетъ своей свѣжѳстью среди этой грустной,
сѣро-желтой равнины и кончается у безнлоднаго берега. Это Іорданъ
между двумя рядами зеленыхъ дѳревьевъ,блеетящихъ молодой весенней
свѣжестью, бѣжитъ къ Мертвому морю. Еще цѣлый часъ намъ итти
по песку и соли до его священныхъ водъ. Горы Моаби и Іудеи снова
начинають, какъ вчера, покрываться фантастическими облаками. В ъ
глубинѣ все черно, и даже небо кажется чернымъ в ъ сравненіа съ
бсзотраднымъ блескомъ земли. Одинъ сирійскій ногонщикъ муловъ изъ
Бейрута, мальчпкъ лѣтъ пятнадцати, котораго мы наняли въ Іѳрусалимѣ съ его муломъ, чтобы везти н а т ъ багажъ, вдругъ начинаетъ горько

плакать, говоря, что мы вѣрно хотим^ загубить его здѣсь и умоляет»
нас» вернуться назад». Он» никогда еще не видѣлъ берегов» Мертваго
моря, и на него производит» страшное впечатлѣніе их» мрачный и суровый впдъ; его охватывает» физическій страх» пустыни, и мы принуждены успокаивать и утѣшать его, какъ маленькаго ребенка.
Нѣсколько ручейков», журчащих» по песку, возвѣщаютъ о близости Іордана; затѣмъ воздух» вдруг» наполняется комарами и чернкми мошками, которые ослѣпляющими тучами носятся вокругъ нас».
Наконец» мы достигаем» полосы свѣжей и роскошной зелени, составляющей такой разительный контраст» съ окружающей пустыней: ивы,
орѣшникъ, тамаринды и высокій, непроходимый тростник». В ъ этой
зеленой рамкѣ Іорданъ тяжело катит» къ Мертвому морю свои желтыя и мутныя волны. В ъ продолженіе тысячелѣтія он» снабжает» водою этот» отравленный безполезный резервуар». Іорданъ теперь
простая рѣченка, текущая среди пустыни. Берега его опустѣли, исчезли прежде стоявшіе здѣсь города и дворцы. В ь это время года,
при приближѳніи Пасхи, его посѣщаютъ богомольцы. Цѣлыя толпы
и х » , пришедшія главным» образом» изъ сѣверныхъ стран», вмѣстѣ
со своими священниками, погружаются въ священныя воды в ъ бѣлыхъ одеждах», какъ христіанѳ первых» вѣковъ, и уносят» съ собой
в » свою далекую родину немножко воды изъ Іордана, раковинку пли
камешек» съ его берегов». Но затѣмъ Іордан» на долгіе мѣсяцы
пустѣетъ и лишь изрѣдка проходят» въ отдаленін стада съ пастухами-арабами, занимающимися также и разбоем».
К ъ вечеру мы уже вернулись въ Іѳрихонъ, который оставим»
лишь завтра утром». В ъ тихіе вечерніе часы мы можем» еще погулять по этому мирному оазису. Это большая задумчивая роща, гдѣ
воздух» очень жаркій и гдѣ ютятея всевозможная тропическія животныя и раетенія. Зеленыя чащи, кустарники, высокія травы, галаадскій
бальзамникъ, содомская яблоня и Христово терніѳ с» длинными иглами,
изъ котораго, какъ говорит» преданіѳ, был» сплетен» вѣнѳцъ Спасителя.
В ъ древнія времена это была богатая, роекошная страна, какъ въ
наше время Прованс» или Генуэзская ривьера, страна, покрытая чудными, знаменитыми во всем» свѣтѣ садами. Соломон» насадил» здѣсь
первые бальзамники, привезенные изъ Индіи. Вода, проведенная по

каналамъ, орошала громадные лѣеа пальмъ, сахарныя и розовыя
плантаціи. Вея эта равнина покрыта была домами и дворцами. Теперь
даже и слѣда прежней роскоши не осталось. Лишь груды камней и
безформенныя развалины составляютъ предмете споровъ археологовъ.
Не извѣстно достовѣрно, на какомъ именно мѣстѣ возвышались одинъ
послѣ другого три знаменитые города: ни первобытный Іерпхонъ,
стѣны котораго пали отъ звука священныхъ трубъ Іисуса Навина; ни
тотъ Іерпхонъ, гдѣ жили пророки Елисей и Илія, который Антоній
иодарилъ Клеопатрф, а Клеопатра продала Ироду и который былъ
наконецъ разрушенъ Веспасіаномъ, ни наконецъ Іѳрихонъ первыхъ
вѣковъ христіанекой эры, основанный императоромъ Адріаномъ и
знаменитый еще во время крестовыхъ походовъ своими пальмовыми
рощами.
Все это исчезло и погибло. Исчезли не только храмы и дворцы но
даже и чудныя финиковыя пальмы уступили мѣсто дикимъ кустарник а м и которые покрываютъ теперь оазисъ печальной сѣтью тѳрнія.
По заросшимъ тропинкамъ, между кодючимъ кустарникомъ и ручейками, мы долго бродимъ въ лучистые вечерніе часы. Маленькій
арабскій пастушекъ ведете насъ куда-то далеко смотрѣть груды камней, гдѣ между травой и терніемъ еще можно различить нѣеколько
скульптурныхъ украшеній. Который изъ трехъ Іерихоновъ лѳжитъ
здѣсь въ прахѣ у нашпхъ ноте? Вѣроятно, Иродовъ; но вѣрнаго никто
ничего не знаете и ктому-же много-ди значите точность деталей въ
этомъ мертвомъ прошломъ!
Чудный закате застаете насъ точно заблудившимися среди этой
кладбищенской рощи, одѣвающей, какъ саваномъ, почву, полную человѣческихъ костей. И мы торопимся, продираясь между терніемъ галзадскаго бальзамннка. Во время нашей одинокой прогулки мы встрѣтили только стадо козъ и двухъ-трехъ подозрительна™ вида бедуиновъ, вооруженныхъ палками. Зато въ вѣтвяхъ весело щѳбечутъ птички
всѣхъ цвѣтовъ, собираясь на ночь, и съ разныхъ концовъ слышны переклпкиванья горлицъ.
Равнина, по которой мы ходимъ, со всѣхъ сторонъ окружена горами. Во первыхъ, мѳтрахъ в ъ тысячѣ отъ насъ возвышаете надъ лѣсомъ свою красноватую вершину Сорокодневная гора, на которую, по
преданію, Христосъ удалился на сорокъ дней, н въпѳщѳрахъ которой

в ъ продолженье почти 1 9 вѣковъ живутъ длинноволосые отшельники.
Назападъ тянется, уже стемнѣвшая, отдаленная цѣпь Іудейскихъ горъ,
тогда какъ на востокѣ и на югѣ вершины Содомитидн, сосродоточивъ
на себѣ всѣ вѳчѳрніе лучи, сіяютъ трагичнымъ блескомъ надъ темной
скатертью Мертваго моря. Но все это ничто послѣ нустотъ и розоваго
сіянія Великой Аравіи, воспоминаніѳ которой заиечатлѣлось глубоко в ъ
нашемъ умѣ и зрѣніи.
В ъ теплыхъ сумеркахъ, въ то время какъ мы сидимъ у воротъ маленькой іерихонской гостиницы, вдругъ во всю прыть скачетъ на
насъ верхомъ на лошади монахъ въ черной рясѣ и съ длинными, развѣвающимися по вѣтру волосами. Это одинъ изъ пустыннаковъ Сорокодневной горы, который хотѣлъ прискакать первымъ, чтобы предложить намъ малѳнысія деревянныя іерихонскія издѣлія и четки изъ іорданскихъ раковинъ. При наступленіи ночи прибываютъ еще другіе,
в ъ такихъ же черныхъ рясахъ и съ длинными волосами вокругъ разбойничьяго лица. Они тоже входятъ въ гостиницу, чтобы предложить
намъ такія-же вещи и четки.
Ночь здѣсь топлая, немного душная, словомъ не похожая на все
еще холодныя ночи Іерусалима. По мѣрѣ того, какъ меркнуть звѣзды,
начинается со всѣхъ сторонъ концертъ лягушекъ подъ темными и густыми вѣтвями галаадекаго бальзамника, сначала такъ тихо п сдержанно и кажется, что это только особенная форма тишины. Слышенъ
также лай собакъ, тамъ, въ сторонѣ арабскихъ кочевыхъ шатровъ; затѣмъ еще дальше барабанъ и маленькая бедуинская флейта, играющіо
на какомъ нибудь дикомъ празднеетвѣ. А время отъ времени ясно
среди всѣхъ другихъ знуковъ выдѣляется жалобный фальцетъ гіѳны
или шакала.
Теперь же раздается вдругъ совсѣмъ неожиданно прнпѣвъ берлияскихъ кабисковъ и звучитъ онъ ироничѳскимъ дискантомъ среди этихъ
легкихъ и нѳизмѣнныхъ звѵковъ іудейскихъ вечеровъ. Это нѣмѳцкіе
туристы, которые расположились здѣсь подъ шатрами агентства,—это
шайка „ К у к о в ъ " , пришедшая профанировать маленькую пустыню.
Нослѣ полуночи, когда все наконецъ смолкаетъ, тишииа принадлежать соловьяиъ, которые наполняютъ оазиеъ своей чудной хрустальной музыкой.

—

71 —
XIY.
Понедѣльникъ, 9 апрѣля.

Утромъ мы оетавляемъ Іерихонъ, чтобы возвратиться въ Іерусалимъ. По дорожкамъ, перерѣзаннымъ свѣтлыми ручейками, по травѣ,
между зелѳныиъ кустарникомъ, скачутъ арабскіе всадники на коняхъ,
покрытыхъ пестрыми чепраками.
При выходѣ изъ глубокой равнины и при входѣ въ мѣловыя горы
Іудеи насъ охватываете томительная жара, и наши лошади съ трудомъ
подвигаются по извилистой, подымающейся кверху дорогѣ. Овѣтъ рѣзокъ и ослѣпителенъ отъ бѣлыхъ горъ и почвы; чернаго здѣсь только
тѣни—-все остальное евѣтло и утомляете зрѣніе. Позади насъ, по контрасту съ этой бѣлизной, глубокая равнина и Мертвое море кажутся
черною пропостью. Наши тѣни, скользящія по бѣлымъ камнямъ, очень
черны. Черны также црохожіе, которые попадаются намъ все чаще и
чащо: бедуины, гонящіе цѣлыя стада маленькихъ ословъ; бедуины,
вооруженные ружьями, ножами, кинжалами, съ чернымъ шнуромъ вокругъ головы и съ углами покрывала, висящими по обѣимъ сторонамъ
лица въ видѣ звѣриныхъ ушей; прелестныя архаическія группы; стройные смуглые мужчины, которые при встрѣчѣ съ нами нривѣтетвуютъ
насъ улыбкой, показывая ослѣпительныѳ зубы; нѳскончаемыя вереницы
привязанныхъ одинъ за другимъ на веревку верблюдовъ, стада козъ и
маленькіѳ пастушки съ глазами газели.
Мѣетами, на днѣ глубокой трещины, шумитъ Кедронъ и вьется
серебряной ниткой, прыгая по темному хаосу камней. Горы, по
мѣрѣ приближенія къ Іоруеалиму, скоро начнутъ зеленѣть. Теперь
онѣ изъ бѣлыхъ, какими были внизу, сдѣлались бурыми, на и х ъ
округлѳниыхъ вершинахъ съ удивительной правильностью растутъ темныя группы кустовъ и кажется, будто онѣ покрыты гигантскими
леопардовыми шкурами.
Уже два часа, какъ мы подымаемся кверху. Воздухъ посвѣжѣлъ,
п легкій зеленый оттѣнокъ ложится на горы. Мертвое море со своими
проклятыми окрестностями, словно опустилось в ъ бездну и исчезло.
По дорогѣ идетъ непрерывная вереница путниковъ. Вотъ партія кипрскихъ крестьян!.,—мужчины, женщины, дѣти на ослахъ, — отправляется на Іорданъ. За ними множество бѣлыхъ и русыхъ бородъ в ъ
- бараньихъ шапкахъ: это сотни русскихъ мужиковъ, большою частью,
стариковъ. Они, также какъ и старухи-богомолки, идутъ пѣшкомъ. За•

