Н. ПАРЫГИНА
НИШ
кашиыш
ИЗДАТЕЛЬСТВО „ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Н ПАРЫГИНА
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА» МОСКВА 1970
Р2
ГГ18
Литературный труд редко бывает первой профес-
сией человека, решившегося взяться за перо. Обычно
будущий писатель проходит большую школу жизни,
работая по специальности, порой далекой от литера-
туры. Так было и с Натальей Диомидовной ПарЫги-
ной. Несколько лет она работала педагогом в школе,
а потом, заочно окончив Томский политехнический
институт,— инженером на заводе и преподавателем
технических дисциплин в техникуме и в институте.
Первая книга Н. Парыгиной «Записки педагога»
вышла в Кемерове в 1954 году. С тех пор она напи-
сала более десяти книг, в том числе несколько — для
старших школьников: «Внук шахтера», «Неисправи-
мые», «Настя ищет славы», «Короткое счастье».
Школьникам старшего и среднего возраста адре-
сована и эта книга.
Рисунки Т. ГОРБ
7—6—3
Я ВЕРНУСЬ!
„МЫ ЛЮБИМ ... КОМАРО В!“
Цокольная жизнь катится по расписанию, как трамвай
по рельсам. Звонок на урок. Зловеще раскинутый на учитель-
ском столе классный журнал. Легкий сквозняк в голове, ко-
гда корочки журнала смыкаются. Домашнее задание, за ко-
торое надо расплачиваться либо целым часом отличного ве-
чернего времени, либо мерзким ощущением своей неполно-
ценности на следующем уроке. Звонок на перемену. И—опять
все сначала.
Приятные неожиданности в школе случаются редко. Ну,
разве что выпадет пустой урок по случаю болезни учителя
или подерутся в перемену, с треском отрывая друг у друга
пуговицы от рубах, глупые пятиклассники.
3
События более крупного масштаба происходят лишь с
исключительными счастливцами. И кто же, вы думаете, ока-
зался таким счастливцем? Я! Гарик Кузин.
Еще за полчаса... что за полчаса — еще за пять минут
до перемены я ничего такого не мог предположить! Сидел на
уроке и слушал про «Мертвые души».
Урок, сказать по правде, был скучный. «Гоголь раскры-
вает перед нами мир живых мертвецов... Гоголь глубоко ве-
рил в силы русского народа... Плюшкин — страшное порож-
дение крепостничества...»
Порождение крепостничества! Да я знал живого Плюш-
кина, хоть никакого крепостничества давно уже и в помине
нет. Он жил в нашем дворе. Высокий сухой старик, зиму и
лето ходил в старом-престаром пальто и какой-то замызган-
ной шапке. Он просил соседей не выбрасывать черствые кус-
ки хлеба, а отдавать ему. Соседи жалели старика, покупали
ему по очереди свежий хлеб. А потом у старика сделали
обыск и нашли под полом кувшин с золотыми вещами. Ста-
рик скупал золото. Крепостничество!..
Мне только то место нравится в «Мертвых душах», где
про тройку. «Эх, тройка! Птица-тройка, кто тебя выдумал?»
Я представляю, что это здорово — на тройке по степи. У нас
зимой в парке запрягут в сани колхозных коняг, на которых
сено возили, говорят: тройка. Что они, Гоголя не читали?
На тройке мне не пришлось, а верхом я однажды про-
ехался. Когда мы жили у Витькиного дедушки в деревне. Ко-
нюх разрешал ребятам гонять лошадей на речку, они взяли
нас с Витькой. Вы не ездили на тощей лошади без седла? Не
очень-то... Я устроился поближе к шее — там вроде мягче.
А лошадь, как только вошла в речку— раз, и наклонила го-
лову. Без всякого предупреждения. Я — вжжик! — и съехал
по лошадиной шее прямо в воду...
— Таким образом, гениальное произведение Николая Ва-
сильевича Гоголя по сей день не потеряло своего значения...
Анна Тимофеевна — о «Мертвых душах», а у меня мыс-
ли растекаются, как пролитый на клеенку чай. Думаю: по-
бегу в эту перемену в библиотеку, обменяю рассказы Джека
Лондона на «Туманность Андромеды».
Звонок — я и ринулся за этой «Туманностью». Так летел,
что сшиб с ног какого-то чертенка. Схватил его за руки, по-
ставил. И тут меня самого кто-то ухватил за руку. Крепко
ухватил. Завуч?
4
Я оглянулся. Нет, не завуч. Незнакомый длинный рыжий
тип. Может, новый учитель? Я в первый момент только это
и заметил: что длинный и рыжий. Волосы прямо как огонь.
К нему подошло бы прозвище «маяк». Если новый учитель,
надо будет сказать ребятам...
На всякий случай я попробовал оправдаться:
— Я же не нарочно. Он сам на меня наскочил.
— Ты в каком классе учишься? — спросил рыжий.
— В восьмом «В».
— Слушай, давай зайдем на минутку к директору.
Из-за такого пустяка к директору? Но спорить я не стал.
Я даже первым направился в директорский кабинет, предо-
ставив рыжему роль конвоира.
— Можно?
— Входи, входи, Кузин.
Кабинетик у нашего директора не ахти, маленько поболь-
ше телефонной будки. Нолкабинета занимает стол. За
этим столом и сидел директор, со лба лысый и в золотых
очках.
— Рослый парень,— сказал рыжий директору.
— Спортсмен,— сказал директор.
— И, кажется, энергичный,— сказал рыжий.
— Энергичный,— вздохнул директор.— Сейчас немного
посмирней стал, а когда в пятом-шестом учился — не знали,
куда деваться от его энергии.
— Ну, в пятом-то мы все...— заметил рыжий и вдруг
улыбнулся, поглядев на меня.
Улыбался он хорошо — у него при этом в глазах прыгали
озорные лукавинки. Другой, знаете, ощерится, а глаза хо-
лодные, а то и злые. А этот всем лицом улыбался.
Но, в общем-то, я ничего не понимал. Спортсмен, энергич-
ный, пятый класс зачем-то припомнили... Отчитали бы да от-
пустили. Не люблю, когда нудят!
— Хочешь поехать в геологическую экспедицию?
Может, еще успею в библиотеку...
— Кузин, Вольфрам Михайлович тебя спрашивает.
Вольфрам! Ну и имечко!..
— Что?
— Мне в геологическую экспедицию нужен рабочий.
— Я? Меня?
— Вернее,— пояснил Вольфрам,— мне нужны двое рабо-
чих. У тебя есть товарищ?
5
Он не дожидался моего согласия. Был уверен, что не от-
кажусь. А кто бы отказался?
— У меля есть товарищ,— быстро сказал я.— Позвать?,
— Он не хилый?
— Не хилый! Моряком собирается стать.
— Моряком?
Мне послышалось в голосе Вольфрама не то сомнение, не
то разочарование. Но я не дожидался новых вопросов, я вы-
скочил из директорского кабинета и помчался в класс.
Должно быть, директор догадался, что я ринулся за Вить-
кой Подорожным. Мы дружили с Витькой с детского сада.
Ну, про детский сад директор мог и не знать, но тот намек
насчет пятого класса — абсолютно несправедливо было бы
отнести его ко мне одному. Надо скорей доставить Витьку в
кабинет, а то, пожалуй, директор расскажет за это время,
как мы стащили в кабинете географии компас и отправились
Первого мая пешком к Черному морю.
Витька сидел в классе и сдувал домашнюю задачу по гео-
метрии. Он в математике отнюдь не профан, но не особенно
любит ломать голову над задачами. Да и я тоже... Над кросс-
вордом мы с ним иногда бьемся по три часа, а задачи как-то
не увлекают. Я думаю, что, если бы кроссворды задавали в
качестве домашнего задания, а задачи по геометрии печата-
ли в «Огоньке», мы сидели бы по три часа над задачами.
Я ворвался в класс, схватил Витьку за руку и потащил.
Витька упирался. Ростом он мне уступает, но силой нисколь-
ко, и лишь благодаря внезапности наскока я сумел выволочь
его в коридор.
— У меня же двойка! — орал Витька.— Мне же исправ-
лять надо!
— Молчи! С геологами поедем,— сказал я.— Пригладь
вихры.
Я сам провел пятерней по его густым жестким волосам
и впихнул друга в кабинет.
Все же эти кроссворды, должно быть, развили у Витьки
сообразительность. Он довольно быстро понял, в чем дело.
И даже стал так поспешно отвечать на вопросы геолога, что
я не успевал рта раскрыть. Витька, впрочем, отвечал за
двоих.
— Так вы хотите поехать?
— Хотим! — выкрикнул Витька.
— Но придется много работать, целый день лазать по
6
горам с геологическим молотком, а потом тащить в лагерь
мешок тяжеленных камней...
— Мы любим работать! — перебил Витька.
— Будем выходить в маршрут при любой погоде, и в жа-
ру, и в дождь, и в ветер...
— Мы любим плохую погоду! — заявил Витька.
Я ущипнул его за руку.
— Даже любите? — удивился Вольфрам.— Там полно ко-
маров, целые тучи комаров...
— Мы любим...
Я понял, что Витька сейчас заявит о своей любви к кома-
рам, и ущипнул его покрепче. Витька вздрогнул, но все-таки
сказал:
— ...комаров...
Я попробовал смягчить подозрительное Витькино призна-
ние:
— Комары — это не страшно, нас на рыбалке комары не
раз ели...
— Да,— подтвердил Витька,— ели, проклятые...
— Будем жить в палатках, еду готовить на костре, спать
на земле в спальных мешках.
— Великолепно! —крикнул Витька.—Мне очень нравит-
ся спать в вещевом... фу, в спальном мешке.
— Разве тебе приходилось? — спросил директор.
— Да нет,— сказал Витька,— я один раз фильм видел...
— Хорошо,— прервал геолог,— тогда поговорите с роди-
телями, и если они согласятся...
— Согласятся! — крикнул Витька.
Я молчал.
— А твоя мама? — спросил директор.
Он знает, что у меня не родители, а мама.
— Согласится,— мрачно заверил я.
Чего бы это мне ни стоило, по она согласится.
„ТЫ —МОЯ ЕДИНСТВЕННАЯ РАДОСТЬ11
Говорят, от счастья можно умереть. Да что говорят — я
точно знаю, у нас несколько лет назад руководитель город-
ского хора Мусатов умер за кулисами сцены в Большом теат-
ре. Хор выступал на смотре художественной самодеятельно-
сти с немыслимым успехом, и человек не выдержал своей
славы. Еще, рассказывали, один кандидат наук... Допечатал
на машинке последнюю страницу докторской диссертации,
и... и все. Диссертация осталась, а человека нет.
Я за себя не опасался — мое счастье еще висело на волос-
ке. Я за Витьку беспокоился. Он на этом уроке геометрии,
когда ему надо было исправлять двойку, сидел такой отре-
шенный, так блаженно улыбался, что математик даже не ре-
шился вызвать его к доске.
Мне же было не до улыбок. Человека считают достаточно
взрослым, чтобы пригласить на работу, и тут же требуют
разрешения от мамы. Нелепость!
У Витьки разумные родители, а к моей мамочке нужен
тонкий подход.
Ей, представьте, нет ни малейшего дела до того, что я
стал взрослым. «Ты — моя единственная радость!» Прекрас-
но. Я — твоя радость, но у меня тоже должны быть свои ра-
дости. Я же все-таки не игрушка, а живой человек! Я—взрос-
лый, ты понимаешь, совершенно взрослый, и ты не имеешь
права держать меня в четырех стенах!
Нет, это я ей говорил еще в прошлом году, когда пытался
j йти в турпоход. Не подействовало. Надо что-то другое. Если
бы не случилось со мной в детстве одной неприятной истории,
было бы проще. Восьмилетним мальчишкой я чуть не утонул
в пруду, сосед вытащил меня уже без сознания. С тех пор
мать меня так бережет, что я уж не знаю, куда деваться от
ее заботы.
— Слушай,— сказал Витька, когда мы подходили к до-
му,— я отца пришлю тебе в подкрепление, пусть агитнет.
— Ладно, присылай.
После того бездарного путешествия к Черному морю, ко-
гда нас на шестой день с милиционером вернули домой, Вить-
ку отец отодрал ремнем, только и всего. А у нас в квартире
нет ремня, и моя мама плакала целую неделю. Боюсь, что
опять начнет плакать.
Мать была уже дома. Вкусно пахло котлетами, зеленым
луком. Хозяйка она хорошая, ничего не скажешь.
— Ну, как дела, Гарик?
— Да ничего, нормально.
Сейчас спросит: «Есть хочешь?»
— Есть хочешь?
Правильно. Всегда одно и то же: «Если хочешь?», «Вот
8
тебе чистая рубашка», «Уже поздно, гаси свет». Нет, не буду
раздражаться.
-— Ужасно хочу, мам.
Сейчас скажет, что надо мыть руки.
— Иди мой руки, будем обедать.
Отлично! Я вымыл руки, и даже с мылом. Сел за стол.
Похвалил котлеты. Отдельно похвалил пюре. И еще одну по-
хвалу подвесил на подливку.
— Мама...
— Да? Ну, что?
Сделаем небольшую петлю.
— Мама, почему ты никогда не съездишь в санаторий
или дом отдыха? Бывают же у вас, наверное, путевки.
— В дом отдыха! А ты? Останешься один? Будешь си-
деть голодным? Да еще с какой-нибудь дурной компанией
свяжешься, они только и подкарауливают таких неопытных
мальчишек. Пока я с тобой, у меня душа спокойна. Выдумал
тоже: дом отдыха...
— Видишь ли, мама, я это лето не буду жить дома.
— Не будешь дома? Опять туристы?
— Нет. Решил лето поработать.
— Не говори глупостей! — резко сказала мать.— Какая
тебе работа? Зачем? Ты живешь не в роскоши, но у тебя есть
все необходимое.
— Работают ведь не только из-за денег...
— Уж я знаю, ради чего люди работают. Всю жизнь
роздыха не вижу...
— Вот я и хочу тебе помочь. Я поеду на лето рабочим в
геологическую партию.
— Рабочим? В геологическую партию?
Мама смотрела на меня так, словно я собирался в Афри-
ку охотиться на львов.
— Кто это придумал?
— Что тут особенного? — сказал я.— Пришел в школу
один геолог, Вольфрам Михайлович...
— Вольфрам?..
— Вольфрам. Так его зовут. Есть металл вольфрам, очень
ценный.
— Я без тебя знаю, что такое вольфрам! — сердито пере-
била мама.
— Мне просто повезло, что именно меня пригласили.
Крупно повезло...
9
Но мама не считала, что мне повезло.
— Нет, ты не поедешь,— сказала она.— Я всю жизнь от-
дала тебе, ты — моя единственная радость, я не допущу, что-
бы ты сломал шею где-то в горах, не допущу!
Я молчал. Мама заплакала. Так я и знал! Мне стыдно,
когда она плачет. Стыдно и неприятно. Ведь на фронте была!
— Перестань плакать,— сказал я.— Не могу же я всю
жизнь сидеть возле тебя.
— Я не хочу, чтобы ты стал геологом, слышишь, не хо-
чу! — сквозь слезы выкрикнула мама.
— Я еду не геологом, а рабочим.
Неизвестно, сколько длилась бы наша перепалка, если
бы в этот момент к нам не позвонили. Мама бросилась пуд-
риться: она не любит, чтобы ее видели заплаканной, всех
уверяет, что совершенно счастлива.
Я догадался: пришел Витькин отец. Оказалось — в са-
мом деле он. Мама пригласила его к обеду, принялась бол-
тать какие-то пустяки, но потом не выдержала, пожалова-
лась на меня:
— Вы подумайте, какую глупость вбил себе в голову...
— Так ведь и мой тоже,— сказал Иван Алексеевич.
— Значит, вы вместе? — спросила меня мама металли-
ческим голосом.— Почему ты мне не сказал?
— Я просто не успел.
Она до сих пор не верит, что это я сманил Витьку посмо-
треть Черное море и настоящие корабли. Считает меня жерт-
вой Витькиной фантазии. Насчет фантазии он, правда, моло-
дец, но у меня, кажется, больше решительности.
— Вы, конечно, не отпустите Витю,— сказала мама.
— Да ведь как же парней держать, Елизавета Дмитриев-
на? — задумчиво проговорил Витькин отец.— Простор им
нужен.
—» «Простор нужен»! — насмешливо повторила мама.—
Не простор он там найдет, а погибель. Простудится, утонет,
сорвется в пропасть...
— Уж что-нибудь одно,— не утерпел я.
— Я пять раз тонул,— сказал Витькин отец.— Трижды
был ранен. Один раз контужен. Попадал под автомобиль.
А вот — жив!
— Когда Гарик окончит школу и институт, он тоже мо-
жет по своему усмотрению тонуть и попадать под автомо-
биль,— сказала моя мудрая мама.
10
— Парень-то большой стал,—сказал Иван Алексеевич,—
его теперь на помочах не удержишь. Таких чем крепче при-
вязываешь, тем они сильнее прочь рвутся. Лучше уж отпус-
тить...
— Иди погуляй! — прикрикнула на меня мать.— То до-
ма не удержишь, а тут к стулу прилип!
Все-таки она обращалась со мной, как с мальчишкой.
А может, я и в самом деле еще мальчишка. На другой
день шел в школу — так пнул примерзшую ледяную сосуль-
ку, что она чуть не врезалась в пожилого гражданина с тол-
стым портфелем под мышкой.
— Хулиган! — заорал гражданин.
Я даже не стал огрызаться. Ха-ха, хулиган! Если бы знал
этот тип, что я скоро поеду в экспедицию, он бы расплавил-
ся от зависти в своем зимнем пальто, как масло на сково-
родке.
ДЕВЧОНКА
Мы уезжали в воскресенье, и мама решила проводить
меня. Нелегко было отговорить ее от этого так, чтобы она не
обиделась. Но мне в конце концов удалось. Мы простились
дома. Витька тоже провел со своими разъяснительную рабо-
ту. Не в пионерский лагерь едем! Должны бы сами пони-
мать...
Мы с Витькой пришли на вокзал без провожатых. Но
Вольфраму это не понравилось.
— Что же, родители не захотели вас проводить? — спро-
сил он.
— Некогда им,— сказал Витька.— Сегодня воскресник
по благоустройству улицы.
Такой воскресник у нас, правда, проводился, но не сего-
дня, а неделю назад. Витька никогда не был сторонником
стопроцентной точности. При этом чем значительнее содер-
жание его речи отклонялось от истины, тем увереннее Витька
говорил. У рассеянных преподавателей он пользовался боль-
шим авторитетом.
Не знаю, поверил ли Витьке Вольфрам. Ему было не до
нас. Он-то явился на вокзал не один. Скуластая женщина
провожала его. Монголка, что ли. Или чукчанка. Красивая
притом. Глаза у нее темно-карие и удлиненного разреза —
11
модные девчонки пытаются сделать такие, подрисовывая на
веках синие полоски. Лицо смуглое, как будто она целый ме-
сяц загорала на юге. На обложке «Огонька» один раз я ви-
дел такую северную красавицу. Только та была в меховом
малахае, а эта — в легком бежевом платье. Черная коса гро-
моздилась на затылке огромной шишкой.
Вольфрам взял женщину под руку, и они ушли на пер-
рон. Мы с Витькой еще потолкались по вокзалу, купили све-
жие газеты, выпили по стакану газировки и тоже отправи-
лись на улицу.
Вольфрам со своей нерусской подругой стоял возле го-
лубого ларька. Он держал ее за руку и что-то ей говорил,
а она кивала и улыбалась, показывая широкие белые
зубы.
— Как думаешь, кто она ему? — спросил Витька.
— Жена, наверное.
— Да ну, жена... С женой он мог дома наговориться.
Вольфрам не замечал нас до самого прихода поезда. Я уж
думал, что он не заметил и прибытия поезда, но Вольфрам
с вещевым мешком за плечами и под руку с той женщиной
направился к нужному вагону. Билеты были у него, и мы
с Витькой стояли возле проводника и ждали.
— А Саша где? — подойдя к нам, недоуменно и испуган-
но спросил Вольфрам.
— Какой Саша? — не понял я.
— Саша Коробко...
— Вольфрам, я иду! — послышался девчоночий голос.
Саша оказалась девчонкой. В спортивных брюках и бе-
лой кофточке, с перекинутым через руку плащом, она быст-
ро цокала по перрону тонкими каблучками. Полный дядька
семенил следом и тащил Сашин вещевой мешок.
Поезд на нашей станции стоит недолго. Едва мы успели
подняться в вагон, как он тронулся.
— До свиданья, папа! — кричала Саша с площадки.
Вольфрам высунул голову в окно. Мы с Витькой в окно не
смотрели. На кого нам было смотреть?
Итак, в отряде нас четверо. Не знаю, зачем нужна в экс-
педиции эта пигалица с синими кукольными глазами. На
руках, что ли, мы ее будем по горам таскать? А прическа —
как у жены Пушкина. Любопытно, что получится, если она
где-нибудь зацепится своей прической за сучок.
Будущий геолог. Учится в техникуме. Едет на практику.
12
Я не люблю девчонок. Вечно шепчутся, какие-то у них
секреты, ходят табунами, и черт их знает, о чем они шепчут-
ся... Особенно же я не терплю записки. А они пишут: «Да-
вай дружить», «Пригласи меня в кино», «Буду в семь часов
тебя ждать у входа в парк». Я прямо на уроках рвал эти
записки. Один раз — это было в седьмом — меня даже из
класса выгнали. Какая-то попалась особенная бумага —
звук получился очень громкий, когда я рвал записку на
клочки. Еа истории как раз. И историк меня выгнал.
Витька записки не рвет. Он складывает их в специально
склеенный из газеты конверт. Говорит: «Буду собирать кол-
лекцию любовных писем». Не знаю, что он находит любовно-
го в таких, например, записках: «Витя, умоляю, дай черно-
вик». Но после каждой контрольной он сует эти послания в
газетный конверт. А с Ленкой Зубаревой он даже ходил на
каток.
С первых же километров нашего пути Витька начал усер-
дно демонстрировать перед Сашей свою эрудицию.
— У вас блузка белая, как снег в солнечный полдень.
Без всяких оттенков. Белое ведь тоже бывает разных тонов.
Помните, в картине Поленова «Чаепитие», которая висит в
его музее...
Я молчал. Я не говорил, что это картина не Поленова, а
Коровина. И что называется она «За чайным столом». Пусть
человек блеснет, мне не жалко.
Саша сейчас же клюнула на приманку:
— Вы были в музее Поленова? Расскажите.
Витька вдохновенно, но, как всегда, не заботясь о точно-
сти, пересказал ей содержание лекции экскурсовода. Он, ра-
зумеется, не упомянул, что в музей Поленова ездил из пио-
нерского лагеря — мы вместе с ним ездили. Можно было
подумать, что Витька ездил в Поленово на собственном ав-
томобиле.
У них вообще на весь день хватило разговоров. Они быст-
ро перешли иа «ты». А я и не подумал говорить ей «вы».
Смешно было бы говорить «вы» Ленке Зубаревой из нашего
класса. А эта такая же.
Вольфрам взял у проводника шахматы. Мы сыграли с
ним три партии. Силен, дьявол! Мне ни разу не удалось до-
биться даже ничьей.
Я мало разговаривал с Сашей. Как-то не пришлось... Я ее
днем даже как следует не разглядел. Я ее ночью разглядел,
13
когда она спала. Она на нижней полке устроилась, я — на-
против, но на верхней. Саша лежала на боку, подогнув ко-
ленки и положив руки под щеку. Лицо у нее было маленькое
и бледное, скорее всего, из-за зеленой ночной лампочки оно
казалось бледным. А брови тонкие и черные, почти прямые.
Острые локти вдавились в подушку.
Я почувствовал к Саше что-то вроде жалости. Придумала
же — в геологи идти! Разве это для нее? Кажется, это была
не жалость, а досада. Девчонка в нашем отряде совсем не-
кстати. Лучше бы четвертым оказался парень... Но тут уж
ничего нельзя изменить.
ВОЛШЕБНАЯ ШКАТУЛКА
Мне еще нет шестнадцати. У меня еще нет паспорта.
Я еще не окончил школу. Но если человек вторые сутки без
мамы едет в поезде, и едет не к бабушке в гости, а работать
в геологическую экспедицию, то разве может он не чувство-
вать себя взрослым? И я говорю себе: «Все. Мальчишеству
крышка. Начинается зрелость. Пора подумать о будущем».
Раннее утро. Все спят. Я один стою в коридоре у вагон-
ного окна. И словно для меня одного летит через зеленые
просторы поезд. Лети, лети, длиннохвостое чудовище, стучи
бодрей!
Так о чем я хотел подумать? А, о будущем. Прежде всего
надо выбрать себе дело в жизни. Перестав быть школьни-
ком, нельзя оставаться никем. Надо тотчас обрести новое
звание. Студента. Рабочего...
Всходит солнце. В городе солнце поднимается из-за до-
мов, как будто вылезает из футляра. Здесь совсем иначе.
Вон уже край показался над полями. Кусочек оранжевого
круга, срезанный внизу зеленой хордой. Привет, све-
тило!
Витька Подорожный не размышляет о будущем. Он дав-
но решил, что станет моряком. Его отец бывший моряк, и
Витька станет моряком. У меня нет отца. Не могу же я стать
медицинской сестрой, как мама! Надо придумать что-то са-
мому.
Вон горка впереди, вся зеленая, молодые сосенки разбе-
жались по травянистому склону, словно ребята в веселой иг-
14
ре, а там стоит их мамаша, огромная сосна с корявыми вет-
ками у вершины. Старая, а гордая. Матери все гордые.
...Учителя говорят, что перед нами открыты все дороги.
Может быть. Если не все, то, во всяком случае, много. Но
выбирать из многих надо одну.
Мое будущее представляется мне в виде волшебной шка-
тулки, наполненной фантиками. На фантиках написаны раз-
ные профессии. Я запускаю руку в шкатулку и, не глядя,
вытаскиваю фантик. И воображаю себя в той роли, какая
выпадет. На скучных уроках я иногда развлекаюсь таким
образом.
А ну-ка, попробуем сейчас. Что там за вуз?
Педагогический. В педагогический мне советует идти ма-
ма. «Здравствуйте, ребята. Меня зовут Григорий Владимиро-
вич. Буду преподавать у вас...» Да, что бы я согласился пре-
подавать? Разве что географию? Но почему-то ребята не лю-
бят географию. В нашем классе многие любят математику,
а географию нет. Однако математику не люблю я. Пожалуй,
учитель из меня не получится. Выкинуть этот фантик? Лад-
но, подождем. Опустим его обратно в шкатулку. И вытянем
следующий.
Медицинский. Вхожу в палату в белом халате и в шапоч-
ке. Белый халат, пожалуй, сделает меня солиднее и привле-
кательнее. «Ах, доктор, что-то с сердцем...» — «Сейчас послу-
шаем...» Как называется эта штука? Кажется, фонендоскоп.
«Разденьтесь, больная...» Больная смотрит на меня насмеш-
ливо. Больная вздыхает. Больная мне не верит. Надо стать
лысым, чтобы тебе поверили. «Эти капли прописал мне ста-
рый, опытный врач...» Моя мама согласна выпить что угод-
но, лишь бы врач был старый. А молодой, будь он хоть ге-
ний, ее не устраивает. Но я не хочу лысеть. Абсолютно не
спешу лысеть. Можете лечиться у старцев — дело ваше. Я со-
всем не жажду возиться с вашими испорченными сердцами
и печенками. Ленка Зубарева спит и видит себя врачом. Кос-
тя Сизов собирается совершить чудеса в хирургии. Отлично.
Григорий Кузин не будет вашим конкурентом. Григорий Ку-
зин будет...
Пока моя шкатулка полна еще доверху, Я могу стать
хирургом. Агрономом. Летчиком. Экскаваторщиком. Поэтом.
Я могу... Я только не могу стать одновременно водолазом,
летчиком и хирургом. Придется оставить в шкатулке один-
единственный фантик. А остальные безжалостно выкинуть
15
и пусть летят по свету, пока их не схватит кто-нибудь дру-
гой.
Поезд все стучит колесами, все летит вперед через зеле-
ные просторы, и от этого ли бодрого стука колес, или от быст-
роты движения, или от чего-то еще я чувствую себя счастли-
вым и сильным. Никогда еще со мной такого не было. Стоит
в пустом вагонном коридоре у окна этакий Микула Селяни-
нович. Скажи ему сейчас: надо срыть вон ту гору, чтобы
взять на дне ее клад,— и сроет. Одной лопатой. Или голыми
руками. Спроси: может ли он бежать быстрее поезда — отве-
тит, не задумавшись: «Могу». И побежит. Все я могу. Что
вы от меня хотите, люди? «Я подвиг силы беспример-
ной...»
Мягкий звук отодвигаемой двери прозаически нарушил
мои исполинские побуждения, и я из Микулы Селяниновича
моментально превратился в Гарика Кузина. Черт побери!
Скрипнула дверь, и ты уже не богатырь...
Я не обернулся, чтобы посмотреть, кто это так некстати
вышел из купе. Витька скорей всего. Сейчас пристанет с раз-
I оворами. Мне не хотелось разговаривать.
Некоторые ребята у нас решили отдаться на волю судьбы.
«Для стройки хватит и тройки...» Тройки меня тоже не все-
гда обходят, но полагаться на судьбу я не собираюсь. Кто
она такая, эта судьба? Не та ли костлявая старуха с мешком
за спиной, которой мама пугала меня, когда я в детстве не
хотел спать? Наверно, она и есть. Маленьких собирает в свой
мешок, а тех, кто постарше, связывает веревкой и ведет куда
захочет. Нет, дудки! Я не слепой, и судьба не годится мне в
поводыри. Лучше я потащу ее за собой, как бодливую ко-
рову.
Потащишь. Прекрасно. Но куда? Вот вопрос.
Нет, кажется, это не Витька. Я слегка повернул голову,
увидел щеку с пробившейся за ночь щетиной бороды, розо-
чатое ухо и рыжие волосы. Вольфрам. Наш начальник отря-
да просил называть его просто по имени. Кажется, ничего
парень.
Мы стоим и молчим минуту, или пять, или десять, а поезд
все несется вперед по старой стальной дороге, извилистая
речка течет рядом с поездом, ивы никнут к воде, и большие
глянцевые листья кувшинок распластались на тихих плесах.
На всхолмленных полях ярко зеленеют всходы, две сосны,
обнявшись ветвями, промелькнули за окном.
16
— Люблю дороги,— говорит Вольфрам.— Люблю движе-
ние. На поездах, на самолетах, на машине, на оленях, на со-
баках, на своих двоих... Отличная штука — чувствовать се-
бя в пути!
— Здорово,— соглашаюсь я.
А может, эта костлявая старуха Судьба все-таки сущест-
вует? Может, она и не костлявая, и не старуха? С чего я
взял? Возможно, что она довольно привлекательная особа...
Вольфрам стоял в школьном коридоре и выглядывал рослого
крепкого парня. И первым выбежал я. Если бы Вольфрам
наткнулся на Костю Чернова из восьмого «А», меня сейчас
бы не было здесь в поезде.
Вольфрам пристально смотрит в окно. Холмистые поля в
свежей зелени хлебов проносятся мимо. Небольшая рощица
мелькнула и отстала. Золотой диск солнца медленно выкаты-
вается по невидимой голубой тропинке все выше и выше.
О чем думает Вольфрам? О той женщине, которая его про-
вожала?
— Вольфрам, кто это тебя провожал?
— Жена,— коротко отзывается Вольфрам, по-прежнему
глядя в окно.
— Я так и подумал. Будет ждать.
— Она через два дня вылетает в Якутию,— говорит
Вольфрам.
— Тоже геолог?
— Нет. Педагог. К родным в гости.
Вот как. Значит, она якутка.
— Отец у нее русский,— говорит Вольфрам.— Из семьи
политических ссыльных. А мать якутка.
Опять тихонько скрипит дверь купе.
— Что там? Станция?
Витька изволил наконец выспаться и теперь бесцеремон-
но вдавливается в мое плечо, словно нет в вагоне других
окон.
— Какая станция?
— Никакой.
— А что?
— Ничего,— говорит Вольфрам.— Ничего особенного.
Просто русские дали...
„НЕ X О Ч У Я ЖИТЬ БЕЗ ТРЕВОГИ...»
Небо — огромное. И степь — огромная. Впрочем, все в ми-
ре относительно. Маленькому жучку зеленое поле бильярд-
ного стола казалось бы столь же просторным, какой мне сей-
час кажется степь.
Дорогу словно прочертили по линейке. Позади нашей ма-
шины вьется лохматый серый хвост пыли.
Мы едем по Башкирии. Автономная республика, столи-
ца — Уфа. Нефть. Салават Юлаев. Еще я смотрел зимой спек-
такль о Башкирии «В ночь лунного затмения». Вот над эти-
ми степями было лунное затмение, в эту голую степь прогна-
ли влюбленных разгневанные старцы.
Солнце краем зашло за облако, и на зеленую степь, при-
темнив ее, легла тень. Мы едем по затененной части, а спра-
ва лежит солнечная. Но вот солнце совсем скрылось за об-
лаком, и степь стала одинаковая.
Я стою, держась за кабинку. Теплый ветер, пропахший
землей и травами, бьет мне в лицо. Я смотрю на степь и со-
чиняю стихи.
Сам не знаю, что это со мной. Но стихи мучают, как не-
выученный урок. Главное — и не сочиняются, и покоя не
дают.
Черная лента дороги
На зеленом платье степей,
Не хочу я жить без тревоги,
Я ищу...
Никак не придумывается, чего я ищу. Степей — не пей —
репей... Рифмы великолепные, но смысла ни на грош. А если
попробовать сначала без рифмы? «Я ищу...» Без рифмы я то-
же не знаю, чего ищу. Про тревогу — это честно. А вот поис-
ки... «Я ищу...» Что, всегда стихи сочиняются с такими му-
ками? А читаешь — как будто бы слова так и жили всегда
в готовых звучных сочетаниях.
Черная лента дороги...
— Озеро! — Витька толкает меня в бок.
— Иди ты...
Казалось, вот-вот найду конец строфы, так нет, надо ему
было с этим озером! Подумаешь, озеро... Где оно? А, вон...
18
Озеро — почти точный овал. Голубой овал в светло-зеле-
ном окружении камышей. На озере плавают утки. Неужели
дикие?
— Вольфрам, утки дикие?
— Дикие. Здесь их много...
Синяя гладь озерная
В зелени камышей...
Машину вдруг сильно тряхнуло. Можно ли сочинять сти-
хи, когда тебе все время мешают? То Витька, то эта тряска...
Дорога поднялась немного в гору, потом спустилась;
степь здесь была уже не такая ровная. Впереди показался
карьер, за ним — поселок. Машина замедлила ход на пыль-
ной дороге. Одноэтажные деревянные дома потянулись по
обе стороны дороги, сады и огороды просторно раскинулись
между ними. Возле почерневших ворот машина останови-
лась.
— Приехали,— сказал шофер, выпрыгнув из кабинки.
Тотчас скрипнула калитка, и на улицу вышел невысокий
19
худощавый старик в белой рубахе и безрукавке, в каких-то
странных галошах с загнутыми носками и в тюбетейке на
лысой голове.
— Привез, отец! — сказал шофер.
— Принимай гостей, Шехислам Абубакирович,— сказал
Вольфрам.
Шехислам Абубакирович поклонился, прижав руки к
груди:
— Очень рад, очень рад...
Вольфрам тоже поклонился старику.
— Опять мальчишек привез,— оглядывая нас с Витькой,
проговорил Шехислам Абубакирович.
— Опять,— кивнул Вольфрам.
Дворик был маленький, заросший травой вдоль ограды.
Слева стоял большой сарай. Между домом и сараем оставал-
ся проход в огород.
Мы оказались не первыми гостями в этом доме. У забора
в тени стояла раскладушка, на ней спал какой-то верзила.
На сеновале торчали две пары босых ног. Полная смуглая
женщина умывалась в углу двора из жестяного умывальни-
ка. Оглянувшись, она заметила Вольфрама:
— Вольфрам!
— Светлана!
Вольфрам подбежал и обхватил ее своими длинными ру-
чищами.
— Вольфрам, я же мокрая! — смеялась Светлана.
— Если ждать, пока обсохнешь, так ты опять куда-ни-
будь уедешь,— сказал Вольфрам.
Я не понял, сколько ей лет. Лицо совсем молодое, а воло-
сы наполовину седые. И полная сама. Наверно, не очень мо-
лодая.
— И Володя здесь? — спросил Вольфрам.
У Светланы странно дрогнули губы, она потемнела
лицом.
— Его нет. Я теперь выезжаю в экспедицию одна.
— Вот как. А что же...
— Потом,— сказала Светлана.— Как ты? Не женился?
— Женился.
— Наконец-то! Давно?
— Уже два года семейный человек.
— Входите в дом,— приглашал хозяин.— Самовар на
столе.
20
В просторной кухне на покрытом старой клеенкой столе
шипел и пускал пар медный самовар и стояли две тарелки
с горячими лепешками.
Напившись чаю, я вышел из дома и сел на крыльцо.
Шехислам Абубакирович сел рядом.
— Учишься? — спросил он.
— Учусь,— сказал я.
— Я неученый вырос,— вздохнул Шехислам Абубакиро-
вич.—В деревне жил. Потом воевал. Потом батрачил. А один
раз вызывают в райком партии. Говорят: «Будете лесничим
работать».— «Как — лесничим?» — «Так лесничим». Объяс-
няю им: «Я же малограмотный».— «Какое у вас образова-
ние?» — «Случайное».— «Читать, писать можете?» — «Это
могу».— «О лесах что знаете?» — «Знаю, что у березы лис-
тья, а у сосны иголки». Начальник лесхоза Грошевский там
сидел, засмеялся. «Ничего,— говорит,— научитесь». Как ты
думаешь? И сделали лесничим.
Из дома вышли Витька с Сашей. Витька держал Сашу за
руку. Странно, зачем это нужно — за руку?
— Идем смотреть карьер,— сказал мне Витька.
Не то пригласил меня, не то информировал. А сам все
держит ее за руку. И она — ничего, как будто так и надо.
— Я не пойду.
— Это интересно,— говорит Саша и смотрит на меня сво-
ими кукольными глазами. А рука — у Витьки в ладони.
— Мне неинтересно.
— Как хочешь.
Это Витька. «Как хочешь». Пошли. До самой калитки
держатся за руки. В калитку вдвоем не пройти, надо по оче-
реди. Отпустит он ее? Нет, не отпустил. Сначала она прошла,
потом он. Цепочкой. А рук не расцепили. Отлично. Пусть
идут. Пусть смотрят карьер. Чего я не видал там, на карьере?
— Ничего, работал. Научился. Начальник у меня хоро-
ший был, умный. Учил меня. Один раз опять вызывают в
райком партии. «Здравствуйте. Садитесь». Сажусь. «Ты,—
спрашивает секретарь,— золото видел?» — «Видел,— гово-
рю,— золотой крест у русского попа. Еще обручальные коль-
ца видел у купцов».— «Поедешь,— говорит секретарь,— до-
бывать золото».
Мне вообще-то безразлично, что они ушли вдвоем. Пусть
держатся за руки, если хотят, пусть обнимаются... А все же
Витька свинья. Ушел и не оглянулся. Если бы не я, он вооб-
21
ще не попал бы в эту экспедицию. Я мог Юрку Волкова при-
гласить. И надо было Юрку пригласить...
— «...золото» — «А как,— спрашиваю,— его добыва-
ют?» — «Там,— говорит секретарь,— научат. Ты коммунист,
тебя партия посылает», Как ты думаешь? Больше я ничего
не стал спрашивать. Получил бумагу, приехал домой. Гово-
рю жене: «Собирайся». У нас уже ребят трое было. Так и
приехал на рудник добывать золото... Двадцать лет добывал
золото. Долго. Много добыл.
Солнце садится. Далеко за домами и деревьями разли-
лась по небу сверкающая желтая полоса, словно отлитая из
того золота, которое добыл за двадцать лет Шехислам Абу-
бакирович. Где-то рядом скрипит калитка. На улице кричат,
гоняя мяч, мальчишки. Отдаленный гул машин доносится с
карьера.
— Думал, так и останусь всю жизнь на руднике. Масте-
ром работал. Начальником участка работал. Вдруг — выбо-
ры. Меня выдвигают депутатом. Как ты думаешь? Депута-
том. Говорят: «Будешь председателем горсовета». Вот тебе
раз! Батрак был. Солдат был. Лесничий был. Шахтер был.
Председатель горсовета ни разу не был. Сделали. Из челове-
ка что хочешь сделать можно. Из тебя жизнь тоже что-ни-
будь такое сделает — сам не заметишь.
— Верно,— соглашаюсь я.
Она уже и то начала надо, мной подшучивать. За сотни
километров от дома сижу на крыльце со стариком, он расска-
зывает мне о своей жизни, а Витька с Сашей бродят сейчас
по карьеру и, наверное, смеются надо мной: «Хорошо, что
он не пошел. Третий лишний. Ха-ха-ха...» А я пойду. Возьму
и пойду.
— Ты куда? — спрашивает старик, когда я стремительно
сбегаю с крыльца.
Оборачиваюсь на секунду:
— На карьер. Хочу посмотреть карьер.
— Посмотри, посмотри...
Старику, наверное, жаль терять собеседника. Но должен
же я посмотреть карьер!
Отыскать его нетрудно. В конце длинной прямой улицы
виднеется желтая гора. Там гудят машины. Там и есть
карьер.
Я иду очень быстро, почти бегу, словно куда-то опазды-
ваю. Куда я тороплюсь? К Виктору? К Саше? Ничего подоб-
22
ного. Дело в том, что скоро начнет темнеть... Стемнеет, и не
успею посмотреть карьер. А до Виктора и до этой вертлявой
девчонки мне нет никакого дела. Я даже к ним не подойду,
если увижу.
Вот и карьер.
Я стою на краю огромного котлована, стены которого
уходят вниз ровными уступами. Кажется, что какой-то ска-
зочный великан вырубил для себя эти широкие ступени. Вот
придет ночь, и он поднимется по ступеням, встанет вот на
этом месте, где сейчас я, и упрется головой в тучу.
Но никаких великанов нет. Вернее, есть, но они никогда
не достанут головою до тучи. Стальные работяги экскавато-
ры тут и там приткнулись на ступенях террасы и грызут чер-
ствую гору, усердные, как слоны.
Вот подъезжает самосвал, слон-экскаватор, плавно сколь-
знув по стене карьера стальным хоботом, набирает полный
ковш руды. Задрав хобот, он медленно, тяжеловато повора-
чивается на оси, разжимает над кузовом самосвала свой
стальной рот и выплевывает добычу. Когда самосвал полу-
чает три ковша породы, он отъезжает, а на его место уже
подруливает следующий, и снова экскаватор кланяется сво-
им стальным хоботом, тяжело, размеренно и неутомимо.
Кроме экскаваторов и самосвалов, на карьере работают
буровые машины на гусеничном ходу, ищут новые пласты,
исследуют мощность залежей. Если вслушаться в гул ма-
шин, закрыв глаза, то кажется, будто сразу летит много са-
молетов.
Стены карьера перемежаются в цветах: то они желто-ко-
ричневые, то серые с оттенками от пепельного до черного.
Охристые побежалости, словно языки подземного пламени,
оттеняют горные клады. Потом я узнал, что это медные кол-
чеданы. А тогда просто стоял и смотрел, захваченный трудо-
вым ритмом, зачарованный незнакомой и непонятной красо-
той этих пестрых ступеней карьера, и мощных машин, и
змеино извивающихся дорог. Я в самом деле забыл о Викто-
ре и о Саше и вспомнил о них, лишь когда вплотную надви-
нулись сумерки и в карьере зажглись первые огни.
Я поглядел вправо и влево. Никого не видно. Тогда я дви-
нулся вдоль карьера? Изредка из вечернего сумрака выплы-
вали мне навстречу человеческие фигуры. Всякий раз — не-
знакомые. А я шел и шел, пока не обогнул кругом весь
карьер.
23
Внизу все больше становилось огней, и гул машин сде-
лался по-новому таинственным, и фары автомобилей разбра-
сывали по дорогам стремительные яркие полосы. Я постоял
еще немного у края карьера и направился обратно, к дому
Шехислама Абубакировича, который Вольфрам назвал «ба-
зой». Витька с Сашей, конечно, давно уже там, стоят, долж-
но быть, у калитки и с нетерпением поглядывают на дорогу,
ожидая меня.
В ОДНОМ САНТИМЕТРЕ — ПЯТЬ КИЛОМЕТРОВ
У калитки стоял Шехислам Абубакирович:
— Посмотрел?
— Посмотрел. А наши, парень с девушкой, пришли?
— Нету,— сказал старик.— Вечер хороший. Разве скоро
придут?
— Понятно.
— Спать хочешь?
— Хочу!
А что мне оставалось, если я даже и не хотел спать?
Опять сидеть со стариком на крыльце?
— Пойдем,— сказал Шехислам Абубакирович.— На се-
новале ляжешь. Любишь на сеновале спать?
— Очень люблю,— сказал я, хотя в жизни не спал на
сеновале.
В книгах я читал, что это приятно. Пахнет сухими трава-
ми, луна смотрит прямо тебе в лицо и шуршат мыши. Да,
кто-то писал про мышей... Я бы предпочел, чтобы они не
шуршали.
— Полезай,— сказал старик, подведя меня к какой-то
лесенке.
Я поднялся по лестнице и нырнул в черную дыру. Что-то
зашуршало. Мыши? Нет, не мыши, это у меня под ногами
сено шуршит.
Старик влез на сеновал следом за мной. Он разворошил
сено, постелил' одеяло.
— Вот, ложись. Товарищ твой с тобой ляжет. Девушку
мы внизу положим, в сарае.
— А Вольфрам спит?
— Вольфрам не спит. Светлану давно не видал. Вместе
24
в Сибири ходили по тайге. Сидят дома, разговаривают. Пой-
ду к ним... Ты ложись, спи.
— Ладно.
Старик ушел. Я лег, руки закинул за голову. Разве в са-
мом деле попытаться заснуть? Попробую закрыть глаза.
Я долго лежал с закрытыми глазами. Пахло сеном. Де-
ревья шелестели листьями. Из окна доносилась тихая музы-
ка — в доме включили приемник. А мне вдруг захотелось до-
мой. Хорошо это было — и запах сена, и шорох листьев, и
музыка,— а вот захотелось домой, и всё. Так бы галопом и
помчался сейчас на станцию.
Не спалось. Я открыл глаза. Было уже совсем темно. На
том куске фиолетового неба, какой виделся мне из дверей
сеновала, светилась одна-единственная звезда. Словно сереб-
ряная брошь на бархатном платье артистки. Выступала у нас
одна недавно во Дворце культуры. Пела разные романсы.
— Ты, Светлана?
Голос послышался так близко, что я вздрогнул. Потом
сообразил — это в сарае под сеновалом.
— Я, Андрей. И Вольфрам со мной. Вы познакомились?
— Ты ложись, Вольфрам, тут свободная раскладушка.
— У нас девушка, пусть она... А я на сеновал к ребятам
полезу.
— Устала я,— сказала Светлана.
— Но ты так и не рассказала мне, что же произошло с
Владимиром.
— Инвалидом он стал, Вольфрам, вот что произошло.
Преподает в техникуме. А с экспедициями — все.
— Инвалидом... Так.
— Это у нас недолго — инвалидом стать,— проговорил
Андрей.— Ползаем по горам, как жуки.
— Кто тебя заставляет? — угрюмо проговорила Светла-
на.— Сидел бы дома, не портил людям настроение.
— Двое детей,— сказал Жук.— Без полевых туго.
— Давно это случилось? — спросил Вольфрам.
— Пять лет назад...
Выходило — вроде я подслушиваю. Но я не подслушивал.
Я же не виноват, что мне отвели место здесь, на сеновале.
Пришел и лег спать на свое место. А они там разговаривают.
Не разговаривают — одна Светлана говорит. Вольфрам
молчит. И Жук молчит. Я его так мысленно окрестил: Жу-
ком. Вернее, он сам себя окрестил.
25
Можно было кашлянуть, чтобы знали, что я тоже слышу.
Но интересно рассказывала Светлана. И все равно ведь не
один Вольфрам слушал. Жук тоже слушал. Значит... В об-
щем, всегда можно найти оправдание самому себе, если хо-
рошенько постараться.
— Он меня не отговаривал. Прежде отговаривал: «Не
езди со мной на Север, поезжай на Урал или на Кавказ».
А в этот раз ничего не сказал. После того я на Севере не бы-
ла. И не поеду, наверное. Старею. Кажется, не выдержала
бы сейчас. А тогда не боялась. Даже интересно было. Семь-
сот километров на собаках. Замечательно! Романтика...
Вольфрам ездил на собаках — знает. Ты, Андрей, не зна-
ешь. Едешь, едешь, и все снег, и все мгла, и безмолвие, толь-
ко полозья нарт скрипят да подвывает на разные голоса по-
лярный ветер. И не верится, что под снегом есть земля, са-
мая настоящая земля, на какой где-то стоят деревья и будут
зеленеть весной травы. Будто ничего нет в мире, кроме льда,
и снега, и серого неба, будто мертвая, в белом саване плане-
та, и только и есть на ней живого, что наш маленький отряд
на этом собачьем поезде...
В глубь материка нас везли уже на оленях. Это прият-
нее. Очень милые животные. Володя говорил, что ему все
равно — на собаках или на оленях. Не видел разницы. А мне
на оленях больше нравилось.
Выезжали мы в феврале. Еще ночь и лютейшие морозы.
Едем, молчим. Только пар изо рта белыми клубами.
На базе несколько дней блаженствовали. Отогревались.
Отъедались. Я немного простыла — меня под шубами пари-
ли. Не семь потов, а, наверное, семьдесят семь пролила. Ни-
чего. Отлежалась.
Отсюда мы уже расходились группами — по два челове-
ка. Набрали с Володей продуктов, одежду запасную, буссоль,
анероид — все, что нужно... Пошли. Задача — провести топо-
графические съемки, сделать карту. «Белое пятно» было. Пер-
вую карту делали. В одном сантиметре — пять километров.
Вдвоем ходили мы подолгу, иногда — около месяца. Еды
много. Ружье у нас есть — плохонькое, правда, ружьишко,
но Володя умел с ним ладить. Куропатки, глухари, раз оле-
ня подстрелили... В общем, мяса хватало.
Но однажды ружьишко это нас чуть не подвело.
Как раз далеко ушли от базы. Продукты почти кончи-
лись, чуни совсем истрепались, а возвращаться не хочется—
26
время самое хорошее, лето, торопимся побольше обойти. Ре-
шили : во что бы то ни стало осилить весь маршрут.
И тут нам повезло. Встала я утром, пошла к ручью и
вдруг вижу — медведь спускается с горы. Огромный такой
медведище... Увидал меня и остановился. А, может, не уви-
дал, просто так остановился, а мне со страху показалось.
Я — внизу, он — на горе, но недалеко, если припустит как
следует — я и крикнуть не успею.
Я не стала ждать, пока он меня настигнет, первая кину-
лась к палатке. Володя ружье схватил.
А медведь потихоньку к нам шествует. Идет, перевали-
вается на задних лапах. Наверное, не видал никогда людей.
У нас два жигана было. Володя зарядил ими ружье. Пу-
ли две, а ружье одно. А медведь уже совсем близко...
Володя вышел навстречу медведю. Прицелился, ждет.
Медведь вдруг заревел и пошел быстрее. Прямо на Володю.
Несколько шагов между ними, а Володя не стреляет. Я кри-
чу: «Стреляй!» Не стреляет. И начал отступать. Пятится, а
медведь — к нему. Уже лапу поднял. И тут наконец грохнул
выстрел.
Медведь упал. Володя стоит над ним бледный, аж губы
белые.
А медведь бьется, пытается встать. Кровь у него хлещет
из раны, шерсть мокрая, мох красный вокруг, а он бьется.
Мне жалко его сделалось. Я заплакала. Володя подумал, что
я от страха плачу. Объясняет мне, что ружье осечки давало...
Завтракать мы не стали. Взяли с собой сухарей, пошли
съемки делать. Володя увел меня. Когда мы возвращались
вечером, над лагерем кружило воронье. Они уже успели по-
живиться. Сняли мы с медведя шкуру. Ужин приготовили.
Мяса навялили впрок. Как шашлык на палочках, только не
над огнем, а над дымом. Из шкуры Володя что-то вроде лап-
тей сшил. Отличная вышла обувь...
Я люблю разглядывать географические карты. Лежит пе-
ред тобою на столе небольшой листок бумаги, и на нем—
коричневые горы и зеленые долины, голубые озера и причуд-
ливые изгибы рек, кружочки городов и совсем крохотные
точки незнакомых селений. Но как-то никогда не думал я о
людях, которые составляют карты. Которые в чунях, сшитых
из медвежьих шкур, с вяленым медвежьим мясом в рюкзаке
27
и с берданкой, дающей осечки, бредут по тайге, перебирают-
ся через ручьи, карабкаются на горы ради первых точек бу-
дущей карты. В одном сантиметре — пять километров...
— Так он не из-за медведя пострадал? — спросил Вольф-
рам.
— Нет. Не из-за медведя. Это я так вспомнила. Очень пе-
револновалась тогда. И за Володю испугалась. И потом зверя
жалела. Несправедливая борьба: медведь безоружный, а че-
ловек с ружьем.
— Чудная ты, Светлана! — сказал Жук.— Что же, луч-
ше бы было, если бы медведь тебя задрал?
— Не в этом дело...
Но она не стала разъяснять, в чем дело.
— Володя осенью попал в беду. Снег уже лег. Потом от-
тепель дня на два наступила, раскисло все. И опять мороз.
Обледенела земля, как каток. Володя палки вырубил, заост-
рил, чтобы опираться. А местность, как назло, гористая.
Ты — на гору, а черт тебя за ногу назад стаскивает. Но не
бросать же дело... Немного осталось.
Какая-то сыпучая попалась гора. Раз у меня из-под ног
здоровенный камень скатился. Но я уцепилась за кустар-
ник, удержалась. Потом опять глыба рухнула. Мы уже оба
прошли, и вдруг сзади загрохотало. Володя велел мне от-
стать на пять шагов. И сам пошел осторожнее, палкой под
снегом шурует, щупает, прочная ли скала.
И вдруг — обвал. Сначала я звук услышала. Как ахнет!
А потом смотрю — Володи нет. Только снежная пыль вьется
над обрывом.
Сгоряча я чуть не кинулась вслед за ним. Потом одума-
лась. Стала звать его. Слышу — голос глухой, будто не его:
«Спускайся осторожно, иди ко мне».
Наверное, час прошел, пока я спустилась. По старому
пути шла. Может, больше часу. Не знаю, забыла посмотреть.
В середине дня случай этот вышел. День короткий, но все же
светло. Нашла я Володю. Лежит на снегу, нога как-то неесте-
ственно подогнута.
Огляделась я, будто ждала, что сейчас же кто-то придет
нам на помощь. Слева эта злополучная гора — где снегом по-
крыта, где бурые проплешины из-под снега торчат. А кругом
горы лесок негустой северный тянется. И тишина, как гово-
28
рится, могильная. Кто тут на помощь придет... Хоть бы пти-
ца какая пискнула — и то бы легче стало. И птицы нету.
Поняла я — не на кого надеяться. Только на себя. Спа-
сать надо Володю. Километрах в пятнадцати от нас стояли
карякские юрты. Были мы в гостях у охотников. Теперь одно
оставалось — бежать туда, чтоб дали лошадь или оленя,
везти Володю в больницу. А сколько до больницы? Не
знала я.
Поговорили с Володей. Нет другого выхода. Собрала я
дров, разожгла ему костер и пошла. Все беспокоилась, как
бы не заблудиться. Но не заблудилась. Нашла.
Стемнело уже. Я боялась, что снег пойдет — занесет сле-
ды, а без следов в темноте могу не найти Володю. Но снег не
пошел. Старый охотник поехал со мной верхом на лошади.
Сына на другой лошади за доктором послал.
Стало тихо. Молчала Светлана. В доме так и не выклю-
чили приемник, и музыка едва слышно тревожила ночную
тишину. Шестая симфония Чайковского. Печальная часть,
финал. Я не очень разбираюсь в музыке, но Чайковского
знаю лучше других. Витькин отец его очень любит, у него
целая коллекция пластинок с музыкой Чайковского.
— Что же дальше, Светлана?
— Дальше? Да ничего. Довезли мы его. Врач приехал.
Позвоночник Володя повредил, позвоночником о камень уда-
рился, когда падал. Три года лежал без движения. Думала—
не встанет. Нет, встал. Только в экспедиции, конечно, нель-
зя. В техникуме теперь работает.
— Я сам думаю в техникум устроиться,—сказал Жук.—
Надоели эти мытарства. Люди летом в санатории едут, а тут
никакого отдыха не видишь.
— Меня уговаривает в техникуме преподавать,— про-
должала Светлана.— Но я погожу. Успеется. Поброжу еще
по земле-матушке. Я еще своего главного клада не открыла.
А открою... Живет такое чувство, что открою. За двоих те-
перь ищу — за себя и за Володю. И должна найти. Не нынче,
так через год, через три, через пять, а найду.
— Ты куда направляешься? — спросил Вольфрам.
— На Голубое озеро. Завтра остальные должны подъ-
ехать, и двинемся на Голубое озеро.
— Андрей с тобой?
29
— С ней,— сказал Жук с ехидцей.— Определен под ее
мудрое руководство.
В соседнем дворе залаяла собака. Кто-то шел по улице.
«Наверное, возвращаются Витька с Сашей»,— подумал я.
И решил прикинуться спящим.
ГДЕ ЖЕ РОМАНТИКА?
Так и оказалось — они. О чем-то еще погалдели там, вни-
зу, потом Витька с Вольфрамом поднялись на сеновал, шур-
шали сеном, укладываясь возле меня. Пошептались и усну-
ли. И я наконец уснул.
Утром меня разбудил Витька:
— Вставай. Вольфрам уже давно поднялся. Надо идти
г магазин за продуктами.
Я зевнул.
— Ну как, понравился карьер?
— Да мы на карьере недолго были,— сказал Витька как
ни в чем не бывало.— Мы за поселком гуляли, там речка
очень симпатичная. Зря ты с нами не пошел.
— Вам, наверное, без меня было скучно.
Витька засмеялся:
— Да нет, ничего...
Попробуй на него злиться. Просто невозможно на него
злиться.
Зато с Сашей я не разговариваю. Не улыбаюсь ей. Я ее
просто не замечаю. Хотя в чем она виновата? Ни в чем не
виновата. А все же я с ней не разговариваю.
Повез нас опять Иван, младший сын Шехислама Абуба-
кировича. Отец дал ему это имя в честь русского друга, по-
гибшего в сорок втором году на фронте. Три сына старика и
две дочери уехали с рудника, изредка наведывались в гости
или присылали погостить внуков, один Иван остался.
Полуторка Ивана была такая чистая, словно он готовил
ее на выставку,— вчера вечером он выкупал машину в реч-
ке. Он любил свою машину, Саша даже слышала, как он с
машиной разговаривал: «Смотри, впереди горка, придется
тебе поднатужиться... Ага, проехали! А теперь прибавь
ХОДУ».
Наша дорога пролегла по середине просторной долины.
По обе стороны серой асфальтовой ленты тянулись поля, а в
30
отдалении виднелись горы. Они были невысокие и стояли
как-то разобщенно, точно древние, сгорбившиеся от уста-
лости старики, и сквозь дыры в зеленом платье из лесов,
перелесков и трав виднелось их обнаженное каменное
тело.
Мы ехали часа три. Но вот машина свернула с асфальти-
рованной дороги на проселок, поднялась на холмик, спусти-
лась в долину, опять поднялась, и уже не в отдалении, а
здесь, под колесами машины, оказались Уральские горы.
Уже и никакой дороги нет, только просека в молодом бере-
зовом лесу, рубчатые колеса мнут высокую траву, оставляя
позади две широкие колеи.
Вольфрам первым спрыгнул с машины.
— Вот и наш лагерь.
Лагерь? Здесь?
После ночного рассказа Светланы я, кажется, ожидал,
Что мы тоже очутимся на каком-то необитаемом куске зем-
ли. Если не в тундре, не в тайге, то по крайней мере на гор-
ных малодоступных вершинах. И, уж во всяком случае, не
рядом с дорогой.
Но машина только чуть свернула с дороги и останови-
лась на склоне некрутой горы. Просторную поляну со сторо-
ны дороги полукольцом охватывал березовый лесок. Гора не-
круто спускалась к лугу, за лугом, прикрытый с берегов кус-
тами, серебрился Урал.
— Удобная поляна,— сказал Вольфрам.
Очень возможно, что удобная. Но где тайга, где медведи,
где романтика?
— И от села недалеко,— добавил Вольфрам.
Вот как. Даже от села недалеко. Так надо было и жить
в селе!
— В кино будем бегать,— обрадовался Витька.
Нет, видно, в самом деле времена романтиков прошли.
Ничего интересного ждать не приходится.
— Гарик, ты что замечтался? Помогай сгружать иму-
щество.
Ах да, ты ведь не турист, Григорий Кузин. Ты — рабочий.
Начинается твоя работа.
Имущества у нас довольно много. На базе у Шехислама
Абубакировича мы забрали палатки, спальные мешки, ящи-
ки под образцы, геологические молотки, лопаты, кувалды, в
поселке накупили круп и макаронов, привезли с собой пол-
31
сотни банок мясных консервов, ведро, кастрюли, чугунную
плиту.
Иван подавал нам с Витькой все это добро, а мы скла-
дывали его в сторону по указанию Вольфрама.
Сам Вольфрам бродил по поляне, с глубокомысленным
видом глядя себе под ноги. Я думал, что он сквозь землю
видел какие-нибудь полезные ископаемые. Оказалось — ни-
чего подобного: выбирал подходящее место для палаток.
Одна Саша чувствовала себя словно на курорте. Она без-
заботно стояла в сторонке и, держась за ствол березки, лю-
бовалась природой. Но Вольфрам вдруг сказал:
— Саша, возьми ведро, сходи за водой.
— Я? — Она удивленно подняла красивые брови.
— Я сбегаю,— вызвался Витька.
— Нет, ты ступай за хворостом, а мы с Гариком выру-
бим колышки для палаток.
— Могу помочь,— предложил Иван.
— Не надо,— возразил Вольфрам.— Покури, отдохни...
Гремя ведром, Саша отправилась за водой. Я взял топор,
и мы с Вольфрамом окунулись в зеленую тень березового
леса.
После чая Иван уехал. Машина нырнула в просеку, бе-
резки покачали вслед Ивану потревоженными ветками, по-
луторка выбралась на дорогу, мелькнула в последний раз на
пригорке и скрылась с глаз.
Сразу стало очень тихо. Только где-то в траве на солнеч-
ной поляне верещал кузнечик. Лечь бы сейчас под березы
и сквозь листву глядеть на небо...
— Ну, давайте оборудовать лагерь,— говорит Вольф-
рам.— А завтра с утра — в маршрут.
Возни с оборудованием лагеря хватает до самого вечера.
Ставим три палатки. Самая большая — для мужчин. В ма-
ленькой поселится Саша. Третья — склад и кухня, там будут
храниться собранные образцы, посуда, продукты.
С берега Урала мы с Витькой притаскиваем два здоровен-
ных камня. Это не близко. Надо спуститься с крутояра, пе-
ресечь большой луг, и только тогда будет Урал. Наш берег
высокий, а на противоположном—отличный песчаный пляж.
Река здесь неширока. Невдалеке она изгибается резкой из-
лучиной и пропадает за горой, заросшей молодыми березка-
ми. Искупаться бы сейчас... Но мы с Витькой не решаемся
на такую вольность.
32
Камни приходится кантовать в гору. С меня ручьями ка-
тится пот. Витька почему-то не так устал. Или просто бод-
рится... Укладываем на камни плиту, и получается летняя
печь, на которой можно готовить обед хоть на три блюда.
Это ответственнейшее дело Вольфрам с поразительным
легкомыслием доверяет Саше. Мы с Витькой обмениваемся
грустными взглядами. Жрать хочется, как после трехднев-
ной голодухи. Что-то будет...
— Вот здесь мы устроим стол,— объявляет Вольфрам, за-
тесывая колышки для палаток.— Идите срубите для ножек
четыре березки.
— А осина не пойдет? — ехидничает Витька.
— Пойдет и осина.
Я срубаю топором деревья, а Витька очищает их от вет-
вей. Устройство стола Вольфрам поручает мне, а сам натяги-
вает с Виктором палатки. Я вбиваю в землю заостренные ко-
лья, мастерю столешницу — доски мы привезли с собой. По-
том устраиваю подобным же образом скамейки. Одна полу-
чается нормальная, а другая оказывается так далеко от сто-
ла, что до него едва можно дотянуться.
— Плохо,— качает головой начальник.
— Да что ты, Вольфрам,— говорю я,— очень удобно, это
я нарочно так сделал, чтобы не упираться грудью в стол.
— Ну, если нарочно...
Я подмигиваю Витьке: сойдет. Главное — не переделы-
вать. Не век нам сидеть за этим столом.
От печки вместе с дымком долетает великолепный аромат
лаврового листа и мясных консервов.
— Будет шикарный обед,— говорит скороспелый на вы-
воды Витька.
Кажется, все. Хорошо бы искупаться перед обедом.
— Теперь надо окопать палатки,— объясняет Вольфрам.
— Что?—Витька испуганно оборачивается к Вольфраму.
— Как — окопать? — спрашиваю я без малейшего энту7
зиазма.
— Лопатами,— невозмутимо объясняет Вольфрам.—
Если ночью пойдет дождь — нас же зальет. Гарик, неси лопа-
ту, я покажу...
Мы молча роем вокруг палаток канавки. Супом уже не
пахнет — то ли оттого, что ветер теперь в другую сторону,
то ли этот суп давно перепрел и потерял весь аромат.
— Саша, у тебя готово?
2 Я вернусь!
33
— Готово.
— А вы, ребята, не кончили? Саша, пойди искупайся.
Она идет купаться. А мы роем канавки. Когда Саша воз-
вращается, идем купаться мы. Трое.
Солнце уже садится, Урал — розовый от его закатных
лучей. Вода холодная.
— Холодная! — кричит Витька.
— Может, подогреть?
Нет, не такая уж холодная. Вполне можно терпеть. Ух,
здорово!
— Не съест она там без нас весь обед? — беспокоится
Витька.
— Давайте на всякий случай поспешим,— предлагает
Вольфрам.
Бодрые после купания и легкие от голода, мы бегом не-
семся через луг, резво одолеваем горку. Стол застелен белой
бумагой. На нем стоят тарелка с хлебом, алюминиевые ми-
сочки, соль, перец.
— Прямо как в ресторане,— одобрительно говорит
Витька.
Саша идет к плите за кастрюлей, но Витька опережает ее,
сам тащит и ставит на стол объемистую посудину с дымя-
щимся варевом. Саша выливает в чашку Вольфрама черпачок
мутной водицы с несколькими волокнами мяса. Сашины ще-
ки краснеют. У Витьки на лице — самое горькое разочарова-
ние. Саша погружает поварешку в кастрюлю до самого дна.
На этот раз ей удалось поймать несколько крупинок риса.
Можно было идти с ложкой на берег Урала и хлебать такое
же блюдо прямо из реки.
— Диетический суп для столетних старцев! — возмущен-
но говорю я.
— Да нет, суп хороший,— заступается лицемер Витька.
— Немного жидковат,— признает Вольфрам.
— И много пересолен,— добавляю я.
А почему, собственно, я должен делать приятную мину?
Весь день работали как дьяволы, а она несчастный суп не
могла сварить!
На второе — манная каша на воде, настолько твердая,
что мы режем ее ножом. Каша остыла, и масло в ней не тает.
Дома я бы на такую еду и смотреть не стал.
— Теперь наметим план на завтра,— говорит, допивая
чай, Вольфрам.
34
ИА ДНЕ МОРЯ
Геологи ищут золото, серебро, алмазы. Каждый знает,
что это такое. Если ты нашел алмазы, так ты герой! О таких
геологах пишут книги и Снимают фильмы. Я сам видел
фильм... Можно искать нефть, уголь, медь. «Мы открыли ме-
сторождение меди мощностью...» Есть что рассказать.
Но когда нас с Витькой в школе будут спрашивать, что
мы искали, мы скажем:
« Фораминиферы ».
И пусть ребята поломают голову, что это такое.
— Сейчас она спокойная. Угомонилась. Притихла. Разве
что изредка проявит свой характер, плюнет огневой массой
или для шалости разрушит какой-нибудь город.
Это Вольфрам — о нашей милой планете. Земля у него—
как живая: «Угомонилась. Проявит характер...» Ну, не чу-
дак? Саша откровенно улыбается. Мы с Витькой сидим
серьезные. Смотрим в костер. И Вольфрам смотрит в костер.
А сам говорит:
— Горячее сердце у нашей планеты. Существует она мно-
го-много миллионов лет, и всегда бушевала в ней жаркая
магма, изливаясь временами на поверхность, и неуемной сво-
ей силой пробивала в теле Земли сквозные раны.
Мы сидим в тесном шатре, сотканном из ночной тьмы,
точно первобытные люди из книги «Борьба за огонь». Сучья
потрескивают в костре. Звезды мерцают над головой. Време-
нами листва шумит от порывов ветра в березовой роще.
— Ежилась, остывая, Земля. Глубокие морщины долин
и гор прорезают ее чело.
Я уже начинаю сочувствовать нашей старушке планете.
Мне даже хочется сделать для нее что-нибудь приятное. Что
бы я мог?
— Вздрагивала Земля от глубинных толчков, теснились
породы от внутреннего давления, рушились в бездну горы,
и выше тех прежних гор поднималось дно моря, а слежав-
шиеся за миллионы лет пласты вдруг вставали дыбом. Так
вздыбился и Уральский слоеный пирог, протянувшийся на
сотни километров с севера на юг. По этим наслоениям нам
и придется лазать, по закраинкам этих каменных страниц
мы будем читать многомиллионную историю нашей планеты.
Алые отблески пламени играют на лице Вольфрама, еща
больше золотят его рыжие волосы. Вольфрам сидит, обняе
35
колени, сосредоточенно глядит на огонь и говорит негромко
и медленно, точно не для нас — не то сам с собою беседует,
не то Земле объясняет, что мы за люди. А она слушает, за-
таилась в ночной тиши со своими горами-морщинами, огром-
ная, смирная, но хитрая. Не отдает она людям так запросто
свои богатства, глубоко прячет их в тайных уголках. Попро-
буй найди.
Утром мы выходим в первый поиск. Вольфрам и я — в
одинаковых противоэнцефалитпых костюмах защитного цве-
та с капюшонами; капюшоны болтаются за спиной, на голо-
вах соломенные шляпы, на ногах — сапоги. Саша — в узких
черных брючках и в свитере, кеды и пестрая косынка на ее
высокой прическе делают ее больше похожей на туриста, чем
на геолога. Но молоток... Геологический молоток на длинной
ручке, который она небрежно несет в левой руке,- представ-
ляет ее, да и всех нас, лучше всякого аттестата.
Мы идем через село. Я теперь доволен, что наш лагерь
близко от села. Двое мальчишек завистливо глядят нам
36
вслед. А встречный старик даже поздоровался. Жаль, что
мало людей на улицах. Вон вышла девушка! Я приосанива-
юсь и стараюсь с шиком держать геологический молоток, ло-
пату и кайлу... Сказать по правде, без лопаты и кайлы шику
было бы больше, но я, конечно, догадываюсь, что геологиче-
ский инструмент служит не только для того, чтобы поражать
воображение встречных.
Витька остался дежурить в лагере. Бедный Витька!
Сразу за селом начинается гора. Говорят: «Умный в гору
не пойдет, умный гору обойдет». К геологам это не относится.
Мы поднимаемся в гору. Гора почти голая, только на самом
хребте курчавятся молодые березки, словно подстриженная
жеребячья грива.
Вольфрам сегодня молчалив. Полевая сумка болтается у
него на боку. Молоток заткнут за пояс. Ему идет этот сво-
бодный костюм, и соломенная шляпа, и сумка, и молоток,
он выглядит спокойным и мужественным, и я ловлю себя на
том, что стараюсь подражать Вольфраму: шагаю так же раз-
меренно и так же сосредоточенно молчу.
Зато Саша трещит за троих:
— Хорошо еще — хоть не жарко. А в жарищу лезть на
такую гору просто невозможно. Верно мама говорит, что гео-
логия — не женское дело.
— Что ж ты не послушалась свою маму?—спрашиваю я.
— В геологии все-таки есть какая-то романтика, решила
испытать.
Вольфрам неожиданно останавливается и повертывается
к нам.
— Романтика в геологии спрятана так же глубоко, как
подземные клады. Чтобы найти ее, нужны годы тяжкого тру-
да. Тяжкого! Понимаешь, Саша?
— Не пугай меня, Вольфрам.
Саша улыбается. Но Вольфрам суров. Что-то он еще хо-
тел сказать. Не сказал. Круто повернулся и зашагал дальше
своим спорым, размеренным шагом.
— Чего он взъелся? — шепотом спрашивает меня Саша.
Я пожимаю плечами. В самом деле, чего он наскочил?
Мы уже поднялись довольно высоко. Река блестит на
солнце, словно дно ее устлано серебряными монетами, поля
зеленеют за рекой. На дороге тарахтит мотоцикл, пыльный
хвост тянется за ним и растворяется в утреннем мареве.
— Вольфрам нас ждет. Пойдем.
37
Вольфрам стоит на выступе горы, опираясь на рукоятку
молотка, неподвижный, как скульптура, задумчиво смотрит
вдаль.
Гора становится круче, приходится карабкаться по отко-
су, цепляясь за выступы, за кусты, за траву. Песок и мелкие
камешки, шурша, сыплются из-под ног. Саша взбирается до-
вольно ловко. Мне мешают кайла и лопата, руки заняты,
того и гляди, загремлю со своим железом вниз. А, черт! Ло-
пата вдруг выскользнула у меня из рук и, насмешливо по-
громыхивая, запрыгала по склону.
— Зацепилась за куст шиповника,— сказала Саша.
Я и без нее это видел.
— Давай сюда кайлу.
Вольфрам по-прежнему стоял как изваяние, но смотрел
теперь на меня.
Я отдал Саше кайлу и молоток и двинулся за своей лопа-
той, ко не удержался и заскользил, словно по ледяной горке.
— Тормози,— крикнула Саша,— проедешь свою стан-
цию!
Ей смешно. Ага, и Вольфрам улыбается... Нашли развле-
чение!
— Ты опирайся на лопату, как на посох,— инструктиру-
ет Вольфрам.
Я во второй раз одолеваю этот паршивый участок. Вер-
шина горы почти плоская, тут идти легче.
— Пришли,— говорит наконец Вольфрам, и мы садимся
отдыхать.
Миллионы лет назад здесь плескалось море. И там, где
мы сидим, тоже. Морское дно... Как это представить — мил-
лионы лет? Триста миллионов лет? Пятьсот? Плескалось мо-
ре... И в море были свои жители: ежи, лилии, кораллы,
брахиоподы. И эти фораминиферы, за которыми мы при-
ехали.
Мы ищем остатки фауны и флоры. Но не всякой, а толь-
ко «микро», которую рассматривают под микроскопом, та-
кая она маленькая. Конечно, если попадется что-то покруп-
нее, тоже неплохо — это хоть признак того, что тут не мерт-
вые породы. Если, например, тут жили брахиоподы, почему
бы не жить и фораминиферам? Хотя соседствуют они не
всегда.
Вольфрам еще в поезде рассказывал нам об этих форами-
ниферах. Если по-русски — то это корненожка, простейший
38
организм, который относится к микрофауне. Сохранились ра-
ковины фораминифер из известкового или кремнистого ве-
щества.
Без микроскопа их не увидишь. Зимой, в лаборатории, с
наших образцов сделают тончайшие срезы — шлифы, при-
клеят их на стеклышко специальным клеем, потом прикро-
ют другим стеклышком, положат под микроскоп и станут
разглядывать. Вот тогда и выяснится результат нашей ра-
боты.
Представьте, что вам дали несколько листьев тополя, сор-
ванных в разное время года и засушенных: совсем малень-
кий, чуть проклюнувшийся из почки, потом побольше и боль-
шой, полный, ярко-зеленый лист, и такой же лист, но уже
более темный, и еще — с желтинкой по краям, и совсем жел-
тый. Вы ведь определите, какой лист сорван весной, какой
в середине лета, ранней осенью или поздней. Вот так же по
фораминиферам определяют возраст того или иного слоя
земли. Одни фораминиферы жили в теплом море, а такое мо-
ре было столько-то миллионов лет назад. Потом море похоло-
дало, и фораминиферы изменили свой вид — такая у них осо-
бенность: быстро изменяться в новых условиях,— и геолог
опять по их виду определяет возраст пород.
Урал — шкатулка с полезными ископаемыми. Геологи
ищут ключи к мудреным запорам этой шкатулки. Изучение
пород, структур, определение возраста этих пород — все для
того, чтобы понять, какие полезные ископаемые здесь
скрыты.
— Будем расчищать эту гривку,— говорит Вольфрам.
Мне нравится название: гривка. Это продолговатое воз-
вышение, поросшее травой и с выступающими в нескольких
местах породами.
Вольфрам берет с гривки темно-серый камень, показы-
вает нам с Сашей:
— Какая это порода — осадочная или вулканическая?
— Осадочная, наверное,— говорю я.
Нам нужны осадочные — в вулканических не могла
сохраниться фауна или флора, все погибло в раскаленной
лаве.
— Саша! — настойчиво говорит Вольфрам.
— Базальт, кажется,— вяло произносит Саша.
Вольфрам кивает:
— Верно. Типичный базальт. Посмотрите, какой он одно-
39
родный, цельный, точно выплавленный в печи. Он действи-
тельно выплавлен глубоко в подземной природной кочегарке,
а потом с огнем и'газом выброшен сюда. Дожди и сточные
воды сделали из него как бы одно целое. А на самом деле
это чужак в семье осадочных пород.— Вольфрам бережно по-
вертывает на ладони кусок базальта, точно жалея его бро-
сить, потом все-таки бросает.— Но в основном-то эта гривка
состоит из осадочных пород.
Он легонько бьет молотком по выступу гривки, и от грив-
ки тотчас отскакивает несколько обломков. Вольфрам подни-
мает один обломок:
— Видите, какой излом? Зернистый, неоднородный.
В давние времена это был просто песок, но со временем под
давлением других пород он сцементировался в крепкий мо-
нолит.
Вольфрам вынимает из кармана маленькую лупу в опра-
ве, разглядывает скол. Потом по очереди смотрим мы с Са-
шей. Белые, серые, желтоватые зерна кварца отчетливо вид-
ны через увеличительное стекло. Когда-то эти песчаники ле-
жали на дне моря.
Что, так и ищут эти подземные клады? Откалывают от
огромной горы крохотный кусочек породы, разглядывают,
увозят в город, кладут под микроскоп... Пишут отчеты и дис-
сертации. Нащупывают невидимый след к тайникам при-
роды...