/

іцищенные своей бѣдностыо противъ нападенія бедуиновъ, они безъ
страха подвигаются впередъ, опираясь иа палки. У всѣхъ черезъ плечо
виеитъ пустая фляжка или бутылка, которую они наполняютъ святой
водой Іордана. Всѣ эти старики и старухи бережно донесѵтъ съ собой
на родину, можетъ быть, до Архангельска или береговъ Бѣлаго моря
эту каплю святой воды, чтобы окропить ею внучатъ. Встрѣчаясь съ
нами, они также кланяются. Н ѣ т ъ у нихъ граціозпаго жеста и красивой улыбки бедуиновъ; но чувствуется, что ихъ неуклюжій поклонъ
искреннѣѳ и сердечнѣе.
В ъ зеленыхъ впадннахъ горъ г.сздѣ пасутся стада, и малѳнькіе
пастушки играютъ на рожкѣ. Тамъ же, гдѣ и вчера, мы видимъ тѣхъ
же высокихъ животныхъ, темными силуэтами вырисовывающихся на
небѣ, —это верблюдицы съ верблюжатами. И наконецъ красными и розовыми точками появляются цвѣты.
Н а полдорогѣ мы останавливаемся, чтобы отдохнуть в ъ каравансараѣ, который сегодня полонъ народа.
Каравансарай—это нѣчто въ родѣ крѣпости, служащей пріютомъ
путешеетвенникамъ отъ грабителей большихъ дорогъ. Отъ Леванта
до Махреба всѣ они похожи одинъ на другой: дворъ,—это чѳтырехугольникъ толстыхъ стѣнъ съ ввинченными въ нихъ жѳлѣзными кольцами,
чтобы привязывать животныхъ, затѣмъ большой сарай для людей, и у
входа въ негоНшлье хозяевъ съ маленькими примитивными печками,
чтобы варить кофе пріѣзжающимъ. Самыя разнообразный осѣдланныя животныя наполняютъ каравансарай по дорогѣ къ Іерпхоиу:
лошади туристовъ съ англійскимъ сѣдломъ, длпнношерстныя лошади съ большимъ арабсішмъ сѣдломъ и пестрой бахромой покрывающей бока и грудь; длинновязыѳ, величественно-глупые дромадеры, мулы съ украшенной бисеромъ и раковинами уздечкой; скромные ослики болѣѳ бѣдныхъ богомольцевъ; бѣдные шаршавыѳ ослики
съ тряпицей или холщевой сумой на сппнѣ. И все это смѣішівается, путается ногами, кусается и кричитъ.
Подъ навѣсомъ въ этомъ же дворѣ около сотни путешествонниковъ торопливо завтракаютъ привезенной съ собой провпзіей, такъ
какъ каравансарай даогъ лишь свѣжую воду, кофе, наршлѳ и защиту своихъ стѣнъ. Одни ѣдятъ на столахъ, другіѳ, для которыхъ столовъ не хватило, устраиваются кое-какъ на полу. Вотъ

почти нарядная группа англійскихъ и айериканскихъ туристовъ, а
тамъ болѣѳ смиренныя фигуры греческих! богомольцевъ; цѣлая толпа
русскихъ богомольцевъ: старые солдаты съ медалью на груди; они
развели косторъ на землѣ и варятъ какую-то похлебку. А вотъ красивые проводники-сирійцы, всѣ расшитые шелками; они съ своей прической à l a Капуль, выглядывающей изъ подъ чалмы, позируютъ
и к о к е т н и ч а е т ! перодъ дамами туристками; бѣлые и черные и коричневые монахи; бедуины, руками разрывающіе куски мяса. За
столомъ рядомъ съ нами сидятъ молодыя маронятки,—однѣ въ національномъ костюмѣ, въ длпнномъ бархатном! халатѣ съ горностаемъ и съ платкомъ, украшеннымъ блестками и повязаннымъ на голо вѣ; д р у г і я — увы! въ шляпкахъ съ цвѣтамп, одѣтыя какъ французскія гризетки пять, шесть лѣтъ тому назадъ; и все-таки прелестный, благодаря своей свѣжести и огромнымъ глазамъ. Между
нами устанавливается дружескій обмѣнъ апельсиновъ и фиников!,
между тѣмъ какъ мы одѣляемъ ломтями бѣлаго хлѣба добрыхъ
русскихъ мужичковъ, сидящихъ на полу у напіихъ ногъ.
Действительно, чтобы увидѣть такое дружелюбное вавилонское
смѣшеніѳ народовъ, надо попасть на одну изъ Палеетинскихъ дорогъ в ъ сезонъ богомолья. А черезъ пѣсколько дней, когда нройдутъ праздники Пасхи, этотъ караванеарай снова опустѣѳтъ на
многіѳ мѣсяцы.
Послѣ этой остановки еще три часа пути до Iерѵсалима. И
вездѣ мы встрѣчаемъ богомольцевъ, между нами много мусульманъ,
которые устремляются къ Мертвому морю на поклоненіе гробницѣ
Моисея. По дорогѣ мы проходимъ селеніе Виеанію, гдѣ любилъ
бывать Христос!. Оно лежитъ на склонѣ горы, осѣненное оливами
и фигами и окруженное чудными зелеными полями. Теперь это очень
бѣдная арабская деревушка съ развалившимися домиками. Холодный вѣторъ дуетъ сегодня здѣсь, треплетъ вѣтви оливъ и наклоняетъ зеленые всходы ячменя. Множество маковъ и анемоновъ,
растущихъ вдоль тропинок! и на старыхъ стѣнахъ, 'бросают! всюду
ярко-красныя пятна. Мы сходимъ съ коней среди группы нреле-стяыхъ оборванныхъ ребятишек!, которые ирибѣжали держать нашпхъ лошадей и передъ полукруглым! портиком!, выбѣленнымъ мѣломъ. Н а портикѣ въ память какого нибудь счастливаго возвра-

щенія нзъ Мекки намалеваны, по обычаю, наивные голубыя, желтыя и розовыя арабески. Кое-гдѣ между грудами мусора и в ъ травѣ
лежать обломки колониъ, остатки церквей первыхъ в ѣ к о в ъ христіанства или большого монастыря крестоносцевъ. Намъ показываютъ,
рядомъ съ маленькой мечетью, якобы гробницу Лазаря, а в ъ другомъ мѣстѣ весьма сомнительным развалины дома Марѳы и Маріи.
Но нѣтъ, ничего здѣсь не найдешь изъ земныхъ воспоминавій о
Христѣ. Слншкомъ много человѣческихъ рукъ дотрогивалось до евангельской Впѳаніи. Тотчасъ послѣ Виѳаніи открывается Іосафатова
долина и снова появляется Іерусалимъ, сохранившій съ этой стороны
свой гордый вндъ разрушенія и запустѣнія; его старыя сарацинскія
стѣны высоко вырѣзываютея на небѣ и виднѣются ого сѣроватые
куполы.
хтп.

Вторнпкъ, 10 апрѣля.

Я посѣтилъ сегодня утромъ Латинекую сокровищницу.
В ъ ризницахъ большой францисканской церкви лежать цѣлыя
груды драгоцѣнностей. Со временъ срѳднихъ вѣковъ короли, императоры, народы не переставали присылать драгоцѣнные дары этому І е русалнму, великій престижъ котораго теперь такъ быстро умираетъ.
Намъ показываютъ напрестольные покровы, состоящіе изъ золотыхъ и серебряныхъ досокъ, серебряныя паникадила в ъ десять футовъ вышины; брильянтовые кресты н золотыя эмальированныя чаши;
„ириборъ" для св. Причастія изъ золота и драгоцѣнныхъ камней,
подаренный нѣкогда королѳмъ Неаполитанскимъ и стбящій отъ четырехъ до пяти милліоновъ франковъ. В ъ цѣюмъ рядѣ шкафовъ хранятся
драгоцѣнныя ризы для священниковъ, в ъ кисейныхъ чехлахъ и съ
этикетками, гласящими: „даръ Венеціанской республики", „даръ
А в с т р і п " , или „даръ Итадіи". В с е это роскошныя вещи, вышитыя
будто руками фей во всемъ великолѣпіи и чистотѣ различныхъ древнихъ стилей. Послѣдній даръ Франпіи—это цѣлая серія орнатовъ,
вышитыхъ выпуклыми золотыми пчелами по золотой парчѣ. Они служили только разъ: при бракосочетаніи Наполеона I I I въ соборѣ НотръДамъ. Здѣсь есть еще старинный стихарь, украшенный горнымъ хрусталемъ и драгоцѣнными каменьями, который происходить отъ эпохи
крестовыхъ походовъ. Другой—изъ временъ испанскаго возрожденія

и далеко не самый красивый,—вернулся въ сокровищницу только на
дняхъ. Е г о посылали чинить въ одинъ жонскій монастырь, при чемъ
одна починка ого стоила пятнадцать тысячъ франков! и продолжалась
пять л ѣ т ! . Разъ в ъ годъ поочередно эти ризы надѣваются священниками во время праздниковъ при Гробѣ Господнемъ, и тогда тутъ
развертывается чисто-азіатекое вѳликолѣше. И сколько еще драгоценностей исчезло, говорят! намъ хранители этпхъ чудесъ: однѣ зарыты
въ землѣ во время осадъ и никогда не найдены, другія разграблены;
третьи—какъ евангеліи, стихари, сожжены во время чумной эпидеміи,
потому что пхъ трогали зачумленные священники.
Тогда, слушая ихъ передъ грудой этихъ шолковъ и золота, которые они такъ любезно развертывают! для насъ, наша мысль еще разъ
погружается въ тревожныя событія прошлаго. Д а и во всемъ этомъ
городѣ отъ всего, что вы видите, отъ всего, до чего вы дотрагиваетесь,
и даже отъ самой почвы какъ будто выдѣляетс-я душа колосса льна го,
могучаго и страшваго прошлаго.
Іерусалимскіе прелаты, столь любезные и которым! такъ важно
говорить: ваше высокопреподобіе, ваше святѣйшество и ваше высокопреосвященство, кажутся—ужѳ по одному тому, что они здѣсь, въ
этихъ древішхъ и ветхнхъ церквахъ,-людьми средних! вѣковх. Нельзя
даже обвинять ихъ зато, что они держатсявѣковыхъпрѳдразеудковъ;
но к а к и м ! удивительным! образом! поняли они великое поученіе простоты, которое Іпсусъ принесъ имъ на землю! Удивительно интересны
эти прелаты,—ихъ церемоніи, зданія и сокровищницы воскрешают!
эпохи слѣпой и мощной вѣры. Но все это прошлое великолѣпныхъ
к у л ь т о в ! — в с я к і й знаетъ, что оно существовало и все-таки ничего не
доказывает!; всзетановленіо его может! служить развѣ только пустой
забавой для ума. Позади этого условного Христа, котораго намъ показывают! здѣсь, позади этого Христа, окруженнаго ореоломъ изъ
золота и драгоцѣнныхъ каменьѳвъ, Христа, уменыненнаго тѣмъ, что
образъ его прошелъ сквозь столько человѣчеекихъ мозговъ, нетинная
фигура Іисуса болѣе чѣмъ когда нибудь стушевывается передъ моими
глазами; мнѣ кажется, что она здѣсь еще больше уходитъ отъ меня и
исчѳзаетъ совсѣмъ. В ъ продолженіе первыхъ взволнованных! часовъ
иослѣ прибытія въ Виѳлеемъ и къ Гробу Господню даже отъ одного
волшебнаго сіянія этихъ словъ во мнѣ какъ будто вдругъ проснулась