— Вообще фораминиферы предпочитают известковую
среду, а не кремнистую,— говорит Вольфрам.— Но эту грив-
ку мы все-таки обследуем. Давай-ка, Гарик, снимем сначала
дерн.
Он взял кайлу и принялся сдирать с гривки зелено-чер-
ную дерновую шубу. Я то же самое делал лопатой. Саша без
особого интереса наблюдала за нами.
Оголив кусок гривки, Вольфрам хватался за молоток, не-
терпеливо отбивал кусочки породы, разглядывал их в лупу.
Иные он отбрасывал в сторону, иные откладывал на рассте-
ленный возле гривки вещевой мешок.
— Саша, стукни-ка вот здесь.
Саша стукнула. Ни единого обломка не отвалилось от
гривки.
— Не так,— сказал Вольфрам.— Надо по направлению
скола. Смотри.
Он отбил обломок и опять схватился за лупу. Вольфрам
40
хотел увидеть следы хоть каких-либо организмов, чтобы убе-
диться, что здесь вообще была жизнь. Но древнее кладбище
не спешило выдать своих покойников. Если только они здесь
были.
ВСТРЕЧА С ДИНОЗАВРОМ
Мы уже вторую неделю живем на берегу Урала. Погода
испортилась. По ночам температура воздуха доходит до ну-
ля, сырость пронизывает насквозь, не спасают ни одеяла, ни
спальные мешки. Утром над рекой висит густой туман, белы-
ми клочьями он расползается по берегам, повисая в воздухе
тончайшей водяной пылью. Солнце не показывается в час
восхода, да и днем редко пробивается сквозь густую залежь
облаков солнечный луч.
Первым в лагере встает дежурный. Мы все, кроме Вольф-
рама, дежурим по очереди. Надо сбегать на Урал за водой и
к половине восьмого приготовить завтрак. В восемь отправ-
ляемся в маршрут.
Вольфрам встает рано—почти всегда вслед за дежурным.
И сразу идет к Уралу — купаться. В любую погоду. Конечно,
нам с Витькой тоже приходится купаться. Синие, стуча зу-
бами, мы лезем в Урал. Как ни странно, но вылезаем уже
не такие синие. И зубами не стучим. Холод побеждает
холод.
Саша в плохую погоду не ходит на Урал даже умываться.
Витька поливает ей из ковша. И воду накануне ее дежурства
он приносит с вечера. Дома, когда мать просила принести из
колонки воды, он всегда отговаривался уроками. Но тут уро-
ков не задают. Поэтому Витька таскает для Саши воду с
Урала.
Иногда он даже ходит за ключевой водой. Он или я. До
ручья намного дальше, но зато вода там вкуснее газировки
с сиропом и такая холодная, что ломит зубы. Идти к ручью
надо лесом. Мы уже протоптали тропинку — всегда ходим
одним путем. Вообще тут больше всего достается работы но-
гам. В маршруты уходим за восемь—десять километров. Да
обратно такой же путь. В хорошую погоду ничего, а в дождь
приятного мало.
Хуже всего, когда дождь застанет врасплох. Утром ухо-
дишь в маршрут — солнечно, а в середине дня польет.
41

Однажды так случилось, когда я дежурил. Мне-то ниче-
го — я в плаще возился с обедом, а о них беспокоился. Осо-
бенно худо пришлось, должно быть, Саше. Вольфрам с Вить-
кой — в энцефалитках, а она ушла в своих модных брючках
и в кофточке без рукавов. Тоненькая вязаная кофточка, поч-
ти из одних дырок. А дождь холодный. Да еще с ветром. На-
верняка простынет девчонка.
Но я напрасно переживал, то и дело поглядывая на ле-
сок, из которого они должны были появиться. За Сашу я на-
прасно переживал. Она пришла в Витькиной энцефалитке,
синие глаза весело глядели из-под капюшона. А Витька та-
щился следом в мокрой насквозь майке, с его голых плеч
стекали дождевые струи. Рыцарь общипанный! Ему еще, ка-
жется, доставляет удовольствие мокнуть и мерзнуть из-за
этой девчонки. Вот уж никогда бы не стал... Я уверен, что
она даже спасибо Витьке не сказала.
Она вообще принимает Витькино рыцарство как долж-
ное. Словно он для того и поехал в экспедицию, чтобы бегать
в ее дежурство за водой, подносить ей хворост и развлекать
ее своим неистощимым враньем. О чем только он ей не рас-
сказывает! Об индивидуальных летательных аппаратах. О не-
победимом боксере, у которого два сердца. О муравьях. Об
индийских йогах. О подводных лодках. О художнике Ван-
Гоге... Витька любит читать, а уроки готовит, включив при-
емник, и умудряется вместе с теоремой запомнить какую-ни-
будь любопытную историю из жизни артистов или спортс-
менов. Правда, запоминает он эти истории столь же нетвер-
до, как и теоремы, но выручают Витькина фантазия и неве-
жество слушателей. С теоремами, правда, фантазия плохо-
вато соединяется. Во всяком случае, наш математик недо-
оценивает смелость и находчивость. Перед контрольными
Витьке приходится заниматься без приемника.
Молчать Витька не любит, особенно когда рядом Саша.
Но иногда приходится. Вольфрам, например, запрещает раз-
говаривать за работой, опасаясь, что мы напутаем. Там, на
горах,— пожалуйста, а сейчас — нет.
Мы сидим в палатке за столом, сделанным из переверну-
того ящика. На столе горят две свечи и лежат пестрые сит?
цевые мешочки, этикетки, бумага для завертки. В откину-
тый полог палатки вползает ночная мгла.
Я устроился на спальном мешке, подогнув ноги. Запол-
няю стандартные этикетки простым карандашом, чтобы не
43
размыло, если попадут под дождь. Повторяю надпись на бу-
мажке, в которую завертывается образец,— на случай, если
потеряется этикетка. Кладу завернутый образец в угол ме-
шочка, перевязываю шпагатиком, в другой угол — еще один
образец. Этим же отнюдь не творческим делом заняты и Са-
ша, и Витька.
Вольфрам тут же, за ящиком, заполняет полевой журнал.
Что он там пишет? Я подглядываю, скосив глаза, словно в
классе на диктанте. «Обнажение № 4. Кремнистые сланцы с
поверхности красновато-желтоватого цвета, на свежем ско-
ле— коричневые до черного, с раковистым изломом...»
Саша зевает, прикрыв ладошкой рот. Поступая в техни-
кум, она, конечно, не подозревала об этих нудных этикетках.
Но работа уже подходит к концу. Пора спать.
Комар противно жужжит, летая над столом. Витька звон-
ко шлепает ладонью по лбу.
— Ты же любишь комаров,— напоминаю я.— За что ж
ты его?
— Он не всех любит,— подмигивает мне Вольфрам.—
Как раз попался нелюбимый.
— Ужасно хочется пить,— говорит Саша.— Ты, Витя,
все же пересолил сегодня кашу.
— Нисколько не пересолил,— возражает Витька.
Кашу он пересолил — я тоже хочу пить, словно съел це-
лую бочку селедки. Но какой смысл охаивать кашу, которая
давно съедена?
— Пойду принесу воды,— говорит Витька.
Он уже встал, чтобы пройтись до кухонной палатки. Но
Саша капризно морщится.
— Эта вода невкусная. Ключевой бы... Просто чудесная
вода!
Ключевой! Захотела ночью ключевой воды... Кто же пой-
дет для нее сейчас за ключевой водой? От нашего лагеря до
ключа — не меньше километра. Днем это пустяки. Но идти
сейчас через лес...
Я вопросительно смотрю на Витьку. Он стоит у выхода из
палатки, сосредоточенно уставившись в темноту. Он как
будто не слышал тонкого намека насчет ключевой воды. Про-
сто задумался человек, и всё... Саша улыбается с затаенным
презрением. Рада, что загнала Витьку в тупик. Вольфрам
скрипит пером, описывая четвертое обнажение.
И вдруг отчаянный бес, о котором я прежде понятия не
44
имел, подобно распрямившейся пружине вскидывает меня
на ноги. Я испытываю в груди легкий холодок, я делаюсь
смелым и безрассудным, мне весело от моего безрассуд-
ства.
— Что ж, я принесу ключевой воды. Виктор, ты запол-
нишь за меня эти несколько этикеток.
Во взгляде Виктора я не замечаю того восторга, которого
достоин героический шаг. Вольфрам перестает писать в сво-
ем журнале. Сейчас скажет: «Гарик, ты не пойдешь». И я
не пойду. Вольфрам — начальник, я не посмею его ослушать-
ся, я бы с удовольствием, но...
Вольфрам ничего не говорит. В его прищуренных глазах
прыгают веселые лукавинки.
— Не надо, не ходи. Я пошутила.
Саша не начальница, ее я не обязан слушаться. Она по-
шутила! Зато я не пошутил.
Слегка отодвинув Витьку, я выхожу из палатки. Отыски-
ваю в темноте ведро, выплескиваю из него воду и иду туда,
где в черной стене, словно огромные свечи, белеют стволы
берез. Дужка ведра зловеще поскрипывает. Листья преду-
преждающе шелестят: не ходи в лес, хвастун.
Но я, конечно, иду. Я стараюсь сделать вид, что мне на-
плевать и на темень, и на шум листвы, и на собственную тру-
сость. Я даже пытаюсь насвистывать, но губы словно слип-
лись, и свиста не получается.
Вот и лес. Подумаешь, диво какое — лес! Довольно ред-
кий лесок. Днем я могу бродить по нему с закрытыми глаза-
ми. А ручей совсем рядом. Каких-нибудь тысячу метров...
Ой!
Сучок... Надо же так треснуть. Прямо как выстрел. М-да...
Трусоват ты, Гарик, трусоват... Что делает ночь! Косматая
тьма затаилась под каждым деревом, и черт те что чудится
в этой тьме! Никого же там нет, никого! Березы теперь уже
похожи не на свечи, а на могильные кресты.
Так... Уже почудились могильные кресты. Скоро увижу
и восставших из могил покойников. Проклятые сучья то и
дело выстреливают под ногами. Откуда их столько? Днем
идешь — вроде ни один не хрустнет.
Километр кажется бесконечным. Не сбился ли я с пути?
Да нет, не должен. Сажусь на корточки и ощупываю рукой
землю. Тропинка. Не сбился.
Начинается подъем. Теперь уже недалеко. Еще шагов две-
45
сти — и ручей. Считаю шаги. Пять... Двенадцать... Пятьде-
сят,...
Как трудно подавить в себе дурацкий беспричинный
страх! Эх, человек! Бедное ты насекомое! Весь мир тебе под-
властен, и только сам ты не подвластен своей воле.
Нет, стоп. Скажи себе: «Я не боюсь. Я не боюсь!» Вот
так. Вслух скажи. Громче. «Я не боюсь!» Спой. «Я не-е бою-
усь!» Это береза. Просто береза. Вот сейчас я ее поглажу.
Погладил. Совершенно такая же береза, как днем. Только
ствол холодный.
А вот и ручей. Журчит. Спокойненько так журчит. И, по-
жалуй, насмешливо. Ладно, еЪту что, он тут всю жизнь течет,
привык. А я как-никак горожанин. Мне простительно.
У ручья гораздо светлее. Вода черная, тихонько побуль-
кивает, заполняя ведро. Над головой — блеклая полоска не-
ба. А Витька трус. Или лентяй. Не пошел.
Но я даже доволен, что Витька не пошел. Я собой дово-
лен. Он не пошел, а я пошел. Набрал воды. Принесу. Постав-
лю посреди палатки. Пожалуйста, пейте. Ключевая.
Я немного привык к ночному лесу, заячьи переживания
притупились. Обратно я шел, почти не труся. Не совсем, я ж
не говорю — совсем, но — почти не трусил.
С этим «почти» я миновал полдороги. Или немного мень-
ше. Или больше. Не знаю. На сучки я теперь уже не обращал
внимания, трещат, ну и пусть трещат, плевать.
Так бы я благополучно и добрался до лагеря, если бы
вдруг где-то в глубине леса не гукнул какой-то ужасный
зверь. Лев. Или тигр. Или динозавр. Вольфрам рассказывал
какую-то легенду, что на Урале еще недавно были обнаруже-
ны следы живого современного динозавра. Видимо, это была
не легенда, динозавр жив, он здесь, за моей спиной... Такой
жуткий рев — не то «ух», не то «ох», не поймешь что,— мог
издать только громадный зверь, лесное чудовище, и через ми-
нуту, нет, через секунду я окажусь у него в зубастой пасти.
Я не дал чудовищу этой секунды. Я помчался между де-
ревьями с такой небывалой прытью, какой не знал за собой
на соревнованиях по легкой атлетике на стадионе «Труд».
При этом темпе я собрал бы медали на всех дистанциях сра-
зу, я поразил бы и тренеров и зрителей и мне бы немедленно
присвоили звание мастера спорта. Однако восторгаться моей
спортивной формой было некому, и сам я значительно позд-
нее оценил свои достижения в беге, а пока они мне казались
46
ничтожными, и я все нажимал и нажимал, задыхаясь и те-
ряя силы, я спотыкался, ветки царапали мне лицо, ведро мое
гремело, а проклятое чудовище еще несколько раз грозно
взревело во тьме у меня за спиной.
У меня наконец начисто иссякли силы, и я решил сдать-
ся: пусть жрет меня этот проклятый динозавр, если уж та-
кая моя судьба. Еще я успел подумать: бедная мама. И тут
увидал слабый свет.
Этот свет падал из палатки, в которой сидели они все, не-
счастные трусы, не посмевшие отправиться к ручью за водой.
Что ж, я им принес воды...
Я уж хотел было выйти из-за деревьев на открытое место,
но тут нормальное человеческое сознание начало понемногу
возвращаться ко мне, и я заметил, что ведро в моей руке что-
то подозрительно легкое. Я сунул в него руку. Воды там было
на донышке.
Динозавр от меня отстал. Где ему, допотопному чудови-
щу, догнать значкиста ГТО второй ступени! Он отстал, но все
еще грозился из глубины ночного леса, только крики его бы-
ли теперь глухие и как будто знакомые. «Ух-х! Ух-х!..» Черт,
это же филин! Небось тот самый, которого я однажды ночью
слышал, лежа в палатке. Мерзкий филин! Ухает, словно у не-
го вместо глотки оркестровая труба!
Я стоял и слушал филина, а воды в ведре было на доныш-
ке, явиться со стаканом ключевой воды — значит обречь себя
на ядовитые насмешки и вечный позор. Идти к ручью второй
раз — значит пережить все сначала. Правда, я теперь знаю,
что ухает всего-навсего филин, но, чтобы судить о моих коле-
баниях без дурацкой ухмылки, надо сначала самому сходить
в полночь к ручью за водой.
Все-таки насмешки показались мне страшнее филина и
динозавра, вместе взятых. Я выпил воду, которая была в вед-
ре (вовсе она мне не показалась вкусной, обыкновенная вода,
никакая не «чудесная»), и двинулся заново отыскивать
ручей.
СИЛИ ИЛИ МУРЫ
Дежурство — это здорово. Весь лагерь — мой. Весь день—
мой. Единственная обязанность — сварить к вечеру обед.
А можно сварить его с утра, чтоб забота не висела над го-
47
ловой. Итак, с чего же вы, Григорий Кузин, начнете свое де-
журство?
Впрочем, дежурство мое уже началось часа три назад.
С утра над лагерем навис туман, такой густой, что, от од-
ной палатки я не видел другую. Я в одних трусах пошел на
Урал за водой, и туман гладил меня по рукам и по спине сво-
ими мягкими, влажными лапами.
На лугу в кочках пищали какие-то птенцы. Ничего не
видно за туманом и ничего не слышно — только этот робкий
писк птичьих малышей.
На завтрак я приготовил пшенную кашу с мясными кон-
сервами. У нас каждый день одинаковый завтрак. Впрочем,
каши мы чередуем: один день пшенная, а другой — гречне-
вая.
Теперь все уже ушли в маршрут. Мне надо вымыть посу-
ду после завтрака и приготовить обед. На целый день это не-
большая работа, успею еще. А пока можно пожить в свое удо-
вольствие.
Так с чего же начать эту вольную жизнь?
А ни с чего. Вот сяду на пень и посмотрю на горы.
Туман уже рассеялся. Взошло солнце. Будет жаркий
день.
Горы хорошо видны с нашего склона. Они дугой изгиба-
ются на горизонте, будто барьером оцепили изрядный учас-
ток земли. Получилось вроде огромной тарелки с зазубрен-
ными краями. На дне тарелки — Урал, ивы по берегам, кус-
ты смородины, черемухи, наша возвышенность с палатками,
совхозный поселок. А по краям — горы в два ряда. Ближ-
ние — зеленые, а дальние — в синей дымке. Если не очень
вглядываться, можно подумать, что это вовсе и не горы, а
облака. Бывают такие густые синие облака. Но я-то знаю,
что это горы. Интересно, сколько километров вон до той, с
острой башенкой на макушке?
Ближняя к нашему лагерю гора — длинная, с острым
хребтом. Пожалуй, она похожа на спящего кита. А соседка
у кита — в виде невысокого конуса. Удивительно, до чего
правильный конус! Как будто эту гору насыпали через ог-
ромную воронку.
Горы почти голые. Кое-где небольшие хороводы берез, а
то и одинокие деревца. Только в одном месте деревья вытяну-
лись цепочкой по склону, будто задумали перебраться че-
рез хребет. А у подножия горы сбились в кучку отстав-
48
шие — вроде тоже хотят взобраться повыше, а сил не хва-
тает.
Кто-то идет... Алим, что ли? Иногда приходит к нам в
гости мальчик из башкирской деревни. Нет, не он... Алим в
кухонную палатку не полезет. Уж не воришка ли?
Приходится мне оставить уютный пень возле очага и ид-
ти к палатке. Ах, вон это кто пожаловал. Пестрый теленок.
Саша рассказывала, что он однажды уже приходил. Она уго-
стила его солью. Придется и мне угостить.
Я достаю для незваного гостя горсть соли, высыпаю на
траву. Теленок с удовольствием вылизывает угощение.
Я складываю в ведро посуду, но не хочется тащиться на реч-
ку. Ладно, день большой, успею. Правда, присохшую кашу
труднее отмыть, ну, да как-нибудь ототру песком.
Я опять усаживаюсь на свой пень.
И чего я решил, что эта длинная гора похожа на кита?
Не похожа она на кита. Лучше назвать ее гора Пила. Сколь-
ко на ее остром хребте зубцов? Раз, два, три, четыре... Четы-
ре зубца. А вон торчат из травы большие серые высту-
пы. Тоже — обнажения. Интересно, есть там форамини-
феры?
Старые вы, горы, думаю я. Усталые вы, горы. Не взды-
маете высоко и гордо свои головы, поникли ваши широкие
плечи.
Какой-то шорох возле кухонной палатки выводит меня из
лирического настроения. Иду проверить. Ах ты, пакостник!
Мой пестрый гость не удовольствовался горстью соли — за-
брался в палатку и стащил всю пачку.
Я застегиваю на пуговицы все палатки, чтобы теленок не
своевольничал, беру ведро с грязными чашками и ложками
и иду на Урал.
На мытье посуды у меня уходит часа полтора — я борюсь
за высокое качество, каждую ложку и чашку до блеска про-
чищаю песком. Когда возвращаюсь, гостей у меня уже двое:
теленок стоит возле кухонной палатки, Алим сидит перед
ним на корточках, чешет между чуть проклюнувшимися рож-
ками и насвистывает. Он очень здорово насвистывает ка-
кие-то башкирские мелодии. Я пробовал тоже — не полу-
чается.
— Здравствуй, Алим,— говорю я.— Кто тебя научил так
свистеть?
— Свистун научил.
49
— Какой Свистун?
— Свистун. Большой такой парень. Только он по-русски
свистит, а я по-башкирски.
— Разве свист тоже различается по языкам?
— А как же,— уверенно говорит Алим.— Вот послу-
шай...
Он довольно артистично высвистывает «Коробочку».
— Понял? Это по-русски. А теперь я буду по-башкирски.
И он исполняет тем же способом однообразную, незнако-
мую мне мелодию.
— Здорово! — говорю я.
— Свистун еще лучше умеет.
— А кроме свиста он что умеет?
— Он все умеет,— говорит Алим.— Рогатки делать.
В карты играть. Драться умеет. В кино без билета ходит и
меня берет.
— Ты что, дружишь с ним?
— Немножко дружу.
В руке у Алима на ветке тальника две щучки.
— Гостинцы,— объясняет Алим и протягивает мне ры-
бу.— Третья с крючка сорвалась, так жалко. Никак больше
не поймал, вода мутная после дождя, рыба плохо клюет —
наживку не видит.
Я развожу огонь, чтобы угостить Алима чаем—он любит
чай с сахаром. Он сидит со мной возле печи, подкладывает
веточки в огонь, и мы беседуем.
— В Советском Союзе башкир, наверно, намного больше,
чем русских,— говорит Алим.
— Ну, что ты! Это только в Башкирии.
— Нет, я ездил к дяде в Магнитогорск — разве это Баш-
кирия? А там тоже очень много башкир.
— Может, ты и прав.
Теленок ушел первым. Скоро покинул меня и Алим.
От скуки я без смысла брожу по лагерю. На рюкзаке
Вольфрама лежит какая-то книга в черном переплете. Вчера
ее тут не было. И не читал вчера Вольфрам. Подхожу ближе.
Что за книга? Основы геологии. А, геология... Я положил ее
на прежнее место и вышел из палатки. Геологию читать не
хотелось. Какую-нибудь бы повестушку. Из «Юности». О сов-
ременной молодежи. Чтоб было закручено как следует... Знал
бы, что будет такая уйма времени на этих дежурствах, на-
брал бы с собой книг.
60
Солнце жжет так, что хоть картошку пеки в его горячих
лучах.
Нудно жужжит здоровенная муха. Совсем одна. Отби-
лась от компании и теперь, изнывая от скуки, носится надо
мной и жужжит. Вот чертовка! Надоела. Убью я ее.
Вынужденное убийство я совершаю с помощью своей
желтой майки. Долго гоняюсь за мухой, размахивая майкой,
и наконец мне удается ее прихлопнуть возле палатки. Все.
Тихо.
Без мухи становится еще скучнее. Идут ли часы? При-
кладываю к уху. Идут, оказывается. Но время движется не-
бывало медленно.
Интересно, в космическом корабле... там, должно быть,
время так же растягивает свой ход. Человек совсем один.
Человек и корабль. А Земля — далеко. Голубая Земля. Не
зеленая, не черная, а голубая.
Просто в космос я бы не хотел. Годы тренировки — и один
полет за всю жизнь в космос. Или два. Черное небо и голубая
Земля. Мало. Другое дело — на неведомую планету. На Лу-
ну. На Марс. Это интересно. Интересно полететь на ту же
Луну геологом. Посмотреть, что там такое же, как на земле,
а что — по-другому.
Чем больше я сидел, подставив солнцу голую спину и
глядя на камыши и на извивающийся между этими камы-
шами Урал, тем больше мне нравилась моя идея: постучать
геологическим молотком где-нибудь в горах на поверхности
Луны. Я даже высчитал примерно время, которое потребует-
ся на осуществление этого замысла. Два года — в школе,
пять — в институте, еще года четыре — практика. Новичка,
конечно, не пошлют. Но и старцы в такое путешествие не го-
дятся. Так что я, пожалуй, подойду. Что касается развития
космонавтики, то, по-моему, десять—двенадцать лет вполне
достаточный срок, для того чтобы подготовить рейсы на со-
седние планеты.
Тут, обогнув космические дали, мысли мои возвратились
к этому учебнику геологии, который неизвестно зачем лежал
у Вольфрама на рюкзаке. Должно быть, Вольфрам собирался
уточнить какие-то полузабытые сведения из геологии. Я по-
шел, взял книжку, потом вынес из палатки и бросил в тень
под березы свой спальный мешок и, обеспечив себе таким
образом вполне приличный комфорт, улегся и открыл пер-
вую страницу.
51
«Человек, который не знает даже основ геологии, в из-
вестном смысле подобен слепому... Он везде будет восприни-
мать только внешние формы, а не сущность явлений, видеть,
по не понимать...»
Я хотел было пропустить введение, но потом все-таки до-
читал до конца, не слишком, впрочем, от этого обогатившись,
и приступил к первой главе.
Кое-что тут было известно из географии. Кое-что я заме-
чал сам, без всяких учебников. Ага, вот что-то новое. Базис
эрозии... Сили или муры. Аллювий и пролювий.
Новые слова мне понравились. В новом слове всегда есть
что-то загадочное.
Смысл у этих неизвестных мне слов оказался вовсе не
таинственный. Внезапные сильные ливни, которые создают
в горах бурные бешеные потоки, увлекающие за собой все,
что попадается у них на пути, эти самые ливни и называются
в Европе мурами, а в Средней Азии — силями, а их отложе-
ния — силевыми. В учебнике есть несколько картинок с эти-
ми силевыми отложениями.
Вообще в этой книжке много фотоиллюстраций. Когда
мне надоедает читать о том, как хозяйничают на поверхности
земли дожди, ручьи, реки и ветер, я разглядываю картинки
и читаю неведомые мне названия. Верховье реки Юй-тас, Ка-
захстан... Террасы размыва в долине реки Лютчине, Швейца-
рия. Пороги на реке Бирюсе, Восточные Саяны. Скала Хобот,
Шаманский мыс, Байкал.
Первый раз в жизни я читаю учебник не ради того, что-
бы ответить урок. Я не большой охотник до научной литера-
туры. Предпочитаю художественную. А наук мне пока хва-
тает в учебниках. Хватало.
Солнце расстилает на земле искаженные проекции пала-
ток. Тень от стола кажется мне тревожно длинной. Я испу-
ганно вскидываю к глазам руку с часами. Ого! Хорош бы я
был, если бы просидел с книжкой еще полчаса!
Бросив «Основы геологии» на траву, я бегу разводить
огонь. Крохотный язычок пламени бойко перепрыгивает со
спички на бересту, растет и резвится и обнимает сухие сучья
своими красными лапами. Из короткой трубы клочьями вы-
плескивается дым.
ПЕРВАЯ ПУГОВИЦА
Саша возвращается раньше других. И приносит в целло-
фановом мешочке стакана три клубники.
— Вольфрам отпустил меня пораньше,— говорит она,
расслабленно садясь на скамью.— Я набрала ягод. Надо ку-
пить молока. Очень вкусно — клубника с молоком.
— Я сбегаю за молоком. Сразу после ужина.
У Саши такой вид, словно она ужасно устала. Да она,
видно, в самом деле устала. И зачем таких берут в геологи?
Ну какой из нее геолог?
— Может быть, пойдешь искупаешься? — предлагаю я.
— Далеко,— вздыхает Саша.— Полей мне, я умоюсь.
Я щедрой струей лью из кружки в сложенные лодочкой
ладони. Саша споласкивает руки до плеч, лицо, шею. У нее
тоненькая, совсем детская шея.
— Ты ноги помой,— советую я.— Самое главное — ноги
помыть, когда устанешь.
— Ноги я сама. Ты иди.
Оставив ей полведра воды и кружку, я иду накрывать
на стол. Дело это несложное. Надо нарезать хлеба, поставить
соль, чашки и ложки. Да, еще эмалированные кружки для
чая. Теперь все.
— Гарик, чья это «Геология» тут валяется? Твоя?
— Нет, это Вольфрама.
Я беру у Саши из рук учебник, кладу его обратно на
рюкзак Вольфрама.
— Зачем Вольфраму учебник для первокурсников?
Саша смотрит на меня, подняв брови. До чего же у нее
синие глаза! Прямо удивительно, какие синие.
— Ну, для чего... Мало ли для чего... Может, что-то за-
был.
— Вольфрам? Ну да!
А в самом деле, зачем ему «Основы геологии»? И поло-
жил, главное, на рюкзак. Это он для меня положил. Вот пи-
жон! Сказал бы просто: «Возьми, Гарик, почитай». Нет, он,
видите ли, «забыл» ее тут, чтобы я ухватился, как пескарь
за наживку на крючке. Ну ладно, я его разоблачу. Не за
обедом. Лучше вечером, у костра.
Костер мы раскладываем каждый вечер. И подолгу си-
дим около огня, если, конечно, нет дождя. Разговариваем.
Или молчим. Или поем песни. Люди идут в это время в кино,
53
в театр, гуляют в парках, танцуют на всяких там пятачках
или смотрят телевизор, а у нас нет даже транзистора. ।
Транзистор Вольфрам, конечно, мог прихватить. Витька
как-то спросил его насчет транзистора. Оказывается, не взял
принципиально. «Должен же человек когда-нибудь остаться
наедине с природой. И с самим собой. А то, пожалуй, совсем
разучишься думать». Мы с Витькой решили, что он тут пе-
рехватил. Думать можно и под музыку. Но приходится об-
ходиться без музыки. По вечерам мы слушаем треск сучьев
в костре.
Вольфрам всегда сидит на пне — это его традиционная
привилегия, на которую не осмеливается посягнуть даже Са-
ша. Она приносит из палатки свернутый спальник. Мы с
Витькой обычно устраиваемся на земле.
Сегодня Вольфрам не успел засветло прочесть купленные
в селе газеты и теперь читает их при свете костра. Я подкла-
дываю сухие смолевые сучья, чтобы было светлее. Время от
времени Вольфрам делится с нами газетными новостями. Во
Вьетнаме американцы отравляют посевы риса. В Гарлеме ма-
ленький мальчик умер от укусов крыс. В Красноярске гото-
вятся к пуску первой очереди электростанции, которая будет
самой мощной в мире. На Черноморском побережье жаркая
погода. Советские космонавты — гости Франции... Страницы
газет связывают нас с целым миром.
— Вольфрам, прочти что-нибудь на моральные темы,—
капризно-насмешливым тоном просит Саша.
— Ты лучше завтра сделаешь это сама,— говорит Вольф-
рам.
По-моему, он жестковато обращается с Сашей. Как будто
недолюбливает ее. Чем-то она ему не нравится. Чем она ему
не нравится? А сам он что, идеальный? Подкинул мне эту
«Геологию». Хочет, чтобы я стал геологом? Наверное, не мне
первому устраивает этот фокус.
— Вольфрам, сколько твоих мальчишек стали геологами?
— Моих мальчишек?
Прикидывается, что не понял. Пожалуйста, могу разъяс-
нить.
— Ну да, тех, что побывали с тобой в экспедиции.
Вольфрам, аккуратно свернув газеты, кладет их в некото-
ром отдалении от костра, придавливает камешком.
— Двое уже кончают институт. Один учится на третьем
курсе. И двое в техникуме. Пять.
54
>— А сколько побывали с тобой в экспедиции?
— Школьников? Одиннадцать.
Точный учет. Не пришлось вспоминать и пересчитывать.
— Стало быть, всхожесть чуть меньше пятидесяти про-
центов,— острит Витька.
— Я никого не агитировал,— оправдывается Вольф-
рам.— Они сами...
Сами... Он не агитировал!
— А учебник геологии для кого? Не для нас?
Хоть бы чуть смутился! Нет, улыбается.
— Для вас.
Иду напрямик:
— Ты хочешь, чтобы мы стали геологами?
Молчит. Теперь он молчит.
— Ну, что ты молчишь?
— Нет,— говорит Вольфрам.— Не надо. Не стоит. Я не
советую вам становиться геологами.
Вот тебе раз! Очередной кроссворд? Или в самом деле не
советует?
— Значит, если бы тебе пришлось выбирать сначала, ты
не выбрал бы геологию? — пытается уточнить Витька.
— Даже в сто первый раз я выбрал бы геологию,— быст-
ро говорит Вольфрам.
Саша молчит. Ей не интересен этот разговор. Она уже
сделала выбор. Она сидит на спальнике, обняв ноги и опер-
шись на колени подбородком, и смотрит в огонь своими си-
ними глазами. Волосы, забранные в большой пучок, немного
растрепались и шевелятся от движения воздуха над ко-
стром.
— А почему ты не советуешь нам? — спрашиваю я.
— Потому что в этих вопросах нельзя советовать. Быва-
ют в жизни такие задачи, которые человек должен решать
сам. Только сам. Объяснить вам, что такое геология и геолог,
я готов, а советовать — нет.
Старый смолистый пень разгорелся вовсю, оранжевое
пламя весело пляшет в ночи на длинных, как щупальца, об-
рубках корневища, и потрескивает, и стреляет искрами.
Вольфрам задумчиво глядит в огонь, и рыжие, как огонь,
волосы упали ему на лоб почти до самых глаз.
— Что — геология? — говорит Вольфрам вроде бы с пре-
небрежением.— Камни. Камни под ногами. Камни перед гла-
зами. Камни в рюкзаке за спиной. Камни под стеклом лупы.
55
Камни под объективом микроскопа... Вся жизнь геолога —
среди камней. В цивилизованном двадцатом веке, когда лю-
ди живут в квартирах с электричеством и газом, геолог пол-
жизни проводит в палатке, спит на земле, ест при свете кост-
ра, ублажает своей кровью комаров, мокнет под дождем,
печется под солнцем и дрожит от утренней сырости. На рель-
сах стучат поезда, на асфальте гудят автомобили и мотоцик-
лы, по рекам мчатся ракеты и степенно плывут теплоходы,
в небе проносятся самолеты, а геолог идет пешком. Идет, на-
тирая мозоли, через пески и болота, пробивается через тайгу,
карабкается на горы и скользит по схваченной ранними за-
морозками тундре. Да это все ничего... Главное — чтоб не зря,
чтоб не прошел вхолостую год, два, пять, вся жизнь... Откры-
тия геологов известны миру. А неудачи никто не считал.
— Что же, и наша работа может оказаться впустую? —'
спрашиваю я Вольфрама.
— Не думаю,— помедлив, отзывается он.— Каждому гео-
логу хочется больших, скорых, зримых открытий. А часто
приходится заниматься будничной черновой работой, мос-
тить дорогу к будущим победам.
— Нет,— говорит Витька,— я бы не стал на вашем месте
выбирать профессию геолога в сто первый раз.
— Тогда ты и в первый не выберешь.
— Нет, не выберу,— соглашается Витька.— Скучно. Раз
поехать в экспедицию — ничего, даже полезно для общего
развития. А каждый год — скучно.
— Ты не все сказал, Вольфрам. Ты же любишь свое де-
ло. Не комаров, не дождь, не болота... Ты геологию любишь,
верно? Камни эти самые любишь... Поиски. Загадки при-
роды.
— Да? — говорит Вольфрам не то вопросительно, не то
удивленно, словно ему самому никогда не приходило в голо-
ву то, что сказал я.
Он берет длинную палку, ворошит прогорающий костер.
Табун искр с треском взлетает в черное небо.
— Не все геологи выезжают в экспедиции,— подняв го-
лову, говорит Саша.— Можно работать в городе. У нас со-
сед — геолог, он уже лет двадцать никуда не выезжал.
— Можно,— соглашается Вольфрам.— Гёте, кажется,
сказал: «Кто первую пуговицу неверно застегнул, у того вся
застежка не пойдет на лад». Не случилось ли твоему соседу
ошибиться с этой первой пуговицей?
56
Он через костер смотрит на Сашу. Упрямо смотрит на Са-
шу, как будто речь идет вовсе не про соседа. Как будто она
должна знать про чужие пуговицы.
Саша сосредоточенно ворошит палкой огонь, чтобы отвя-
заться от зтого настойчивого взгляда.
— Не знаю,— говорит она.
Вольфрам отводит глаза от Саши и подкидывает хворо-
сту в костер. Он почти совсем заваливает хворостом угли, так
что становится темно, лишь кое-где сквозь хворост видны
оранжевые проблески. Но вдруг как-то разом сквозь темные
сучья проскальзывают алые клочья пламени, они тянут друг
к другу жаркие щупальца, обнимаются, сливаются вместе, и
вот уже огромный и яркий факел пробивает брешь в черном
пологе ночи.
— Почитай, Саша, стихи,— вдруг просит Вольфрам.
Саша вскидывает голову, в синих глазах оживленно мер-
цают отблески костра. Стихи Саша любит. И знает их уйму.
Она и сюда привезла несколько сборников стихов.
На кустиках нежных синеет черника,
Ни шороха ветра, ни птичьего крика.
Над гладкой рекой, над лесными местами
Легла тишина голубыми пластами.
Никогда мне не выдумать что-нибудь подобное. Я уже и
не пытаюсь. Поэта из меня не выйдет. Этот фантик я раз и
навсегда выкидываю из своей волшебной шкатулки. Слу-
шать стихи я готов всю ночь. Особенно когда их читает Саша.
У нее это здорово получается. Вот у нашей Анны Тимофеев-
ны стихи звучат так, словно она читает протоколы. Может,
Анне Тимофеевне надо было стать геологом, а Саше — пре-
подавателем литературы?
— А о моряках ты знаешь стихи? — спрашивает Витька.
— О моряках — нет.
— Жалко,— вздыхает Витька.
— А ты сам знаешь?
— Я вообще не знаю стихов,—признается Витька.— Да-
же школьные все забыл. Но я могу рассказать один случай
из жизни моряков...
— Ну-ну,— говорит Вольфрам,— расскажи.
Вместо одной Витька рассказывает три истории подряд.
Костер прогорает. Я хочу подложить сучьев, но Вольфрам
57
жестом останавливает меня. Благополучный конец третьей
Витькиной истории сопровождается протестующим шипени-
ем углей, на которые я выплескиваю два ковша воды.
БРАХИОПОДЫ
Солнце с самого утра печет, как на экваторе. Дорога идет
через поле. Цветут подсолнухи. Ого! Овес с горохом. Овес нам
ни к чему, а вот горох... Уже хорошие стручки. Рука так и
тянется к гороху. Но что скажет Вольфрам?
Саша первая срывает стручок. Вольфрам молчит. Я при-
нимаюсь набивать горохом карманы. На ходу выбираю са-
мые крупные стручки. Вольфрам молчит. Сам не сорвал ни
одного стручка и нам не сказал ни слова.
—- Дешево, удобно, вкусно, питательно,— говорит Саша.
Мы идем дальше и едим горох. Брошенные стручки оста-
ются на дороге, как улики нашего преступления. Но некому
задержать мелких воришек — поле совершенно безлюдно.
Свертываем с дороги на узкую тропинку. Спускаемся в
ложбину. Тропинка идет вдоль тихой речушки. Речушка
сильно виляет — то текла возле самой горы, то вдруг каприз-
но повернула в сторону и попала в болотце. В болотце растут
цветы, бархатистые, очень яркие — такого цвета, как солнце
на закате.
— Какие красивые! — говорит Саша.
Я прыгаю на кочку. Срываюсь. Ботинки и брюки мокры
чуть не до колен. Но, протягивая Саше цветок, я улыбаюсь,
словно мокрые ботинки доставляют мне величайшее удо-
вольствие.
Хорошо, что Витька дежурит: будь он с нами, он бы
раньше меня прыгнул в болото.
Вольфрам сбивает молотком головки ромашек. Ему не
нравится, что я полез в болото за цветком. Ну и что? А мне
нравится.
— Не надо, Вольфрам,— просит Саша.— Не тронь цветы.
Но он остервенело бьет молотком по ромашкам. Злится.
Ну и пусть...
Начинаем подниматься по склону горы.
— Смотрите, сколько тут клубники! — весело говорит
Саша.
58
На ходу срываем спелые ягоды, они сладко тают во рту.
Вольфрам не наклоняется за клубникой. Упрямым ровным
шагом идет в гору, изредка опираясь на рукоятку молотка,
и молчит. Все-таки неприятно, что он злится.
— Вольфрам, ну что ты злишься?
Он останавливается, обертывается ко мне, смотрит угрю-
мо, без улыбки.
— На кой черт вам нужен этот краденый горох?
— Горох?
У меня в карманах еще полно гороху. Я вывертываю кар-
маны, высыпаю на камни крупные аппетитные стручки.
Вольфрам не говорит больше ни слова. Идет дальше. Мы с
Сашей плетемся за ним. Даже не наклоняемся за клубникой.
Подумаешь, из-за нескольких стручков...
Но, в общем-то, я понимаю Вольфрама. Дело же не в ко-
личестве. Дело в том, какой ты, когда тебя не видят. Когда
тебя не могут схватить за руку.
Вот и наше обнажение. Вольфрам назвал его конусом вы-
носа. Это как бы веер из отдельных гривок. Породы осадоч-
ные, известняковые — как раз то, что нам надо. Расчистку
обнажения мы закончили еще вчера, сегодня будем брать
образцы. Но сначала — маленькая передышка после подъе-
ма. Мы садимся на поляне, в тени молоденьких лиственниц.
Это сестры: от одного корня растут четыре лиственницы. Во-
круг полно мелкого корявого кустарника. Низкорослая виш-
ня. На ней уже и вишенки есть, только пока зеленые.
Большая дугообразная долина очень плавных очертаний
расстилается внизу. Вот здесь нетрудно представить море.
Ветер зримым сизовато-серебристым потоком с шорохом те-
чет по хлебам на дне бывшего моря.
Можно определить и берег зтого моря. На дне моря —
глины, аргелиты — черная, мелкая по строению масса. А у
бывшего берега — обломки скал, камни, песок. Возможно,
здесь были великолепные пляжи. Только никто не лежал на
песке в купальных костюмах.
— Посмотрите, как тянутся вершины гор в одном на-
правлении, с севера на юг, почти по меридиану,— говорит
Вольфрам.
Верно. Цепочка гор строгой линией пролегла в одном на-
правлении, точно горы по чьей-то команде построились ше-
ренгой. Живой мередиан. От выгоревшей травы горы корич-
невато-желтые, с глинистыми и каменистыми проплешина-
59
ми. Березовые перелески беспорядочным зеленым узором рас-
красили бурые склоны гор. Черные ленты дорог и решетча-
тые башни высоковольтных передач протянулись, огибая го-
ры, по долинам. Там, дальше, за ближней цепью гор, видна
вторая, чуть прикрытая сизоватой дымкой, а за нею — еще
одна, уже вся в синеве.
Я смотрю на долину, на горы, на весь огромный, рассти-
лающийся перед глазами кусок планеты, и вчерашний раз-
говор у костра вдруг наполняется новым смыслом. Вот она—
природа, мудрая, сложная, скрытная, с великими богатства-
ми и великими тайнами. Какую долю ее законов открыл че-
ловек? И как много еще не открытых? Сколько ума, сил,
упорства надо для того, чтобы отыскать в земных толщах
нужные людям клады!
Мои масштабные мысли как-то не сразу увязываются с
делом, которым нам предстоит заниматься. Между тем
Вольфрам сбрасывает рубаху и остается в выгоревшей май-
ке. Наклонившись, он ищет в траве кувалду, которую мы тут
вчера оставили. Нашел. Ловко отбивает от гривки несколько
крупных кусков.
Саша сегодня в полосатом сарафанчике и светлой косын-
ке. Прическа у нее не такая замысловатая, как в вагоне, про-
сто узел волос на затылке, светлые прядки выбились из-под
косынки на лоб. Она неловко орудует своим молотком. Ну
кто ясе держится за молоток у самой головки? А еще в техни-
куме учится...
Синее, бледнеющее к горизонту небо высоко поднялось
над долиной и над горами. Облака, разомлев от жары, еле
движутся над землей. Солнце тоже движется медленно. Оно
мешает нам работать: надо сфотографировать высотку, а
против солнца невозможно.
Тишина. Не то чтобы совсем не было звуков. Стучат мо-
лотки. Жужжат мухи. Но вдруг перестаешь стучать — и та-
кая тишина, будто на сто километров кругом нет никакой
жизни.
До чего же жарко! Хорошо хоть, что сегодня мало кома-
ров. Комары предпочитают сырые тенистые места, а наша
гора продувается ветерком, он относит комаров. Хочется
есть. Тут вообще, наверное, станешь обжорой. Никогда у ме-
ня не было дома такого аппетита.
— Саша, что ты там рассматриваешь?
Это Вольфрам спрашивает. Я поднимаю голову. Саша что-
60
то держит на ладони и внимательно разглядывает, а Вольф-
рам глядит на Сашу.
— Кажется, я что-то нашла,— говорит Саша.— По-мое-
му, это брахиопода.
Вольфрам стремглав кидается к Саше. Не с крыльями же
эта брахиопода, не улетит.
Когда я подхожу к ним, кусок породы с находкой уже
не у Саши, а у Вольфрама на ладони. Он разглядывает его
и чуть приметно улыбается:
— Да, это брахиопода...
На куске породы — выпуклый овал с чуть ребристой по-
верхностью. Это и есть брахиопода. Она жила много миллио-
нов лет назад. Известняк спрессовался, окаменел, и образо-
валось то, что нашла Саша,— ядро брахиоподы.
— На, подержи,— говорит Вольфрам, передавая мне дра-
гоценный образец.
Мы устраиваем банкет в честь нашей именинницы —
брахиоподы: едим бутерброды с сыром, грызем сахар, запи-
вая его водой из маленьких пластмассовых стаканчиков.
После перерыва работаем молча. Только стучат молотки,
но и они стучат как-то иначе, бодрее, словно тоже заразились
нашим азартом. Не может быть, чтобы брахиопода жила тут
в полном одиночестве.
В пестрых ситцевых мешочках лежат завернутые в бу-
мажки образцы. Мы откалываем всё новые и новые. Одни
Вольфрам отбрасывает, другие оставляет. Он хочет взять с
этого обнажения побольше образцов.
Саша сегодня счастливица: ей удается найти еще отпеча-
ток брахиоподы — такой четкий, словно его вылепили по
специальной модели.
— Должно быть, здесь есть и наши фораминиферы,— го-
ворит Вольфрам.
Я завидую Саше. Вот несправедливость судьбы: ей — и
ядро, и отпечаток, а мне — ничего.
По-моему, я очень ловко отбиваю образцы. Отбить обра-
зец — для этого не стоит грохать по камню как придется.
Надо найти трещину, наметить скол. Взять молоток за конец
рукоятки и стукнуть так, чтобы будущий образец как бы со-
скользнул по этой трещине. Ага! Есть. Отличный ровный
скол. Нет ли тут моей милой брахиоподы? Нет...
Солнце уже снижается. Скоро возвращаться в лагерь.
Видно, так я и не найду ничего путного.
61
И вдруг я вижу на сколе образца ребристую овальную
выпуклость. Почти то же самое, что нашла Саша. Чуть по-
крупнее ростом. Брахиопода!
Вольфрам работал справа от меня. Саша — у крайней
гривки, за спиной. Они заняты своими делами, они не дога-
дываются, они не видят, что я нашел брахиоподу. Сейчас я
им крикну и...
И брахиопода уже не будет моей.
Я крепко сжимаю в кулаке образец с брахиоподой. Пусть
она будет моей хотя бы до лагеря, эта раковина, которая про-
лежала тут триста миллионов лет. В конце концов, я ее на-
шел случайно. Мог же не найти... Мне ужасно жалко расста-
ваться со своей брахиоподой.
«А если ты найдешь золотой самородок,— спрашивает
владельца брахиоподы другой, склонный обсуждать любой
пустяк Гарик Кузин,— ты тоже зажмешь его в кулаке?» —
«Ну при чем тут самородок! — раздраженно говорит первый
Гарик.— Эта окаменелость никому не нужна».— «А ты спро-
си Вольфрама,— с ехидцей опять заявляет первый.— Спро-
си, нужна или не нужна».
На некоторое время оба спорщика во мне умолкают.
Я разжимаю кулак и любуюсь брахиоподой, словно редким
произведением искусства. Я покажу ее маме. Вот удивится!
Ребятам... Триста миллионов лет! «Сначала—горох, потом—
брахиопода, потом...» — «Ничего не будет потом, а брахиопо-
ду я все-таки не отдам!»
Этим категоричным заявлением я затыкаю рот надоедли-
вому критику, который сидит во мне самом, и решительно
опускаю свою находку в карман.
„Я ПОЕДУ С НЕЙ!"
Мой мешок сегодня ощутимо врезывается лямками в пле-
чи. Еще хорошо, что половину образцов взял Вольфрам. По-
левую сумку он отдал Саше.
Она не стала надевать сумку через плечо — несет, намо-
тав на руку ремешок. Мне нравится, как она несет эту ста-
рую полевую сумку — легко, небрежно и как-то грациозно.
Я нарочно немного отстаю, чтобы видеть, как идет Саша.
Вольфрам идет рядом с Сашей, а я — шага на три позади.
62
В этот день нам дико везет. Мало того, что попались бра-
хиоподы,— на обратном пути, только что вышли на дорогу,
нас нагнала машина. Совершенно пустая полуторка. Вольф-
рам поднял руку, и полуторка остановилась. Оказалось —
пойдет в райцентр, мимо нашего лагеря. Саша первой забра-
лась с колеса в кузов. Мы с Вольфрамом тоже не ждали пов-
торного приглашения.
Мы по-барски располагаемся на дне кузова. Ноги вытяну-
ты, рюкзак с термосом и образцами брошен рядом, на вы-
боинах погромыхивают наши молотки. Саша уселась на по-
левую сумку. Вообще-то не мешало бы шоферу кинуть в ку-
зов сенца — как раз сенокос, запах вянущей травы переби-
вает даже запах бензина, а кое-где стоят уже стога готового
сена. Подумать только, какой длинный путь! Неужели утром
мы прошли его пешком?
— Витя, наверное, еще не управился с обедом,— беспоко-
ится Саша.
— Пока сбегаем на Урал, искупаемся — и обед будет го-
тов,— говорю я.
— Давайте споем,— предлагает Вольфрам.
Машина бежит мимо полей, мимо лугов, освещенных ве-
черним солнцем. Мы поем. Нам весело. Будет ли Витьке ко-
гда-нибудь так весело на море? Я не видел моря, но, по-мо-
ему, на море всегда должно быть немного грустно.
Обед у Витьки готов. А наш дежурный даже приветствует
нас музыкой. Он сидит на пеньке возле попыхивающей в ко-
роткую трубу дымком печи, настукивает костяшками паль-
цев по крышке кастрюли и поет:
Когда геологи мечтают об обеде,
Не стоит петь им нежных песен про любовь.
Витька накладывает нам по полной чашке дымящегося
Царева, которое можно назвать либо жидкой кашей, либо гус-
тым супом. Очень вкусно. Просто царская еда! И почему я
дома так ненавидел пшенку? Должно быть, потому, что дома
каша не пахла дымом.
— Замечательный дежурный! — говорю я.
— Хочешь добавки? — догадывается Витька.
— Выдающийся дежурный! — подхватывает Вольфрам.
— Превосходный!
— Не дежурный, а чудо!
63
— Хорошо, что я учел ваш тройной аппетит,— радуется
Витька, вычерпывая кашу со дна кастрюли.
Потом мы пьем густой кирпичный чай с дешевыми кон-
фетами. Пьем неторопливо, благодушно. Лениво разгова-
риваем, лениво шутим — все разомлели от усталости и
от еды.
Вы пили настоящий чай? Нет, не грузинский, не китай-
ский, не цейлонский. И не смесь из трех сортов, какую по
чьему-то совету научилась заваривать мама. А кирпичный
чай, пропахший дымом. Не знаю, как я буду пить чай, кото-
рый не пахнет дымом. Это же ерунда, а не чай.
— А ты знаешь,— говорит Витьке Саша,— мы сегодня
приехали на попутной машине.
— Я бы вообще каждому отряду геологов выделил ма-
шину,— щедро решает Витька.— Или на месте геологов ку-
пил бы свою. Вольфрам, у тебя нет машины?
— Нет,— говорит Вольфрам.— Ничего у меня нет. Ни
машины. Ни дачи. Ни письма...
Я догадываюсь, от кого он ждет писем, и пытаюсь уте-
шить Вольфрама:
— Из Якутии долго идут письма — далеко.
— Ну, почему,— некстати возражает Витька,— сейчас
же самолеты.
Он складывает в ведро грязную посуду и идет к речке.
Вольфрам задумчиво курит, оставшись за столом, глядит
на горы, за которыми прячется солнце.
— Саша,— вдруг говорит он,— дай мне сумку.
— Сумку? — переспрашивает Саша таким тоном, словно
у нее попросили кокосовый орех.
— Ну да, полевую сумку,— поясняет Вольфрам.
Саша идет в палатку. Она задерживается там слишком
долго. Я помню, что Саша от машины шла без сумки. Да, я
точно помню, ведь она шла впереди меня.
А Вольфрам ждет. Он еще ни о чем не догадывается.
Саша выходит из палатки. У нее багровое лицо. А может,
от вечерней зари оно кажется багровым. Но глаза у Саши
испуганные и виноватые, тут уж заря ни при чем.
— Вольфрам... Я забыла сумку в машине.
— Что?
Саша молчит, беспомощно опустив руки. Лучше бы я за-
был эту сумку, пусть бы на меня так смотрел Вольфрам!
— Как же ты могла? — говорит Вольфрам.
64
Он произносит эти четыре слова негромко, без гнева, а
точно бы с удивлением. Но Саша опускает голову и сразу
становится меньше ростом. Она понимает, что натворила.
В сумке — полевой журнал, и без него все наши образцы—
не образцы, а бесполезные, никому не нужные камни.
— Я побегу...—дрожащим голосом говорит Саша.—Я до-
гоню машину!
— Догоняй,— жестко говорит Вольфрам.— Машина шла
в райцентр на автобазу. Ты не запомнил номер, Гарик?
— Нет...
Саша срывается с места и бежит к просеке, точно боясь
потерять хоть секунду, ее полосатый бело-синий сарафан
мелькает за стволами берез.
— Вольфрам! — возмущенно говорю я.— Она же девчон-
ка! Скоро ночь, а ты отправил ее...
— Она готовится стать геологом,— сурово говорит
Вольфрам.
— Тогда я поеду с ней!
Не знаю, что сказал Вольфрам. Кажется, он ничего не
сказал. Я кинулся в Сашину палатку, хотел взять плащ. Пла-
ща что-то нет. Хватаю вязаную кофточку. Вольфрам сидит
все в той же позе за столом, молча смотрит на меня. Папиро-
са потухла в его пальцах.
Через просеку я выбегаю на проселочную дорогу. Дорога
переваливает через горку. Саши не видно — успела скрыться
за этой горкой. Попутную машину надо ловить на шоссе.
— Са-ша, подожди!
Гудит машина. Сейчас она уедет. Неужели не догоню?
Нет, это в другую сторону машина. Вон Саша. Стоит у края
дороги.
— Саша!
Она и не подумала обернуться. Как будто я не ее оклик-
нул. А чего это у нее плечи трясутся? Продрогла, что ли?
Ведь теплый вечер...
Но, еще не дойдя нескольких шагов до Саши, я догады-
ваюсь, в чем дело. Плачет.
— Ну чего ты? — Я слегка толкаю Сашу кулаком в бок,
как это делает Витька со мной, когда хочет помириться пос-
ле ссоры.
— Отстань! — сквозь слезы, но довольно сердито говорит
Саша.
«Отстань»! А если отстану? Если повернусь да уйду?
3 Я вернусь!
65
Пусть едет одна. Сумку-то не выплачешь, ее надо дого-
нять.
Я больше не пытаюсь ее утешить. Стою и молчу. А она
плачет. Быстро темнеет. Становится прохладно.
— Надень кофту,— говорю я.
Она послушалась — надела. В кармане кофточки нашла
платок, вытерла мокрые щеки. И кстати — из-за пригорка
выскочила машина. Как раз в сторону райцентра. Саша под-
няла руку. Я поступил более решительно. Я вышел на сере-
дину дороги, что должно было означать: или задави, или
подвези, так и так погибать.
Шофер — огромного роста, голова чуть не упирается в
потолок кабинки, великаньи руки небрежно лежат на ба-,
ранке.
— Куда ехать?
Бас у него — как у артиста Михайлова.
— Полевая сумка...— Саша всхлипнула.
— Погоди,— останавливаю я ее и сам, стараясь говорить
коротко и толково, объясняю нашу беду.
Оказывается, великан не едет в райцентр. Километров
сорок нам по пути, а там он свернет в сторону. Просим под-
везти хоть сорок километров. Это больше половины пути,
все-таки будем ближе к цели.
— Ты, девушка, садись в кабинку,— предлагает йоди-
тель.
Неужели Саша согласится?
— Нет, мы вместе.
Правильно. Мы вместе. Я прощаю ее Неблагодарность за-
эту жертву.
— Саша, не волнуйся, мы ее найдем.
— Ты думаешь?
— Я тебе обещаю.
Кузов машины до половины завален свежей травой. Я по-
лулежу, опираясь на кабинку. Сашу не радует дорожный
комфорт. Как мне ее развеселить?
— Ты жалеешь, что рядом с тобой я, а не Витька? —
ревниво говорю я.
— Нет, не жалею.
— Как ты вообще к нему относишься ?
— Хорошо отношусь.
— А ко мне?
— И к тебе хорошо.
66
— Значит, одинаково — ко мне и к Витьке?
— Одинаково.
Я уверен, что она врет. Но не могу понять, в чью пользу.
Небо темное, ни единой звездочки не видать. Черные по-
ля лежат по обе стороны дороги, смыкаясь невдалеке с густо-
синим небом. Фары услужливо расстилают перед машиной
на асфальте светлый коврик.
— Саша, тебе холодно?
— Нет.
Я осторожно провожу ладонью по Сашиным волосам. Ка-
кие мягкие волосы! Я так и думал, что они такие мягкие.
Саша молчит.
А километры с неумолимой быстротой ложатся под коле-
са нашей машины. Сорок километров — это сорок минут. Вон
уже мелькают огни большого села. Это — в двадцати пя-
ти километрах от нашего лагеря. Значит, еще пятнадцать,
и всё.
— Нам скоро сходить, Саша.
— И что же дальше?
— Будем ждать другую машину. Или пойдем пешком.
Ты не бойся. Ничего не бойся.
— Я не боюсь.
Опять врет. Боится. Но я сумею защитить ее. Не знаю
толком, от кого мне придется защищать Сашу, но настроен
я очень воинственно. Мужское, рыцарское, донкихотское чув-
ство защитника женщин делает меня отчаянным, сильным
и гордым. Сашенька, Сашенька, глупая девчонка, ну что бы
ты делала тут без меня, одна, в этой черной степи?
Машина останавливается на перекрестке дорог. Я спрыги-
ваю первым, снимаю с колеса малышку Сашу. Она совсем
легкая, ее можно нести на руках, как ребенка.
Благодарим нашего богатыря-водителя — я ему еще там,
когда садились, объяснил, что у нас нет денег.
— Счастливо добраться,— говорит богатырь своим гус-
тым басом.
Машина вторит ему усиливающимся рычанием. Дразня-
ще посвечивая малиновым огоньком, она уплывает в тем-
ноту.
Мы остаемся одни. Черная степь спит. Тучи ползут по
черному небу. Такая кругом тишина, будто мы с Сашей толь-
ко что высадились с космического корабля на необитаемую
планету.
67
— Ты не слышишь? — почему-то шепотом, точно боясь
нарушить эту мертвую тишину, спрашивает Саша.
— Что?
— Ну, машины. Не гудит?
Я вслушиваюсь с таким напряжением, что становится
больно в ушах. Не гудит.
— Нет машины, Саша.
Я беру ее за руку. Сашина рука вздрагивает. Эх ты, а еще
хотела ехать одна. Тоже мне храбрая муха!
— Слушай, Саша... Ночью машины ходят редко. Мы
можем без толку простоять здесь до утра. Какой в этом
смысл?
— Ты хочешь... пешком? — робко спрашивает Саша.
— Тридцать километров — зто не так страшно. Возмож-
но, нам и не придется идти все тридцать, нагонит какая-ни-
будь попутная.
— Что ж... ты прав. Идем.
Саша вздыхает.
— Солдаты делают переходы по семьдесят километров
в сутки,— вдохновляю я свою спутницу.
— То солдаты...
— Ты смотри, небо посветлело. Вон луна выглядывает
из-за облака.
— Только бы не потерялась эта проклятая сумка,—взды-
хает Саша.
— Никуда она не денется!
Сумка не проклятая. Сумка обыкновенная. Но я доволен,
что она осталась в машине. Хоть бы на нас напали бандиты.
Или шакалы. Тогда Саша наконец поняла бы, что я за че-
ловек.
— У нас в техникуме,— говорит Саша,— есть один па-
рень. Павлик Лукашин. Ты чем-то похож на него.
- Да?
Почему-то мне ничуть не льстит, что я похож на этого
парня. Может, он выдающийся человеческий экземпляр, да
мне-то что? Я хочу походить на себя самого.
— Где он сейчас?
— На Кавказе. На практике. Мы вместе учились в
школе.
Что-то мне чудится в голосе Саши особенное, когда она
говорит об этом Павлике. Глупо. Вместе учились в школе,
вместе учатся в техникуме. Ну и что?.
68
Я смотрю на свои часы со светящимися стрелками. Ого,
почти час шагаем. Километров шесть прошли.
— Знаешь, Саша, мы уже километров шесть отшагали.
— Ты думаешь?
Луна то выходит из темных облаков, то прячется. Но
мрак теперь не кажется таким густым, как прежде, даже
когда луна исчезает. Небо не черное, а фиолетовое, словно
залито чернилами. Вдали, у горизонта, оно прочерчено се-
ребряной полоской.
Мы шагаем, шагаем, шагаем...
Уже не хочется разговаривать. Саша оглядывается — не
светятся ли позади фары машины. Ничего не светится. Идем
почти три часа. В стороне от дороги видно несколько огонь-
ков — какое-то селение. Ноги подгибаются в коленях. Кажет-
ся, конца не будет этой распластавшейся по «епи дороге.
— Давай немного посидим,— не выдерживает Саша.
— Потом будет еще труднее.
— Все равно. Я больше не могу.
— Объявляется десятиминутный привал,— командую я.
Саша не садится, а валится на обочину канавы. Я опус-
каюсь рядом. Ноги горят, хочется сбросить сапоги. Утром та-
кой путь нас бы не утомил, но после рабочего дня... Саша,
видно, совсем выдохлась, лежит как неживая.
— Ты не заснула?
— Нет.
Проходит десять минут. Мне жалко Сашу. Стрелка часов
ползет дальше. Пусть ползет. Придем на полчаса позже.
Но Саша встает первой.
— Если бы я была одна, я бы сейчас заплакала,— гово-
рит она.
— Самое глупое занятие,— возражаю я.— Пойдем.
— Пойдем.
И снова на асфальтированной дороге глухо отпечатыва-
ются наши шаги. Вспоминается лагерь, палатка, спальный
мешок. Сейчас бы уж спали. Саша зевает. Она плетется еле-
еле, мне приходится приноравливаться к ее шагу.
Саша вдруг хватает меня за руку и останавливается:
— Машина! Ты слышишь?
Я слышу. Вон и огни. Неужели удача? Еще какой шо-
фер: если вредный, может и не взять. Саша, видно, не допус-
кает такой мысли, радуется:
— Гарька, машина идет!
69
Машина оказывается самосвалом. Шофер не вредный, но
в кузове самосвала людей возить не разрешается. Трое в ка-
бинке— тоже нельзя: вдруг встретится автоинспектор. Ма-
ло ли что ночь! Автоинспектору и ночью не до сна. Когда все
нормально, их нету, а чуть нарушишь правила — они тут
как тут.
— Одного человека возьму, двух человек не возьму.
Приходится принять его условия, тем более что шофер
едет как раз в райцентр.
— Довезете девушку на автобазу?
— Довезу, довезу, не беспокойся, аккуратно довезу, как
кувшин с кумысом.
— Садись, Саша,— говорю я.
— А ты? — растерянно спрашивает она.
— Я пойду пешком.
Хлопает дверца кабины. Рычит мотор. Светится малино-
вый огонек. Все глуше гудит мотор. Затихает. Исчезает и ма-
линовый огонек. Саша уехала.
Теперь я могу идти быстрее, бодрым мужским шагом.
А ну-ка, попробуем. Раз-два, раз-два... Впрочем, теперь мне
некуда торопиться. Строевой шаг все равно не получается.
Капнуло на нос. Дождь? Этого еще недоставало!
Небо помутнело, луна куда-то спряталась от дождя. Мне
некуда спрятаться. Все больше дождинок падает на лицо,
на руки, на волосы. Хорошо, что Саша уехала. Меня-то пусть
мочит, главное — Саша уехала. Не надо обращать внимания
на дождь. И лучше что-нибудь вспоминать, чтобы быстрее
шло время.
Идет дождь. И я иду. И мои мысли лениво движутся в
голове. Мысли как будто тоже устали и не подчиняются мо-
ей воле. Голова, плечи, спина совсем мокрые. Спасибо этому
шоферу, что увез Сашу.
Я нарочно не смотрю на часы. Когда смотришь, время
тянется еще медленнее. Какое значение имеет время? Все
равно нужно идти.
Что там за огни? Неужели райцентр? Уже видны огни.
Значит, скоро я дойду до него. Или еще не скоро? Ночью
расстояние обманчиво. Кажется, огни близко, а на самом де-
ле еще идти и идти.
Два оранжевых глаза движутся мне навстречу. Все-таки
я, наверное, не очень счастливый.
Машина зачем-то замедляет ход. Останавливается. Зачем
70
останавливается? Все равно мне в другую сторону. Откры-
вается дверца.
— Гарик!
Саша выскакивает из кабины, подбегает ко мне. На боку
у нее болтается сумка.
— Нашли. В машине так и лежала. Я приехала, всех пе-
ребудила. Шофер пошел со мной в гараж. Пришли, а сумка
лежит. В углу, возле самой кабинки. Позвонили начальнику
автобазы... Он разрешил отвезти нас... Ты промок? Садись с
Николаем Алексеевичем, нашего шофера Николаем Алек-
сеевичем зовут. В кабине тепло. А я в кузов полезу. Мы на-
рочно брезент взяли, чтобы от дождя укрыться.
Она за руку тащит меня к кабине. За кого она меня при-
нимает? Чтобы я сел в кабину, а она — наверх?
— Я тебе говорил, что никуда не денется твоя сумка.
Шофер кричит нам из кабины:
— Думаю, в лагере успеете поговорить.
Я подхожу, протягиваю ему руку:
— Здравствуйте, Николай Алексеевич. Сорвали мы ваш
отдых,
—* Ничего. Кто не работает, тот не ошибается. Я тоже,
бывает, ошибаюсь. Садись, давай. Поедем.
Я грузно, как старик, взбираюсь по колесу в кузов. Саша
карабкается следом.
— Ты зачем? — сердито ору я.— Иди в кабинку.
— Я — с тобой,— упрямо говорит Саша.
Мы развертываем брезент. Он огромный. Половину бре-
зента свертываем и подстилаем под себя — получается вроде
дивана. Другой половиной накрываемся, как палаткой.
— Теперь не страшен никакой дождь,— весело говорит
Саша.
Мне нравится, что Саша повеселела. Мне нравится ночь,
дождь, брезент, нравится, как нас потряхивает в кузове ма-
шины. Я становлюсь совсем храбрым. Кладу руку на Саши-
ны плечи. Подвигаюсь к ней. Попадаю губами в Сашину
щеку...
В первый миг мне показалось, что машину очень сильно
тряхнуло на какой-то выбоине, оттого я больно ударился о
борт. Но машина тут ни при чем. Это Саша отшвырнула ме-
ня. За что? Ну за что?
Я вылезаю из-под брезента. Холодные капли падают мне
на лицо. Недаром я всегда не любил девчонок...
„ГЛУПЫЙ ТЫ, АЛИМ**
Сегодня нам привезли деньги. Иван приехал, и с ним —
белокурая девица в кудряшках, кассир. Она раскрыла ма-
ленький коричневый портфельчик, мы по очереди расписы-
вались, и она нам выдавала деньги.
Первый раз в жизни я расписывался на серьезном доку-
менте. До сих пор приходилось лишь на библиотечных фор-
мулярах да еще, когда скучный урок, тренировался на про-
мокашках, стараясь отработать непринужденный росчерк.
Теперь я втайне пожалел, что маловато тренировался — рос-
черк получился какой-то убогий.
Зарплату мне выдали тройками. Не очень много троек,
но зато свои собственные. Я за эти тройки подымался чуть
свет, и карабкался на горы по солнцепеку, и таскал образ-
цы, и скучал на дежурстве... И вот теперь расписался и полу-
чил зарплату. Зар-плату...
Часть заработанных денег уходит на питание. Ну, а
остальные? Что делать с остальными? Не купить ли мне фо-
тоаппарат? Необходимая вещь — фотоаппарат.
Неплохо бы еще авторучку с золотым пером. Однажды
я забыл дома авторучку, и математик дал мне свою, ленин-
градскую, с золотым пером. Отлично пишет! В девятом мно-
го придется писать. Куплю, пожалуй, авторучку.
Да, надо бы что-нибудь купить матери. Косынку, что ли...
Или чулки эластик. Она как-то говорила, что хорошие чул-
ки, но дорогие. Куплю. Пусть форсит.
Вообще вещей, которые можно было бы купить на пер-
вую зарплату, оказалось довольно много. Мои запросы явно
превышали возможности. В конце концов я решил отложить
решение сложного вопроса до того времени, когда определит-
ся заработок за все лето.
Однако первый расход собственных денег оказался бес-
плановым и непредвиденным.
В очередное дежурство, когда я, усевшись в тени палат-
ки, сам с собой играл в карманные шахматы, по тропинке
из лесу вышел Алим. Что-то он в этот раз был не такой, как
всегда. Брел еле-еле, как маленький старикан. И не насви-
стывал. Вот что было странно: он не насвистывал.
— Здравствуй, Григорий.
— Здравствуй, Алим. Садись.
— Спасибо, Григорий.
72
Он сел на выгоревшую траву. Я искоса поглядел на Али-
ма. Нет, правда что-то у него случилось.
— Что новенького, Алим?
— Ничего,— сказал Алим и вздохнул.
— От друга нехорошо скрывать горе,— сказал я.
Алим еще раз вздохнул.
— Ну-ну,— подбодрил я парнишку,— давай рассказы-
вай.
Алим еще помолчал, колеблясь, но все же выложил мне
свою неприятность.
— Деньги нужны.
— Тебе?
— Мне.
— Много?
— Много,— сказал Алим.
— Сколько же?
— Много,— повторил Алим.— У тебя нету.
Последние слова меня неприятно царапнули. «У тебя не-
ту». Почему же нету? Человек получает зарплату. Что ему,
сто рублей, что ли, нужно?
— Зачем тебе деньги, Алим?
— Долг отдать.
— Кому это ты задолжал?
— Свистуну задолжал.
— За что?
— Ни за что. В карты играл. Он выиграл, я проиграл.
Надо платить.
Вот подлец! Это я про Свистуна подумал. Ну не подлец?
Мальчишку обыграть! Играл бы с ровесниками, так нет.
Жулик...
Свистуна я видел несколько раз, когда ходил в село смот-
реть кино. Обычно Вольфрам оставался в лагере, а мы с Вить-
кой и Сашей ходили. Клуб в селе одноэтажный, деревянный,
а перед клубом — волейбольная площадка. Иногда мы перед
кино играли вместе с сельскими ребятами в волейбол.
Свистун в волейбол не играл. Он приходил в клуб с прия-
телями, вся компания останавливалась неподалеку от входа,
и тут парни курили, гоготали и задирали девчат. Девчата
старались обходить их подальше.
— Хочу просить Вольфрам — может, на работу возьмет?
Буду сидеть возле палатки, как ты. За водой сходить могу.
Огонь делать могу. Кашу варить научусь.
73
— Не возьмет тебя Вольфрам на работу,— сказал я.
— Почему не возьмет?
— Маленький ты. И рабочих больше не надо.
— Плохо,— сказал Алим, понурившись.— Не знаю, где
деньги искать. Свистун говорит: у матери кради. Я не согла-
сен. Лучше сам в Урале утону, чем у матери украду. Свис-
тун сказал: если нет денег платить долг, надо умирать. Он
рассказ читал. Один проиграл, а денег нет. И застрелился.
— Сколько же ты проиграл?
— Двенадцать рублей.
— А где ты собирался взять эти деньги, когда сел иг-
рать?
— Нигде не собирался. Я думал — выиграю. Простая
игра — кинг. Свистун научил. Когда без денег играли, я все-
гда выигрывал. А в деньги сразу проиграл.
— Глупый ты, Алим,— сказал я.
— А кто говорит — умный? Сам вижу: глупый. Дурак
просто! Мамка реветь будет, если помру.
— Это ты брось! — строго сказал я.— Из-за какого-то
Свистуна не хватало тебе умирать. Мы вот что сделаем... Мы
вместе пойдем к Свистуну, и я ему набью морду.
Алим внимательно поглядел на меня своими черными,
слегка раскосыми глазами, обдумывая предложенный вари-
ант. Однако не одобрил.
— Ты,— сказал он,— лучше мне набей. Зачем сел иг-
рать, когда карман пустой?
Вообще-то, конечно, следовало Алима отлупить. Но он
и без того маялся. А Свистуна я вполне мог вразумить кулач-
ным способом. Свистун худущий и ростом чуть пониже ме-
ня. Вполне я с ним справлюсь. Подойду, размахнусь, как
дам... С ног слетит.
— Морду я ему все-таки набью...
— Зря я тебе сказал,—> пожалел Алим.— Не хотел гово-
рить, а сказал. Почему так получается? В карты тоже не
хотел играть, а играл. Почему человек делает, как не
хочет?
Честно говоря, со мной это тоже частенько случалось, и я
не очень-то знал почему. Скорей всего потому, что слабая
воля. Волевой человек сильнее самых отчаянных обстоя-
тельств. Например, герой фильма «Парижские тайны». Или
Маресьев... А такого пацана, как Алим, любой паразит об-
ведет вокруг пальца.
74
— Жизнь — сложная штука, Алим,— сказал я и похло-
пал его по плечу.
Алим тотчас со мной согласился:
— Сложная, Григорий.
Однако мои глубокомысленные соображения насчет слож-
ности жизни не указали Алиму выхода из мышеловки. Ему
нужны были деньги. Деньги для Свистуна, который обыграл
несмышленого мальчишку и теперь еще учил его красть у
матери. Ах ты гад! Все же мне очень хотелось его отдуба-
сить.
Должно быть, воинственное настроение отразилось у ме-
ня на лице.
— Если ты его побьешь, он меня зарежет,— сказал
Алим.— У него финка есть. Он уже одного парня резал, тот
в больнице лежал.
— А милиция?
— Сидел. Опять пришел.
Поделиться моими первыми деньгами с каким-то банди-
том! Черта с два он дождется этого! Но что делать? Алима
надо спасать. Дам денег Алиму, но попадут-то ведь они в кар-
ман Свистуна!
Задача была как будто и не такая уж сложная. А реше-
ния я не находил. Придется, видно, дать Алиму денег.
— Ладно, пойдем,— сказал я и двинулся к палатке.
Алим не тронулся с места. Я вернулся, взял его за руку
и повел:
— Идем, идем...
Получка у меня лежала в рюкзаке. Первая, единственная
пока в моей жизни получка. Если взять из нее двенадцать
рублей, то стопка троек, и без того довольно тощая, заметно
похудеет. Четыре трояка! Ах ты, чертенок... Я злился
на Алима. Мне жалко было эти четыре трояка. Но и пар-
нишку жалко. Влип человек в историю. Хочешь не хо-
чешь — надо выручать приятеля. А Свистуну я все-таки на-
бью морду.
Я отсчитал деньги, остальные положил обратно в рюкзак,
под белье. Встал перед Алимом.
— Дай мне честное слово, что больше никогда не будешь
играть в карты.
«Ого! — подумал я.— Гарик Кузин выступает в роли вос-
питателя!» Оказывается, воспитателем быть намного прият-
нее, чем воспитуемым.
75
— Я уже себе дал слово,— сказал Алим.— И тебе даю.
Не буду играть в карты. Никогда. Ни с кем.
Он говорил, а сам смотрел в землю, так что я видел толь-
ко его круглую голову с короткими черными волосами, гус-
тыми, как щетина на зубной щетке.
— На! — сказал я и, взяв его руку, вложил ему деньги
в ладошку.
— Я не могу тебе скоро вернуть долг, Григорий,— очень
серьезно и озабоченно проговорил Алим.
— Ничего, ничего...
Я вырос в собственном мнении от проявленного благород-
ства, и даже денег мне теперь было почти не жаль.
— Я верну тебе долг, когда начну работать,— продолжал
Алим.— Ты дай мне адрес. Дай, пожалуйста.
— Ладно.
Я оторвал узкую полоску от газеты и написал ему адрес.
Алим спрятал его в карман вместе с деньгами и протянул
мне руку.
— Спасибо, Григорий. Я тебе друг на всю жизнь.
Я смотрел ему вслед. Алим шел по тропинке к березово-
му лесу и насвистывал уже знакомую мне башкирскую ме-
лодию.
НА ПЛЯЖЕ
— Здравствуй, солнце! — услышал я сквозь сон.—
Здравствуй, небо! Здравствуйте, горы! Здравствуй, Урал!
Саша могла бы, конечно, и не так громко здороваться с
небом и с Уралом. Но тогда бы я не услышал ее языческого
приветствия и Саше самой пришлось бы идти на Урал за во-
дой. Раньше Витька спал очень чутко и в Сашино дежурство
просыпался даже раньше самой дежурной. Но, с тех пор как
мы с Сашей ночью догоняли забытую в машине полевую сум-
ку, Витька что-то стал крепко спать по утрам.
Но я... Скажите, я-то с какой стати должен жертвовать
ради нее своим отдыхом? Что мы, друзьями стали? Ни за
что, ни про что толкнула меня так, что я чуть не пробил сво-
ей спиной борт машины! А теперь: «Здравствуй, солнце...»
Однако самое удивительное то, что я все-таки выбираюсь
из спального мешка. Вольфрам и Витька спят, а я встаю и
выхожу из палатки. Солнце в самом деле уже висит над го-
76
рой, словно огромный яичный желток. Под косогором на лу-
гу еще не сошла роса, и тысячи капель сверкали и искри-
лись, как рассыпанные небрежной красавицей стеклянные
бусы. А над рекой стоял туман. Он протягивал над берегами
лохматые лапы, словно хотел спрятаться в прибрежных за-
рослях, но кусты стряхивали с себя белые клочья тумана, и
он поднимался над лугом и таял, растворяясь в прозрачном
чистом воздухе.
Саша стояла в своем полосатом сарафанчике, с растре-
павшимися волосами и босая, щурилась, глядя на солнце,
и беззаботно улыбалась. Она стояла боком ко мне и могла
меня не видеть, а может быть, и видела краешком глаза, но
не хотела замечать.
— Ты что раскричалась? — сказал я строго.— Если ты
дежуришь, так другие спать не должны?
Лохматая Сашина голова медленно повернулась на тон-
кой шее, Саша насмешливо взглянула на меня.
— Кому надо — спят,— сказала она.
— Больше не кричи. Я тоже пойду спать.
— Ну, зачем,— испугалась Саша.— Лучше сбегай при-
неси воды.
— Тебе — лучше, а мне-то не лучше...
Но я поворчал только для куража. А сам тут же взял
ведро и помчался по крутой тропинке, ощущая босыми нога-
ми прохладу влажной земли.