вѣра предковъ... Затѣмъ, в ъ печальной окрестности Ісрусалима, въ
pa скопкахъ иродовой дороги, мнѣ снова блеснуло какъ бы видѣніе Его,
во уже нѣчто болѣе земное, чѣмъ божественное. Теперь же—все
кончено. Сегодня, возвращаясь въ Іерусалимъ послѣ трех-дневнаго
отсутствія, я холодно взглянулъ на мѣсто Великаго Воспоминанія,
а мое посѣщевіе сокровищницы францисканцевъ, я самъ но знаю
почему, совершенно охладило мое сердце В о время нашего отсутствія, сюда каждый день прибывали новые
богомольцы. Это эпоха большого оживленія въ Іерусалимѣ. Со всѣхъ
концевъ стекаются сюда толпы народа, и церкви украшаются для
приближающаяся праздника Пасхи. Узкія улицы запружены людьми
изъ всѣхъ странъ свѣта. ІІриходятъ съ пѣніемъ процессіи богомольцевъ и процессіи маленькихъ дѣтей—грековъ, громко, носовымъ годосомъ, распѣвающихъ псалмы. Процессіи эти встрѣчаются съ вереницей муловъ въ уздечкахъ, украшенныхъ раковинами и съ колокольчиками, трезвонящими какъ въ церквахъ. Всему этому поперекъ дороги становятся верблюды, большія, кроткія животныя, которыя задѣваютъ лотки продавцовъ, крестиковъ и четокъ и которыхъ ведутъ полѵдикіе бедуины. В ъ воздухѣ стоить запахъ ладана, который курится
во всѣхъ церквахъ. Странный и низкій звукъ турецкой трубы прорѣзаетъ неясный шумъ моленія, несущаяся изъ часовенъ, монастырей и
со всѣхъ улицъ, все громче и громче, по мѣрѣ приближенія гроческой
Пасхи, представляющей у Гроба Господня нолу-варварское зрѣлище,
отъ котораго я предпочитаю ѵйти подальше. Я лучше пойду искать
воепомйнанія о Христѣ туда, въ маленькіе галилейскіе города или на
пустынныя берега тиверіадскаго озера, гдѣ Онъ провелъ бблыпуіе
часть своей жизни.
Іерусалимъ слишкомъ идолопоклонническій городъ для тѣхъ,
дѣтство которыхъ оевѣіцалось чистымъ евангельскимъ учѳніемъ...
Зрѣніе можетъ интересоваться его помпезнымъ формализмом!., такъ-жѳ
какъ и колорнтомъ исламизма; но это будетъ въ ущербъ глубины
мысли. Христоеъ, евангельскШ образъ Христа—ііотъ для чегояпришелъ сюда такъ же, какъ и самыѳ смиренные изъ богомольцевъ. Меня
привела сюда наивная и смутная надежда найдти здѣсь нѣчто, что
осталось отъ Него, почувствовать, что Онъ воскресаете въ моѳйдушѣ,
хотя бы только какъ нензъяснимо-утѣшительная родная душа. И мое

отчаяніе теперь становится все мрачнѣе и глубже, оттого что даже
здѣсь образъ его окончательно исчезаете изъ моей душа. Гѳѳсимаискій садъ! Столько лѣгъ я мочталъ о томъ, что приду сюда провести
ночь въ уѳдинонія, в ъ глубокомъ раздумьѣ, почти в ъ молитвѣ... И
вотъ я не смѣю, и день ото дня откладываю, боясь не встрѣтить здѣсь,
такъ же какъ и вездѣ, ничего кромѣ пустоты и смерти...

хгш.
Среда, 11 апрѣля.

Я посѣтилъ сегодня нѣсколько мѣстъ, гдѣ видны еще слѣды древняго Іерусаіима: развалины Офеіа и крѣпости Давида. И здѣсь я
нашелъ только печаль глубокаго прошлаго; но также никакпхъ слѣдовъ Христа. Впрочемъ, я почти уже пересталъ преслѣдовать Е г о
убѣгающій отъ меня образъ и живу здѣсь какъ во веякомъ другомъ
городѣ.
Съ усталой душой и разсѣянной мыслью я иду въ сумеркахъ по
улицамъ стараго, крытаго базара, г д ѣ восточные товары уетупаютъ
мѣсто крестамъ и четкамъ. Тогда мнѣ вспоминается Гробъ Гоеподенъ,
иначе сказать, сердце Іерусалима; Онъ здѣсь близко и хочу я взойти
туда еще разъ, чтобы посмотрѣть, какъ молятся смиренные и простые...
Здѣсь сегодня толпа народа пѳредъ дверьми, на узкой площади,
поредъ старыми, ветхими, полуразвалившимися зданіями, составляющими внѣшній видъ этого собранія церквей. Вогомольцы наступаютъ
на разложенный на землѣ чётки^ покрывающія сгарыя камни вѣчной
выставкой стеклянныхъ бусъ. Это часъ, когда русскіе и греки выходятъ изъ церквей при наступлѳніи ночи, послѣ того к а к ъ они весь
день молились.и прикладывались къ святымъ камнямъ.
Вечерняя тишина наступаете в ъ темномъ лабиринтѣ Гроба
Господня. Продавцы восковыхъ свѣчекъ ушли, и приходится смотрѣть
подъ ноги, итти ощупью чтобы не споткнуться на изрытыхъ плитахъ, чтобы не упасть на бѳзформенныхъ ступеняхъ лѣетницъ. М е стами слабый свѣтъ, падающій еще изъ куполовъ, освѣщаетъ ветхость
этихъ стѣнъ, которыя до высоты человѣческаго роста изъѣдены, ободраны, жирныя отъ прикосновенія рукъ н губъ.
И все тѣ же ужасные нищіе, иолунагіѳ подъ своими лохмотьями,
сидятъ здѣсь въ какихъ-то звѣриныхъ позахъ. Вотъ одинъ изъ нпхъ

поднимается—безглазый с т а р и к ъ — и дергаѳтъ меня за руку, преслѣдуѳтъ меня своей жалобой, ощупывая меня своими ужасными руками.
Эа пилястром! раздается страшный кашель; бѣдная русская старушка - богомолка повалилась въ углу больная, изнемогшая отъ усталости, съ посошкомъ и четками въ рукѣ; она пьетъ что-то изъ чашки.
А надъ ними смутно блестятъ какъ серебряный и золотой иней,
падающій съ неба, безчисленныя, спускающіяся со сводовъ лампады.
И вездѣ въ сгущающихся сумеркахъ блестятъ иконы, оеыпанныя
драгоцѣнными каменьями, всѣ эти ненужный роскошныя вещи, дѣлающія изъ этого мѣста волшебный дворецъ, открытый для всѣхъ
несчастных! и нищихъ земли. Группами, безшумно, съ благоговѣніемъ богомолки и богомольцы выходятъ изъ всѣхъ отдаленныхъ и
темныхъ частей святилища. Оборачиваясь нѣсколько разъ, кланяясь
и крестясь, они тихо и какъ бы съ сожалѣніемъ уходятъ прочь. Но
прежде, чѣмъ перейти послѣдній порогъ, они снова возвращаются,
какъ будто еще не достаточно кланялись, благодарили небо и Спасителя. Они еще становятся на колѣни, гдѣ попало, чтобы поцѣловать
еще что-нибудь в ъ этомъ святилищѣ: плиту, ступеньку алтаря, оенованіе колонны.
Подъ облакомъ ладапнаго дыма, неподвижно висящемъ на полов и н ! высоты кодоннъ, стоитъ ужасный человѣческій духъ: запахъ
нищеты, гніенія, трупа, которымъ постоянно наполнены эти своды.
Воздухъ здѣсь во времена усиленнаго богомолья дѣлается тяжелъ,
какъ на полѣ сражѳнія, на другой день послѣ битвы. Этотъ смрадъ
говоритъ намъ о нашемъ ничтожеств!; онъ оскверняетъ это великолѣпіе; онъ напоминаетъ намъ, изъ какой грязи сл!плено наше тѣло; онъ
вызываетъ въ насъ самыя мрачныя мысли о смерти.
Трѳтьяго дня начались мусудьманскіе праздники Вайрама, и
тонкій серпъ новаго м!еяца начинает! уже слабо осв!щать ночи.
К а к ъ только ночь спустилась на Іерусалимъ, богомольцы и туристы
остаются въ своихъ монастыряхъ и гостиницахъ, и городъ принимаетъ свой особенный, свойственный ему впдъ, освѣщенный маленькими, старинными фонарями.
За стѣнами города есть дорога, по которой я каждый вечеръ,
в п о т ы а х ъ , спускаюсь к ъ Іосафатовой долин!. Дорога эта оги-

бает» гору Сіонъ, проходя в ъ полнѣйшѳмъ уедннѳніи и въ пустынѣ
вдоль зубчатых» укрѣплѳній, отъ Яффскихъ воротъ до воротъ Мограби. Затѣм» там», г д ѣ стѣны дѣлаютъ крутой поворот» къ северу, дорога словно вдруг» падает» куда-то в ъ темноту и перед»
вами открывается темная бездна, г д ѣ тысячи тысяч» мертвецов»
ждут»... ждут», когда час» радости и ужаса настанет» при громовых» звуках» трубы архангела.
Здѣсь я останавливаюсь и поворачиваюсь назад», откладывая
итти дальше въ один» изъ слѣдующихъ вечеров», когда свѣт»
луны пріобрѣтетъ болѣе силы и будет» достаточно свѣтло, чтобы
спуститься в ъ мрачную долину.
Если уже и среди бѣлаго дня вся эта часть Іерусалима так»
мрачна, то она становится мѣстомъ рѳлигіознаго страха ночыо_, когда
ходишь здѣсь один» и чувствуешь, что над» тобой носится это
страшное, легендарное имя: Іосафатова долина! И ждут» они, эти
мертвецы, легіонами, подъ евоими безчисленяыми камнями, вѣка
и тысячелѣтія проходят», а труба страшнаго суда все еще не раздается, и не летают» грозные архангелы, пробуждающіе мертвых».
Между тѣм» тѣла гніютъ, кости превращаются въ пыль, и могильные камни в ъ свою очередь разсыпаготся прахом». И все мало-по
малу, съ неумолимым» спокойетвіемъ смѣіпнвается в ъ общем» небытіи. Долину окутывает» все ббльшее забвеніе, все ббльшѳе безмолвіе, болѣе глубокая тишина.
XIX.
Четвергъ, 12 апрѣія.

Турецкая заря по сосѣдству пробуждает» меня отъ тревожнаго
утренняго сна, и сиовидѣнія быстро улетают». Сначала страшная,
неопредѣленная тоска охватила меня во снѣ; какое то смутное сознаніе безвозвратно убѣгающихъ дней, скораго разставанія, конца.
Затѣмъ маю-по-малу моя тоска перешла в ъ молитву. Я нашел»
Христа, евангельскаго Христа, и я всей своей несчастной,_ страждущей душой слился съ Ним», какъ т ѣ богомольцы, которые на
плитах» Храма Гроба Господня простирают» свое изможденное
усталостью тѣло. И вотъ земной конец» мнѣ больше не страшен»,
нѣтъ болѣе небытія, нѣтъ праха, нѣтъ смерти. Я вошел» в ъ един-

ственную, неизреченную гавань, въ убѣжвще изъ убѣжищъ, в ъ
незыблемую увѣренность вѣчнаго свиданія, жизни и свѣта... А турецкіе барабаны и трубы били свою страшную зорю. Молитва моя
убѣжала въ область невозможна™, фантастическаго, оставляя меня
среди неумолимой ясности сознанія, отличающей ежедневное пробужденіе к ъ жизни.
Я вспомнилъ, что меня ждутъ сегодня рано утромъ въ храмѣ
Гроба Господня, чтобы, благодаря любезности патріарха, показать
мнѣ рѣдко открывающуюся сокровищницу грековъ. Съ нашего пріѣзда
это было первое теплое и солнечное утро. Іѳрусалимъ простиралъ печаль евоихъ развалинъ подъ веселыми весенними лучами. Н а маленькой, обнесенной высокими стѣнами площади Гроба Господня, между
лотками продавцевъ четокъ уже принесли первые пучки зеленыхъ
пальмъ для приближающагося вербнаго воскресенья.
Съ одной стороны темнаго храма, по узенькимъ лѣстницамъ, хранитель всѣхъ этихъ чудныхъ богатствъ ведете насъ куда-то вверхъ,
выше Голгоѳы, въ помѣщеніе наверху высокой, блестящей серебромъ
и золотомъ часовни, построенной здѣсь греками. Онъ останавливаетъ
насъ здѣсь въ какомъ-то подутемномѣ, низкомъ, коридорѣ, такъ какъ
неумолимое правило не позволяете входа въ самую сокровищницу.Передъ нами ставятъ столъ, покрытый бѣлымъ ковромъ и н а ч и н а т ь
приносить одну за другой старинным золотыя и серебряныя вещи,
между тѣмъ какъ внизу иодъ нами горятъ свѣчи, курится ладанъ и
поютъ обычныя и вѣчныя молитвы. Каждый разъ священникъ съ длинными, какъ у женщины, волосами, приставленный къ сокровищницѣ, возвращается нагруженный драгоцѣнностями. Все это безцѣнныѳ дары,
сдѣланныѳ въ порывѣ мистической благодарности или раскаянія въ
преступленіи царями и царицами прошедшпхъ вѣковъ; большія евангелія, переплетами которымъ служатъ толстый золотыя доски, усыпанным брильянтами и рубинами, свинцовые или желѣзные футляры, продставляющіе головы чудовищъ и содержащіе золотыя митры, усыпанный драгоцѣнными каменьями; иконы, блюда и чаши; множество креетовъ, которыми епископы медленнымъ, вѳличавымъ жестомъ благословляйте толпу въ торжественные дни. Каждый изъ этихъ крестовъ,
между безчислешшмп драгоцѣннымп каменьями, заключаетъ въ себѣ
кусочекъ дерева отъ креста, къ которому пригвожденъ былъ Христосъ.

—

8é

—

Самый замѣчательный изъ этихъ крестовъ словно сдѣланъ изъ зеленаго хрусталя; въ дѣйствительности же онъ составлен! изъ громадныхъ
изумрудовъ соединенных! между собой тончайшей ажурной ювелирной работой, такъ что камни остаются прозрачными насквозь. Одинъ
готическій ковчежецъ высѣченъ въ формѣ сердца изъ одного куска
горнаго хрусталя, окруженнаго изумрудами. Когда его берешь въ руки,
кажется, что держишь тяжелый кусокъ льда.
Прежде, съ моими кальвиниеткими идеями, я одинаково осуждалъ
вѳликолѣпіе алтарей, такъ же какъ роскошь священничеекихъ одѳждъ.
Теперь, если вѳликолѣпіе этихъ одеждъ и кажется мнѣ антпхристіанскпмъ, я начинаю допускать это употребленіе драгоцѣнносгей, этихъ
бездѣлушекъ, составляющихъ наше самое дорогое достояніе, къ обладание котораго люди такъ сильно стремятся; теперь я лучше понимаю
эту потребность жертвовать ими и дѣлать изъ шіхъ оправу безумной
цѣны для евангелій, для подлинныхъ или прѳдполагаемыхъ кусочковъ креста Спасителя.
В ъ течѳніѳ этого же дня поднимается сильный хамсинъ, и небо
затемнѣлое пескомъ и пылыо, становится угрожающе жѳлтымъ: это
близкая пустыня напомннаетъ о своемъ сосѣдствѣ. Какъ сквозь какую-то дымку или сухой туманъ, покрывающій всо, видны зодотистосѣроватыя стѣны города съ безчисленными куполами и бѣлыя библей* скія горы вокругъ. Разстоянія и размѣры предметовъ сильно удвоились. Что-то нѳопредѣленноо распространяется по землѣ, между тѣмъ
какъ солнце безъ лучей вырисовывается на небѣ, какъ бѳзцвѣтный
дискъ мертваго свѣтила.
Подъ этимъ самымъ желтымъ полумракомъ, возвращаясь вечеромъ
съ Масличной горы, я ѣду по всегда пустынной дорогѣ вдоль стѣнъ
Іерусалима, болыпихъ суровыхъ укрѣпленій, на ветхихъ камняхъ которыхъ мѣстами виднѣется арабскій штемпель, печать въ видѣ маленькой геометрической звѣздочки прелестнаго рисунка. Она какъ будто
говорить прохожимъ, что эти суровыя укрѣпленія строили тѣ же
люди, которые умѣютъ украшать чуднымъ кружевомъ свои дворцы и
мечети.
На моѳмъ уединенномъ пути мнѣ всгрѣчаетея лишь группа старыхъ турокъ въ длинныхъ одождахъ, зеленыхъ чалмахъ и съ длинными бѣлымп бородами. Они разсказываютъ другъ другу какія-то

мрачныя и древнія иеторіи, перебирая янтарныя четки. Точно картина древняя мусульманская міра, видимая сквозь обычный нокровъ
пыли, и песку.
Вдругъ изъ города несется звонъ христіанскйхъ колоколовъ и кажется странным® диссонансомъ среди этой страны ислама.
XX.
Пятница, 13 апрѣля.

Черезъ три дня я должен® оставить Іерусалимъ и ѣхать въ Галилею, гдѣ мена привлѳкаютъ въ особенности пустынные берега Генисаретскаго озера.
Сегодня дѣлаю благодарственные и прощальные визиты патріарху
греческому, отцамъ доминиканцамъ, дочерям® Сіона, етолькимъ любѳзнымъи милымъ мистикамъ, всецѣло поглощеннымъ святымъ градомъ.Они
живутъ здѣсь въ созерцательномъ соетояніи или занимаются откапываніемъ изъ подъ почвы Іѳрусалима временъ Христа, построеніемъ
церквей и возведѳніѳмъ все бодѣе и болѣе многочисленныхъ алтарей на
этомъ мѣстѣ молитвъ и иоклояенія. Черезъ три дня я ѣду, и мое съ
тревожнымъ сердцемъ предпринятое, столь долго желанное и съ году
на годъ въ какомъ то инстинктивномъ страхѣ откладываемое путешествіѳ бѵдетъ окончено, оно упадетъ, какъ бѳзполѳзная капля воды въ бездну всего прошедшая и забытая. И, значить, ничѣмъ на свѣтѣ нельзя
замѣнить Христа, разъ вы жили когда-то въ немъ,'—если я никогда,
даже в ъ тѳмныя времена моей прошедшей юности, никогда, въ самомъ
сильномъ душевном® изнеможеніи, никогда, даже въ ужасѣ в ѣ ч н а я
разставанія и безвозвратныхъ потерь, не иепытывалъ, какъ сегодня,
этого ужаса поредъ неоспоримым®, абсолютным®, вѣчнымъ...
При закатѣ дня я спускаюсь къ Кедрону, чтобы еще разъ, — съ
совершенно закрытымъ сердцемъ, — пройти по пути Христа отъ города до Геѳсиманскаго сада.
Это тотъ часъ, когда неизъяснимая печаль, почти страхъ,безпредмѳтный и безымянный, простираете свои тѣни надъ долиной страшная
суда. При новоротѣ дороги долина внезапно открывается, безмолвная
и глубокая. Я подхожу к ъ ней со стороны Ислама, который уже погрузился въ сумеречным тѣни, тогда какъ напротивъ миріады еврейскихъ могилъ, развалины Оилоэ и Офела со своими гробницами и не-

щорами пылают» еще фантастически-красным» свѣтомъ заката. Каждый вечер» въ теченіе вѣковъ и вѣковъ—это все то же; утром» же наоборот»: тогда розовые лучи утра освѣщаютъ мусульманскую сторону,
тогда какъ сторона Израиля еще во тьмѣ.
Между двумя областями кладбищ» вѣчно происходит» эта перемѣнная игра, тѣ же переливы свѣта, повторяемые без» конца.
Сегодня, какъ и всегда, Іосафатова долина пуста. Лишь кое-гдѣ
на ея обширном» пространствѣ, по склону холма, бедуинскій пастух»
пасет» свое стадо коз».
Долина пуста и мрачно безмолвна. Посреди тишины раздается
иногда крик» птиц», да стук» молотка скульпторов», вѣчно занятых»
тщетной работой, вырѣзаніемъ имен» на этих» камнях».
Кладбища этой долины никогда не отдыхают»: почва ихъ
работает» день и ночь, неустанно поглощая все новые трупы.
Сначала я остановился, чтобы сверху взглянуть на долину, теперь я схожу по маленьким» тропинкам», заросшим» травою и
красными анемонами. Большая тѣнь іорусалимекихъ укрѣпленій
спускается вмѣстѣ со мной, она словно слѣдуетъ за мной, удлинняясь
по мѣрѣ того, какъ уходит» солнце. На могилах» съ каждым» днем»
все болѣе и болѣе прибавляется цвѣтовъ.
Это здѣсь совершенно излишняя роскошь, так» какъ все сохнет»
и вянет» на солнцѣ уже весною.
Передо мной теперь три мавзолея: гробницы Іакова, Авессалома и
Іосафата, три болыпіе мовзолея изъ краснаго гранита, которые царят» над» остальными надгробными камнями. В ъ двух» шагах» отсюда старинная мощеная дорога, по которой переходят» через» Кедронъ, чтобы подняться въ Геѳсиманскій сад». Но для чего итти далѣе? Зачѣмъ возвращаться туда, преслѣдуя убѣгающій отъ меня призрак»? Геѳсиманскій сад» вѣдь то же, что и всякое другое мѣсто,
он» холоден» и пуст». Ничто не носится над» этими камнями, кромѣ
вѣянія весны, благопріятнаго для асфоделей и анемонов». Тогда я
останавливаюсь опять, чтобы повернуть назад». И вотъ я вдруг» чувствую въ себѣ пробужденіѳ новаго чувства: это какое-то чуть не озлобленіе против» Христа, котораго я искал», и который не дается мнѣ;
это ребяческое чувство варвара, наслѣдіѳ старых» наивных» времен».
И вотъ я похож» на этих» смиренных» и малых», которые обѣщают»
земные дары своим» богам» или питают» мелкую злобу против» них».