Через луг я шел не по тропинке, а прямо по траве, почти
до колен вымочив росою ноги. У реки пожалел, что не взял
плавки. Я зашел за кустик, чтобы Саша с косогора не уви-
дела меня голым, сбросил трусы и прыгнул в Урал.
— Ух, ты!
Долго купаться я не посмел — Саша ждала воды, могла
из-за меня опоздать с завтраком. Окунувшись несколько раз,
я взял ведро, забрел поглубже, набрал воды и, держась за
ивовый кустик, выбрался на крутой и скользкий берег.
Я с удовольствием шел по кочкам с тяжелым ведром, я
нес его, как драгоценность. Ну как бы она сейчас пыхтела с
ведром, эта щуплая девчонка! А для меня это пустяки. Я мо-
гу принести сто ведер подряд, тысячу ведер, я могу натаскать
для Саши целое озеро воды, и пусть она плавает по этому
озеру в маленькой лодочке с белым парусом.
— Принес? — равнодушно сказала Саша, когда я поста-
вил ведро возле очага.
77

О неблагодарная!
— Нет, на верблюде привез. Хоть бы спасибо сказала...
— Я потом сразу два скажу, когда ты рис помоешь.
Что ж, я пошел и на эту жертву. Вымыл рис, а потом мы
стали вместе варить полевую кашу. Когда двое выполняют
какое-нибудь одно дело, то это всегда создает некоторую без-
ответственность, поэтому каша у нас оказалась недосоленной
и слегка подгорела, так что Вольфрам даже сказал что-то
вроде:
— Пора бы уж научиться...
Но сказано это было негромко и не вполне конкретно —
чему научиться, и Саша не приняла на свой счет.
Впрочем, смаковать завтрак особенно не приходилось:
сегодня мы переезжали в новый лагерь. Неизвестно, когда
придет машина. Вдруг через час уже заурчит за березами,
а у нас ничего не готово. Поэтому в темпе съели кашу, выпи-
ли чай и принялись за сборы.
Вот упала с колышков главная палатка. Мы с Вольфра-
мом свертываем огромный неподатливый брезент. Колышки
неприкаянно торчат на месте нашего бывшего жилища. На
примятой спальными мешками пожелтевшей траве валяется
линялая голубая майка.
— Виктор, твоя майка?
— Я ее целую неделю Ищу! — обрадованно говорит
Витька.
— Почаще надо кочевать,— говорит Вольфрам,— все
пропажи найдутся.
Часа через два все было готово. Свернутые палатки ле-
жали рядышком, готовые к путешествию. Забитые ящики
с образцами и с продуктами стояли тут же. Спальные меш-
ки, перевязанные ремнями, умостились под березкой. Ведро.
Чайник. Рюкзаки.
— Да где же машина? — беспокоилась Саша.—Пожалуй,
тут и обедать придется.
— Как бы не пришлось ночевать,— сказал Витька.
— Придет,— успокоил Вольфрам.— У геологов каждый
день на учете, тут нельзя нарушать график, это не завод.
— Я вижу — ты здорово заводское производство пред-
ставляешь, Вольфрам,— сказал я.
— Завод — под крышей, а мы — под открытым небом,—
объяснил Вольфрам.
— Что, готовить обед? — со вздохом спросила Саша.
79
— Конечно, готовь,— распорядился Вольфрам.
Я опять сбегал за водой. Витька развел огонь. Хорошо
дежурить, когда у тебя столько добровольных слуг... Один
Вольфрам лежал на траве, закинув за голову руки, и гля-
дел на редкие мелкие облака, раскиданные по бледно-голу-
бому небесному куполу.
Обед был сварен и съеден, а машина все не появлялась.
Саша собрала в ведро грязную посуду и вопросительно взгля-
нула в мою сторону. И как раз в этот момент Вольфрам ска-
зал:
— Пошли, ребята, на пляж, позагораем.
Я стоял в нерешительности. Черт побери, не ходит же она
в мое дежурство со мной на Урал мыть посуду! Целый день
таскал для нее воду, утром мыл рис, встал из-за нее на пол-
тора часа раньше — ей все мало. Первый раз за все время
можно днем полежать на песке, так нет, иди с ней мыть
посуду. Не пойду!
— Брать твое полотенце? — спросил Витька.
Вольфрам взглянул в мою сторону и сразу сообразил, в
чем дело.
— Бери,— ответил он Витьке.
Я рассердился. Купание — это личное дело, с какой стати
он распоряжается?
— Саша одна управится с посудой,— жестко добавил
Вольфрам, разгадав мой протест.
Саша подняла ведро и, ни на кого не глядя, пошла по
крутой тропинке вниз. Чашки у нее в ведре сердито погро-
мыхивали.
Она пошла налево, по открытому косогору, а мы — в про-
тивоположную сторону, через березовый лесок. Песчаный
пляж находился не так уж близко от лагеря, но в пределах
голосовой связи, если, конечно, не жалеть голоса.
Говорят, легко быть эгоистом. Ничего подобного! Я лежал
на горячем песке, солнце гладило мою голую спину жгучи-
ми лучами ветер ласкал мою кожу нежными дуновениями,
а я не испытывал никакой радости. Потому что я был эгоист.
Я тут валялся на песке, раскинув руки и прикрыв голову
носовым платком, а Саша в это время одна на берегу терла
песком закопченное ведро и, возможно, плакала от обиды.
Если бы не вмешался Вольфрам... За что он не любит Сашу?
— Вольфрам, за что ты не любишь Сашу?
— Я? Сашу?
80
— Заметно,— поддержал меня Витька.
Вольфрам пружинисто сел на песке, обхватил руками
колени.
— Человек вовремя должен становиться взрослым,—
сказал он.— Есть вещи, которыми нельзя играть.
По-моему, его соображения не имели никакого отноше-
ния к Саше. Вольфрам заметил, что я его не понял.
— Ее ни на грош не интересует геология,— добавил он.
— Ты не любишь всех, кто не любит геологию? — за-
пальчиво спросил я.
— Она не любит геологию, но собирается ей служить —
вот в чем беда,— резко ответил Вольфрам.— Без любимого
дела человек живет нищим.
— Давайте искупаемся! — крикнул Витька и первым ки-
нулся в воду.
Мы с Вольфрамом тоже пошли к Уралу.
Витька переплыл реку и лакомился смородиной. Вольф-
рам вернулся на свой берег. Мне хотелось ягод, но я боялся
комаров, а в кустах их было множество, Витька то и дело
шлепал себя ладошкой по мокрому телу. Я выбрался на пе-
сок и сел рядом с Вольфрамом.
Мы молчали. Вольфрам смотрел на воду и думал о чем-то
своем. Такое у него было лицо, будто он тут совсем один.
Один или с кем-то, кого я не вижу, а видит только он.
— Где ты, Вольфрам? — тихо спросил я.— В Якутии?
Вольфрам взглянул на меня светлыми глазами, чуть при-
метно двинул уголками губ:
— В Якутии. В маленьком улусе на берегу большой реки.
Якуты гостеприимный народ. Угощали нас рыбой и медве-
жатиной, а потом мы пили крепкий чай.
Вольфрам замолчал. Подкинуть ему наводящий вопрос?
— И она была там?
— Мария? Нет. Она пришла потом. Остановилась в две-
рях и спросила, кто тут самый главный геолог.
— Ты был главным?
— Я. Она хотела, чтобы я пришел в школу и рассказал
старшим ребятам о работе геолога. На ней было серое пла-
тье. Коса спускалась ниже подола. А сама тоненькая, как
подросток.
— Красивая,— сказал я.— Я видел.
— Потом, когда я побеседовал с ребятами, мы с ней всю
ночь сидели на берегу Лены. Она в Москве окончила педа-
81
гогический институт. О Москве говорили. О Якутии. О школе.
Очень интересная девушка... А ночи в Якутии летом корот-
кие. Не хотелось расставаться, но утром наш отряд уходил.
Я сказал ей, куда выйду через месяц. Точно число назвал
и место на берегу речки. Она обещала приехать, встретить.
В Якутии говорят: тысяча километров не расстояние. А тут
было гораздо меньше тысячи.
Высоко в небе чуть в стороне от нашего пляжа парит кор-
шун. Ровными кругами он ходит и ходит, выглядывая добы-
чу, а может, выглядел уже и теперь прицеливается, как луч-
ше ударить.
— Я опоздал к назначенному сроку,— негромко продол-
жал Вольфрам.— Мы заблудились, голодать пришлось. А то-
варищ у меня был некрепкий, язвенник — после ленинград-
ской блокады. Совсем ослабел, идти не может. Наткнулись
на охотников. Я оставил с ними товарища, один продолжал
маршрут. Но, как ни бился, опоздал на три дня. Тут еще
дожди настигли...
Коршун уже исчез. Должно быть, настиг свою жертву
и теперь терзает где-нибудь у гнезда. Витька плывет
к нам.
— Выхожу на берег речки к условленному месту, а
речка вздулась от дождей, бурлит вовсю. Смотрю сквозь ту-
ман — шалаш виднеется. Конь пасется. И у самой воды она
стоит. Мария. Я как был в походном костюме, в сапогах с
раструбами, так и побрел. На середине реки сбило меня бы-
стриной. Чувствую — конец приходит, воды нахлебался,
встать не могу и плыть не могу. Вода в сапоги налилась, но-
ги — как свинцовые. Но Мария прыгнула с берега, подплыла
ко мне. Спасла.
— Необыкновенно у вас началась любовь,— сказал я.
— Любовь всегда начинается необыкновенно,— подхва-
тил выходивший из воды Витька.
Он в любом вопросе, не задумываясь, выступал знатоком.
— Машина гудит,— прислушиваясь, сказал Вольфрам.
Верно: гудела машина. И тут же мы услышали Сашин
голос:
— Гари-ик! Воль-фра-ам! Витя-а! Ско-рей!
— И де-ом! — крикнули мы с Витькой.
— Марков приехал,— сказал Вольфрам.— За нами.
Мы поспешно направились к лагерю. Тропинка вилась по
косогору между берез. Я шел впереди. Комары гудели надо
82
мной, я то и дело шлепал себя по спине или по ногам мокры-
ми плавками, расправляясь с наглецами.
— Что, любят тебя комары? — смеялся Вольфрам.— Ты
молодой, вкусный. А меня уже не едят.
— Они тебя на десерт берегут,— сказал шагавший поза-
ди всех Витька.
— Кто такой Марков? — спросил я.
— Это интересный человек,— сказал Вольфрам.— Моло-
дой, а геолог сильный. Он и на Кубе бывал, и в Сирии два
года провел. Повидал много.
Березки тут росли густо, и солнцу редко где удавалось
пробиться сквозь их листву и упасть на траву золотыми
бликами. Но возле лагеря березки расступились, между ни-
ми чаще попадались солнечные полянки, а впереди за белы-
ми стволами уже виднелся непривычно опустелый лагерь.
Палаток не было. И стола не было. И два больших камня
сиротливо торчали без накрывавшей их прежде плиты.
Грузовая машина с откинутыми бортами стояла посреди
поляны. Просторный кузов машины был еще пуст. На ящике
с образцами Саша накрывала чай. Она поставила хлеб и ста-
ла резать колбасу. Иван откупоривал банку бобов в томате.
Возле Ивана стоял кто-то незнакомый. «Марков»,— поду-
мал я.
Он был среднего роста, плотный, крепкий, загорелый, в
белой рубашке с короткими рукавами и откинутым воротом,
на тщательно разглаженных брюках четко пролегли стре-
лочки, а черные ботинки блестели. Куда этот чудак собирал-
ся : в отряд геологов или в Большой театр?
Марков пошел нам навстречу, протягивая руку;
— Здравствуй...
— Гарик,— подсказал я.
— Здравствуй, Гарик,— сказал франт и сжал мою руку.
Я близко увидел обнаженные в улыбке широкие белые
зубы, синеватые после бритья щеки, высокий лоб и большие
темно-карие глаза с необычным, чересчур внимательным
взглядом. За мной подошел Вольфрам.
— Здравствуйте, Сергей Михайлович,— сказал Вольф-
рам.— Письма привезли?
Марков усмехнулся:
— Ты что же, надеешься просто так получить письмо из
Якутии?
— Из Якутии? •— переспросил Вольфрам,
83
И вдруг сапоги Вольфрама мелькнули у меня перед гла-
зами — Вольфрам стал на руки и прошелся на руках от Мар-
кова до машины.
— Ладно, ладно,— сказал Марков,— перевертывайся об-
ратно, дам тебе письмо.
Вольфрам мягко встал на ноги. Лицо у него покраснело,
а глаза были озорные и счастливые. Марков подал ему голу-
бой конверт.
— А мне? — спросил я.
— Кузин? Есть Кузину. И Подорожному есть. Плясать
будете?
— Придется,— сказал Витька.
Марков вынул из кармана расческу, вставил между зуб-
чиками тонкую бумажку и заиграл «барыню». Пришлось
нам с Витькой отплясывать. Вольфрам куда-то исчез со сво-
им конвертом, а Саша и Иван смотрели на нас и смеялись.
Наконец Марков сунул расческу в карман и достал из
планшета наши письма. Саше он отдал два письма без вы-
купа.
МАМА
Я держу в руках два конверта, надписанных одинаковым
ровным и старательным маминым почерком. Толстые письма.
Откуда только она набрала на два письма новостей? Впро-
чем, тут скорее всего не новости, а полезные советы. «Гарик,
будь осторожен... Гарик, не заблудись... Гарик, не просту-
дись... »
По привычке, я посмеиваюсь над ее страхами и заботли-
востью, а сам держу на ладони эти два письма, и мне весело,
словно рядом играет джаз. Никакого джаза — одни кузне-
чики стрекочут. Стрекочут кузнечики, и на ладони у меня
лежат два маминых письма.
С которого начать? Давай по датам. Открою первым то,
которое раньше отправлено. Ага, вот это. «Кузину Григорию
Владимировичу». Вот оно как! Григорию Владимировичу...
Здравствуй, мой милый, родной Гарик...
Я начал читать там же, где Марков вручил мне письма,
и только теперь, прочитав эти первые строки, спохватился,
что на меня же, наверное, смотрят.
Смотрел Иван. Смотрел на меня и улыбался. Чему
84
он? А, это же я сам улыбаюсь, а он улыбается, глядя на
меня.
— От мамы?
— От мамы.
Я ухожу в сторону, сажусь на траву и остаюсь вдвоем
с мамой. Никаких особенных новостей у нее, конечно, нет.
Выехала с садиком на дачу. Три дня лил дождь. Нынче мно-
го грибов... Видела тебя во сне... И никаких «не заблудись,
не простудись...»
Прежде чем распечатать второе письмо, я долго сижу и
смотрю прямо перед собой на березы, на стройные бело-пест-
рые стволы и неподвижную, точно задремавшую под солнцем
листву на тонких коричневых веточках. Я смотрю на березы,
и мне кажется, что мама сидит рядом со мной, и я боюсь по-
вернуть голову, чтобы не увидеть пустоту. Еще миг — и я
услышу ее голос. Очень хочется услышать ее голос.
Осторожно, беззвучно отрываю узкую полоску от второго
конверта.
Ты становишься взрослым, Гарик. Вот ты уже один, без
меня, уехал в экспедицию, и мне грустно и тревожно. Но все
равно я рада, что ты становишься взрослым. Мне очень хо-
чется, чтобы ты стал хорошим человеком, Гарик, добрым и
честным. Главное — добрым и честным...
Добрым... Чудачка. Честным — это понятно. Но ведь не-
возможно всегда быть добрым. Если встретишь мерзавца, е
ним надо быть злым. Но вообще-то я и сам не собираюсь
стать жуликом и злодеем.
Итак, мама признает, что я становлюсь взрослым. Она
больше не напоминает мне, что надо перед едой мыть руки.
Решила, что пора формировать мой нравственный облик.
Теплое чувство, с которым я читал про дождь и про гри-
бы, сменяется досадой. Не люблю, когда меня воспитывают.
Надоело. В школе. Дома. В беседах. В письмах. Даже Вольф-
рам не всегда может удержаться от нотаций.
Ни с того ни с сего у меня вдруг портится настроение.
А в плохом настроении всегда вспоминается такое, о чем хо-
телось бы забыть раз и навсегда. Если ты забыл какой-то слу-
чай, то его словно бы и не было в твоей жизни. Но это не
забылось.
То, о чем мне не хотелось вспоминать, произошло год
назад. Нет, полтора года. Тогда была зима.
Мама пришла с работы оживленная, словно получила
85
премию. Не раздеваясь, с таинственным видом сунула руку
в карман. Когда я был маленьким, она с таким видом доста-
вала для меня из кармана ириску. Каждый раз — одну ирис-
ку. Как-то я решил проверить, нет ли там еще, дождался, по-
ка мама сняла пальто и ушла из передней, забрался в кар-
ман и — ура! — нащупал то, что мне хотелось. Не поглядев,
взял в рот и торопливо разжевал. Тьфу! Вместо ириски ока-
залась чернильная резинка. Зачем она лежала в кармане?
Я, конечно, не спросил об этом маму. Не знаю, заметила ли
она...
Но в тот раз она вынула из кармана не лакомство, а два
билета. И торжественно проговорила:
— Гарик, мы сегодня идем в кино. На «Председателя»,
Говорят, очень хороший фильм.
Мама смотрела на меня и улыбалась. Ждала, что я обра-
дуюсь. А я молчал. И не улыбался. Я растерялся. Я всегда
с ребятами ходил в кино. И на «Председателя» собирался с
ребятами. Если я пойду с мамой, они будут надо мной сме-
яться. В нашем классе только Валька Елисеев всегда ходил
с матерью в кино, и ребята дразнили его «материной при-
ставкой». Я не хотел, чтобы меня дразнили.
— Ты что молчишь? — спросила мама уже без улыбки.—
Ты не хочешь пойти в кино?
— Да знаешь, у меня уроков много,— сказал я.
— Но завтра ведь воскресенье...
Вот черт, я совсем забыл! Не мог придумать что-нибудь
другое! Да разве так вдруг придумаешь? И я понес дальше
свое вранье, утопая в нем, как в болоте.
— Очень много... И на субботу хватит, и на воскресенье.
Ты лучше пригласи какую-нибудь соседку.
Мама ничего не сказала, только вся как-то увяла и слов-
но бы вдруг постарела. Мы поужинали почти молча. После
ужина я сказал ей:
— Ты иди, я сам помою посуду.
Она не стала спорить, оделась и ушла.
Я вымыл посуду и сел за уроки. Решал задачи, но мозги
совсем не работали, как будто кто-то мне мешал. Как будто
кто-то стоял у меня за спиной и о чем-то меня хотел спросить
и не решался.
— Подумаешь! — сказал я вслух, отвечая этому невиди-
мому за спиной.— Подумаешь! Ей даже интереснее с сосед-
кой, чем со мной.
86
И после этого постарался сосредоточиться на задачах.
Задачи стали решаться, я увлекся, и тот, невидимый, исчез.
Мама пришла поздно — я уже успел поспать. Мне пока-
залось, что слишком поздно пришла. Хотя — две серии...
Я слышал, как она открывала своим ключом дверь, но не по-
казал виду, что не сплю.
Утром мама велела мне сходить за хлебом. Я пошел в
комнату за деньгами — у нас деньги всегда на одном месте
лежат, на этажерке,— а там одни рубли, мелочи нет. Думаю:
наверно, у мамы в кармане есть мелочь. Вышел в переднюю,
сунул руку в карман ее пальто. Нет мелочи. Какая-то бумаж-
ка. Машинально достал и поглядел.
Оказалось — билеты в кино. Те, вчерашние. Два билета.
И оба— целые, с неоторванным контролем...
Я мотнул головой, пытаясь прогнать досаду и злость на
себя самого, и стал читать письмо дальше.
Когда ты уезжал, я говорила, что не хочу, чтобы ты стал
геологом. Это сгоряча, Гарик..., Если хочешь...
Так. Все-таки она признает за мной право выбора. «Сго-
ряча...» Ладно, над этим я еще подумаю. А теперь надо на-
писать ей письмо. Сейчас же написать...
Я вскочил и хотел было идти к Вольфраму за бумагой.
Я представил Себе, как отдаю Маркову свой конверт, Марков
отвезет его на базу, бросит в почтовый ящик, потом письмо
поедет поездом... Долго. Можно, правда, авиапочтой. Все рав-
но долго. Мне хотелось сейчас же, немедленно сообщить ма-
ме, что... Сказать по правде, я не знал даже, что ей сообщить.
Ничего срочного не было. Да и вообще в моей жизни не
случилось никаких событий, почти нечего написать в
письме.
— Гарик! — зовет меня Витька.— Давай грузиться.
Вольфрам угощает Маркова и Ивана чаем. А Витька уже
побросал в машину рюкзаки и всякую мелочь и теперь зовет
меня укладывать все остальное. Мы хватаем палатку, заки-
дываем в кузов машины.
Я все думаю о маме. Когда я ей напишу письмо? И когда
оно дойдет? Не скоро. А она будет ждать. Разве дать теле-
грамму?
Марков рассказывает Вольфраму о какой-то Черновой:
— У Черновой неприятность — рабочего увезли с присту-
пом аппендицита. Надо где-то срочно искать для них парня.
От вас поеду прямо к ней.
87
Да, хорошо бы дать матери телеграмму. И как я не
догадался раньше? Сейчас Вольфрам не отпустит, пора
ехать.
— Давай берись.
Витька уже ухватил за один конец ящик с образцами,
ждет меня.
— Погоди,— говорю я.
И бегу к Вольфраму:
— Вольфрам, мне надо дать телеграмму.
— Что-нибудь случилось дома? — встревоженно спраши-
вает он.
— Ничего не случилось... Но мне очень нужно дать теле-
грамму. Маме...
— Беги,— говорит Марков.— Если нужно, давай беги.
Погрузимся без тебя.
Я чуть не ринулся в одних трусах, но вовремя спохватил-
ся. Натянул костюм, сапоги, на ходу застегивая рубашку,
помчался в село.
При такой скорости трудно было что-то сочинять, хотя бы
и телеграмму. Я и не пытался. Я добежал до старенького де-
ревянного домика, у которого между окон висела картина с
морем и пальмами, призывающая хранить деньги в сберега-
тельной кассе. У крыльца в пыльном ложе нежилась курица
с цыплятами. Ей не понравилось, как я протопал по сту-
пенькам, она вскочила и принялась встревоженно при-
глашать свое пушистое потомство под растопыренные
крылья.
Я схватил телеграфный бланк и сел за темный стол, на
котором было множество чернильных клякс разных форм и
размеров.
Дорогая мама...
Вот эта клякса похожа на паука, а та — на дождевую
каплю, стекающую по стеклу.
Дорогая мама...
Никогда в жизни я не посылал телеграмм. Если бы мож-
но было хоть не спеша обдумать!.. А здесь кто-то, видно, оп-
рокинул чернильницу.
Дорогая мама я здоров переезжаем новый лагерь все нор-
мально не беспокойся...
Я знал, что в телеграммах не ставят знаков препина-
ния — мама получала к праздникам поздравительные теле-
граммы от своих фронтовых друзей. Что же еще написать?
88
Я написал еще про погоду — что хорошая погода, про Вить-
ку — что Витька тоже здоров, и, подумав, добавил:
Нашел брахиоподу.
Сунув в карман квитанцию, я бегом спустился с крыль-
ца — надо было спешить в лагерь.
ЭХ, ДОРОГИ...
Вольфрам, как только я выхожу из рощицы, направ-
ляется мне навстречу. Чего это он? Сделает выговор, что я
всех задержал? Но он же сам меня отпустил. И слетал я на
почту мигом.
— Гарик...
Нет, не похоже на выговор. Не тот тон.
— Понимаешь, Гарик, тут в одном отряде заболел па-
рень. Увезли в больницу с аппендицитом. И геологи остались
без лагеиного.
— А-а...
К чему он мне про этого парня?
— Марков просит, чтобы мы помогли отряду Черновой.
— Ну да. Конечно, надо помочь,— соглашаюсь я, так и
не поняв, почему именно со мной Вольфрам обсуждает этот
вопрос.
— Я знал, что ты согласишься,— одобрительно говорит
Вольфрам.
— Я?
Вот это фокус! Я! В отряд Черновой! Саша останется
здесь. Витька останется здесь. А я должен ехать к какой-то
Черновой. Ни за что!
«Ни за что» я не сказал. Только подумал. Какой-то
мудрец советовал десять раз провести во рту языком, преж-
де чем произнесешь сколько-нибудь ответственное слово.
— Им нужен надежный парень,— говорит Вольфрам.
Надежный парень. Это я. До чего ж ты хитрый, Воль-
фрам! Но почему все-таки я? Витька тоже надежный па-
рень!
— Может быть, Витька лучше справится?
Мы уже подходим к нашему бывшему лагерю, и Воль-
фрам останавливается, чтобы завершить наш разговор без
свидетелей.
89
— Тебе повезло,— говорит Вольфрам.— За одно лето ты
можешь пожить в двух отрядах. Посмотреть и понять труд
геологов. Разве тебе не интересно?
— Да. Интересно. Ладно, я поеду.
Вольфрам протягивает мне руку, словно бы поздравляя
с чем-то. А мне совсем не хочется уезжать. Зверски не хочет-
ся уезжать от Саши. Может, не надо было соглашаться?
Ладно. Поздно теперь раздумывать...
Наше имущество уже погружено в машину.
— Саша, садись в кабинку,— командует Марков.
— Может быть, вы, Сергей Михайлович?
— Садись, садись...
Саша проворно усаживается рядом с Иваном, довольно
улыбается. Но Вольфрам омрачает ей удовольствие:
— Тебе, Саша, придется держать котелок с яйцами.—
И подает ей этот котелок.
Только вчера Витька с Вольфрамом ходили в село, купи-
ли полный котелок яиц — новый лагерь будет далеко от
жилья, там не купишь.
— Я, главное, совсем их не люблю,— вздыхает Саша.
— А вот подержишь всю дорогу на коленях и полю-
бишь,— ехидничает Витька.
Вольфрам забирается в машину. Все уже в машине. Толь-
ко я стою возле кабинки. Должен же я сказать Саше, что
еду в другой отряд.
— Ты знаешь, я еду в другой отряд.
- Да?
Она умащивает на коленях котелок с яйцами. Мое сооб-
щение ее не потрясает.
— А почему в другой?
— Так.
Я запрыгнул в кузов, уселся на свернутый спальный ме-
шок. Машина зафырчала, задрожала и стронулась с места.
В опустелом лагере почти не осталось следов стоянки, ни
бумажки, ни консервной банки — всё прибрали, только кам-
ни у очага да пепел между ними, еще небольшая куча хво-
росту и примятая, притоптанная трава выдавали наше вре-
менное пристанище. Урал, блестя в лучах вечернего солнца,
плавно тек в своих зеленых берегах. В зарослях крякали
утки. А в отдалении громоздились знакомые горы — гора
Пила, и гора Верблюд, и другие невысокие, опаленные солн-
цем и омытые дождями горы, которым я не успел дать имена.
90
Дорога текла, как река, меж зеленых еще хлебов. Покосы
со стогами сена попадались порой. Цвели подсолнухи.
Мелькнуло поле картофеля. Кукуруза. И опять — пшеница.
Вдруг впереди машины вспорхнули молодые куропатки.
— Эх, ружье бы сейчас! — азартно крикнул Витька.
— Нет,— сказал Вольфрам,— сейчас нельзя стрелять —
маленькие. А отца или мать тем более нельзя убивать.
— Верно,— согласился Марков.— Просто невозможно
убить сейчас у них отца или мать.
Солнце садилось. Мы ехали узкой долиной, справа и сле-
ва тянулись горы. Они были такого цвета, каким их раскра-
шивают на географических картах: коричневые, бурые, жел-
тые. Березы спускались по горам до самых пашен. И тут
останавливались: дальше поле, нельзя. Редко какая проказ-
ница пробиралась на середину поля и стояла одна-одине-
шенька, вся пронизанная солнцем, овеянная степными вет-
рами, стояла и перешептывалась с хлебами, потому что да-
леко были сестры и подружки и не долетел бы до них ее
тихий шелестящий голос.
Марков вдруг резко обернулся и постучал по кабинке.
Машина замедлила ход.
— Налево? — крикнул высунувшийся из кабинки Иван.
— Налево,— скомандовал Марков.
Машина свернула налево и без дороги двинулась к под-
ножию горы, в очень реденький лесок. Когда мы миновали
этот лесок и очутились на просторной поляне, машина оста-
новилась.
— Приехали,— сказал Марков.
— А вода? — спросил Витька.
— Есть ключик вон в тех кустах.
Ключик. Прощай купание. Унылое место. Кажется, мне
повезло, что я еду в другой отряд.
Марков с Вольфрамом сразу же ушли в горы — искать
какие-то обнажения. Они ходили там до вечера. Мы за это
время успели разбить палатки. Витька готовил ужин. Я ска-
зал ему, что еду в другой отряд.
— Зря,— сказал Витька.— Я слышал разговор Маркова
с Вольфрамом. Я бы ни за что не поехал.
К нам подошла Саша.
— Гарик, посмотри, какой закат! — восторженным го-
лосом проговорила она.— Пойдем на горку, оттуда лучше
видно.
91
Закат преотлично был виден и с поляны, но спорить с
Сашей я не стал: у девчонок какая-то своя логика, их все
равно не переспоришь. Саша увела меня в молодой лесок на
склоне горы, и мы стали смотреть на небо сквозь листву.
Закат правда был необыкновенный. Солнце висело над
лесом круглое, без всякого ореола, и ровного оранжевого
цвета, как раскаленный уголь. А небо чисто голубело, без
единого пятнышка, и казалось, что какой-то шутник вол-
шебник прорезал в голубом шелковом куполе круглое окно
в другой, неведомый, оранжевый мир.
— Такая красота, даже говорить ничего не хочется! —
сказала Саша.
Я пожал плечами. Не хочется, так молчи. Я ведь молчу.
Но девчонки не очень-то умеют молчать.
— Как это получается,— задумчиво проговорила Са-
ша,— что один человек вдруг полюбит другого человека...
Вот полюбит, и всё...
У меня в груди что-то радостно трепыхнулось и замерло.
Первый раз в жизни девчонка заговорила со мной о любви.
Она смотрела на оранжевое солнце и ждала от меня каких-
то особенных слов. Я старался вспомнить хоть одну краси-
вую цитату из лекции «О дружбе, любви и товариществе»,
которую читал у нас в школе лектор, но, как назло, ниче-
го не вспоминалось, и я только глупейшим образом улыбал-
ся. Хорошо, что Саша смотрела на солнце, а не на меня.
— И все думаешь и думаешь об этом человеке,— задум-
чиво-сладким голосом продолжала Саша.
У меня в уме очень быстро составилось продолжение ди-
алога. «Кто же этот человек?» — спрашиваю я. «Этот че-
ловек — ты,— говорит Саша.— Я полюбила тебя с первого
взгляда». После этого опять придется что-то сказать мне, но
я абсолютно не представлял, что говорят в таких случаях.
И потому я не пытался узнать, кто «этот человек».
— Да,— сказал я удивленно,— все время думаешь.
После этого мы долго молчали, стоя рядом в нашем зе-
леном убежище, и следили, как солнце спускается к горам.
Оно спускалось быстро, вот раскаленный диск уже коснулся
краем вершины горы.
— Ты знаешь, почему я поступила в геологоразведоч-
ный техникум?
— Чтобы стать киноактрисой,— сказал я.
Мне было досадно, что она уклонилась от более занима-
92
тельной темы. Через какой-нибудь час я уеду. Я хотел увез-
ти с собой воспоминание не только об этом закате, который
мы смотрели вдвоем, но и о чистой, самоотверженной любви.
— Нет,— сказала Саша.— Потому что мне еще в школе
нравился один мальчишка. И он поступил в этот техникум.
Павлик Лукашин...
Идиот! Это я подумал о себе в порядке самокритики. Мне
хотелось немедленно убежать от Саши, но тогда я бы выдал
свои несбывшиеся надежды. И я стоял рядом с ней до тех
пор, пока солнце не скатилось за гору.
Мы пришли как раз к ужину. Марков спешил ехать даль-
ше, он обещал сегодня быть на Голубом озере.
— Хлеб вам будут привозить раз в неделю,— говорил он
Вольфраму.— И почту тоже.
— Терпеть не могу черствый хлеб! — капризно прогово-
рила Саша.
Я ей не сочувствовал. Я ее ненавидел. Я злорадствовал,
что ей придется есть черствый хлеб.
— Мягкий геологам редко удается пробовать,— сурово
сказал Марков.
Витька молчал — сердился на меня, что я согласился
уехать.
— Готов, Гарик?
Это Марков.
— Готов.
Рюкзак у меня так и лежит в машине. Осталось самому
запрыгнуть.
— Ну, счастливо.
Вольфрам крепко, по-мужски жмет мне руку.
— В жизни не всегда удается делать то, что хочется,—
говорит он.
— Ну да... Как там, в Якутии?
Вольфрам весело подмигивает мне:
— Нормально.
Подходит Витька:
— Ты ничего не забыл?
Заговорил все-таки!
— Ничего.
— Жаль, что ты уезжаешь,— говорит Саша.
Ага! Теперь ей жаль...
Марков лезет ко мне в кузов. Мог бы ехать в кабине. Нет,
лезет в кузов, чтобы мне не было скучно.
93
— Поехали, Иван!
Легко сказать — поехали. Совсем стемнело и еще спу-
стился туман, плотный, как слежавшийся снег. Ночь и ту-
ман. Как тут ехать? Иван потихонечку ткнулся в серую
муть, которую фары машины едва могли пробить на несколь-
ко метров.
В машине полно мягкого, душистого сена. Два рюкзака.
И два человека.
Иван уже выехал на дорогу. Но скорость не прибавляет.
Или прибавил чуть-чуть. Полуторка ползет, как трактор. До-
рога идет в гору.
— На горе не должно быть тумана,— говорит Марков,—
на горе ветер разгоняет туман.
— Наверно,— соглашаюсь я,— на горе нет тумана.
Машина поднимается все выше. В самом деле, туман ре-
деет. Уже видно луну. Иван прибавляет скорость.
Свет фар теперь выхватывает у ночи порядочную полоску
дороги. Мы опять спускаемся в долину, но тумана здесь нет.
Какой-то зверек вдруг выскакивает на светлую половину до-
роги и мчится впереди машины на своих тонких ножках.
— Заяц! — догадываюсь я.
— Молодой, любопытный,— отзывается Марков.— Свет
привлекает. Тебя почему Гариком зовут? — спросил он.—
Гриша ведь лучше.
— Не знаю,— сказал я.— С детства так. Я привык.
— Нравится тебе полевая жизнь?
— Я посуровей представлял.
— Бывает и посуровей. У геологов всякое бывает.
Черные степи лежат окрест. Далеко на горизонте горы
черными зубцами врезаются в небо. Изредка в отдалении
светятся яркие сигнальные огни буровых вышек.
— Вольфрам сказал — вы на Кубе были.
— Был.
— Интересно?
— Новое все интересно.
Марков сидит близко от меня. Я вижу в ночном сумра-
ке белую рубашку, руки, овал лица.
— Трудно там было, на Кубе. Не хватало самых простых
вещей — молотков, сумок, чуть ли не с одними топорами
выходили в маршрут. Район тяжелый, горный. И тропиче-
ская жара — градусов тридцать пять при высокой влажно-
сти. В маршруты продирались сквозь лианы, страшные ко-
94
лючки и лианами перепутаны, как проволокой. На гору нас,
правда, завозили машинами по лесовозным дорогам — там,
на хребтах, валили сосны, а потом мы продирались сквозь
эти заросли к ручью. И шли уж по ручьям, по колено в воде,
там хоть нет колючек.
Я слушаю Маркова, стараюсь не потерять ни слова за
гулом машины. Похоже, что геологам везде приходится не-
легко. На севере. На Кубе. В Якутии... Недаром Вольфрам
не советовал идти в геологи. Не советовал. А сам пошел.
— Работали по-русски: пораньше встать, побольше сде-
лать. Но уставали сильно. С одним нашим товарищем сде-
лался сердечный приступ от соляного голодания. Потели
очень много, а соли ели как обычно. Потом узнали, что надо
есть больше соли, даже глотали в папиросной бумаге, как
порошки.
— И кубинцы с вами работали?
— А как же. Работали и учились. Молодые ребята, вроде
тебя, только колледжи окончили. Мы перед отъездом учили
испанский, немного освоили разговорный язык, и перевод-
чик один у нас был. Народ нам помогал — быстро узнали о
русских геологах, подсказывали, где золото, хром, никель.
Вообще богатый остров. Мы им составили геологическую
карту и карту прогнозов.
Он еще рассказывает мне о Кубе. О Фиделе Кастро, кото-
рого он видел однажды в гостинице. О горячих кубинцах,
которые толкали и щипали русских в знак величайшего
расположения, и играли для них на гитарах, и требовали
автографы. О подводной охоте, увлекшей русских геологов.
А потом мы долго молчим. Ровный гул мотора време-
нами переходит в натужное рычание, словно машина жа-
луется на усталость.
Мне кажется, что дороге не будет конца. Но не оттого,
что надоело ехать. Ничуть не надоело. И не хочется спать.
Просто эта черная степь представляется бесконечной.
— «Эх, дороги, пыль да туман...» — вдруг негромко за-
пел Марков.
Голос у него приятный, а ночь и гул машины придают
песне какую-то особенную таинственность. Я подхватываю
песню, и мы поем уже втроем — Марков, я и машина. А мо-
жет быть, Иван тоже подтягивает.
Знать не можешь
Доли своей...
95
Машина наконец замедлила ход, свернула с дороги и
прямо по траве покатила круто под гору. Матово-черная
гладь озера заблестела сквозь кусты, и казалось, что Иван
решил завести машину прямо в озеро и утопить.
Но машина спускалась по косогору осторожно. Вдруг в
кустах громко залаяла собака, и я увидел на берегу озера
что-то белое.
Палатки.
Машина остановилась.
И сразу послышались людские голоса.
— Наконец-то! — сказал женский голос. Почему-то он
показался мне знакомым.— Мы весь день вас ждали.
— Варенье сварили,— сказал мужчина с заметным кав-
казским акцентом,— но не дождались. То есть мы дожда-
лись, а варенье — нет. Два раза принимались есть.
— Съели? — спросил Марков.
— Съели.
В одной палатке вспыхнул свет.
— Приехали, Гарик,— сказал Марков.
ночь
— Вот,— сказал Марков,— привез тебе, Светлана, моло-
дого человека вместо Павлика. Прошу любить и жаловать.
Светлана?
Полная женщина в брюках и свитере подошла ко мне и
положила руки мне на плечи.
— Да мы знакомы,— сказала она.— Ты в отряде Вольф-
рама был? У Шехислама Абубакировича встречались, по-
мнишь?
— Помню.
— Сергей, письма есть? — спросил кавказец.
— Есть. Давай, Карпис, бороться,— предложил Мар-
ков.— Если ты меня поборешь, сегодня отдам письмо, если
я тебя — только завтра получишь.
— Я десять таких, как ты, положу на лопатки,— храб-
ро заявил Карпис.— Потому что мне сегодня нужно письмо.
Они сбросили рубахи и вышли на середину поляны. Ко-
нечно, все остальные стали смотреть ночную борьбу.
Не знаю, как для борцов, но для зрителей было совер-
06
шенно невыгодно, что арена не освещалась. Мы только виде-
ли, как что-то черное, бесформенное моталось по поляне, и
лишь изредка удавалось различить головы или поднятые в
воздух чьи-то ноги. Слышалось сопение, пыхтение и покря-
киванье.
— Карпис, держись! Карпис, не сдавайся! — подбадри-
вала Светлана.
Я болел за Маркова. Но я молча болел.
— Забавляются,— мрачным, скрипучим голосом сказал
кто-то справа от меня.
Голос показался мне знакомым. Я оглянулся. Человек
стоял ссутулясь, руки сунул в карманы. Да это ведь Жук!
Андрей... Андрей... кажется, Николаевич.
— Ура-а! — вдруг заорал Карпис.
Мы подбежали и увидели, что он сидит на Маркове, при-
жав его к земле и упираясь кулаками в его ключицы.
— Сдаюсь,— сказал Марков.
— Давай письмо,— потребовал победитель.
Марков принес из машины в освещенную палатку веще-
вой мешок, достал из него полевую сумку и вынул письма.
Карпису было два письма. Андрею Николаевичу — одно.
— А мне? — спросила Светлана.
— У-у, тебе... Твой муж замучил меня телеграммами,—
сказал Марков.— Две телеграммы прислал. «Телеграфь, что
случилось, беспокоюсь...» А что я могу отвечать? «Здорова
целую Марков...» Нужны ему мои поцелуи? Я ничего не от-
вечал. Вот еще письмо...
— Он что, с ума сошел? — распечатывая письмо, прого-
ворила Светлана.— За двадцать дней — две телеграммы и
письмо. Делать, наверно, ему больше нечего, только на почту
бегает!
Она села к столу напротив Карписа, стала читать письмо.
И вдруг засмеялась:
— Он видел во сне, что была гроза и на меня упало де-
рево.
— Фу, чудак! — сказал Марков.
Карпис вскочил и принялся исполнять какой-то дикий
танец.
— Стол опрокинешь,— испугалась Светлана.
— Сын родился! — вопил Карпис.
Он обнял Жука, который оказался ближе всех, и начал
его целовать. Потом целовал всех подряд и меня тоже.
4 Я вернусь!
97
— Мы не знали,— сказал Марков,— а то бы купили бу-
тылку вина. У тебя нет?
— Нету,— сказал Карпис.
— Эх ты, а еще отец!
После ужина я почему-то долго не мог уснуть. Ночная
степь мерещилась мне, белая рубашка Маркова, Вольфрам
на берегу Урала. Еще Тузик мешал спать — лаял и лаял.
Марков тоже не спал — я слышал, как он кричал на Тузи-
ка. И Карпис ворочался рядом со мной в своем спальнике.
— Не спишь? — сказал Карпис.— Пойдем к озеру, по-
сидим.
Мне не хотелось вылезать из теплого мешка. Но я все-та-
ки вылез и пошел с ним к озеру.
Мы сели у самой воды на корявый ствол старой ивы. Ива
от корня сначала стелилась по земле, а потом наклонно под-
нималась над озером, так что нижние ветви ее доставали до
воды. Сидеть на дереве было удобно, как на скамье.
Озеро называлось Голубым, но сейчас оно было черное,
вода маслянисто блестела, и по этой блестящей черной по-
верхности наискосок тянулась серебристая лунная полоса.
По берегам озера зубчато темнел лес, а как раз напротив
лагеря, на той стороне озера, поднималась гора.
Карпис курил и молчал, только огонек его папиросы то
вспыхивал ярко, то бледнел. Я дома тоже покуривал поти-
хоньку от матери, но так, изредка, чтобы не ударить в грязь
лицом перед товарищами, а всерьез еще не втянулся. Если
бы Карпис предложил мне закурить, я тоже сейчас по-муж-
ски попыхивал бы папиросой. Но он не предложил, а про-
сить я не стал.
Мы сидели, смотрели на озеро и молчали. Мне казалось,
что лунная дорожка похожа на удивительный узкий мо-
стик — можно встать и пойти по этому мостику через озеро,
в тот темный лес на противоположном берегу, на гору и
дальше, в какой-то неизвестный странный мир.
Но и тут, на берегу, было странно. Сидят два незнако-
мых человека, сидят без слов, и старший не считает дру-
гого даже за взрослого, не предложит ему закурить, а все-
таки что-то неуловимое связывает этих людей. Что? Может,
ночь, а может, просто живущая в каждом жажда простой
человеческой близости.
Громко, с подвыванием залаял Тузик:
«Гав, гав, гау-у!»
98
— Тузик, Тузик! — сонно позвал с машины Марков —
они с Иваном устроились спать в кузове машины.
«Гау-у!» — отозвался Тузик.
— Вот подлая собака! — в сердцах крикнул Марков.
— Ты спи, не слушай,— посоветовал Иван.
«Гав, гав, гав!» — заливался Тузик.
— Чтоб тебе провалиться, дрянь бесхвостая! — крикнул
Марков.
Он слез с машины и погнался за собакой. Тузик теперь
лаял уже не возле лагеря, а в отдалении, и притворно-ласко-
вый голос Маркова доносился откуда-то справа.
— Тузик, Тузик! — звал Марков.
Тузик пуще лаял — наверное, вообразил, что Марков до
смерти рад поиграть с ним под луной.
— Ну, приди только, наглец! — пригрозил Марков.
Карпис тихонько смеялся:
— Не уважает Тузик нашего начальника.
— А другие уважают? — спросил я.
Карпис не сразу ответил — сперва в последний раз затя-
нулся папиросой и швырнул ее в озеро. Оранжевый ого-
нек описал в воздухе дугу и погас.
— Уважают,— сказал наконец Карпис.— Справедливый
мужик. И дело знает.
Лунного мостика уже не было на озере, луна спряталась
за облаками, а очертания берегов яснее проступали в ноч-
ном мраке — может, оттого, что глаза успели привыкнуть
к темноте. По середине озера поднималось что-то черное.
— Что там, остров? — спросил я.
— Нет, камыши.
Было очень тихо, только слабые всплески тревожили вре-
менами ночную тишь — рыба выпрыгивала или ветерок на-
гонял на берег волну.
— Понимаешь,— заговорил Карпис,— я после этого
письма как будто другим стал. Старше. Сильнее. И счастли-
вее. Отец... Великолепно звучит: о-тец. Ты не находишь?
— Нахожу,— сказал я.— Великолепно. Но у меня нет
отца.
—. Умер?
— Ушел. Где-то у Ремарка сказано, что жизнь слишком
длинна для одной любви. Ну вот... Он ушел от нас.
Карпис молчал и, кажется, старался разглядеть меня.
— Ты не хочешь закурить? — вдруг спросил он.
99
— Давай.
Два огонька вспыхивают и меркнут на берегу озера. Два
человека сидят у воды на стволе старой ивы и молчат. Тем-
ные ветви ивы покачиваются над ними, будто дерево тоже
хочет что-то сказать.
— Это неверно,— говорит Карпис, опустив над водою ру-
ку с папиросой,— это неверно, что жизнь длинна для одной
любви. Жизнь коротка для одной любви. Человек умирает
и уносит с собой в могилу столько неясности, что ее хвати-
ло бы обогреть не одно сердце. Если только он знает, что
такое любовь.
— А что это такое? — спрашиваю я, глядя через озеро
на темные очертания гор.
Карпис отвечает вопросом:
— Ты любишь свою мать?
— Мать?
Я не знаю. Раньше мне казалось, что нет. А теперь... На-
верное, люблю. Наверное? Никогда не думал о том, люблю
ли я мать. И я отвечаю уклончиво:
— Не так уж люблю...
— Значит, ты не узнаешь и настоящей любви к жен-
щине.
Я пожимаю плечами:
— А тот, кто вырос в детдоме?
— Да,— сказал Карпис.— Может, стало меньше любви
оттого, что война оставила нам много сирот. У малыша неж-
ное сердце. Если плеснуть холодной воды, оно сожмется, и
не всегда потом удается его отогреть.
— А ты любил свою мать? — спросил я.
— Любил,— сказал Карпис.— Я и теперь ее люблю.
Я считаю самой большой своей виной в жизни обиды, кото-
рые причинил матери.
— А отец? — спросил я.— Есть у тебя отец?
— Погиб на фронте,— сказал Карпис.— Мне было шесть
лет, когда он приезжал в отпуск. Обнимал меня одной ру-
кой — другая висела на перевязи. Борода у него была колю-
чая, он редко брился. Песни любил фронтовые петь. А во-
обще-то мало я его помню.
— Я совсем не помню.
Тузик вдруг принялся опять яростно лаять. Может быть,
его заинтересовал наш разговор и он пытался вмешаться.
— Вот проклятая собака! — сонно проговорил Марков.
100
ГОЛУБОЕ ОЗЕРО
Когда я проснулся, Карписа в палатке не было. Может, он
и не ложился?-Поблизости слышались голоса; должно быть,
все уже встали. Я быстро оделся и вышел из палатки. И сра-
зу увидел озеро. Вон и та ива, на которой мы ночью сидели
с Карписом. Ну и красота!..
Озеро было большое, сильно вытянутое и так ровно голу-
бело, будто добросовестный маляр тщательно выкрасил дно
озера голубой краской. Белые облака, горы и деревья отра-
жались в воде. Слева зеленый полуостров длинным языком
врезался в озеро, немного не достигая противоположного
берега. Полуостров заканчивался высоким круглым холмом,
похожим на солдатский шлем. Светло-зеленые лиственницы
поднимались по его склонам. Казалось, что холм этот дав-
ным-давно поднялся прямо из озера, а потом чародейка при-
рода перекинула к нему с берега мост, застелив его богатым
ковром из трав и кустарников.
По берегам озера стояли камыши, забредали они и по-
дальше от берега, то кучкой поднимались над водой, то тя-
нулись цепочкой. В одном месте камыши росли правильным
кругом, словно кто-то нарочно сплел зеленую корзинку и пу-
стил ее плавать по воде.
Там, дальше, за камышами, берега озера окружал лес.
Он стоял ровной стеной вдоль берега, взбирался на горы до
самых вершин и, перевалив вершины, уходил по их скло-
нам на другие горы, которые тянулись тут широкой беспре-
рывной грядой.
Я так загляделся на озеро и на горы, что обо всем забыл.
Иван неслышно подошел сзади и положил руку мне на
плечо.
— Иди купайся,— сказал он.— Все купаются.
— А ты?
— Кашу варю.
Я вышел на берег. Далеко, почти на середине озера, вид-
нелись четыре головы. Поплыть к ним? Нет. Не поплыву.
Я наскоро искупался у берега и пошел помогать Ивану.
Стол здесь стоял возле главной палатки под двумя боль-
шими и старыми березами, которые росли от одного корня.
Одна береза вытянулась прямо к небу, другая слегка откло-
нилась, чтобы дать простор гордой сестре. Зеленые ветви бе-
рез нависли над палаткой и над столом, и сейчас от них па-
101
дала густая длинная тень, лишь кое-где пробитая солнеч-
ными бликами.
— Это сейчас тут никто не живет, тихо,— сказал Иван,
нарезая толстыми ломтями хлеб,— а до революции тут бы-
ла концессия — англичане работали, драгами добывали зо-
лото. Во время гражданской войны партизаны взорвали дра-
гу. Когда погода ясная, сквозь воду видны затонувшие части
машин.
— А где? Далеко от берега?
— Далеко. Почти на середине озера.
Марков первым выбрался из озера, оделся на берегу, по-
дошел к столу — загорелый, подтянутый, белозубый, в чи-
стой голубой тенниске.
— Здравствуй, Гарик,— приветливо сказал мне.— Долго
спишь. Придется вставать раньше.
— Это я только сегодня.
— И мы не будили тебя. Сегодня — гость, а завтра уже
будешь хозяином.
Оказывается, здесь я буду вроде бы штатным дежурным:
охранять лагерь и готовить еду.
А в маршруты ходить мне не придется. В маршруты бу-
дут ходить без меня.
Иван почесывался и хмуро косился на огромный мура-
вейник, расположенный в нескольких метрах от палаток.
— Везде ползут эти муравьи... И в кашу лезут, и под
рубашку...
— Надо облить бензином да сжечь,— сказал Жук.—
Я давно говорю...
— Они раньше нас здесь поселились,— сказала Светла-
на.— Мы им, наверное, тоже мешаем.
— Нельзя их трогать,— сказал Карпис.— Будем мирно
сосуществовать.
Он, прежде чем сесть за стол, позаботился о Тузике: на-
ложил ему полную чашку каши, налил молока.
— На, Тузик, поешь, пойдешь с нами в маршрут.
— Не пойдет он с нами в маршрут,— мрачно сказал
Марков.— Я его убью.
— Ты с ума сошел! — вскинулась Светлана.
— Убью! — свирепо повторил Марков, что-то переклады-
вая в своей полевой сумке.— Я из-за него сегодня всю ночь
не спал. Три раза из мешка вылезал, гонял его по лесу.
Можно так? Не уговаривайте. Убью!
102
Тузик, опустив голову и повиливая длинным хвостом, по-
дошел к Маркову извиняться.
— Видишь, он сознает свою вину,— сказала Светлана.—
Он больше не будет.
— У-у, шалопай! — сказал Марков и легонько пнул Ту-
зика.
После завтрака пес растянулся было на солнышке по-
дремать. Но Марков не позволил. Подошел и, схватив Тузика
за шиворот, поставил на ноги.
— Ночью надо спать,— объяснил он.— А днем иди ра-
ботай.
И Тузик, зевая, поплелся в маршрут.
Мы с Иваном остались вдвоем. Иван погнал машину к
озеру и поливал ее из ведра. Я занялся посудой. Мыл в озе-
ре чашки и смотрел, как идут геологи.
Они то скрывались за деревьями, то опять показывались
на какой-нибудь полянке. Светлана надела соломенную шля-
пу и в брюках и свитере, с этой соломенной шляпой на го-
лове походила на кувшин с крышкой. Они с Марковым шли
впереди остальных и, должно быть, разговаривали — Марков
то и дело поворачивал к ней голову. Да, неплохо...
Неплохо шагать вот так, размеренно и неутомимо, с по-
левой сумкой на боку, по берегам озер и речек, по болотам,
горам, ледникам, пустыням, вглядываться в камни, читать
тайны земли и раскрывать их людям. Всякому это доступно
или нужен особый талант?
— Дождь будет,— вдруг сказал Иван.
— Да что ты, Иван, ни одной тучки нет.
— Тучки придут. Печет сильно. И чайки орут.
Чайки, правда, беспокойно кричали, летая над озером.
— Ты посуду вымыл? — спросил Иван.
— Кончаю.
— Ты сегодня отдыхай. Купайся, спи — что хочешь.
Я сам все сделаю. Обед приготовлю.
Я не стал куражиться.
— Спасибо, Иван.
Недалеко от лагеря я нашел маленький пляж. Полежал
на солнце, потом медленно вошел в воду, глужбе, глубже,
дно вдруг исчезло под ногами, я окунулся с головой, выныр-
нул и поплыл.
Я заплыл далеко, почти до камышей, которые росли тут.
круглым островком. Вишневые метелочки камышей непо-
103
движно торчали над гладью озера. Я перевернулся на спину,
полежал на воде, зажмурив глаза от солнца, потом поплыл
обратно к берегу.
Мне оставалось несколько метров до берега, как Вдруг я
увидал в камышовых зарослях утку с пятью утятами. Жел-
тенькие утята, совсем крохотные. Я хотел разглядеть их по-
ближе и стал осторожно, совсем неслышно подплывать.
Солнце светило утке в глаза, слепило ее, и мне удалось
подплыть совсем близко. Утка тихонько о чем-то беседовала
с утятами, благодушно покрякивала. Наверное, учила детей
правилам хорошего тона.
Вдруг она заметила врага. Крякнула тревожно и повели-
тельно. Миг — и никого нет, ни утки, ни утят. Утка нырнула,
утята нырнули, будто и не плавало тут минуту назад утиное
семейство.
Я нащупал ногами дно, встал в воде, затаился и ждал.
Немного погодя утята вынырнули — все в разных концах.
А вон и утка показалась в камышах. Тихонько и насторо-
женно позвала деток, и они ринулись со всех концов к своей
мудрой маме. Я засмеялся, уже не таясь, и вышел из воды.
И опять я долго лежал на берегу, глядя в небо сквозь
листья ольхи. Было тихо, солнечно, покойно. Я теперь ни о
чем не думал, мне было хорошо — то ли утята оставили это
светлое настроение, то ли Иван, который сделал мне такой
щедрый подарок. Я чуть было не задремал и вздрогнул,
услышав незнакомый, какой-то стонущий и в то же время
яростный крик. Я даже не сразу понял, что это чайка. По-
вернул голову на крик и сразу увидел нарушительницу спо-
койствия.
Над озером летали две чайки. Одна носилась молча, за-
жав в клюве рыбу и стараясь спасти свою добычу от раз-
бойницы, которая гонялась за ней с этим отчаянным криком.
Она оказалась проворной, эта крикунья, и в конце концов
настигла хозяйку рыбы и выхватила у нее из клюва добычу.
«Вот нахалка!» —подумал я.
— Гарик! Га-а-ри-ик! — звал Иван.
Что там такое случилось?
— Иду-у!
ЛИВЕНЬ
— Какой бывает порядок, когда женщ на начальник?—
увидав меня, возмущенно проговорил Иван.— Никакой не
бывает порядок.
Заволновавшись, Иван немного путался в русской грам-
матике.
— А что случилось, Иван?
— «Что случилось»! Хлеб маслом намазала. Сахар в бу-
мажку завернула. Чай в термос налила. И все забыла! Вон
мешок лежит. Нам с тобой оставила.
— Светлана, что ли?
— Кто же еще? Знаешь, куда они пошли?
— Знаю. Вон за ту голую гору.
— Иди догони. Устанут без еды. Дела не сделают. Камни
читать — это не баранку крутить.
— Да не уговаривай ты меня, и так пойду.
— Я лодку резиновую нашел, за палаткой лежала. Ве-
чером накачаю — встречу вас, чтоб короче был путь. 'Вы
покричите на берегу.
— Ладно. Покричим.
Я взял клетчатый рюкзачок с термосом и бутербродами,
надел лямки на одно плечо и двинулся вдоль озера.
Солнце пекло так, что я боялся превратиться в жаркое.
Немного спасала только белая шляпа.
В камышах то и дело слышались всплески. Я думал —
утки, что ли... Но не видно, не взлетают. Потом мне объяс-
нили, что это, оказывается, караси. Здоровенные, разъелись
на свободе, их тут не ловят.
Идти по берегу озера пришлось довольно долго. В одном
месте тропинка порядочно удалилась от воды — огибала бо-
лотце. Потом опять вернулась к самому озеру.
Старая лиственница стояла близко от воды. Не стояла,
а висела на горизонтальных корнях. То ли подмыло когда-то
ее корни водой, то ли скотина подрыла, а может, человек
побаловался с лопатой — червей искал или так, для забавы,
копнул, только оказались эти корни раздетыми. Но листвен-
ница не хотела сдаваться и упорно цеплялась за землю. Три
толстых корневых отростка переплелись друг с другом, ого-
ленные примерно на метр, и горизонтально врезываются в
уступчик земли, так что тяжелое дерево стоит на них, как
на вытянутых руках.
105
Я обошел озеро кругом и оказался как раз напротив ла-
геря. Ширина озера здесь была метров триста. Иван на бе-
регу накачивал насосом резиновую лодку.
.— Иван, приве-ет! — крикнул я.
— Привет! — Он помахал мне рукой.
Немного погодя я начал подниматься на гору. У подно-
жия она была не очень крутая, но, чем выше, тем станови-
лась круче. Деревья тут не могли удержаться, почти не было
кустарников и трав. Только мох рос на камнях. Он был оран-
жевый, похожий на ржавчину, и казалось, что это камни
заржавели от старости.
Я уже привык к горам, и мне нравилось одолевать их
непрочную крутизну. Отчего-то идти было неудобно. Рюкзак,
что ли? Я надел его на обе лямки, чтоб не мешал. Нет, все
равно... А, сообразил. Недостает горного молотка. Я всегда
держал его за головку и опирался на рукоятку, как на трость.
Солнце вдруг скрылось, день померк. Я взглянул на небо.
Густая черная туча, проглотившая солнце, висела прямо над
головой. Кажется, в самом деле будет дождь. Напророчил
Иван. С вершины горы озеро виднелось далеко внизу и отсю-
да, с высоты, казалось меньше. А туча была близко. Пожа-
луй, если хорошенько размахнуться да швырнуть в нее ка-
мень — долетит.
За озером широким полукольцом поднимались горы, ред-
ко — с оголенными серыми боками, а больше — в зелени ле-
сов. А что это там синеет? Река? Нет, тоже озеро. И еще од-
но. Словно кто-то плеснул в огромную зеленую чашу голубой
воды.
— Э-эй! — кричу я.— Э-эй! Ого-го-го-о!
Никто не отвечает. Может, они вон за той гривкой? Не
стоит идти вниз. Не работают же они в лесу из старых лист-
венниц, что тянется у подножия горы и в долине. Геологам
подавай голую землю, красоты природы для них — между
прочим, в порядке развлечения.
•— Ого-го-го-о!
— Го-го-о!..
Эхо? Нет, кажется, Карписа голос. И собака лает. Тузик,
конечно. Гривка загораживает склон горы. Добираюсь до
нее и прежде чем успеваю подняться на этот горный выступ,
вижу Тузика. Он стоит на задних лапах, опираясь передни-
ми на старый, обросший мхом камень, и с любопытством
смотрит на меня.
106
Ура! через минуту кричит Карпис. — Походная
кухня прибыла!
— Как ты догадался? — удивляется Светлана.
Я не хочу присваивать чужие заслуги.
— Иван послал.
Марков стоит, чуть опираясь на молоток, лицом ко мне
и спиной к обрыву — гора в этом месте почти отвесная, как
стена, падает вниз. Если он неосторожно пошевельнется, то
будет лететь чуть ли не тысячу метров, тут не за что заце-
питься — ни бугорка, ни кустика, только камни.
— А мы уже досадовали, что придется работать голод-
ными,— улыбаясь, говорит Марков.
Разве он не видит, что у него за спиной? Задрал голову:
— Подозрительные тучки.
Знает он, что за спиной обрыв. Но ему не страшно. При-
вык. Сколько уже лет он так ходит по горам? Он ходит по
горам, как по улицам.
Мне нравится, как Марков невозмутимо стоит спиной к
обрыву. Мне нравится, как он улыбается. Как он спокойно
говорит: «Подозрительные тучки». Как он утром воспиты-
вал Тузика. Все мне в нем нравится.
— Ты иди в лагерь, Гарик,— говорит Светлана.
— Иван обещал приготовить обед,— успокаиваю я ее.
— Пусть останется,— вмешивается Карпис.— Ему инте-
ресно...
— Оставайся, Гарик,—1 говорит Марков. И смотрит на
Светлану.— Пошли?
— Пошли,— кивает Светлана.
Они с Марковым идут впереди всех и отчаянно спорят
возле каждого обнажения. Я не очень понимаю, о чем они
спорят. Светлане, видно, хочется, чтобы горы рассказывали
именно то, что нужно геологам для подтверждения каких-то
гипотез, и она усердно тянет Маркова на свою линию. Но
похоже, что она пытается подогнать задачку под ответ. Вот,
опять заспорили.
— Но здесь же явно полосчатое расположение.
Это — Светлана.
— Нет, не полосчатое. Есть некоторая ориентировка в
определенном направлении, но это еще не полосчатость.
В голосе Маркова — сдержанная убежденность. Я бы не
мог спорить с геологом, который говорит таким тоном. Ясно,
что он прав. Мне ясно, но не Светлане.
107

— Послушай, Сережа...
Ветер нагнал уже целое стадо туч, они накрепко спря-
тали солнце, наползали друг на друга, расходились и снова
тянулись одна к другой, словно сговариваясь сыграть ка-
кую-то злую шутку. Вдалеке сверкнула молния, и глуховато,
предупреждающе громыхнул гром.
— А, дьявол! — сердито проговорил Марков.
Светлана не обратила на гром никакого внимания.
Наверное, Маркову было немного жаль Светлану — он
смотрел в ее загорелое огорченное лицо и ждал еще каких-то
доводов. Но Светлана молчала. Тогда Марков сказал:
— Знаешь, со мной тоже сколько раз так бывало. Хо-
дишь один — все время попадается то, что нужно. А когда
пытаешься кому-то показать — ну скажи, как черт подшу-
чивает, куда-то пропадает, и всё.
Я думаю, Маркову тоже хотелось, чтобы горы говорили
то, что нужно геологам. Но он не желал подгонять свои
мысли под их каменный язык. Он придирался к горам, при-
дирался к Светлане, он хотел знать наверняка, что там
спрятано, в серой утробе гор.
Возле одного нагромождения камней, обросших рыжим
мхом, Марков и Светлана стоят долго. Они бьют молотком
по камням, рассматривают изломы, какой-то камень Марков
даже поднес ко рту и полизал излом языком.
— Не понимаю, как попали сюда эти породы,— с недо-
умением говорит Светлана.
— Ты должна понять и объяснить.
— Если бы посидеть здесь месяц...
— Только десять дней,— неумолимо возражает Марков.
— Очень жесткие сроки.
— Знаю. Но смягчить не могу.
Карпис и Жук издали прислушиваются к их спору.
— А что удивительного в этих камнях? — спрашиваю я
Карписа.— По-моему, они такие же, как все.
— Это ксенолиты, — объясняет Карпис, — совершенно
другие породы, как бы чужая маленькая гора в большой
горе. Иногда они могут растворяться в общих породах, если
еще идет в это время активный процесс горообразования.
Как, скажем, масло бросишь в горячую кашу — оно раство-
рится. А если бросить в холодную — оно останется ком-
ком. Вот и эта гривка — вроде куска масла в холодной
каше.
109
Опять громыхнуло, на этот раз где-то близко, и раскаты
грома долго звучали над горами.
Светлану начинающаяся гроза по-прежнему не зани-
мает.
— Ладно, Сережа, мы посмотрим еще. Ты дай нам неде-
лю дополнительно.
— Где я возьму тебе целую неделю? — возмутился Мар-
ков.— Три дня еще посмотри.
Теперь сердитый старик-гром почти беспрестанно гонял-
ся за проказницей молнией, но она ловко пряталась в тучах,
и гром только попусту злился, бегая по горам. Тучи тяжело
набрякли влагой; казалось, вот-вот безудержно хлынут на
землю тугие холодные струи.
— Шабаш,— сказал Марков,— идем домой. Не пригоди-
лись, Гарик, твои бутерброды — теперь уж в лагере пообе-
даем.
Мы успели до дождя добраться к озеру. Тучи всё пере-
страивались, точно дрались за лучшее место, носились низ-
ко над землей и всё не могли приладиться, где сбросить пер-
вые капли. Зато ветер хозяйничал вовсю: вздымал на дороге
черный смерч пыли, шумел в лесу, взбаламутил озеро. Сухие
ветки то и дело с хрустом обламывались с лиственниц.
Я сказал, что Иван надул лодку, и никому не хотелось
идти в обход озера — надеялись, что на лодке удастся до-
браться быстрее. И теперь мы стояли на берегу и хором, по
команде Маркова, орали:
— Ива-ан! Ива-а-ан! Ло-о-дку-у!
Ветер относил наши голоса в сторону, и Иван не слышал.
Первые капли дождя, крупные, как вишни, брызнули на-
конец с небес.
— Надо идти пешком,— сказал Марков.
И в эту минуту Иван как раз вышел на берег, увидал нас
и замахал руками. Мы еще успели увидеть, как он подбе-
жал к лодке и столкнул ее в воду, и тут же хлынул такой
великолепный ливень, что озеро совсем скрылось за дожде-
выми потоками. Я только чувствовал, что меня как будто
бьют по плечам и по голове многохвостой резиновой плет-
кой, и слышал шум булькающей воды, как бывает, когда
кипит в кастрюле суп, только кастрюля была огромная—
с целое озеро.
Кажется, я впервые попал под такой дождь. Спрятаться
от него было некуда. Мы и не пытались. Стояли и ждали,
110
когда он иссякнет. Ждать пришлось долго. Но в конце кон-
цов дождь выдохся, поубавил свой напор. И тут наша рези-
новая лодка ткнулась тупым носом в промокший берег. Мы
подняли лодку и вылили из нее воду, как из глубокой миски.
А потом снова опустили лодку на воду и разместились на
упругих бортах. Я сел на весла.
Грести было тяжело. Весла лениво ворочались на рези-
новых уключинах. Но я греб, греб, размеренно, беспрестан-
но — весла в воду, весла над водой, весла в воду, весла над
водой, весла в воду, весла над водой... Мне теперь не было
холодно, дождь казался теплым. Наверное, он был разбавлен
моим потом.
— Давай я сяду на весла,— предложил Карпис, когда
проплыли уже за середину озера.
— Я не устал.
Не сдавайся, Григорий Кузин. Держись, Григорий Ку-
зин. Еще раз... Берег уже близко. А ну-ка, еще... Еще разик,
да еще раз...
Лодка не успела стукнуться о кромку берега, как Марков
первым прямо в одежде опрокинулся в озеро. За ним прыг-
нула Светлана. И Карпис. Я вытянул на берег лодку и тоже,
не раздеваясь, разбежался и прыгнул в воду.
КОСТРЫ ГЕОЛОГОВ
Пока мы обедали в палатке, дождь перестал. А к вечеру
на небе не осталось ни одной тучки, и умытое солнце повис-
ло над горой.
— Может, пойдем играть в волейбол? — сказал
Карпис.
— С ума сошел! — нахмурилась Светлана.— Трава со-
всем мокрая.
— Ничего,— сказал Марков,— босиком хорошо.
Недалеко от лагеря была большая ровная поляна. Я заме-
тил ее еще утром — из-за лиственницы, которая росла тут
на отлете от других деревьев. Лиственница была высокая
и стройная, точно зеленый конус. А на самой вершине ветви
у нее расходились широким живописным зонтиком. Никогда
я не видел деревьев такой странной формы. Конус и сверху —
зонтик, вроде крыши.
111
Играть в волейбол на мокрую поляну вышли все, даже
Жук. Только все—босиком, а он надел на босу ногу галоши.
Мяч звонко шлепался о наши ладони и летал над поляной,
Светлана смеялась, Марков крякал, и похоже было, что не
взрослые люди резвятся тут на поляне, а мальчишки и дев-
чонки из пионерского лагеря. Самым ловким оказался Кар-
пис, он подпрыгивал прямо как резиновый и с таким азар-
том следил за мячом, словно участвовал в мировом чемпио-
нате.
Ленивый Тузик не захотел один оставаться в палатке
и тоже приплелся на поляну. Пока мяч летал поверху, Ту-
зик только вертел головой, провожая его глазами. Но если
мяч после неудачного паса вприпрыжку катился по траве,
Тузик со всех ног и также вприпрыжку бросался за ним, точ-
но опасаясь, что мяч по глупости может и совсем удрать
неизвестно куда.
Вдруг мяч с лихого разгона угодил Тузику прямо в мор-
ду. Пес обиженно взвизгнул, подпрыгнул, замотал своей по-
страдавшей головой и побежал прочь от опасной поляны.
Немного погодя случилось еще одно происшествие. Жук,
когда к нему по траве подкатился мяч, не принял его в руки,
а пнул ногой. Пинок был весьма энергичный, и мне сначала
показалось, что мяч разлетелся на две части. Но вторым
предметом на самом деле была галоша, слетевшая с ноги
Жука.
Все хохотали — чужие неприятности всегда кажутся
смешными,— а Жук растерянно стоял на одной ноге и сво-
им видом веселил нас еще больше. Нахохотавшись, мы при-
нялись искать в траве его галошу.
Марков нашел ее довольно скоро и торжественно, двумя
руками протянул хозяину. Жук что-то недовольно буркнул,
надел галошу и пошел к палатке, угрюмый и одинокий. Мне
вдруг сделалось жаль этого человека. Первый раз я так
остро почувствовал, какой он несчастный. Играть мы больше
не стали, и я отправился вслед за Жуком... за Андреем Ни-
колаевичем в палатку.
Он лежал на раскладушке, закинув руки за голову.
Я сел напротив. Мне хотелось по-дружески поговорить, но
я не знал, с чего начать. Он заговорил сам:
— Ну что, нравится полевая жизнь?
В хрипловатом его голосе мне почудилась насмешка.
— Нравится,— сказал я.
112
— Мяч гонять да в озере плескаться в твои годы прият-
но. Курорт! Только не обольщайся с лету. Влезешь в лям-
ку — не скинешь ее до старости. А надоест скоро. Особенно
если не хватит ловкости сразу вскарабкаться наверх.
Я не понял:
— Куда — наверх?
— В науку,— желчно проговорил Андрей Николаевич.—
Хоть в кандидаты. В профессора редко кому удается. А в
кандидаты — многим. Вон и Марков зимой собирается дис-
сертацию защищать. Ловкачи диссертации защищают, а мы
для них по горам ползаем, под дождем мокнем, здоровье
теряем.
— Вы не любите свою работу, Андрей Николаевич? —
спросил я.
Он резко повернулся на бок, приподнялся на локте:
— А ты думаешь, есть такие, которые любят? Прикиды-
ваются. Лгут. Я не хочу лгать. Мне деньги нужны, у меня
семья. Если бы в сорок лет давали пенсию, я бы завтра ушел
с работы. Да и любой другой... Это все красивые слова, что
труд является потребностью. Труд — не потребность, а не-
обходимость, бремя, оковы.
— Неправда! — крикнул я.
— Поживешь — узнаешь,— зловеще проговорил Жук.
Он упал головой на подушку и закрыл глаза. Он не хотел
больше со мной разговаривать.
Бремя?.. Оковы? А Вольфрам? «Даже в сто первый раз
я выбрал бы геологию»... Нет, он не лжет. Вольфрам бы не
ушел в сорок лет на пенсию. «Без любимого дела чело-
век живет нищим». Он сказал это, когда мы говорили
о Саше.
При чем тут Саша? Я ведь думаю об Андрее Николаеви-
че. А что, если Саша станет когда-нибудь похожей на Жука?
Будет брюзжать и завидовать? Нет! Что из того, что она не
любит геологию? «Она не любит геологию, но собирается ей
служить— вот в чем беда».
Беда. Несчастье. Бесцельно прожитая жизнь. Неужели
с кем-то из нас это случится? С Сашей. С Витькой. Со мной...
Впервые я так серьезно думаю о будущем. И словно взрос-
лею от этих мыслей. Если бы Саша и Витька были сейчас
здесь! Я должен с ними поговорить! Ладно. Когда вер-
немся.
Я выхожу из палатки. Быстро темнеет. Карпис на берегу
113
озера разжигает костер. Сучья лиственниц горят почти без-
дымно, ярким, чистым пламенем. Тонкие алые языки вы-
соко поднимаются над землей, а над ними взмывают иск-
ры и долетают почти до вершин деревьев — трескучий
беспрерывный фейерверк.
Все обитатели лагеря, кроме Андрея Николаевича, соби-
раются у костра.
— Так как же быть с твоим мужем, Светлана? — спра-
шивает Марков.— Придется давать ему хотя бы одну теле-
грамму в неделю.
— Каждую неделю! — с ужасом говорит Светлана. —
Ездить за двадцать километров из-за этой телеграммы.
— Не надо было выходить замуж,— ехидничает
Карпис.
— За тебя я бы не вышла,— говорит Светлана.— А за
Володьку никак нельзя было не выйти, очень хороший па-
рень.
— Ты вот что,— предлагает Марков,— ты напиши сразу
четыре телеграммы с вариациями. А я сдам их в Верхне-
уральске на почту и договорюсь, чтобы отправляли каждую
неделю одну телеграмму.
— Сережа, ты гений!
— Только иди сочиняй сейчас. Утром я рано уеду.
А эти люди колебались и мучились, отыскивая свое дело
в жизни, или выбрали его сразу, просто и уверенно? Или
виновата не профессия? «Труд — необходимость, бремя, око-
вы...» Человек, который так считает, должно быть, среди ты-
сячи дел не найдет любимого.
Над нами назойливо жужжат комары. Они сумели спас-
тись от страшного грозового потопа и теперь набрасываются
на нас целыми отрядами, целыми армиями. Светлана при-
несла какую-то противокомариную смазку, но комары не
обращают на это внимания. Может, у них нет выхода, у ко-
маров. Нас мало, а их тысячи, надо же как-то пропитаться,
вот они и сосут кровь у всех подряд, у смазанных и несма-
занных.
— Пойду принесу сена,— говорит Марков.
— Я сам,— поднимается Иван.
Они идут вместе, приносят из машины сена. Мы подкла-
дываем пучок сена в костер. Теперь над костром поднимает-
ся густой дым, и комары вынуждены отступить.
У наших в новом лагере тоже горит сейчас костер, по-
114
думал я. Здесь горит костер и там, и много таких костров
горит сейчас на Урале, и в Сибири, и на Севере, и в Средней
Азии. По всей стране. Если бы нанести на карту все костры
геологов, зажженные в одну ночь, — странная вышла бы
карта. Зачернели бы точки как раз там, где на обычных кар-
тах нет ни сел, ни городов. Или пусть города и села остаются
черными точками, а костры — красными. Интересная вышла
бы карта.
Карпис пошел в палатку и вернулся с детской игруш-
кой — свирелькой. Он заиграл какую-то армянскую мело-
дию, тягучую, однообразную и грустную. Дудочка пела про
аул, про быстрые шумливые речки, про горные вершины
с острыми пиками. Сучья потрескивали в костре, и оранже-
вые языки огня тянулись к черному небу, будто пытаясь
улететь.
КТО ЭТОТ ПАРЕНЫ
Каждое утро они уходят в горы — Светлана, Жук и
Карпис. Они уходят, а я остаюсь в лагере. Иногда со мной
остается Тузик. Но чаще Светлана зовет его с собой.
Сперва они идут берегом озера, то исчезая за зелеными
прибрежными зарослями, то вновь появляясь на открытых
полянах. А я сижу на изогнутом стволе старой ивы и смотрю
на них.
Впереди по узкой тропинке всегда идет Светлана в брю-
ках и свитере, в широкополой соломенной шляпе. За Свет-
ланой вышагивает Карпис. На голове у него белая вязаная
шапочка. Его шляпу изгрыз Тузик, и Светлана дала ему эту
шапочку. Замыкающим тащится Жук. Он горбится и глядит
в землю. У него такой вид, словно он не своей волей идет в
горы, а тянут его на невидимой веревке.
Тузик носится кругами. Обгоняет геологов, забегает в
сторону, ложится под куст, потом опять вприпрыжку на-
стигает отряд.
Обогнув озеро, они начинают подниматься в гору — уже
не цепочкой, а как придется. Карпис иногда оборачивается
и протягивает руку Светлане, помогая взобраться на уступ.
Хотя она и без помощи ловко одолевает крутой склон.
Они поднимаются в гору всё выше и выше, скоро пере-
валят через вершину и скроются, а мне хочется, чтобы они
115
поднимались долго, мне никогда не надоедает смотреть на
них. И еще мне хочется кинуться вслед за ними, бегом обо-
гнуть озеро или переплыть его на резиновой лодке и догнать
их. Идти по горам и стучать по древним каменным породам
геологическим молотком.
Я завидую геологам. Склон горы словно бы зовет меня,
и манит, и дразнит своей недоступностью. Не могу я бросить
лагерь. Я тут кухарка и сторож. Готовлю еду, мою посуду
и караулю палатки. Я научился варить супы и каши, жа-
рить яичницу и даже оладьи.
Первым исчезает за перевалом Карпис. Вскоре скры-
ваются Жук и Светлана. Гора вечной каменной громадой
стоит за озером. А справа и слева цепью тянутся другие
горы.
Обыкновенные горы. Они не гордятся неприступными
вершинами—нет у них таких вершин. Они не красуются сне-
говыми шапками — нет у них летом снеговых шапок. Они
лишь упорно хранят в своих каменных чревах богатые кла-
ды и неохотно раскрывают перед человеком древние тайны.
Упрямые горы!
Между прочим, я тоже упрямый. Мама так говорит,
что я упрямый...