Открывая подобное чувство въ глубинѣ своего печальнаго сложнаго
„ я " , продукта поколѣній и вѣковъ, я съ насмѣшливой жалостью улыбаюсь надъ самимъ собой.
Возвращаясь назадъ, я поднимаюсь по мусульманской части долины, по крутому склону западныхъ холмовъ, заканчивающихся наверху длинной іерусалимской стѣной, зубцы которой ясно вырѣзаются
на желтомъ небѣ. Я безцѣльно иду среди малёнышхъ, таинственно
разукрашенныхъ скульптурами шірамидъ, между маленькими надгробными павильонами, съ тонкой рѣзьбой оконъ, разваливающимися
отъ ветхости. Это прелѳетнѣйшая часть Іоеафатовой долины, вся эта
область арабскихъ кладбищъ, круто спускающихся отъ самаго подножія укрѣпленій Гарамъ-экъ-Шѳрифа до оврага, по которому течетъ
Кедронъ.
Свѣтъ гаснетъ, и бедуинскіо пастухи возвращаются къ Силоэ съ
иѳчальнымъ напѣвомъ своихъ свирѣлей.
Подъ конѳцъ моей блуждающей прогулки мнѣ вдругъ вспоминается, что сегодня пятница, и праздное любопытство влечетъ черезъ нижній городъ до Стѣны Рыданій, гдѣ я былъ в ъ прошлую пятницу.
В ъ маленькихъ улицахъ, ведущихъ туда, валяются дохлыя собаки
и кошки и всякія нечистоты. Мнѣ попадается толпа народа, которая
устремляется туда же изъ насмѣшливаго любопытства: это цѣлая пари я неаиолитанцевъ—монахи, мужчины и женщины съ краенымъ крестомъ на груди, толпа подобная тѣмъ шумнымъ ордамъ, которыя изъ
южной Франціи отправляются въ Лурдъ.
И я подхожу къ стѣнѣ храма съ этой толпой профановъ. Старые бархатные кафтаны, старые пейсы, старый подымающіяся для прок л я т р у к и — в с ѣ они здѣсь, сыны древняго Израиля, которые скоро
пойдутъ удобрять собою травы Іосафатовой долины.
И х ъ однако меньше, чѣмъ в ъ прошлый разъ, и они не могутъ такъ
епокойно пѣть жалобы своего пророка. Мы вторгаемся, какъ неприятельское войско, а прежде насъ еще толпа арабскихъ ребятишекъ забралась еюда, чтобы мучить ихъ. Мальчишки, наряженные звѣрями,
собаками, въ сѣрыхъ холщевыхъ мѣшкахъ, ходятъ на четверенькахъ
и съ лаемъ и громкимъ хохотомъ бросаются имъ подъ ноги. Сегодня

они возбуждают» во мнѣ глубокую жалость, эти согбенныя спины,
длинные, блѣдные носы и злые глаза...
Там», в ъ т ѣ х ъ кварталах», г д ѣ я живу, в ъ улицѣ христіан»,въ
ужасном» Яффскомъ прѳдмѣстьѣ-, гдѣ дымятся фабричная трубы по д о р о й к ъ станціи и въ коридорах» гостиницы — вездѣ я нахожу при
наступлоніи ночи толпы новых» людей, пріѣхавшихъ со в с ѣ х ъ концов» Европы по маленькой желѣзнодорожной береговой линіи. Большая часть этих» людей нѳпріятны п вульгарны, это туристы без» почтенія къ мѣетности или богомольцы средняго сословія, рутинное благочестие которых» охлаждает» меня еще болѣе. Вся эта часть Іерусалима сдѣлалась банальной, какъ прѳдмѣстье Парижа.
XXI.
Суббота, 14 апрѣля.

Я проснулся при обычных» звуках» турецких» труб», играющих»
зорю, и прихожу в ъ сознаніе ереди шума гостиницы. Хлопают»
дверьми, бранятся по нѣмецки или по англійски, тащат» тяжелые чемоданы по коридорам». И это святой град»! А я послѣ завтра
оставляю его и никогда больше не вернусь, оставляю, не узрѣв» того
свѣта, котораго жаждал», не найдя и минуты настоящаго глубокаго
настроенія.
За послѣдніе дни, в ъ т ѣ скорбно-сознательные утренніѳ чаеы,
когда я чувствую, что все отъ меня ускользает», милыя лицы дорогих» покойников» являются мнѣ, какъ будто затѣяъ, чтобы проститься со мной навсегда.
О! а я жил» между тѣмъ без» всякой надежды, так» мнѣ по крайней мѣрѣ казалось, какъ и многим» другим», которые в ъ этом» отношеніи могут» быть мнѣ братьями.
Кажется, будто ничему не вѣришь, а между тѣмъ гдѣ-то глубоко
въ душѣ смутно шевелится остаток» вѣры предков». И вот» теперь,
когда Христос» мнѣ.кажется совсѣмъ несуществующим», потерянным»,
милыя и дорогія лица, которыя уснули въ Нем», словно ушли вслѣдъ
за ним» куда-то въ недосягаемую даль: я их» потерял» теперь еще
болѣе, чѣмъ прежде, и они иокончательно засыпались прахом». Послѣ
смерти, как» и при жизни, все кончено для меня безвозвратно.

Я долженъ провести этотъ день съ представителями этой интересной Арменіи, исторія которой, какъ въ древности, такъ и теперь,
не переставала быть полной горя и бѣдствій.
Если сокровищница грековъ съ трудомъ открывается для посѣтителей, то сокровищница армянъ еще до сихъ поръ вовсе ни для кого не
открывалась и чтобы добиться этого нужны были неотступныя просьбы
нашего главнаго консула у патріарха. Владѣнія армянъ, укрѣпленныя,
какъ средневѣковыя цитадели, занимаютъ почти половину горы Сіона,
другая половина которой, восточная, принадлѳжитъ евреямъ.
Прежде чѣмъ начать нашу прогулку по этому совершенно особенному кварталу мы хотимъ сдѣлать визитъ его святости Патріарху,
чтобы поблагодарить его, и насъ вводятъ въ пріѳмный залъ, громадный залъ, громадный, какъ залъ во дворцѣ. Онъ вскорѣ является,
входя черѳзъ дверь, занавѣсъко торой съ важностью подымаютъ передъ
нимъ два монаха в ъ черныхъ клобукахъ, н садится передъ нами на
своемъ тронѣ. У него чудная голова подъ строгимъ чернымъ клобукомъ, тонкія и блѣдныя отъ поста черты лица, бѣлая борода пророка,
а глаза и брови совершенно черные. В ъ е г о майѳрахъ, улыбкѣ, во всей
фигурѣ очаровательная и тонкая грація съ оттѣнкомъ какой-то
азіатской странности. Посреди этого цѳремоніала и в ъ этой обстановкѣ
древности онъ кажется священнослужителемъ древнихъ временъ. Впрочемъ, онъ нринимаетъ насъ по турецки, угощая кофе, папироской и
традиціоннымъ розовымъ вареньемъ. Кромѣ церкви и монастырей,
армянскій кварталъ содержитъ въ себѣ громадную и очень старую
гостиницу, въ которой могутъ помѣщаться до трехъ тыеячъ паломниковъ между стѣнами, въ три-четыре метра толщины, съ кладовыми
для съѣстныхъ нрипасовъ и цистерной, которая можѳтъ снабжать водой
въ теченіе четырехъ лѣтъ: все это продосторожности противъ осады,
внезапныхъ нападеній и грабежей. Церковь, в ъ которую мы пошідаемъ послѣ всѣхъ, самая древняя и интересная въ Іерусалимѣ. У
наружной двери находится еще для призыва вѣрующихъ древній
синамдръ, который мы уже видѣли въ монастырѣ на Синаѣ. Внутри
церкрвь похожа и на византійскій соборъ, и на мечеть, и на арабскій
дворецъ по драгоцѣннымъ пзразцамъ, покрывающимъ стѣны и массивные столбы. Троны для патріарховъ, маленькія двери ризницъ и придѣловъ всѣ изъ перламутровой и черепаховой мозаики, очень старой
восточной работы. Съ потолка спускается множество страусовыхъ яицъ

jib- оргицальноі! серебряной рѣзной оправѣ. На главном1® простолѣ
стоит® свѣтильникъ изъ чистаго золота съ прозрачной эмалью. Голубые,
желтые и розовые турецкіѳ ковры разстилаются мягким® бархатом® по
плитам®, и громадные занавѣсы, падающіе сверху, закрывают® три
главных® алтаря. Эти занавѣсы, какъ намъ сказали, мѣняютъ каждую
нѳдѣдю; черезъ нѣсколько дней для праздника Пасхи повѣеятъ самые
роскошные. Т ѣ , которые висятъ въ настоящую минуту и на которых® изображены ряды іератическихъ фигур®, присланы были, лѣтъ
сто назад®, армянами Индіи.
Тутъ-то передъ главным® алтарем®, среди этой архаически роскошной обстановки, священники съ красивыми, лицами, обрамленными
черными покрывалами и черной бородой, приносят® одну за другой вещи
изъ сокровищницы. Безспорно греки обладают® наибольшими богатствами в ъ Іерусалимѣ; но сокровищница армян® состоит® изъ болѣе рѣдкихъ и изящных® предметов®: молитвенник® въ золотом® переплетѣ,
подаренный шестьсот® лѣтъ тому назад® царицей Киликіи; золотыя
митры, осыпанныя драгоцѣнными камнями и жемчугом®, удивитольныя
матѳріи, сотканныя руками фей; в ъ особенности одна, старо-розоваго
серизоваго цвѣта нарча, усѣянная бѣлыми кристаллами и серебряным®
инеем®, расшитая листьями изъ жемчуга и цвѣтами изъ изумрудов® и
розовых® топазов®. Изъ онасенія, чтобы эти вещи не изсѣклись отъ
старости, ихъ сохраняют® накатанными на длинныя катушки, который
священники несут® вдвоем®, держа ихъ каждый за один® конец®.
Поклонившись передъ алтарем® каждый разъ какъ они приходят®,
они развертывают® ткани по полу, на толстых® коврах®. Это совершенная сцена изъ средних® вѣковъ, это развѳртываніе тканей в ъ безмолвном® святилищѣ среди блестящих® голубых® изразцовыхъ стѣнъ, между
тѣмъ какъ вокруг® насъ церковнослужители, всѣ в ъ неизбѣжномъ
черном® клобукѣ, дѣлаютъ обычныя приготовленія къ Святой недѣлѣ,
приклѣпряя драпировки къ столбам®, спуская и поднимая на серебряных® цѣпочкахъ лампады и страусовый яйца.
,
Палѣво при входѣ въ соборъ—нѣчто в ъ родѣ мраморной ниши,
высѣченной въ стѣнѣ. Это мѣсто, г д ѣ былъ обезглавлен® св. Іаковъ и

гдѣ сохраняется его голова. (Тѣло его, какъ извѣстно, находится въ
Иепаніи, въ Компостеллѣ).
Во второстепенныхъ часовняхъ, въ отдѣленіяхъ, сообщающихся
съ церковью маленькими перламутровыми дверями, мы видимъ другіѳ
весьма любопытный святялшца, страннаго, почти языческаго видя,
задернутым занавѣсями изъ стариннаго дамасекаго бархата или брусскаго шелка. ІІазіъ показываютъ даже колонны, взятыя когда-то изъ
нечетп Омара. Ихъ, впрочемъ, нетрудно узнать. В ъ Іеруеалимѣ, гдѣ
царствуетъ смѣшеніе великолѣиія съ разрушеніемъ, это не кажется
удивптельнымъ. В ъ нашемъ умѣ получается ясное нрѳдставленіе о т ѣ х ъ
смутахъ, черезъ которыя пропіелъ городъ до настоящаго, конечна™
усиокоѳнія,—представленіе объ ужасныхъ переворотахъ, двадцать разъ
посѣтпвшихъ эту полную мертвыхъ останковъ почву.
В ъ одной изъ рнзницъ, выложенной чрезвычайно древними изразцами, армянскій священникъ, нагаъ проводникъ, вдругъ начинаете
возмущаться и выходить изъ себя при воспоминаніи^о Хозроѣ I I ,
Грозномъ, который, чтобы не оставить ничего неразрушенными,, провелъ здѣсь пять лѣтъ, разоряя до основанія церкви, уничтожая все,
что не могъ увезти, который увелъ съ собою пять тысячъ
монаховъ и увезъ въ самую глубину Персіи подлинный Креста Спасителя. К а к ъ странно вънашѳ время слышать, что кто-нибудь волнуется
при воспоминаніи о Хозроѣ! Этотъ факте болѣе, нежели обстановка,
среди которой мы здѣсь находимся, путаете наши понятія о времени,
въ которомъ мы жпвемъ.
По восточному обычаю, когда мы оставляемъ старый, почтенный
соборъ, молодой послушникъ ожидаете насъ у дверей, чтобы налить
намъ на руки розовой воды изъ серебрянаго сосуда съ длиннымъ горлышкомъ.
Право, эти любезные армянские священники съ профилями камей,
показывая намъ, в ъ видѣ исключенія, свою сокровищницу, дали намъ
на одну минуту прелестную иллюзію прошлаго въ своей церкви изъ
фаянса и перламутра.
Р а з ъ уже я на горѣ Сіонѣ, то яду до заката солнца бродить у
евреевъ, которые, въ особенности послѣ послѣднихъ русскихъ преслѣ-