Знаете, какая самая тяжелая работа? Когда ничего не
надо делать. Это очень трудно — ничего не делать. Тем более,
когда ты совсем один.
Светило солнце, можно было лечь на песок и загорать.
Но мне не хотелось лежать на солнце. Озеро, голубое и глад-
кое, с плавающими в глубине облаками, раскинулось передо
мной. Но я и не подумал купаться. В палатке царила
прохлада, и я сегодня рано встал. Но спать совсем не хо-
телось.
В первый раз я пожалел, что согласился приехать в этот
чужой лагерь. Что, не могли они без меня обойтись? Нашли
бы кого-нибудь другого. Не нужно мне это шикарное озеро.
Лучше бы я сейчас жил там, со своими, у подножия голой
горы, в редких кустарниках, умывался бы из кружки возле
тощего родничка и ходил бы в маршруты. Главное — я ходил
бы в маршруты!
Который час? Половина десятого. Может, часы остано-
вились? Нет, идут. Это время остановилось, а не часы. Хоть
бы Тузика мне оставили, все было бы веселее!
Что-то давно не приезжал Иван. Хлеб уже кончается.
116
Придется, чего доброго, на попутных ехать в село за
хлебом.
Почитать, что ли? У Светланы в палатке — две стопки
книг. «Геология». Французская грамматика. Сборники сти-
хов. Повести. Возьму повести.
Жарко. Надо все же, пожалуй, искупаться...
Я долго плескался в озере, потом взял книгу, сел на бе-
регу под ивой на удобный, словно кресло, бугорок. Сидел и
читал, а вокруг было совсем тихо, листва не шелестела, и
озеро не плескалось, и чайки куда-то делись, и кузнечики
попрятались в траве.
Повесть — о войне. Я люблю книги о войне. Интересно,
как меняется человек в минуту опасности. Иногда совсем
незаметный, даже как будто робкий — и вдруг вырастает в
героя. Падает на гранату, которая должна взорваться и по-
губить товарищей. Или мчится на врага в горящем само-
лете.
И еще я люблю книги о своих сверстниках, о ребятах, ко-
торые взрослели в войну. Сейчас мне попалась как раз
такая.
Тихо, сонно, покойно вокруг. Только шелестит перевер-
тываемая страница. Но мне вдруг почему-то начинает ка-
заться, что я тут не один. Прислушался. Нет, ни звука.
Огляделся. Нет, никого... Сижу один, и на коленях у меня
книга.
А, вот он где. Вот почему мне кажется, что я не один.
Это тот парень из книги. Ему шестнадцать. Но не сейчас, а
в сорок третьем. Ему шестнадцать, и идет война.
Он не герой. Он просто шестнадцатилетний парень. Он не
убежал на фронт и не пытался стать партизаном. Он один
стоит на перроне, поезд уже отстучал колесами и скрылся
из глаз, мать его уехала на фронт с этим поездом. Отец по-
гиб, а мать уехала на фронт, и парень стоит один на перро-
не, и тишина навалилась на него, как несчастье. Мать по-
ехала туда, где вой снарядов и грохот орудий, и страх, и
смерть, а он остался здесь, в тишине, и, когда он придет до-
мой, тишина станет еще гуще и страшнее.
Я стою рядом с этим парнем. Мне хочется взять его за
руку. Но я не могу. Меня еще нет. Он стоит один. И мать его
уезжает на фронт.
Моя мать тоже уехала на фронт в сорок третьем. В сорок
третьем ей исполнилось семнадцать. Она кончила курсы мед-
117
сестер и уехала на фронт. А у этого парня мать — врач. Мо-
жет, они уезжали одним поездом. Его мать и моя мать, ко-
торая тогда была лишь чуть постарше меня. Поезд ушел, а
мы стоим с этим парнем, его зовут Семен, мы стоим с ним
и смотрим вслед поезду, вслед нашим матерям, уехавшим
на фронт.
Где теперь этот парень? Я знаю, что писатели придумы-
вают героев. А может, он придумал только имя. Может, в
жизни его звали не Семен, а Иван. Теперь ему под сорок.
Кем он стал?
И опять я думаю о себе. Пройдет двадцать лет. Будут это
мирные годы или взорвет тишину атомный смерч? Двадцать
лет... Столько, сколько я прожил, и еще порядочный при-
весок. Уйма времени. Огромное богатство. Куда растрачу
его?
Школа — словно известная, тщательно заасфальтирован-
ная дорога, без трещин и выбоин, с белыми столбиками по
бровке на крутых поворотах. Еще два года — и оборвется эта
дорога. В поле, в тайге или на берегу штормующего моря.
И надо будет искать тропинку, которую проторили другие,
чтобы идти по ней в затылок тем, другим. А потом, если
хватит мужества, свернуть в бездорожье и торить свою тро-
пинку. Первым. Без светофоров и маяков.
Звенит будильник. Я завожу будильник, чтобы он на-
помнил мне, что пора готовить обед. Не хочется все время
смотреть на часы. И звонок немного развлекает — напоми-
нает, что я рабочий, а не Робинзон.
Обед я готовлю усердно. Светлану не устраивает каша
с мясными консервами, которую мы ежедневно готовили
в лагере Вольфрама. Она требует первое и второе. Я варю суп
с консервами и жарю картошку с луком, стараясь точно
следовать инструкциям, которые мне дала мать-начальница:1
«Картошку начинай жарить тогда, когда мы спустимся к
озеру...»
Я чищу картошку и поглядываю на озеро, на склон горы
с разбросанными по нему зелеными хороводами листвен-
ниц и берез. Большая часть склона — голая, каменистая, и
я увижу их задолго до того, как они опустятся к озеру.
Черный шарик проворно выкатывается из зеленого шат-
ра и зигзагами устремляется вниз. Тузик. Сейчас выйдет
Светлана. Нет, первым показывается Карпис в своей белой
вязаной шапочке.
118
Нож в моих руках заработал быстрее. Картофелины од-
на за другой шлепаются в кастрюлю. Карпис с горы привет-
ственно машет рукой. Я встаю и королевским жестом ука-
зываю на печь, из трубы которой поднимается дымок.
Я сейчас чувствую себя богатым и щедрым хозяином, гото-
вым пригреть этих бродяг геологов, которые безжалостно
дерут о камни свои ботинки.
Я вываливаю в раскаленное сало нарезанную ломтиками
картошку. Сало шипит и брызжется и даже рычит, как лев
на арене цирка.
Нет, стоп! Это не сало рычит. Это машина рычит. Я стре-
мглав выскакиваю на дорогу. Что за машина? Случайная?
Проедет мимо? Или это Иван?
— Иван! Ура-а...
Посреди дороги я исполняю дикарский танец, чередуя
твист с шаманскими прыжками. Иван останавливает маши-
ну, едва не ткнувшись радиатором мне в грудь, и, улыбаясь,
выпрыгивает из кабины.
— Здравствуй, Гарик... Слышу, пахнет жареной картош-
кой...
Пахнет не жареной, а горелой, и я метровыми прыжками
кидаюсь к печке. Кажется, еще не все погибло. Ставлю ско-
вороду на землю и перемешиваю картошку. Почти возле
сковороды — черные ботинки Ивана с бантиками из обтре-
павшихся шнурков.
— У Вольфрама был? — спрашиваю я Ивана, водворяя
обратно на плиту перемешанную картошку.
— Был у Вольфрама,— говорит Иван.— Как же, был...
— Ну, что они?
— Хорошо. Носят камни. Все нормально. Передай, гово-
рит, привет.
— Кто?
— Вольфрам, Виктор, Саша. Три человека — три при-
вета.
— Спасибо. Передай им тоже, когда поедешь.
— Мешай картошку, опять гореть будет. С этой стороны
мешай. Или давай я.
Иван берет нож, сам принимается перемешивать кар-
тошку.
— Я хлеба свежего привез,— говорит он.
За озером вдоль берега идут геологи. Они идут цепочкой.
Тузик, как всегда, крутится бесом.
119
Много лет геологи ходят по горам. Ищут и находят под-
земные дары, нужные человеку. Но велика земля, и сколько
еще в ней неоткрытых кладов! Где-то, неведомо в каком
краю, затаились несметные богатства, которые я наверняка
открою.
Я представляю себя в сапогах и белой майке, соломенная
шляпа на голове, рубаху я снял и перекинул через плечо,
очень жарко в рубахе, геологический молоток заткнут за
поясом. Я шагаю размеренным, неторопливым, но спорым
шагом геолога, привыкшего к дальним переходам, от меня
немного пахнет потом, я голоден и мечтаю об обеде. В палат-
ке у меня лежит тетрадь в коричневых корочках. После
обеда я при свече запишу в эту тетрадь кое-что новое. Не-
сколько строчек. Несколько шагов к разгадке еще одной тай-
ны природы.
А вечером мы соберемся у костра, я и мои товарищи.
Вольфрам. Саша. Да, Саша! Она не любит геологию? Но я
ведь тоже не любил ее раньше. Не знал и не любил... Мы уся-
демся поближе к огню, чтобы избавиться от комаров, будем
разговаривать, а может, помолчим, глядя на прыгающие
языки пламени, или споем песню.
— Иван, а что, если ты через несколько лет встретишь в
отряде Вольфрама одного знакомого парня?
Иван глядит на меня своими черными хитроватыми гла-
зами. Достает сигареты.
— Я, наверно, сразу его не узнаю. Он, наверно, будет с
бородой — молодые геологи любят ходить с бородой.
Я смеюсь:
— Может быть.
— Но потом я вспомню,— продолжает Иван, дымя сига-
ретой.— Кажется, Кузин его фамилия, этого бородатого
чудака.
— Ты угадал, Иван. Его фамилия Кузин.
Волшебная шкатулка, в которой столько фантиков, сколь-
ко в жизни дорог у любого советского парня, опрокидывает-
ся над озером. Белые билетики летают над озером и обижен-
но кричат голосами чаек. Для одного билетика не нужна
целая шкатулка. Один билетик умещается у меня в кар-
мане.
Я лезу рукой в карман, точно хочу проверить, там ли он,
этот единственный, выбранный из многих билет. И нащупы-
ваю что-то твердое. Брахиопода.
120
— Ты еще услышишь о нем, Иван. Он еще постучит сво-
им молотком по Венере.
— Если тебе на Венере потребуется шофер...
— Да,— перебиваю я.— Только ты.
Кроме Ивана, я никому не рассказываю о своих планах.
Проголодавшиеся геологи с аппетитом жуют картошку. Чай-
ки неугомонно кричат над озером, обсуждая мое решение.
Но люди не понимают, о чем кричат над Голубым озером,
чайки.
НЕУДАЧНЫЕ КАНИКУЛЫ
В^Элька живет недалеко от школы. Пересечь квадратный
двор, по периметру которого стоят одинаковые двухэтажные
дома, повернуть направо, пройти два квартала по централь-
ной улице, протянувшейся вдоль шоссе,— и вот она, школа.
Но Юлька никогда не ходит в школу столь коротким путем.
Вернее, очень редко — если уж нет ни минуточки в резерве.
Она нарочно старается выйти из дому пораньше, чтобы не
спеша прогуляться по городу.
Взрослые и особенно старики недовольны Дубовском:
очень шумно, а иногда, если ветер дует от электростанции
на город, становится дымно. Но ветер редко вредничает,
обычно он уносит седые облака дыма в сторону, рассеивает
над холмами и над степью. А шум слегка затихает только в
выходные дни.
122
По шоссе день и ночь спешат машины. Шоссе круто под-
нимается в гору, и машины натужно воют, одолевая подъем.
Говорят, что скоро построят объездную дорогу и на цент-
ральной улице станет тихо. Жители города, страдая от шу-
ма, с нетерпением ждут объездной дороги. Но Юльке эта
затея не нравится, она не может себе представить Красно-
армейскую без потока машин, ей кажется, что станет скуч-
но, как бывает скучно в пустой квартире.
Тротуары, спускаясь по склону горы, чередуются с лест-
ницами, и это тоже нравится Юльке, особенно весной или
летом, во время ливня, когда между дорогой и тротуарами
бурно текут желтые потоки. Но и зимой хорошо. В канавах
сейчас лежит снег, и деревья вдоль улицы стоят в сугробах,
точно в белых валенках, а ветви их обросли нежным пушком
инея.
Юлька в старом коротковатом пальто и вязаной красной
шапочке задержалась на тротуаре, пережидая поток машин.
Ноги стынут в капроновых чулках — день выдался мороз-
ный. Да и туфельки у Юльки совсем не зимние. Но зато —
на среднем каблуке. А ботинки — на низком. Кто это носит
в девятом классе на низком! Лучше уж мерзнуть.
Портфель у Юльки сильно потерт — служит с шестого
класса. Но у матери принцип: не выбрасывать вещь, пока
она не придет в полную негодность. А младше Юльки в
семье никого нет, передать некому. Чтобы в этих трудных
обстоятельствах не отстать от моды, Юлька модернизировала
портфель: оторвала у него ручку и носит за уголок.
Между машинами возник разрыв, и Юлька шагнула с
тротуара, но кто-то ухватил ее за руку.
— Ты опять?
Марина. Вот надоела! Ей-то какое дело? Юлька с до-
садой вырвала руку, но идти через дорогу было уже поздно:
тяжелый самосвал с ревом подымался в гору, за ним почти
впритык шел грузовик с лесом, а навстречу осторожно ка-
тился красный автобус.
— Сколько раз я тебе объясняла, что свидания надо на-
значать вечером,— смеясь, продолжала Марина.
— Да ну тебя! — буркнула Юлька, глядя в сторону.
— Вот увидишь, он опять там,— сказала Марина.
— А мне какое дело? — вспыхнула Юлька.
— Чего ты покраснела? Ха-ха-ха!.. Нет, правда, он в
тебя влюбился. Только ты на контрольную опоздаешь.
123
Юлька не ответила и ринулась через дорогу, проскочив
перед самым радиатором у груженной кирпичом полуторки.
Шофер приоткрыл дверцу и прокричал ей вслед что-то сер-
дитое. И Марина что-то еще кричала,— кажется, про эту
контрольную, но за гулом машин Юлька не разобрала что.
Она нырнула в тихий переулок, и снег пронзительно за-
скрипел у нее под ногами. В этой части города, между до-
рогой и оврагом, стояли одноэтажные домишки вперемежку
с огородами и сараями. В одном сарае требовательно повиз-
гивала свинья; должно быть, просила есть. Большая рыжая
собака лежала на крыльце деревянного дома и печально
смотрела на Юльку.
Переулок был короткий, и скоро Юлька вышла к обры-
ву. Она остановилась возле старой ивы и глядела прямо пе-
ред собой, как всегда. Только прежде она не боялась повер-
нуть голову вправо, а теперь боялась и сама не знала, чего
ей больше хотелось: чтобы Черный был здесь или чтобы его
не было.
Очень любила Юлька смотреть отсюда, с обрыва. Желтые
глинистые бугры выглядывают кое-где из-под снега, а ров-
ный берег водохранилища весь белый, и на белом острове
растут зеленые сосны. Вернее, сейчас, когда еще не совсем
рассвело, все кажется сиреневым: и воздух, и небо, и снег.
У берегов водохранилища резным бордюром лежат льдины,
а возле моста поднимается пар: там электростанция спу-
скает горячую воду. Левее моста стоят кирпичные корпуса
самой электростанции, длинным черным штабелем лежит
уголь, и три трубы высоко поднимаются над землей. Курча-
вые дымные хвосты тянутся из двух труб. А третья, самая
высокая, новая труба еще не дымит.
Юлька не смотрела вправо и не слышала ни одного зву-
ка, кроме приглушенного рычания машин, но каким-то не-
понятным образом она знала, что Черный здесь. Это мешало
Юльке беззаботно отдаваться радости созерцания, и, глядя
на заснеженные холмы, расстилающиеся до самого горизон-
та, Юлька против воли думала о Черном.
Зачем он приходит сюда в такую рань? Ведь он допоздна
шатается с приятелями по городу, все знают, и ходит в кино
только на последний сеанс, и вечно опаздывает в строитель-
ное училище. Его из училища грозятся исключить, как исклю-
чили из школы. «Дурной какой-то,— думала Юлька.—
непременно сюда ему нужно ходить, нет другого места... Да
124
мне-то какое до него дело? — вдруг рассердилась на себя
Юлька.— Я без него приходила на обрыв. И еще буду при-
ходить».
От плотины по берегу водохранилища тянулась дорога.
Против острова дорога отклонялась от водохранилища, под-
нималась на холм до самой вершины и, перевалив вершину,
уходила в дальние дали. Через неделю по этой дороге отпра-
вится Юлька с ребятами из девятого «Б». Вернее—они пойдут
на лыжах по снежной целине рядом с дорогой. В поход по
родному краю на поиски героев Великой Отечественной вой-
ны. Отличные будут каникулы! Жалко, что еще не скоро.
Целая неделя до каникул. Целая вечность. Да еще эти конт-
рольные...
Юлька стояла возле старой ивы, такой старой, что вся
середина ствола сгнила у этой ивы, точно кто-то нарочно вы-
долбил ее, и зимой казалось, что ива мертвая. Но каждую
весну она упрямо зеленела, не сдавалась, и Юльке нравилось
упорство и жизнелюбие старушки.
А недалеко от этой ивы лежала сосна. Она росла на краю
обрыва, осенние дожди размыли почву, и сосна упала. Почти
вся она была голая, только на самой вершине остались вет-
ки. Сосну не убирали — так она и лежала, зацепившись кор-
нями за край обрыва, словно еще надеялась подняться.
Юлька всегда останавливалась у старой ивы. А Черный
любил сидеть на поверженной сосне.
Чуть скосив глаза, Юлька увидела Черного. Сегодня он
не сидел, должно быть, потому, что сосна была холодная, а
стоял возле нее и, держась голой покрасневшей рукой за де-
рево, смотрел на Юльку. Нет, не смотрел, а разглядывал
Юльку с нахальным любопытством, как будто она была ма-
некеном в витрине магазина.
— Что тебе надо? — раздраженно крикнула Юлька.—
Что ты за мной ходишь?
Черный помолчал, стоя в обтрепанном распахнутом паль-
то у своей сосны, и в глазах его мелькнули насмешливые
искорки. И по этим искоркам Юлька догадалась, что он ей
сейчас ответит, и покраснела, прежде чем он успел что-либо
сказать. А он сказал как раз то самое, о чем подумала
Юлька.
— Это ты за мной ходишь,— сказал Черный.— Я пер-
вым сюда пришел.
— Первым! Вот еще... Первым..,
125
Юлька от возмущения не находила слов, а Черный смот-
рел на нее и нагло улыбался, показывая крупные, чуть жел-
товатые зубы. Он был худой и смуглый, с черными прямыми
волосами, отпущенными почти до плеч. Многие думали, что
Черный — это прозвище, но на самом деле у Пашки была
такая фамилия — Черный.
Весь Дубовск знал, что Пашка Черный — отчаянный ху-
лиган, и лучше было с ним не связываться. Тем более здесь,
на пустыре, на краю обрыва. Еще подойдет да толкнет.
И вообще, пора в школу. Первый урок — контрольная по
физике.
Юлька повернулась и пошла с пустыря в тот узкий пере-
улочек, в котором хрюкали в сараях свиньи и лежала на
крыльце рыжая собака. Юлька не смотрела на Черного и
шла медленно, показывая, что она ничуть его не боится.
Очень нужно бояться!
Но как раз в ту минуту, когда Юлька старалась вообра-
зить себя храброй, в голову ей угодил крепко сбитый снежок.
Больно ударив Юльку чуть позади уха, снежок распался, и
за воротом сразу стало мокро и холодно. Юлька разозлилась.
Круто повернувшись, она глянула на Черного. Он вытирал
правую руку о полу своего старого-престарого пальто и по-
прежнему нагло улыбался. Ну и гад! Ярость темной волной
захлестнула Юльку. Она бегом ринулась к обидчику и, схва-
тив обеими руками свой модернизированный портфель, раз-
махнулась и швырнула его в парня.
Черный, видимо, не ожидал такого оборота дела и не ус-
пел увернуться, Юлька со злорадным удовольствием замети-
ла, что портфель как следует врезался ему в плечо. «Ага,
теперь не улыбаешься»,— подумала она. Но тут же, отрезвев
от своего воинственного порыва, почти забыла о Черном.
Не до него было теперь. Юлькин портфель, добросовестно
отомстивший за хозяйку, стремительно катился вниз по кру-
тому заснеженному склону обрыва с выступающими кое-где
желтыми глинистыми буграми. Озорно покручиваясь вокруг
своей оси, портфель докатился до ровного места, по ровному
еще немного проехал и наконец удобно угнездился в неболь-
шой ложбинке на берегу водохранилища. Казалось, он сме-
ялся над Юлькой: «А ну, попробуй достань».
Ну до чего же ей не везет! На контрольную, конечно, опо-
здает. Портфель... Как его теперь доставать? По этому об-
рыву летом карабкаешься, рискуя сломать шею, а зимой тут
126
ни подняться, ни спуститься. Надо обходить по дороге через
лес. И брести потом по берегу, утопая в снегу. А в субботу
родительское собрание. Опять пойдет: «Романова недисци-
плинированная, Романова легкомысленная, Романова не хо-
чет учиться». Уж Ирина Игнатьевна найдет что сказать.
А потом дома... Нет, лучше не думать.
— Не распускай нюни, сейчас достану твой портфель.
Иди к дворцу.
Юлька не то что ответить — мигнуть не успела, как Чер-
ный шагнул вперед, прямо в снег, заскользил вниз, удержи-
ваясь на ногах, еще раза два успел переступить, а потом
упал и покатился уже как попало. Полы его расстегнутого
пальто задрались и мотались на снегу, как подбитые крылья.
На ровном месте Черный встал и слегка встряхнулся. До
портфеля оставалось метров десять. Проваливаясь в снег
выше колен, Черный брел к ложбинке. Юлька смотрела на
него, и ей почему-то тоже вдруг захотелось скатиться вниз
и брести там, внизу, по глубокому снегу. Может, ей каза-
лось, что таким образом удастся убежать от предстоящих
неприятностей.
Черный добрался до портфеля, поднял его, отряхнул от
снега и взял под мышку. Потом он взглянул вверх, на Юль-
ку, и дугообразно махнул рукой, показывая, чтобы она шла
к Дворцу культуры, куда выходит поднимающаяся с бере-
га через лес дорога. Юлька кивнула: ладно, пойду, но еще
помедлила, глядя, как Черный бредет по снежному целику
к лесу.
Дворец культуры стоял высоко на холме, и если смотреть
снизу, с берега, или еще лучше —с острова, то высокое бе-
лое здание в окружении деревьев выглядело очень величест-
венно. Юльке казалось, что оно походит на дворянский за-
мок, какие показывают иногда в кино. Обрыв тут изгибался
почти под прямым углом, и та, другая сторона холма была
более пологой, густой лес стоял по склону, и летом горожане
гуляли в лесу. Многие, впрочем, называли его парком. Сей-
час лес отдыхал в тишине, но извилистая дорога, по которой
летом ходили к водохранилищу купаться, все-таки служила
для прогулок любителям природы. Зимой она превращалась
в тропинку, на ней с трудом могли разойтись двое встреч-
ных, а по бокам тропинки тянулись хорошо отглаженные
лыжни.
У Дворца культуры на высоком столбе висели часы.
127
Юлька увидела, что уроки начались десять минут назад.
Спешить теперь не стоило. Алексей Иванович никогда не
пускал в класс опоздавших, тем более — на контрольную.
Юлька подосадовала, что целый; вечер повторяла формулы.
Ноги сильно замерзли, и Юлька приплясывала под ча-
сами. Как раз здесь была остановка автобуса, и прохожие
могли предполагать, что Юлька ждет автобуса. Но глядела
она не на дорогу, а в проулок между Дворцом культуры и
магазином и потому не заметила Ирину Игнатьевну, кото-
рая направлялась в школу.
Увидев Черного, Юлька кинулась ему навстречу, не по-
дозревая, что классная руководительница не без удивления
наблюдает за ней.
— Давай,— сказала Юлька, хотя Черный уже сам про-
тягивал ей портфель и это «давай» было совершенно из-
лишним.
Юлька чувствовала себя немного смущенной — из-за ее
портфеля пришлось Пашке барахтаться в снегу. Но, с дру-
гой стороны, он ведь сам был виноват.
— Что же снег-то не отряхнул,— сказала Юлька, уже
завладев портфелем.
Она принялась стряхивать снег с плеч Черного. Он взял
ее руку, небрежно отвел:
— Да ладно, отстань.
— До свидания,— сказала Юлька.
Черный не ответил, но смотрел ей вслед. Юлька оберну-
лась— смотрит. Сделав еще несколько шагов, опять обер-
нулась. Смотрит, черт! Не надо оглядываться. Который час?
Вот ведь ползет время! Всего пол-урока прошло.
— Романова!
Ирина Игнатьевна? Этого еще недоставало!
— Романова, почему ты не на уроках? И что у тебя об-
щего с этим хулиганом?.. Молчишь? Ну хорошо, в школе по-
говорим.
2
До самой школы Ирина Игнатьевна молчала. И Юлька
тоже. Шли рядом и молчали. Только снег скрипел под по-
дошвами.
— Я жду тебя в учительской,— строго проговорила Ири-
на Игнатьевна, когда они вошли в школу.
128
Юлька долго расстегивала пуговицы на пальто, потом
причесывалась перед зеркалом. Медленно поднялась по лест-
нице. «Хоть бы одна была»,— подумала возле учительской.
И отворила дверь.
Ирина Игнатьевна была одна. Сидела, опершись щекою
на руку, за длинным столом, накрытым зеленым сукном с
чернильными пятнами. Юлька остановилась напротив, слег-
ка опустив голову в знак того, что сознает свою вину.
— Итак, почему ты не явилась на контрольную?
Ирина Игнатьевна обращалась к девятиклассникам то на
«ты», то на «вы». Обращение на «ты» в данную минуту
означало, что Юлька не заслуживает уважения.
— У меня портфель скатился под обрыв,— сказала Юль-
ка.— Не могла же я идти на уроки без портфеля.
— Так...— Ирина Игнатьевна насмешливо посмотрела на
Юльку.— Скатился портфель. Однако неясно, что делал твой
портфель на краю обрыва.
— Я пошла взглянуть на остров,— неохотно проговори-
ла Юлька. Очень неприятно говорить, чувствуя, что тебе не
верят.
— Ну конечно, перед физикой хочется немного лири-
ки,— ядовито заметила Ирина Игнатьевна.— Островом мож-
но любоваться летом, а зимой надо учиться.
— Зимой остров тоже очень красивый,— сказала Юль-
ка.— Весь в снегу, а сосны зеленые, и такой тихий, как буд-
то спит. А снег утром не белый, а сиреневый, и остров сире-
невый, и холмы... Я смотрела и представляла, как мы пой-
дем на лыжах по этим холмам.
— Романова! — сердито перебила Ирина Игнатьевна.—
Если вы будете вести себя так, как сегодня, то вам вообще
не придется идти ни в какие походы. Что у вас общего с
Черным?
— С Черным? — Юлька пожала плечами, подумала.—
Ничего общего. Просто он мне достал портфель.
— Ах, вот как... Может быть, он тоже любовался при-
родой?
— Наверное.
— Ну хорошо, идите. Вечером я приду поговорить с ва-
шими родителями.
— А что с родителями? — возмутилась Юлька.— Что я
такое сделала? Ну, опоздала на урок... Я же понимаю свою
вину. Устно отвечу эту несчастную физику.
5 Я верн> сь1
129
— Несчастную... физику? Я боюсь, что несчастной в дан-
ном случае окажется не физика, а... Иди. Скоро звонок. Веди
себя по крайней мере хорошо на остальных уроках.
— Я всегда хорошо веду себя на уроках,— сказала
Юлька.
Теперь, когда Ирина Игнатьевна пообещала прийти к ро-
дителям, Юльке нечего было терять. Она вышла, громко сту-
ча каблуками и вызывающе вскинув голову.
Но в коридоре гонор с Юльки сразу соскочил. Тут было
светло, тихо и пусто, и Юлька только теперь почувствовала
свою вину. Ах, дура! Надо же было идти на обрыв! Ведь
знала, что контрольная. Конец четверти. Выведет двойку.
Школа стояла на вершине холма, окружали ее неболь-
шие деревянные домики, и со второго этажа далеко видне-
лись окрестности: железные и шиферные крыши вперемеж-
ку с заснеженными садами, потом крутой голый склон
холма, извилистая речка, а дальше — степь с черными тер-
риконами шахт и кирпичными строениями. Юлька любила
перед уроками или в перемену смотреть отсюда, причем в за-
висимости от настроения она разглядывала то одно, то дру-
гое.
Когда случались неприятности, Юлька принималась счи-
тать крыши. В седьмом классе она считала все крыши под-
ряд, а в восьмом научилась растягивать это занятие: сна-
чала считала красные, потом белые, потом желтые и, нако-
нец, все остальные. Зимой из этого окна можно было уви-
деть восемьдесят семь крыш, а летом, перегнувшись через
подоконник, удавалось насчитать сто четыре.
В прошлом году, когда Юлька поссорилась с Мариной, а
потом нагрубила Ирине Игнатьевне и ее выгнали из класса,
она плакала у этого окна. И никак не могла сосчитать все
крыши. То получалось восемьдесят две, то восемьдесят
девять.
Юлька и до сих пор не простила Марине той пакости.
Вытащить без спросу из парты чужой дневник, и читать его
вслух, и смеяться над чужими тайнами! Подло! Юлька
так ей тогда и сказала: это подло, подло! Дневник был не
Юлькин, а Володи Никанорова. Но посвящался он Юльке.
Володя приехал с родителями из Ленинграда. Учился он
на пятерки, хотя дома занимался мало. «Если работать на
уроках внимательно, так дома нечего делать»,— говорил он.
Юлька пробовала все уроки от начала до конца заниматься
130
серьезно, как Володя. Но у нее не получалось. То она вдруг
замечала, что сосредоточенно следит за срывающимися с
деревьев листьями, то принималась рисовать на промокашке
смешные рожицы, то разглядывала на преподавательнице
платье, соображая, идет оно ей или не идет и как бы можно
было сделать его лучше. А когда Юлька, спохватившись,
возвращалась к алгебраическим задачам или к Печорину, ей
приходилось заново вживаться в урок.
Первую записку Володя написал Юльке в октябре, на
уроке географии. Он сидел в одном ряду с Юлькой, через
парту: Юлька на третьей, а он на пятой.
Юльку слегка подтолкнули сзади и передали ей учебник
географии. «Зачем?» — подумала Юлька. А потом осторож-
но принялась перелистывать книгу. И нашла.
Записка была в стихах:
Для меня это счастье —
II грустя, и любя,
В коридоре и в классе
Все смотреть на тебя.
Юлька сразу догадалась, кто сочинил стихи, хотя подпи-
си под ними не было. Володя и в самом деле часто смотрел
на нее, и Юлька от его взгляда становилась оживленной и
резвой, смеялась невпопад и вприпрыжку носилась по ко-
ридору с пятиклассниками, у которых была пионервожатой.
А в тот раз, после первой Володиной записки, Юлька
вышла из класса задумчивая и тихая. И всю перемену про-
стояла у окна, боясь обернуться и увидеть Володю. Но она
знала, что Володя где-то близко и наблюдает за ней.
День выдался солнечный, листья в садах золотились и
рдели багрянцем, а за рекой расстилалась желтая стерня.
Черные квадраты осенней пахоты кое-где лежали, словно на-
рисованные, в этой желтой степи, а справа, недалеко от
шахты, длинной полосой нежно зеленели озимые. Прозвенел
звонок, но Юлька еще немного помедлила, глядя в степь, и,
лишь услышав, как скрипнула дверь учительской, по пу-
стому коридору кинулась в класс.
Сейчас степь была белая, как больничная простыня. И не
любила Юлька в плохом настроении разглядывать степь.
Она перевела взгляд ближе, на крыши одноэтажных, почти
одинаковых домиков, принялась было считать и бросила.
131
«Глупо,— думала Юлька,— все глупо. Считать крыши, хо-
дить к обрыву, писать контрольные... Все глупо, все...»
Володя прожил в Дубовске всего полгода — его отец ру-
ководил монтажом новой турбины на электростанции, а по-
том они уехали. Перед отъездом он сказал Юльке: «Я не
буду тебе писать, все равно мы больше не встретимся».—
«Очень нужно, не пиши, пожалуйста»,— сказала Юлька. Но
ей было обидно. Зачем же тогда стихи? И дневник? И... и
далее — поцелуй. Однажды, когда они возвращались с кат-
ка, Володя поцеловал ее в щеку. Зачем это? И почему «ни-
когда не встретимся»? Если бы он хотел встретиться, он бы
так не сказал.
Через месяц после отъезда Володи Юлька получила
записку от Марка Грудинина. Она тут же, у Марка на гла-
зах, изорвала ее на мелкие клочки. Она презирала мальчи-
шек. И Володю, и Марка, и этого Черного. «Что у вас обще-
го?» Еще не верит. Говоришь правду — так нет, не верят.
Надо как следует научиться врать. Марина умеет — ей верят.
Звонок прервал горькие Юлькины размышления. Распах-
нулись двери классов, и коридор наполнился многоголосым
гомоном. Из девятого «Б» вышел Алексей Иванович со сво-
им огромным коричневым портфелем, в котором, наверное,
помещалась вся его педагогическая канцелярия. Он шел,
слегка склонив седую голову и глядел в пол. Юлька двину-
лась наперерез Алексею Ивановичу. Но он о чем-то заду-
мался и обошел бы Юльку, не заметив, если бы она его не
окликнула:
— Алексей Иванович... я...
Юлька не приготовилась заранее, что сказать, и теперь
пожалела, что бездарно простояла у окна — лучше бы при-
думала за это время какую-нибудь подходящую причину для
оправдания своего опоздания. Но так как ничего не было
придумано, то и пришлось опять говорить правду:
— Понимаете, Алексей Иванович... Я пошла утром по-
смотреть на остров. Знаете, с обрыва. Я люблю... когда еще
не совсем рассветает. А портфель скатился...
Алексей Иванович слушал с пристальным вниманием,
словно Юлька доказывала теорему. И как будто она дока-
зывала хорошо — во всяком случае, карие, слегка выцвет-
шие глаза Алексея Ивановича глядели на Юльку из-под гу-
стых бровей доброжелательно.
— Что же,— сказал Алексей Иванович, когда Юлька не
132
то что закончила, а прервала свое объяснение, предпочитая
умолчать о Черном,— напишете контрольную после уроков.
У вас сколько сегодня уроков? Шесть?
— Шесть.
— Ну вот... А седьмым будет контрольная по физике.
Впрочем, для вас это будет шестой — один вы ведь про-
пустили.
3
На лестнице, когда Юлька после контрольной спускалась
в гардеробную, ее нагнала Марина.
— Ну что, решила? — спросила она.
— Конечно, решила,— сказала Юлька.— А ты почему
задержалась?
— А! — Марина капризно поморщилась.— Опять вози-
лась с этой новогодней газетой. Лучше бы не умела рисо-
вать. Надоело!
Из школы вышли вместе. Они жили в соседних домах, им
было по пути. После того как Марина вытащила и читала
вслух Володин дневник, Юлька не разговаривала с ней це-
лый месяц. Потом опять стала разговаривать. Не век же
дуться...
— Совсем мне не нравится эта выдумка — праздновать
Новый год в лесу,— сказала Марина.— Что за танцы на
снегу? Ерунда какая-то.
— Ты не понимаешь,— таким тоном, словно бы она жа-
лела Марину, проговорила Юлька.— Лес. Снежная поляна.
Огромная елка. Костер. Транзистор. Да это же... Это просто
сказочно хорошо! Это будет самый лучший праздник в моей
жизни.
— А по-моему, лучше отправиться в поход первого, а
Новый год встретить в городе.
— Ни за что ребята не согласятся! — горячо возразила
Юлька.
Марина вдруг дернула ее за рукав.
— Смотри!
Юлька повернула голову. Этого еще не хватало! Черный.
Стоит на дороге возле снежного вала, руки в карманах, паль-
то расстегнуто, папироса в зубах. Смотрит в упор на Юльку.
— Можно тебя на минутку?
133

Даже по имени не назвал. «Можно тебя на минутку?»
Кого это «тебя»? Меня? Или Марину?
Юлька отвернулась, будто не слышала. Юлька с незави-
симым видом проходит мимо Черного. Придумал же: на
дороге встречать! Хорошо хоть, Ирина Игнатьевна не
видит.
— У вас дома будет елка, Марина?
— Будет.
— Юля!
Ага, вспомнил все-таки имя. Юлька нехотя повернула
голову.
— Ну? Что ты?
— Поговорить надо,— сказал Черный.
— И что это меня никто не встречает после уроков,—
с притворным вздохом проговорила Марина и быстро пошла
вперед, размахивая портфелем.
— Подожди, Марина! — крикнула Юлька ей вслед.
Но Марина и не подумала остановиться.
— Я тороплюсь.
Подумаешь, торопится! Нет, никогда Марина не была на-
стоящей подругой. И не будет, наверное.
— Ну, что тебе? — сердясь сразу и на Марину, и на Чер-
ного, спросила Юлька.
— Юлька, пойдем сегодня в кино,— сказал Черный.
— Что?
.— Слышала же!
.— Может, еще — на последний сеанс?
— На последний.
— Нет,—сказала Юлька.— Я не хожу на последний.
И вообще сейчас некогда — контрольные. До свиданья.
И Юлька пошла. Но Черный пошел за ней. Юлька за-
шагала быстрей. И Черный прибавил скорость.
— Я тебя буду ждать возле дворца,— сказал он.
— Не жди.
— Билет куплю,— пообещал Черный, словно не слышал
Юлькиного отказа.
— Ну, хватит,— обернулась к нему Юлька.— Не ходи за
мной.
— В десять без пятнадцати,— сказал Пашка.— Не за-
будь.
— Отстань! — сказала Юлька.
«Еще не хватало — в кино с ним! На последний сеанс
135
школьникам не разрешают. И мама ни за что не отпустит.
И вообще, хватит мне на сегодня неприятностей!»
Но тут же Юлька припомнила, что неприятности еще не
все миновали. Уж если Ирина Игнатьевна сказала, что при-
дет поговорить с родителями, так она придет. А мать всякий
пустяковый случай готова раздуть в трагедию. Будет ахать и
охать... Папа, конечно, не посмеет заступиться. Да и с какой
стати ему заступаться? «Я ведь все-таки виновата. Немнож-
ко виновата...»
Пожалуй, лучше было бы подготовить мать к разговору
с Ириной Игнатьевной, самой рассказать о сегодняшнем про-
исшествии. Но тогда вместо одной продрайки придется вы-
держать две. А чистосердечное признание мало смягчит
мать. Нет, лучше уж ждать, будь что будет...
И Юлька вела себя дома как ни в чем не бывало. Только
чрезмерное усердие удивило мать: ни погулять не пошла,
ни на лыжах покататься. Сидит и сидит за уроками. «Это
беда, сколько задают уроков»,— думала Анна Тимофеевна,
сочувствуя Юльке.
В маленькой комнатке было тепло и уютно. На старом
письменном столе лежали тетради и учебники и, возвышаясь
над ними, горела настольная лампа с матовым абажуром.
Юлька, склонившись над столом, решала задачу по триго-
нометрии.
Дело подвигалось туго: задача была как будто и про-
стая, но все упорно не сходилась с ответом. Юлька пересчи-
тывала уже три раза — не сходится, и всё! Уж если выпал
невезучий день, так ни в чем не жди удачи.