дованій, массами устремились въ Іерусалимъ. Сегодня день шабаша,
и въ ихъ бѣдномъ и грязномъ квартал! царствуетъ нолнѣйшая тишина. Закрыты в с ! лавченки, г д ! продаются старыя тряпки и старое
желѣзо и не слышно обычнаго стука молотковъ безчисленныхъ жестяниковъ. Ерасивыѳ бархатные кафтаны и м!ховыя шапки, вынутые
вчера изъ сундуковъ, чтобы итти къ О т ѣ н ! Рыданій, гуляютъ сегодня на апр!льскомъ солнц!.
Нѣсколько чедовѣкъ въ праздничных! одеждахъ гуляютъ по узкимъ вонючимъ улицамъ съ книгой псалмовъ в ъ р у к ! .
В о т ъ большая синагога. Н а окружающем! ее д в о р ! играютъ слишком! бѣлыя и розовыя дѣти; нѣкоторые изъ нихъ красивы; но глаза
слишкомъ лукавы, манеры елишкомъ хитры. Они уже какъ будто сознаютъ свой яасл'Ьдственный позоръ и замышляютъ мщѳніе противъ
христіаяъ. Ихъ бѣлокурые волосы обриты за исключеніемъ висковъ,
гдѣ оставлены прядки, которыя со временем! превратятся в ъ традиціонныѳ пейсы, а въ настоящее время похожи на собачьи уши.
Вамъ становится почти жалко, когда, послѣ вѳликолѣпія христіанскихъ церквей, вы видите это б!дное запущоннное святилище.
Пустыя скамьи, выб!ленныя с т ! н ы , штукатурка которыхъ обваливается. Нѣсколько старыхъ бородъ и с ! д ы х ъ пѳйсовъ дремлютъ по
угламъ подъ своими тапками, отороченными мѣхомъ; другіе, читающіе вполголоса нараспівъ бибіію, покачиваясь, какъ медв!ди, бросаютъ на васъ исподлобья коварные взгляды, которые словно скольз я т ! вдоль ихъ длиннаго носа. Сюда входятъ съ покрытой головой, и
еопровождающій меня янычаръ принимаетъ особенно дерзскій и надменный видъ. Воробьи, не пугаясь дрѳбезжащихъ голосовъ молящихся,
летаютъ туда и сюда, принося соломенки для постройки своихъ гнѣздъ,
которыя они выотъ надъ самымъ алтаремъ, в ъ золоченыхъ цвѣтахъ
р!зьбы. Они составляют! единственную прелесть этого несчастнаго
храма. Весеннее солнце, потоком! льющее свои лучи на грязную мостовую улицы и на. запертыя лавки, словно нехотя заглядывает! сюда
и печально св!титъ на этихъ гадкихъ стариков! и на пустыя скамьи.
Эту ночь,—почти поел!днюю, такъ какъ я послѣ завтра утромъ
оставляю Іерусалимъ, — я хочу все-таки посвятить Геѳсиманскому саду,
хотя я теперь менѣе над!юсь на что бы то ни было, чѣмъ прежде.

Столько лѣтъ я мечтал» о ночи, проведенной там» въ одиноком»
раздумье! Долго еще послѣ печальнаго конца моей вѣры я еще основывал» на этом» вопнственномъ мѣстѣ какія-то безразсудныя надежды.
Мнѣ казалось, что в ъ Геѳсиманскомъ саду я буду ближе ко Христу,
что если он» действительно восторжествовал» над» смертью, хотя бы
только к а к » великая и чистая человѣчеекая душа, то здѣсь, болѣѳ
чѣмъ гдѣ-либо, моя скорбь будет» услышана, и я увижу или почувствую
какое-либо проявлоніе его силы,— И вот» я иду туда сегодня съ железным» и оледенелым» сердцем», иду для очистки совести, единственно для того, чтобы исполнить давно желаемую вещь.
Почти одиннадцать часов» вечера, когда я отправляюсь въ путь.
Луна стоит» высоко. Итти туда одному невозможно, даже съ револьвером» за поясом». Я должен» взять съ собой вооруженного янычара,
не только въ виду ночных» встреч», въ которыя я не верю, сколько потому, что следует» проходить по запретным» окрестностям» Гарамъэхъ-Шѳрифа, потому что городскія вороты заперты и не могут» быть
отворены иначе какъ по правильно переданному приказанію паши.
Спускаясь по Скорбному Пути, мы проходим» сначала весь Ісрусадимъ, безмолвный, темный и пустынный. Дома всѣ заперты. Вотьме крытых» улиц» кое-где дрожит» дымящееся пламя фонаря; коег д е падает» луч» луны, вырезая бѣлыя рѣзкія очертанія на мостовой
и на развалинах». На нашем» пути никого, кроме двухъ-трехъ турецких» запоздалых» солдат», возвращающихся въ казармы. Ничего
не слышно, кроме наших» же шагов», гулко раздающихся на звонк и х » камнях», и звона длинной въ серебряных» ножнах» сабли янычара. Янычар» говорит» мне по турецки: „Іерусалимъ, видишь, вечером», это нищенскій г о р о д » — в » нем» ничего нет». Для нас», мусульман», есть вотъ это... (и он» указывает» на Гарамъ-экъ-Шерифъ,
на мечеть Омара, къ которой мы подходим»). Для тебя, христианин»,
есть Гроб» Господенъ. Вотъ и все. Об» остальном» не стоит» и говорить. Т ы впдишь, вечером» здесь ничего н е т » * .
В ъ этом» заповедном» квартале, окружающем» мечеть, янычар»
начинает» переговоры съ ночной стражей, и мы проходим».
Спускаясь все ниже, мы попадаем» подъ совершенно темный каменный свод» у т е х » ворот» города, которыя выходят» на долину

смерти. Христіаие называйте ихъ „ворота св. Стефана", а арабы—„ворота Марін. Они, конечно, заперты; тяжелыя, окованныя желѣзомъ—
ихъ трудно отворять. Двое часовых® ночной стражи, которыхъ разбудите янычаръ, поворачивают® ихъ на громадных® петлях®. Ворота, медленно и громко скрипя въ этой тишинѣ, отворяются и вот® изъ
темноты, въ которой мы стоим®, пред® нами является внезапно видѣніе громадной безмолвной равнины, усѣянной бѣлыми камнями и залитой волнами блѣднаго свѣта: это Іосафотова долина и Геѳсиманскій
сад®, застывіпіе подъ лучами полуночной луны.
У ногъ наших® долина спускается, наполненная цѣлымъ міромъ
могилъ, а напротив®, на противоположном® скдонѣ, поднимается Геѳсимаиекій садъ. Во всей этой бѣлизнѣ оливы выдѣляются темными
пятными, а кипарисы черными слезами. Уступами высятся другъ надъ
другом® монастыри; большая русская церковь съ своими кремлевскими
куполами въ отдаленіи и подъ лунным® свѣтомъ принимает® вид®
индусской пагоды. Все вмѣетѣ подъ бѣлыми лучами прелестно въ эту
ночь, какъ восточное видѣніо, но не вызывает® никакой хриетіанской
мысли. И вот® туда, немного далѣе этихъ монашеских® жилищ®, я
такъ хотѣлъ итти...
Но въ послѣднюю минуту уеиливающійся страх® отдаляотъ меня
отъ этого мѣста, г д ѣ , — я это чувствую,—я ничего не найду, Чтобы
отдалить еще немного минуту послѣдняго, скорбнаго разочарованія.
я иду бродить въ этой тиши вдоль русла Кедрона и жду, чтобы
въ душу ко мнѣ снизошел® мир® и мысль сосредоточилась...
Вот® мы подходим® посреди долины въ трем® большим® памятникам® Авессалома, Іакова и Іосафата, къ подножію скал®, въ
которыхъ они высѣчены и гдѣ открываются входы во множество
гробниц®. Всѣ эти мрачные предметы рѣзкими контурами выдѣляются
подъ бѣлымъ свѣтомъ луны. Кажется, будто все это давно отжпвшія, старыя, высохшія вещи, которыя держатся только благодаря
неподвижности воздуха, какъ тѣ муміи, которыя разсыпаются отъ
одного дуновенія. Это—долина смерти, почва, наполненная костями
и прахом® тѣлъ, храм® небытія, гдѣ даже звуки апокалиптических® трубъ могут® лишь застынуть и замереть... И в ъ то время,
какъ мы испытываем® тяжелое впѳчатлѣніе этихъ мѣстъ, въ то

время какъ нев!домый страхъ исходить изъ надгробныхъ камней
и изъ темной глубины могилъ, вдругъ изъ одной гробницы раздается кашель. Кажется, онъ идетъ изъ самой глубины земли и
гулко отдается въ подземельяхъ. Янычаръ останавливается, вздрагивая отъ страха. А между тѣмъ это храбрецъ, насквозь пробитый пулями, дравшійся рядомъ съ Османомъ пашей при геройской заіцитѣ Пловны. „О! говорить онъ, здѣсь снять люди! Я сошелъ бы съ ума, если бы долженъ былъ провести здѣсь ночь!" Это
разумѣѳтся просто пастухи - бедуины, нашедшіѳ пристанище вмѣстѣ
съ овцами в ъ пустыхъ гробницахъ; но онъ вѣроятно ярѳдставляетъ
себѣ, что это вампиры, колдуны, вызывающіе мертвецовъ. И
это было такъ неожиданно среди ночной тишины, что я вздрогнулъ
такъ же какъ и онъ.
Но время идетъ. Теперь уже вѣроятно позже, чѣмъ было тогда,
когда Христосъ молился тамъ въ неизреченной тоскѣ, такъ какъ была
полночь, когда его схватили. Поднимемся тихимъ гаагомъ въ Геѳеиманскій садъ.
И все еще ничего въ глубин! моей внимательной и тревожной
души; ничего, кром! смутнаго впечатлѣнія луны и могилъ, инстинктивное содроганіе отъ всей этой призрачно б!лой мѣстности.
В о т ъ идутъ фонари, штукъ двадцать по крайней м ! р ѣ . Какіе-то
люди идутъ отъ Офела и торопятся, почти бѣгутъ. Однако мы но
предвидѣлп встрѣчи въ такой поздній част.. А ! — с ъ отвращеніемъ говорить янычаръ,—это жиды! „Они хоронятъ покойника!. И я дѣйствительно различаю ихъ характерные силуэты, пхъ длинныя и узкія
платья и мѣховыя шапки. (Изг.ѣстно, что у евреевъ обычай въ какой
бы то ни было часъ дня или ночи, тотчасъ же, какъ н!что нечистое,
зарывать в ъ землю едва остывшіе трупы). И они торопятся, какъ
будто совершаютъ тайкомъ что то дурное.
Наконец! поел! стольких! колебаиій, удлиннившихъ мой п у т ь —
передо мной Геѳсиманскій садъ съ его оливами и камнями. Около епящаго францисканскаго монастыря я подымаюсь и стою на мѣст!, которое разрушители-люди оставили приблизительно такимъ, какимъоно
было въ давнишнія времена.

Я говорю янычару: „Останься здѣсь, тебѣ придется ждать меня
немного долго, можетъ быть, чаеъ,. до тѣхъ поръ, пока я позову".
Затѣмъ я удаляюсь отъ него настолько, чтобы не видѣть его и сажусь
на землю, прислонясь къ стволу оливы. Мѣсто самое обыкновенное,
только немного страшнее. Вмѣстѣ со мной какъ будто поднялись тамъ,
на иpotiiBOHOложномъ склонѣ долины смерти, стѣны Іерусалпма. Меня
отдѣляетъ отъ нихъ оврагъ, на днѣ котораго течетъ Кедронъ.Окрагъ
сегодня, подъ лучами луны, бѣлѣетъ облачной бѣлизной. И надъ
этими облаками стѣны стоять на одномъ уровнѣ со мной и какъ будто
висятъ въ воздухѣ, словно видѣніе. Отсюда, въ ночь страданія,
Христосъ вѣроятно смотрѣлъ на нихъ. На небѣ онѣ тянулись длинной
прямой полосой, онѣ не были такъ зубчаты тогда, потому что не
принадлежали сарацпнамъ и не виднѣлась надъ ними эта чудная мечеть. В ъ эту ночь воворхъ зубчатыхъ стѣнъ не видно ни одного
человѣческаго жилья, ни одного огонька; одинъ лишь куиолъ мечети
Омара блеститъ полумѣсяцемъ Магомета подъ голубыми лучами луны.
Вокругъ меня совершенно пусто; каменистая гора словно вся проникнута луннымъ свѣтомъ, на которомъ тощія оливы бросаютъ свою тѣнь
тонвимъ чернымъ рисункомъ. Лай іерусалимскихъ собакъ, не перестающий всю ночь, какъ вовсѣхъ турецкихъ городахъ, едва долѳталъ внизу,
въ глубинѣ долины; здѣсь ясно доносится до меня далекій, звонкій и
лѳгкій; должно быть, отзвукъ пѳрѳмѣщаетъ звуки, потому что лай этотъ
идетъ точно съ неба. Время отъ времени къ нему глухо иримѣшнваѳтся
крикъ ночной птицы.
Моя усталая голова стукается о стводъ оливы. Я жду чего-то
неопредѣденнаго, на что не вадѣюсь болѣе - и ни того ужо, что нейдетъ
ко мнѣ. Я остаюсь съзамкпутымъ сердцемъ, дажебезъ минуты размягченія, какъ тогда у Гроба Господня, въ день моего пріѣзда. А между
тѣмъ моя невысказанная мольба была усердна и глубока, и я прпшѳлъ
сюда изъ „юдели суеты*, изъ бездны печали. Ничего! никто меня не
вндитъ, никто не слушаете, не отвѣчаетъ.
Я жду—минуты проходятъ и поелѣдняя смутная надожда гаснетъ.
Я падаю въ ничто.

Тогда рѣзкимъ и почти злымъ голосом» я зову покорно ждущаго
янычара: „Пойдем», довольно".
И съ Обманутой надеждой в ъ сердцѣ съ опустѣлой навѣки, почти
возмущенной душой, я спускаюсь къ старым», желѣзомъ окованным»,
воротам» Іерусалима.
Сторожевые солдаты оставили их» полуоткрытыми для нас», и я
прохожу первый, слегка толкая плечом» тяжелую дверь.
Тогда часовой, внезапно очнувшись отъ своей дремоты, хватает»
меня за воротъ и кричит». Я же в ъ инстинктивной самозащитѣ, не
думая, оборачиваюсь, чтобы схватить его за горло, чувствуя себя кромѣ
того въ эту минуту раздраженным», злымъ и готовым» на всякое насиліе. В ъ продолженіѳ д в у х » секунд» мы держим» друг» друга впотьмах». Прибѣгаетъ стража, а также и мой янычар». Мы узнаем» друг»
друга и смеемся. При с в ѣ т е принеееннаго фонаря остановившій меня
турѳцкій солдат» кажется наивным» и добрым» малым». Он» извиняется, боясь, чтобы я не пожаловался на него, но я протягиваю ему
руку. Напротив», я сам» виноват», я должен» был» пустить вперед»
янычара съ паролем».
Глубокой ночью мы поднимаемся къ Яфекому кварталу по длинному Скорбному Пути, который не имеет» уже для меня особеннаго
значенія. Это только более мрачная улица въ любом» восточном»
городе.
XXII.
Воскресенье, 15 апрѣля.

Мой последней день в ъ Іерусалиме, конец» этого неудачнаго
паломничества, въ котором» сердце час» отъ часу все более охлаждалось.
Я просыпаюсь подъ тяжелым» и жестким» впечатленіемъ прошедшей ночи, съ смутным» вначалѣ чувством» чего-то оконченнаго, нѳвозвратнаго, нѳумолимаго. А тут» со в с е х » сторон» несется благовест»
церквей, веселый воскресный перезвон» наполняет» воздух» во славу
того Христа, Котораго я но съумелъ найти. На улицах», освещенных»
веселым» весенним» солнцем», проходят» вереницы маленьких» дево-

чекъ, которыхъ монашенки ведут® въ церковь, цѣлыѳ отряды мальчиков® въ феекахъ и длинных® восточных® одеждах®, которыхъ ведутъ монахи. И христіанскія женщины Іѳрусаяима, закутанный въ
бѣлыя покрывала по-турецки, и женщины Виѳлѳема въ высоком®
головном® уборѣ, украшенном® серебряными и золотыми монетами, тоже
бѣгутъ на призывный звонъ колоколов®! Теперь подъ моими окнами
вся улица дрожит® отъ пронзительна™ крика нѣсколькихъ тысяч®
восторженных® глоток®. Я узнаю крикъ радости, свойственный всѣмъ
маврамъ и арабам®: ю, ю, ю! такой же дикій крикъ какъ и сопровождавшие его танцы.
Но на этотъ разъ крикъ этотъ привѣтствуетъ Христа. Это нроцессія богомолок® изъ глубины Абиссиніи; онѣ совершают® сегодня
свой вход® въ святой град® и привѣтствуютъ его громким® голосом®,
по древнему обычаю. Одѣтыя какъ бедуинскія женщины пустыни, въ
черныя платья и чѳрныя покрывала, онѣ движутся, какъ погребальное
шествіе, по залитой солнцем® улицѣ. Каждыя двѣ три минуты онѣ
повторяют® свой крикъ и священники ихъ вѣроисяовѣданія, ожидающее и х ъ на пути, каждый разъ отвѣчаютъ благословляющим® жестом®
и словами: „Да будет® счастливо ваше возвращеніе!" Серьезным, сосредоточенным въ своей мечтѣ, онѣ идут® прямо, не глядя но сторонам®, не смущаясь насмѣіиливо-глупыми взглядами смотрящих® изъ
окон® туристов®, Я долго слѣжу глазами за этими призраками еъ звонкими голосами. На концѣ улицы онѣ поворачивают® и прямо идут®
ко св. Гробу своим® быстрым®, рѣшительнымъ шагом®, въ неоелабѣвающемъ порывѣ своего варварскаго экстаза.
Прежде, чѣмъ оставить Іерусалимъ, я хочу проникнуть в ъ послѣдній разъ въ священную ограду мусульман®, увидѣть опять чудную мечеть Омара и остаться — увы! за нѳимѣніемъ лучшаго! — хотя
подъ впечатлѣніемъ этого вѳликолѣпія.
По дорогѣ туда надо проходить мимо Гроба Господня, вокругъ
котораго сегодня, болѣе чѣмъ когда-либо, толпится народ®. И мнѣ хочется взойти туда на прощаньи.
Но когда, войдя въ притвор®, я хочу обогнуть мраморную часовню,
турецкіо солдаты преграждают® мнѣ дорогу. Они охраняют® здѣсь порядок® и съ оружіемъ въ руках® заставляют® соблюдать столѣтніе договоры между храстіанами враждебных® исиовѣданій.

Сегодня мѣсто принадлежит! абиесинцамъ и коптамъ. В ъ странном! архаическом! облаченіи епископъ съ чернымъ лицомъ служить
для нѣсколькихъ еотѳнъ черныхъ богомольцевъ, поющихъ высокимъ
фальцетом! муэззиновъ. Я могу лишь издали слѣдить за тѣмъ, что происходить передъ алтарями, но все это представляет! видъ чего-то
языческаго, дикаго, словно в ъ древнія времена культъ Изиды или
Ваала.
Насколько плошадь Гроба Господня всегда полна народа, тѣсна
и мрачна, настолько пустынно, широко и безмолвно пространство, окружающее голубую мечеть.
Д в ѣ недѣли я не былъздѣсь, въ этой пустын! священной ограды,
и весна сдѣлала большой піагъ впереди. Между старыми, бѣлыми плитами трава выросла выше, разсцвѣло несравненно болѣѳ маргариток! и
маковъ.
Сегодня подъ немногими столѣтними деревьями сидятъ на травѣ
между цвѣтовъ арабскія женщины, которыя, замѣтивъ насъ, закутываются до глазъ. Но пространство такъ велико, что присутствіѳ ихъ
почти незамѣтно, и площадь все-таки пустынна. Около самой мечети,
гдѣ плиты еще цѣльт, г д ѣ трава рѣже и не такъ высока, солнце ярко
отражается на бѣлыхъ камняхъ, на второстепенных! постройках!, на
портикахъ и мирхабахъ, которыми окруженъ храмъ.
При этомъ сіяющемъ освѣщеніи эта несравненная мечеть Омара
кажется постарѣвшѳй. Она все еще сохраняет! блескъ своего мрамора
и золотыхъ украшеній, переливы своихъ мозаикъ, прозрачность разноцвѣтныхъ стеколъ; но слѣды тринадцати столѣтій ясно видны на ней,
въ ней ееть что-то обветшалое, дряхлое, что ясно подчеркивается
солнцемъ. Она сіяѳтъ туеклымъ евѣтомъ близких! къ своему концу
ирекрасныхъ вещей, она производить впечатлѣніе т ѣ х ъ драгоцѣнныхъ
тканей, которыя еще держатся, но къ которымъ не смѣешь притронуться.
Подъ черной скалой въ середин! храма есть мраморный ступени,
ведущія въ темную и чрезвычайно почитаемую священную пещеру, съ
которой связано магометанское прѳданіѳ объ архангел! Гавріилѣ. Очень
низкій сводъ отполировался прикосновеніемъ рукъ и головъ, и здѣсь

также вы получаете нѣкоторое ыонятіе о безконѳчномъ рядѣ протекших» годов».
Святилища мусульман» никогда не производят» того трогающаго
за душу впѳчатлѣнія, которое вызывает» слезы на глаза; но они говорят» о мирном» отрѳченіи и о мудрой покорности судьбѣ. Это мирныя
убѣжшца, откуда смотрят» на жизнь съ равнодушіѳмъ смерти.
В ъ общем» этот» безмолвный Гарамъ-зкъ-ПІѳрифъ в ъ своем» меланхолическом» великолѣпіи есть поистинѣ тот» волшебный дворец»,
который не трогает» сердца, но успокаивает» и чарует» ум». Но это
убѣжище лучше всего подходит» къ моему сегодняшнему настроѳнію,—
точно также и ислам», къ которому я склонялся когда-то, понятый извѣстнымъ образом», мог» бы сдѣлаться той внѣшней рѳлигіозной формой,
состоящей изъ фантазіи и искусства, в » которую облеклось бы мое
невѣріе.
XXIII.
О crux, атѳ spes unica!
Понедѣльникъ, 16 апрѣля.

Сегодня утром» наши лошади осѣдланы, наши чемоданы заперты,
и мы уѣзжаемъ изъ Іерусалима, чтобы продолжать нашъ путь через»
Галилею, к ъ сарацинскому Дамаску, чтобы хоть разсѣяться и забыться
въ мертвой красотѣ востока.
Но съ темнаго неба начинает» лить холодный дождь. Это внезапное возвращеніѳ зимы съ сильным», воющим» вѣтромъ, потоками воды
и градом». Тогда мы рѣшаемся отложить отъѣздъ до завтра.
День проходит» т а к » же, какъ и день нашего пріѣзда, у огня, среди
банальных» туристов», в» тоскливом» салонѣ отеля, осаждаемые продавцами религіозныхъ вещиц», за неказистыми столиками съ европейскими журналами и газетами.
Затѣмъ вечером», когда перестает» дождь, я иду бродить по печальным» и мокрым» улицам» и направляюсь въ иослѣдній раз» ко

Гробу Господню. Меня влечет» туда чувство, которое я не могу опредѣлить. Это самый тихій и грустный часъ вечерних» сумерек», час»,
когда ночныя лампады еще не зажжены, все темно и все оставляют»
почти без» надзора, какъ будто люди увѣрѳны, что святотатство невозможно на этом» святом» мѣстѣ. У самаго входа у „камня помазанія" мать положила своего грудного младенца и съ улыбкой радостной
вѣры перевертывает» его так», чтобы всѣ члены его малѳнькаго тѣльца
дотронулись до свящѳннаго камня. В ъ глубинѣ собора еще темнѣе, и
я подымаюсь ощупью, сталкиваясь съ людьми, которые идут» бѳзшумно
и безмолвно. Около стодбовъ и колоннъ виднѣются тѳмныя массы, —
это калѣки и убогіѳ, которые пребывают» здѣсь всегда. Воздух» тяжел» и удушлив», полон» разложенія.
По извилистым» ходам», которые хорошо знакомы мнѣ теперь, я
спускаюсь вниз», в » собор» св. Елены, какъ и в ъ первый день моего
пріѣзда в » Іерусалимъ, но съ сердцем» совершенно охладѣлымъ и зачѳрствѣлымъ, въ котором» первое умиленное впѳчатлѣніе увы! совершенно исчезло.
Возвратясь къ часовнѣ Гроба, я почти невольно поднимаюсь по
лѣстницѣ, ведущей на Голгоѳу.
И даже здѣсь, в ъ этом» мѣстѣ рѳлигіознаго экстаза и слез»,
мнѣ кажется, что уже ничто болѣе не может» тронуть меня. Я
спокойно разсматриваю престол», три креста, трех» блѣдныхъ распятых», затѣмъ низкій потолок», наивно разрисованный въ видѣ голубого неба, полнаго звѣздъ, ангелов» и лун» с» чедовѣчоекими
лицами, смотрящими на землю. В ъ очень маленькой часовнѣ царствует» полумрак», несмотря на множество лампад» и свѣчей.
У ж » поздно и здѣсь почти никого нѣтъ; только нѣсколько
женщин» въ слезах» ютятся по темным» углам». Но отъ Гроба
еще поднимаются люди, чтобы еще раз» помолиться и поклониться
Голгоеѣ. Я прислоняюсь къ колоннѣ и смотрю.
В о т ъ идет» молодой и красивый казакъ-солдатъ воинствѳннаго
вида. Он» на колѣняхъ подползает» подъ престол», чтобы приложиться к » тому мѣсту, гдѣ был» всажен» в» скалу крест» Господенъ.
За ним» идут» женщины, не знаю, какой національноети, въ длинных»
черных» покрывалах». Онѣ молятся громко на невѣдомомъ нарѣчіи,
поднимая кверху открытая руки. Потом» настают» промежутки ти-

шины и молчанія, въ которые я слышу позади себя всхлипывав!« и
вздохи.
И снова приходятъ другіѳ съ тѣмъ же умиленіёмъ, съ той же вѣрой в ъ глазахъ.
И а думаю: все таки хорошо, что определили это мѣето поклононія, даже если оно и не вѣрно; для „труждагощихся и обременѳнн ы х ъ " — великое утѣшеніе приходить плакать сюда.
И если Христосъ видитъ этихъ бѣдныхъ, распростертыхъ во прах ѣ , развѣ Ему не все равно, что мѣсто не то, если только сердца ихъ
преисполняются любви и благодарности на этой колоннѣ, при воспоминаніи о его жертвѣ.
О, они избрали благую часть, тЬ, которые поклоняются, не разсуждая. О, какъ ограниченны и какъ глупо - самонадѣянны тѣ, которые
довольствуются опровержениями, даваемыми логикой человѣческаго
ума, и смѣютъ выводить какія бы то ни было заключенія въ томъ или
другомъ смыслѣ относительно ненроницаемой тайны. Мы, все равно,
никогда не проникнемъ ее и никогда не узнаемъ причины и цѣли нашего существовании Изъ подъ непроницаемой мглы туманныхъ обликовъ и пред став лѳній яснымъ лучѳмъ сіяетъ только слово любви и
жизни.
И это слово, которое Онъ одинъ на нашей крошечной планетѣ
произаоеъ съ такой вѣрой и твердостью, если у насъ отнимутъ его, то
что останется намъ? Вѳзъ этого креста и бѳзъ обѣщанія, сіяющаго надъ
міромъ, все кажется безцѣльнымъ броженіемъ во тьмѣ, движеніемъ
червей къ смерти.
Со мной согласятся тѣ, которые разъ въ жизни познали истинную
любовь, самую чистую и святую—любовь къ матери, къ ребенку, къ
брату. Для другихъ, для гордыхъ, для циниковъ и индифферентовъ,
я говорю, конечно, на непонятномъ языкѣ.
В ъ часовнѣ, гдѣ пролито столько слезъ, гдѣ носятся молитвы
столькихъ столѣтій, я снова передумываю все это, можетъ быть, въ сотый разъ... Но для того, чтобы поклоняться, не постигая, какъ эти
смиренные люди, которые приходятъ сюда, и которыхъ я считаю мудрыми и разумными міра сего, необходимо то наетроеше, то чувство,
которыхъ у меня уже нѣтъ.

Позади меня раздаотся какой-то особенный стукъ но мраморным®
плитам®; старик® съ бѣлыми волосами стоит® на колѣняхъ и стукается
лбомъ объ пол®. И вот® онъ вдруг® поднимается, складывает® руки,
и слезы текут® по ого лицу, широко раскрытые глаза выражают®
экстаз®, вѣру и сіяютъ неземной радостью.
Это старик® близкій къ своему концу, лицо его землистаго цвѣта
и уже тронуто смертью; но въ эту минуту некрасивое лицо его преображенное радостью и торжеством®, прекрасно.
В ъ час® своего нѳминуемаго разрушенія, онъ, на краю могилы,
сумѣлъ уцѣпиться за что-то радостное, сіяющее и вѣчное. Онъ, умирающей старец®, чувствует®, что онъ найдет® ихъ тамъ, своих® дѣтей и внуков®.
О вѣра! чудная, святая вѣра! Т ѣ , которые говорят®: „иллюзія
сладка, но она—иллюзія, и потому ее слѣдуетъ вырвать изъ сердца люд е й " , такъ же безумны, какъ и тѣ, которые захотѣли бы уничтожить
средства, утишающія и усыпляющія боль подъ тѣмъ предлогом®, что
они все- таки не спасут® отъ смерти.
И вот® я, мало по малу, также проникаюсь сладким® впечатлѣніѳмъ услышанной и исполненной молитвы. А между тѣмъ я думал®,
что для меня эти миражи не существуют® болѣѳ.
Вчера ночью, въ Геѳсиманскомъ саду, я иекалъ Хриета и не нашел® его, может® быть потому, что въ моем® уѳдиненномъ исканіи
было слишком® много гордости; здѣсь же, мнѣ кажется, я болѣе на
своем® мѣстѣ, смѣшанный съ толпою этихъ смиренных® и малых®,
которые зовутъ Его всей душой. О, молиться, какъ этотъ старик®,
когда придет® конец®; молиться, какъ всѣ они! Пасть ницъ, какъ
они, на эти камни Голгоѳы! Но Христос® моего дѣтства слишком® не
похож® на Христа золотых® икон®, которому они молятся, и эти в н ѣ т нія выраженія чувства, эти порывы, повергающіѳ на колѣни, невозможны для людей моего времени.
И вот® даже въ этой часоввѣ Голгоѳы, гдѣ в ъ течѳніе вѣковъ
пролито столько слезъ, какое-то свойственное нашему времени чувство расхолаживает® мою душу.
А, между тѣмъ, я чувствую, какъ что-то застилает® мнѣ глаза.
Это такъ неожиданно, что я не могу противиться и, спрятанный за
колонной, я плачу также; я словно хочу выплакать веѣ слезы, накопившіяся и подавденныя в ъ тѳченіе долгих® лѣтъ, въ продолжсвіе столь-

кихъ измѣнчивыхъ и пустыхъ жизнѳнныхъ комедій, изъ которыхъ
была соткана моя жизнь. Чѳловѣкъ молится, какъ онъ умѣетъ, а я
лучше не умѣю. Я , хотя и стою на ногахъ въ тѣни колонны, но душа
моя распростерта ницъ, не менѣе, чѣмъ этотъ старикъ въ экстазѣ и
этотъ солдатъ, который сѳйчасъ цѣловалъ эти камни. Христосъ! О, да!
чтобы ни дѣлали и ни говорили люди, Онъ остается вѣчно единый и
непостижимый! Какъ скоро появляется Крестъ Его, какъ только произносится имя Его, все умиротворяется и измѣняѳтея, стихаетъ злоба
и очищаются души еамоотреченіемъ. Передъ самымъ проетымъ дѳревяннымъ Крѳстомъ гордыя сердца смиряются и смягчаются жалостью.
Онъ вызываетъ неподражаѳмыя мечты, Онъ совершаетъ чудо вѣчнаго соединѳнія душъ за гробомъ. Онъ—Господь нечаянных! утѣшѳній, Онъ—царь бѳзконечнаго прощенія. И вотъ въ эту минуту, какъ
ни странно покажется услышать эти слова отъ меня, я хотѣлъ бы сказать тѣмъ изъ моихъ братьевъ, которые послѣдовали за мной ко Гробу
Господню: Ищите его также; старайтесь найти его, иотому что кромѣ
Него нѣтъ ничего! Чтобы встрѣтить Его, вамъ не нужно будетъ
приходить въ Іерусалииъ, такъ какъ, Онъ есть вездѣ. Можетъ быть,
вы сумѣете найти Его лучше, нежели я.
Я же благословляю и тотъ даже короткій моментъ, въ который я
снова нашелъ въ себѣ глубокую и неизреченную вѣру в ъ Н е г о , хотя
можетъ быть бездна нѳвѣрія снова развернется передо мной завтра.

Ціжа 3 0

коп

- Y , - . : . , ; ; , : - : .: ;

•

x

• -. v-

о

Y" .
, -іГ,

ф

Y Y;

•. •

ж-''-.у.- - .

:

о

-

'

г

\

•-

, іЩи-Л- V4.Î -

::

:

л.

S,--' :-.

••

-

-

-

л.

-

•

»