Юлька решала задачу, а сама прислушивалась. В кухне
мать готовит ужин — крошит капусту. Ножик упал. У сосе-
дей по радио звучит музыка. Чайковский? Ну да. «Сенти-
ментальный вальс» Чайковского. Отец еще не пришел — у
него профсоюзное собрание. И Ирины Игнатьевны нет. Мо-
жет, она все-таки не придет? Так, попугала. Смешно жало-
ваться родителям. Ведь девятый класс! Неужели она не по-
нимает, что это смешно?
Юлька опять склонилась над задачей. Ой, да тут же надо
множить, а она делила. Ну, бестолочь!
Не успела Юлька перемножить числа, как раздался зво-
нок. Ручка замерла. Отец или Ирина Игнатьевна? Мать от-
крыла. Послышался мужской голос. Отец.
— Занимается?
136
— Занимается. Целый день сидит и погулять не вышла.
Это они — о Юльке. «Правда,— подумала Юлька,— в
школе уроки, дома уроки, свету белого не видишь...» Ей стало
жалко себя.
— Юля, иди ужинать,— позвала мать.
— Сейчас, немного закончу...
Она переписала вычисления в тетрадь и вышла в столо-
вую — вялая и хмурая, как и полагается усталому человеку.
Отец, наоборот, был весел и оживлен, точно не с работы
пришел, а с прогулки.
— Учишься? — сказал Юльке.— Скоро умней отца с ма-
терью будешь, что тогда с тобой делать?
— И то уж без стука войти робею,— подхватила мать.
Юлька промолчала, не до шуток ей было сегодня, только
улыбнулась из вежливости уголками губ.
— На той неделе будем пускать новый блок,— сказал
отец.
Новый блок — это паровой котел и турбина в одном аг-
регате. Словно бы еще одна новая электростанция присоеди-
нится к старой. Уже целый год отец говорил об этом новом
блоке. И вот — скоро будут пускать.
— Не знаю, как пойдет. Опять придется сутками рабо-
тать.
— А тебе того и надо,— перебила мать.— Кто тебя на
него гнал-то, на новый блок? Сам небось напросился, насиль-
но никто не переведет.
— Я не говорю, что насильно... Нужны опытные слеса-
ри, вот и перевели. Мне честь оказали.
— Да уж тебя только похвали, за похвалу на Луну по-
лететь согласишься,— ядовито проговорила мать.
— На старых турбинах давление сто атмосфер, а тут сто
тридцать,— продолжал отец, словно не заметив насмешки.—
И пар горячее градусов на семьдесят. Тяжело придется тур-
бине, тяжело...
— Турбину жалеешь, себя не жалеешь,— сказала мать.
Раньше Юльке казалось, что отец во всем подчиняется
матери и немного даже побаивается ее. Однако в серьезных
вопросах он всегда поступал, как задумал. В споры с ма-
терью не вступал, действовал тихо, где обходом, где шуточ-
ками, а своего добивался.
На работе отца уважали. И грамоты он получал, и пре-
мии, и бригаде его присвоили звание коммунистической.
137
А работа у него была сложная. Юлька даже не представля-
ла, какая сложная, пока сама не побывала на электро-
станции.
Нынче осенью, едва начался учебный год, повел Алексей
Иванович Юлькин класс на электростанцию. Юлька вместе
со всеми ходила по просторным, чистым цехам, разглядыва-
ла огромные котлы и турбины, множество стрелок, огоньков,
диаграмм на щитах управления, слушала грозный гул ма-
шин, от которого дрожал пол, а сама все думала: где же
отец? Ей хотелось увидеть отца за работой.
И Юлька наконец увидела его, когда вслед за Алексеем
Ивановичем спустилась по железной лесенке в первый этаж
машинного отделения. Отец стоял возле разобранной маши-
ны и, занимаясь своим делом, не сразу заметил ребят.
А Юлька замерла возле колонны под какой-то горячей изо-
гнутой трубой, похожей на огромную колбасу.
Что-то новое, незнакомое, какая-то непонятная красота
почудилась тогда Юльке в родном человеке. Почему он ка-
зался красивым? Старая спецовка, темная рубашка, немоло-
дое, усталое лицо... А глаза необычные — умные, сосредото-
ченные, строгие. Эти глаза, что ли, делали отца красивым?
Нет, не только... Стоял он как хозяин, как властелин, как
мудрец в этом царстве металла, и руки бережно, спокойно
и умело выполняли тонкую работу.
Отец не ремонтировал машину. Он переделывал лопат-
ки турбины, чтобы увеличить ее мощность.
Когда первая машина после реконструкции успешно про-
шла испытания, бригада праздновала это событие.
Собирались у мастера. Отец вернулся домой подвыпив-
ший и счастливый, пел «Соловьи, соловьи» и «Катюшу» —
он не знал современных песен. Мать ворчала: «Ну, распелся
спьяну-то!..» — «Я не от вина пьян,— возражал отец,— я —
от радости. Эх, не понимаешь ты...» — «Где мне понять...»
Но Юльке казалось — мать все понимает. И радость его
чувствует, и гордость, и сама гордится отцом. Как-то недав-
но зашла соседка, и мать похвастала: «Моего-то на новый
блок переводят со всей бригадой». Мать сама тоже работает
на электростанции, в топливном цехе, тут полгорода работа-
ет на электростанции...
— Ты что молчишь? — вдруг спросил отец, глядя на
Юльку.— Расскажи, как дела, что там нового, в школе...
— Да ничего нового, все нормально,— сказала Юлька.
138
Последние слова заглушил резкий звонок. «Явилась все-
таки!» — подумала Юлька.
— Иди открой, Юля,— сказала мать.
Это точно оказалась Ирина Игнатьевна. Пока она разде-
валась, Юлька стояла неподвижно, как столб. Вышел отец,
принял у Ирины Игнатьевны пальто, бережно повесил на
плечики.
— Проходите, пожалуйста. Пообедаете с нами?
От обеда Ирина Игнатьевна отказалась. И от чаю тоже.
Мать быстренько принялась прибирать со стола. Юлька
ей помогла.
— Ну, как там наша Юля? — спросил отец с такой
улыбкой, точно ожидал самых неумеренных похвал и зара-
нее смущался.
— Да в общем-то ничего,— сказала Ирина Игнатьевна
сухо.— Но кое-что в ее поведении меня беспокоит.
Отец перестал улыбаться, вопросительно посмотрел на
Юльку.
— Это что же? — спросила мать, садясь на диван рядом
с Ириной Игнатьевной.
— Двоек у Юли нет,— сказала Ирина Игнатьевна.—
Просто я зашла поговорить.
— Просто учителя на квартиры не ходят,— грубовато
возразила мать.
Юлька собрала груду тарелок, унесла их в кухню и не
пошла обратно — принялась мыть посуду.
Вскоре, однако, ее позвали. Юлька вытерла руки посуд-
ным полотенцем, пришла в комнату, встала у дверей, как
утром стояла в учительской.
— Это что же ты, Юля? — сказал отец.— Почему же на
контрольную опоздала?
— На контрольную! — подхватила мать.— Это еще бы не
беда. А с каким ты парнем связалась?
— Ни с каким не связывалась,— перебила Юлька.
— Не рано тебе с мальчишками по улице разгуливать?
«Не рано,— подумала Юлька.— Другие уже давно дру-
жат. Что тут плохого?» Но вслух она ничего не сказала.
— Что это за Черный? — спросил отец.
— Нехороший парень,— сказала Ирина Игнатьевна, раз-
досадованная Юлькиным молчанием, которое она всегда счи-
тала признаком упрямства.— Его из школы исключили.
— Да знаю я! — затараторила мать.— Хулиган уличный.
139
Да как же ты могла с таким хулиганом связаться? Ведь они
все с ножами ходят. Им своей головы не жалко, для них
только и есть одно удовольствие — чтобы другому человеку
зло сотворить.
Юлька молчала. Стояла, тупо уставившись неподвижным
взглядом в пол, и молчала. Странные люди. Почему нужно
выбирать такие слова, чтобы они царапали душу? И почему
нужно считать всех людей скверными? Пашку. И меня. Ну
да, и меня она считает скверной, ленивой, грубой. А себя —
хорошей.
— У них вся семья паршивая. Мать я не знаю, мать
давно померла, а бабка — спекулянтка и пьяница. Отец же-
нился, уехал, а Пашку с ней оставил. Он еще паспорта не
имел, а уже ларьки обкрадывал.
— Никогда он не воровал! — сказала Юлька.
— А ты откуда знаешь? — вскинулась мать.
— Стало быть, без отца-матери парнишка-то? — спросил
отец.
— Он и при отце плохо себя вел,— заговорила Ирина
Игнатьевна.— В седьмом классе... Юля, помнишь, как он на
моем уроке выпустил из кармана воробья?
— Это не он.
— Он!
— Нет, не он.
— Кто же? Ты знаешь?
— Знаю.
— Скажи. Ну скажи, теперь уже, два года спустя, все
равно никого не подвергнут наказанию.
— Славка Малюков.
— Не может быть!
— Может. Они поспорили. Черный сказал, что, если кто-
нибудь другой напроказит и не будут знать — кто, все равно
скажут на него. Они спорили на перочинный ножик. И Слав-
ка отдал Черному ножик.
— Я и говорю — с ножами ходят, — сказала мать. —
Шпана и шпана. Не смей с ним больше видеться! И на обрыв
не ходи. Нечего тебе там делать, рано еще свиданки назна-
чать.
Юлька почти не слушала мать. «Надо так жить, чтобы
к тебе не придирались,— думала она.— Если бы я сегодня
не опоздала на контрольную, никому не было бы до меня де-
ла. А я все равно была бы такая же. Из-за маленькой слу-
140
чайности столько суетни. А о чем я думаю, они не знают.
И не хотят знать. Лишь бы слушалась. Надо научиться
прикидываться».
— Будешь эту неделю без кино,— заявила мать.— А ес-
ли еще когда к Черному подойдешь — гляди, худо будет.
— Юля, в общем-то, неплохая девушка,— заговорила
Ирина Игнатьевна, смущенная суровым приговором.
— Кабы ее не держать в жестких рукавицах, давно бы
с пути сбилась,— возразила мать.
— А за что же,— нерешительно проговорил отец,— за
что же парнишку из школы-то изгнали?
— Ты не об нем, ты о своей думай! — раздраженно про-
говорила мать.— Ты — отец. Запрети ей дружить со шпаной.
— Я, Аня, этого парня не видел,— сказал отец негромко,
но с тем внутренним упрямством, которое Юлька не раз уже
замечала в нем.— Может, наоборот... Может, помочь надо...
— О господи! — с сокрушением воскликнула мать.
— Школа сделала все возможное, чтобы перевоспитать
этого подростка,— сказала Ирина Игнатьевна и встала.
— Уж я буду за ней следить,— пообещала мать, кивнув
в сторону Юльки.
Они оба, мать и отец, вышли в переднюю проводить учи-
тельницу. Юлька не вышла. Стояла так же, прислонившись
к колоде двери, словно ее тут приклеили. А когда хлопнула
дверь, быстро убежала к себе в комнатку, легла ничком на
кровать, не включая света, подумала: «Хоть бы не пришли!»
— Не ходи к ней,— услышала через дверь голос отца,—
пусть одна подумает.
— Испортишь ты ее,— сказала мать.
Но все-таки послушалась — не пошла к Юльке.
4
Юлька совсем и не собиралась дружить с Пашкой Чер-
ным. Пока его не исключили из школы, они учились в одном
классе, но Юлька всегда держалась в стороне от мальчишек.
Она даже не разговаривала никогда с Пашкой. И ничуть не
жалела, когда его исключили из школы. Потому что он сам
был виноват.
Черного исключили из школы за то, что он погубил
школьный сад. Ночью с одним парнем — тот парень был
141
старше и в школе не учился, просто так болтался по ули-
цам,— с тем парнем они пришли в школьный сад и спилили
семь самых лучших яблонь. Яблоням было уже шесть лет,
их садили накануне выпуска из школы десятиклассники, ко-
гда Юлька училась во втором.
Осенью на месте спиленных яблонь посадили новые. Они
были тоненькие, с голыми ветками, беззащитные, словно
первоклашки среди старших ребят. А Пашку осенью бабуш-
ка устроила в строительное училище.
Юлька не думала о Черном, пока он не ходил на обрыв.
Он уже недели две ходил, и Юлька стала приглядываться
к нему просто из любопытства. Зачем он стоит там по утрам?
Любуется природой? Вряд ли. Если бы он любил природу,
он никогда бы не спилил яблони. Юлька не смогла бы спи-
лить такие деревья. А он спилил.
Непонятно зачем, но почти каждое утро Пашка раньше
Юльки оказывался над обрывом. На Юльку он не обращал
внимания. И она на него тоже. Забавно было, что он сидит
там на поваленной сосне или стоит возле, только и всего.
Юлька даже со смехом рассказала об этом Марине. Напрас-
но рассказала. Теперь Марина смеялась над ней.
Сегодня после неприятности с контрольной и посещения
Ирины Игнатьевны Юлька чувствовала себя несчастной и
обиженной. И Пашка казался ей одиноким, несчастным и
обиженным. Может, он ради нее ходил на обрыв? Может, он
ищет в ней друга? По-человечески, по-хорошему. Достал
портфель. Пригласил в кино. А Ирина Игнатьевна и мама
наговорили невесть чего.
Юлька терпеть не могла когда на кого-то возводили на-
праслину. Хулиган. Ворует. Ходит с ножом. Кто видел, что
он ворует? Никто. Неправда это. И про нож неправда. И про
хулиганство. Ну, спилил яблони... Когда это было? Может,
человек стал совсем другим, а его так всю жизнь будут счи-
тать хулиганом.
Лежа ничком на кровати, Юлька долго размышляла в
темноте о людской несправедливости. В квартире было тихо.
Отец, наверное, сейчас читает газету. А мама вяжет сви-
тер — она давно уже вяжет Юльке шерстяной свитер и то-
ропится закончить до каникул.
Свитер Юльке нравился. Голубой, пушистый, с белыми
полосочками. Такой наденешь под лыжную куртку, и не
страшен ни ветер, ни мороз. Но в обиде и ожесточении Юль-
142
ке не хотелось думать ни о чем хорошем. Даже хорошее она
старалась вывернуть наизнанку. «Вяжет целый год,— поду-
мала она о матери.— Свяжет к лету. Нужен мне к лету ее
свитер!»
Юлька резко села на кровати. Слабый свет от уличного
фонаря пробивался в окно сквозь тюлевую занавеску. Учеб-
ники беспорядочно валялись на столе. Юлька вспомнила, что
еще не собралась в школу. Вздохнула, встала и включила
свет.
Она укладывала в старый портфель без ручки книги и
тетради, а сама все думала о своих неприятностях. Целую
неделю без кино! Ничего себе. За что? Опоздала на контроль-
ную. Ну и опоздала. «Вот еще двойки начну получать. Буду
учиться на двойки и ходить в кино. На самый последний
сеанс».
Юльке ужасно хотелось сделать сейчас что-нибудь на-
вред всему свету. Маме. Ирине Игнатьевне. Отцу. Нет, отец
ни при чем... Ни при чем? А почему он не заступился?
Почему он не сказал, что это глупо — лишать человека
кино?
Если провинилась, так сразу казнить?
«Вот возьму и пойду в кино,— подумала Юлька.— Сей-
час же. Который час?.. Половина десятого. Как раз успею.
Билет Пашка купит. Раз приглашал, значит, купит». —
«Не надо,— сказал Юльке робкий внутренний голос.— Не хо-
ди». Но Юльке сегодня казалось, что все ее зажимают и
угнетают, и даже свои собственные разумные мысли вызы-
вали возмущение и протест. «Вот еще! — с капризным упрям-
ством возразила Юлька тому внутреннему голосу.— Захочу
и пойду! И пойду. Да, пойду!»
— Мама! — крикнула Юлька, выбегая й столовую. —•
Мама, я...
Мать подняла голову, руки ее замерли на спицах.
— Что такое?
— У меня задача по тригонометрии не получается. Пой-
ду к Марине, вместе решим.
— Ведь скоро десять, — хмуро сказала мать. — Какая
тебе Марина в ночную-то пору?
— Что же мне, двойку завтра схватить? — с возмущени-
ем проговорила Юлька.
Так натурально она возмущалась, точно и в самом деле
собиралась к Марине.
143
— Что ж ты раныпе-то? — недовольно, но уже не так
категорично сказала мать.
— Думала, сама справлюсь.
— Может, отец тебя проводит?
— Еще не хватало! — фыркнула Юлька.— Что, первый
раз, что ли?
Последние слова она проговорила уже в передней, натя-
гивая пальто. Мать боялась двоек гораздо больше Юльки, и
Юльке на миг даже весело сделалось оттого, что она так
ловко воспользовалась маминой слабостью.
Но на улице, в ночном мраке, от которого снег казался
серым, на пустынной и непривычно тихой улице Юльке сде-
лалось не по себе. «Лгунья, — подумала она. — Жалкая
лгунья. Зачем тебе это нужно? И картина-то, наверное, дрян-
ная! »
Она остановилась и поглядела назад, на двухэтажный
дом, в котором жила Марина. Дом мирно светился оранже-
выми и голубыми окнами. Голубые окна были от торше-
ров — в универмаг недавно привезли партию одинаковых
торшеров с голубыми колпаками, и многие купили. Юлькина
мать тоже купила для спальни такой торшер. «Марина сей-
час, наверное, читает, — подумала Юлька. — Или смотрит
телевизор».
Она могла еще вернуться и зайти к Марине. Она бы хо-
рошо сделала, если бы сходила к Марине. Посидела бы с
ней у телевизора — и домой. Юльке пришла в голову такая
мысль. Но она только усмехнулась: «Что, струсила?» И поч-
ти бегом побежала к Дворцу культуры.
Начал падать мелкий редкий снежок. Перед дворцом на
высоких столбах ярко горели лампы в матовых плафонах.
Под фонарями снежинки алмазно искрились. Белые колонны
в ярком свете огней и за этими искрящимися снежинками
казались сказочно-величественными. Юлька загляделась на
снежинки, на огни, на колонны, и едва не забыла, зачем она
тут. Но Черный сам заметил Юльку.
— Я знал, что ты придешь,— сказал он.
Он подходил к Юльке, улыбаясь своей нагловатой жест-
кой улыбкой. Позади Черного стояла группа парней. Все
они теперь смотрели на Юльку, и она догадалась, что Чер-
ный раньше стоял с ними. И опять ей сделалось неприятно,
стыдно за свой обман перед матерью, которая теперь до по-
луночи не будет спать, в тревоге дожидаясь ее.
144
Еще можно было уйти. Сказать Черному, что она и не
думала идти в кино, просто решила прогуляться, и отпра-
виться домой.
— Я билеты взял,— сказал Черный.— Идем, уже звонок.
Электрический звонок, предупреждавший о начале сеан-
сов или концертов, звенел и в фойе, и на улице, потому что
дубовские зрители предпочитали минуты ожидания прово-
дить на площади перед Дворцом культуры, а не в помеще-
нии. Раньше, когда на улице не было звонка, многие опаз-
дывали, и директор придумал такое нововведение.
Черный взял Юльку под руку и повел. Юлька подчини-
лась. Никогда в жизни Юлька не ходила под руку и теперь
держала согнутую в локте руку напряженно, словно несла
что-то тяжелое.
Кто-то из приятелей Черного хмыкнул, но Юлька гордо
вскинула голову. Кому какое дело, с кем она идет под руку?
Никому нет дела!
Так, с полным сознанием своей взрослости и самостоя-
тельности, Юлька вошла в вестибюль. И сразу испуганно
отпрянула от Черного. Прямо напротив входа стояла Ирина
Игнатьевна. Каких-нибудь три или четыре шага разделяли
их. Бежать было поздно: Ирина Игнатьевна заметила
Юльку.
— Романова, подойди ко мне,— сказала она, точно они
встретились в школе, а не во Дворце культуры.
Юлька уже без прежней горделивости в осанке медленно
подошла.
— Романова, разве ты не знаешь, что на поздние сеансы
школьникам ходить не разрешается? Знаешь?
— Знаю,— пожав плечами, сказала Юлька.
— Очень хорошо. В таком случае, немедленно ступай
домой.
Юлька повернулась и, опустив голову, ни на кого не гля-
дя, быстро вышла из дворца. Черный пропал. А может, он
был рядом. Юлька его не видела, она смотрела себе под ноги
и никого не видела.
— Идем! — Кто-то схватил Юльку за руку.
Черный!
— Отстань,— сказала Юлька и выдернула руку.
— Идем, не бойся,— сказал Черный.— Скорей, а то
опоздаем.
Он потащил Юльку за угол дворца. Юлька шла за ним.
145
Ей вдруг сделалось все равно, куда идти. Надо же, второй
раз напоролась на Ирину Игнатьевну!
Черный повел Юльку через служебный ход. Они подня-
лись по какой-то боковой лесенке, миновали коридорчик,
прошли мимо дверей, за которыми репетировали гитаристы,
и наконец вышли в фойе. Тут было уже пусто — зрители
усаживались на места, и свет в кинозале начал меркнуть.
Черный не стал отыскивать свои места, просто они сели в
свободные кресла недалеко от выхода.
— Ты молодец,— шепотом сказал Черный.
«Ирина мне этого не простит»,— подумала Юлька.
5
— Романова в последнее время совершила несколько
серьезных ошибок, и я не уверена, достойна ли она участво-
вать в лыжном походе, посвященном ветеранам Великой
Отечественной войны.
Ирина Игнатьевна сделала паузу и обвела всех участни-
ков похода пристальным, требовательным взглядом. «Недо-
стойна,— говорил этот взгляд. — Недостойна. Недостойна!»
— Вы будете встречаться и беседовать с фронтовиками, с
людьми, совершившими подвиги в суровые годы войны. Это
честь для вас. Большая честь! Пусть вы пока не совершили
подвигов. Но в сегодняшней школьной жизни формируется
облик будущего гражданина. А Романова...
Брат Ирины Игнатьевны в сорок третьем году сгорел в
танке. Он учился в этой школе. Из пятого класса с двумя
мальчишками бежал в Одессу — они хотели уехать в Испа-
нию, чтобы воевать с фашистами. В Одессе их задержали.
Все же ему пришлось воевать с фашистами. И он сгорел в
танке.
— ...Впрочем, пусть она об этом скажет сама.
Странно, что Юлька вспомнила сейчас брата Ирины Иг-
натьевны. В кабинете боевой славы висит его портрет. Павел
Большаков его имя. Надо думать о себе, надо говорить о се-
бе, как-то оправдываться, но собственные неприятности ка-
жутся Юльке мелкими, ничтожными, просто ни к чему все
эти разговоры...
— Что же, Романова, тебе слово.
Это Олег Григорьевич, преподаватель физкультуры. Он
146
молодой, работает всего второй год. Лицо у него совсем маль-
чишеское, с постоянным румянцем на щеках, но на макуш-
ке заметно просвечивает ранняя лысина. Олег Григорьевич
возглавляет лыжный поход по селам района.
— Мы ждем, Романова...
Она встала, вышла из-за парты.
— А что говорить? Опоздала на контрольную. Ходила
на последний сеанс в кино. И все.
— Все? — выразительно спросила Ирина Игнатьевна.
— Все,— упрямо глядя в пол, сказала Юлька.
— А обман? Что ты сказала маме, когда пошла в кино?
Юлька молчала.
— Марина, расскажи.
— Да ничего особенного,— затараторила Марина,—
просто к нам в половине двенадцатого — мы уже легли, и я
тоже лежала с книжкой в постели, читала рассказы Чапека,
ужасно смешные — ну, и вдруг кто-то звонит. Мама мне го-
ворит: «Поди открой». Я открыла, а это Юлина мама. Она
думала, что Юля у нас. Матери — они ведь, знаете, все такие,
ненормальные. Чуть что, им везде чудятся всякие ужасы.
Юля просто ушла в кино, а мать бегает по всему городу.
И вообще, Юля не виновата, это все Черный, он уговорил ее
идти в кино. А в походе не будет Черного.
— А может, ей больше нравится ходить с Черным в кино,
чем участвовать в лыжном походе? — ядовито спросил Марк
Грудинин.
С тех пор как Юлька у всех на глазах порвала его запи-
ску, он всегда старался уязвить ее. А тут такой подходя-
щий случай. Юлька усмехнулась и поглядела Марку прямо
в лицо. Но Марк ничуточки не смутился.
— Ты в самом деле обманула мать? — спросил Олег Гри-
горьевич.
— Если человека лишают свободы, он должен как-то
изворачиваться,— независимо проговорила Юлька.
— Да, в этом ты делаешь успехи,— сказала Ирина Иг-
натьевна.— В кинозал прошла просто невидимкой. Как ты
прошла?
— Через служебный ход,— сказала Юлька.
— Понятно,— кивнул Олег Григорьевич, словно бы одоб-
ряя Юлькину ловкость.— Так как, ребята? Может, каждый
выскажет свое мнение? Марина уже высказала. Давайте по
порядку. Марк, ты начал говорить.
147

— Романова знала, что она участница похода. Но она
ничуть не дорожит мнением коллектива. Делает все, что ей
хочется. По-моему, она вообще не обдумывает свои поступ-
ки, а действует импульсивно, по первому побуждению.
«Смотри-ка, научную базу подвел,— насмешливо поду-
мала Юлька.— «Импульсивно»! Ты зато все обдумы-
ваешь!»
— Я считаю, что для Романовой будет полезней, если мы
ее не возьмем в поход. Может быть, это заставит ее серьез-
нее взглянуть на себя со стороны.
Марк резко сел, так что под ним скрипнула парта. «Не-
ужели не возьмут? — тоскливо подумала Юлька.— Мама,
главное, свитер связала...»
— А я говорю, что Юля достойна участвовать в походе.
Она хорошая. Она искренняя. А эти ошибки у нее нечаянно
получились. Бывает же! С вами не бывает? Подумаешь, ка-
кие все собрались идеальные!
Валя Сизова. Маленькая невидная девчонка с тонкими
косичками. Никто в девятом не носит такие детские косич-
ки с бантиками на концах, одна Валя. «Все равно я некра-
сивая, мне никакие прически не помогут». Это она однажды
сказала Юльке: «Все равно я некрасивая...» А глаза у нее
на самом деле красивые: большие, серые и добрые. Только
вот рост маленький. И лицо в веснушках. Даже зимой не
сходят веснушки.
— Марк перестарался...
— Марк — отличник, наш, так сказать, маяк...
— Погодите, ребята.
Олег Григорьевич. Юлька подняла голову. Заступится
или начнет мораль читать? Ведь сам недавно был школьни-
ком, должен помнить. Или никогда не совершал оплош-
ностей?
— Я вам хочу рассказать одну историю. О том, как мы
поднимались на Казбек. Группа альпинистов. Я возглавлял
эту группу.
— Вы на Казбеке были? — удивилась Марина.
— Нет, — сказал Олег Григорьевич. — Не были мы на
Казбеке. Не дошли. Крепкие ребята. И снаряжение у нас
было хорошее. И опыт уже был в альпинизме. Все было.
Только одного нам не хватало: дисциплины. Немножко не
хватало дисциплины. И мы не дошли... Ты садись, Романо-
ва, что ж стоять.
149
Юлька села. И сразу как-то стало легче. Все сидят, и она
тоже.
Она почти забыла, что ради нее тут собрались. Просто
сошлись послушать интересное происшествие из жизни
Олега.
— Отправились мы группой в десять человек. Я был са-
мый молодой, но самый опытный. Шел впереди, остальным
приказал идти след в след. Но они, дурни, не слушаются.
Тот с фотоаппаратом в сторону отбежит, другому где-то ин-
тересное померещится — надо поближе разглядеть. Я снача-
ла добром уговаривал, потом сердиться начал, ругаться да-
же. Нет, никакого толку!
«На Казбек,— подумала Юлька завистливо.— А я? Под-
нимусь я когда-нибудь на Казбек? Я бы шла как надо, след
в след. Как выглядит земля с Казбека?»
Юлька представила себе обрыв над водохранилищем, с
которого начались ее несчастья, только тот обрыв в десять,
в двадцать, может, в сто раз выше. И с огромной высоты
этой — Кавказские горы. «Кавказ подо мною. Один в вышине
стою над снегами у края стремнины...» Юлька так живо уви-
дела себя над стремниной, что у нее даже слегка закружи-
лась голова.
— И вот, понимаете, отошел один с фотоаппаратом.
Я вижу — снег под ним какой-то не такой. Даже не могу
вам объяснить, чем отличается, а вот какой-то не такой, и
всё. Чувствую: на трещине стоит парень. Одно неосторожное
движение — и полетит в тартарары.
Юлька слушала. Юлька сейчас же мысленно оказалась
на месте того парня. Стояла на трещине, не подозревая
опасности, и прицеливалась сфотографировать живописную
снеговую шапку на вершине скалы.
— Как тут быть? Крикнуть? Рванется — и конец. Го-
ворю тихо: «Отойди оттуда». Не слушается: «Да брось ты...»
Я опять: «Отойди». Ни с места. Я тихонько подошел, дернул
его за руку. Потом ткнул ледоломом — верно, трещина.
Разозлился. Говорю: «Ну, все, идем обратно». Упрашивали.
Уговаривали. Но все-таки пришлось вернуться. Так я и не
повел их на Казбек.
«Струсил,— подумала Юлька.— Просто струсил, что
придется за кого-то отвечать. И сейчас трусит...»
— Вот почему я не люблю брать в поход людей, которые
не признают дисциплины.
150
«Ну и не бери! Ну и не надо!» — мысленно дерзила
Юлька.
— Юля не подведет, я могу поручиться, что Юля не под-
ведет.
— А если нам из-за Романовой придется вернуться?
— Не придется.
Опять Валя Сизова. «Вот Валя от души говорит. Но все
равно не надо. Не надо мне никаких адвокатов!»
— Не придется вам из-за меня возвращаться. Не беспо-
койтесь. Не пойду я ни в какие походы!
Юлька вышла из-за парты и, ни на кого не глядя, быстро
направилась к выходу.
— Романова! — строго окликнула ее Ирина Игнатьевна.
Юлька не обернулась, только ускорила шаги. Хлопнула
дверью.
— Романова!
Теперь голос Ирины Игнатьевны звучал не строго. Уко-
ризненно. Даже чуть-чуть просительно. Этого Ирина Игнать-
евна не хотела — чтобы Юльку не взяли в поход. «Назло не
пойду!» — подумала Юлька.
Юлькины каблуки тяжело, гулко простучали в пустом
коридоре. Когда она сбегала по лестнице, никто уже не
окликал ее. Тем лучше. Тем лучше...
А как же Новый год в лесу? Значит, не будет этого
удивительного, может, единственного в жизни праздника в
лесу? Нет, хуже: праздник будет, но без нее...
— Ты что плачешь? — спросила гардеробщица.
— Я? — удивилась Юлька.— И не думала.
Отвернувшись, она вытерла ладошками мокрые щеки, и,
на ходу застегивая пальто, быстро вышла на улицу.
6
Конечно, они отправились в лыжный поход по селам
Дубовского района без Юльки. Их осталось одиннадцать —
они прекрасно обошлись без нее. Она одна не могла встре-
тить Новый год в лесу. А они без нее могли.
Юлька Новый год встретила дома. Была маленькая
полутораметровая елка, на которую Юлька безрадостно цеп-
ляла игрушки. Были гости — взрослые, немолодые, неинте-
ресные. Играла радиола. А где-то в пятнадцати километрах
151
от Дубовска, за селом Большие Ключи... Юлька сидела за
столом молчаливая и хмурая, как будто не праздник был,
а поминки. Даже гости заметили ее настроение.
— Скучно ей с нами, с пожилыми, — сказал папин
мастер.
— Перед праздником зато много веселилась,— заметила
мать.
Юлька рано ушла спать.
Первый день Нового года тянулся так же скучно. Отец
с мамой ушли в гости, а Юлька то хваталась за книжку,
то крутила радиоприемник, и все ей не нравилось — и книга,
и музыка, и погода. Ей жизнь не нравилась в этой тихой,
пустой квартире. «Что делать? — уныло думала Юлька.—
Что мне делать?»
Миновал и этот длинный и скучный день.
Второго Юлька проснулась с непонятно тревожным чув-
ством. Ей показалось, что она проспала и теперь опоздает
в школу. Юлька испуганно открыла глаза. Но тут же вспом-
нила: каникулы. А тревога почему-то не проходила. Беспри-
чинное нетерпение охватило Юльку. Ей казалось, что куда-
то она должна бежать, что-то делать. Немедленно бежать
и делать. Словно какая-то пружинка дрожала в ней и не
давала покоя.
Юлька отбросила одеяло и, тихо ступая по крашеному,
блестящему от яркого солнца полу, подошла к окну. Белые
пальмы цвели на нижних стеклах. А выше стекла были чис-
тые, и через них Юлька увидала снежный пустырь, усыпан-
ный мелкими искрящимися хрусталиками.
Она представила себе, как сейчас по белому полю цепоч-
кой идут на лыжах ребята с рюкзаками за плечами. Марк,
конечно, впереди. Впрочем, впереди скорей всего Олег Гри-
горьевич. А за ним — Марк. Потом — Марина. Валя Сизова,
наверное, идет последней. Если по росту — то последней.
А Юлька по росту шла бы где-то в середине. Пятой или
шестой.
«Ничего,— подумала Юлька,— ничего особенного не слу-
чилось. Что я, без них не покатаюсь на лыжах? Без рюкза-
ка еще легче...» Ей вдруг очень захотелось на улицу, на
мороз, в этот белый простор, и она торопливо принялась
одеваться.
В лыжных брюках и в новом свитере, который мама
успела-таки связать к каникулам, Юлька вышла в столовую.
152
На столе она увидела завтрак, накрытый белой салфеткой.
Мама, уходя на работу, прибрала со стола, оставив только
Юлькин завтрак. В кухне на плитке стоял кофейник с остыв-
шим уже кофе. Юлька не стала подогревать, словно и в са-
мом деле ей надо было так уж торопиться, выпила теплого
кофе и, захватив лыжи, вышла на улицу.
День выдался морозный. Пока Юлька шла по двору с лы-
жами на плечах, январский холод цепкими пальцами ущип-
нул ее за щеки, начал заползать под свитер. По улице, в за-
битом снегом кювете, тянулась лыжня. Юлька стала на лы-
жи, взмахнула палками, рванулась вперед. И сразу стало
теплее.
Обогнув Дворец культуры, Юлька вышла к парку, кото-
рый по крутому откосу спускался к водоему. Лыжня по
широкой просеке убегала вниз. Это здесь тогда Черный под-
нимался с Юлькиным портфелем.
— Вперед! — громко скомандовала себе Юлька й выдер-
нула из снега палки, служившие ей тормозом.
Обросшие инеем березы и липы понеслись ей навстречу,
раскидистые кусты орешника торчали из сугробов, зеленые
сосны с белыми наростами на ветвях приветствовали лыжни-
цу. А Юлька стояла, слегка пригнувшись, подняв палки и
стараясь только сохранить равновесие в стремительном дви-
жении. Сердце замирало от быстроты, страха и восторга,
желобки лыжни покорно стелились ей под ноги, лыжи легко
мчали Юльку по затененной просеке, и Юльке хотелось, что-
бы долго-долго не кончался этот волшебный путь. Но просе-
ка вдруг расступилась, солнце брызнуло в глаза, сверкаю-
щий белый берег водоема открылся взгляду, а лыжня круто
завернула вдоль леса.
Юлька резко затормозила и огляделась. Знакомый остров
с зелеными соснами и тихими заснеженными дачками ле-
жал посреди водоема. А правее острова тянулись белые,
озаренные ослепительным солнцем холмы, и по ним серова-
той извилистой лентой уходила дорога. Та самая, по которой
ушли ребята...
Юльке сделалось грустно и захотелось вернуться домой.
Но что там, дома? Опять сидеть одной? Юлька оттолкнулась
палками и заскользила по берегу водоема, намереваясь вый-
ти к острову.
Строго говоря, остров не был островом. Как известно из
географии, остров со всех сторон окружен водой, а этот про-
353
тив электростанции соединялся с берегом насыпной дамбой.
Летом в воскресные дни по дамбе шло столько же народу,
как перед сменой на электростанцию. Но зимой дамба пус-
тынна, только лыжники порой торопливо, словно опаздывая
на работу, устремляются на остров. Впрочем, для лыжников
кругом довольно простора. То ровные, то холмистые поля
расстилаются окрест Дубовска, с ложбинами, с перелесками,
с деревеньками вдалеке, с черными терриконами, похожими
на огромные муравьиные кучи.
Лыжня двумя лентами стелилась вдоль берега до самой
дамбы. Кромка льда меховой оторочкой изгибалась по краю
темного, дышащего паром овала водоема. Чем ближе к дам-
бе, тем гуще становились клубы пара.
На дамбе Юлька опять сделала остановку. Вот откуда он
был хорош, Дворец культуры с белыми колоннами высоко
над обрывом. Сосны, словно часовые в зеленых мундирах,
строго в ряд стоят перед величественным зданием. Слева от
дворца и вниз по обрыву — парк, а справа — город.
Есть, наверное, города лучше Дубовска. Конечно, есть.
Но этот дорог Юлькиному сердцу, дорог и мил, как бывает
мило лицо родного человека. «Хорошо как!»—безотчетно
подумала Юлька и опять помчалась вперед.
Она не любила ходить на лыжах вполсилы. Неинтересно.
Рвануться вперед как следует, вот так, раз, два... Ух, какой
жгучий ветер! Щеки, наверное, красные, как это зимнее
солнце. Руки мерзнут в перчатках, а самой жарко. Ничего,
сейчас и руки согреются, надо еще быстрей. А ну-ка, еще,
еще быстрей!..
Вот и остров.
Остров был довольно большой. Слева от дамбы раскинул-
ся просторный луг, сейчас покрытый толстым слоем снега.
Середину острова занимал сосновый бор. А по берегам при-
ютились сады с маленькими дачными домиками, похожи-
ми на пчелиные ульи.
Юлька нырнула в лес. Лыжни тут разбегались во все
стороны, пересекались, сплетались. Заячьи следы вдруг
пунктирной стежкой пересекли Юлькину дорогу. Юлька
остановилась и прощупала взглядом снег вокруг деревьев.
Вот бы увидать сейчас живого зайца! Нет, не видно. Косой
либо давно удрал, либо ловко замаскировался.
В лесу ветра совсем не чувствовалось. Руки у Юльки
согрелись, щеки горели, и вся она была сейчас легкая и силь-
154
лая, сама себе казалась какой-то особенной, будто не Юлька
из девятого «Б», а... Кто? Ну, например, артистка кино.
Оператор кричит: «Приготовиться!» Надо красиво взмах-
нуть палками и легко скользнуть вперед. Вот так. И улы-
баться. Здорово! Жаль, что на самом деле нет оператора.
Никого нет. Никто не видит, какая Юлька сейчас красивая.
Юлька пересекла лес и вышла к дачам. Из одного до-
мика серым жгутиком поднимался дым. Не из крыши, а из
< 'Ина — кусок железной трубы торчал из заделанной фанерой
форточки, и из трубы шел дым. «Какой это чудак живет
зимой на даче?» — подумала Юлька.
И опять вообразила себя героиней фильма. Судьба за-
бросила ее на неизвестный остров, она заблудилась, ей гро-
зит смерть от голода и холода... Собрав последние силы, она
бредет через лес. И вдруг — избушка. Неизвестный человек
выходит ей навстречу. Кто он? Разбойник? Изгнанник? Спа-
ситель или враг? Теряя сознание, Юлька падает в снег...
В домике пронзительно заскрипела дверь. Юлька вздрог-
нула и попятилась на лыжах назад. Но тут же останови-
лась, удивленно глядя на хозяина дачи, который из кучи
хвороста, лежащей возле крыльца, выбирал самые толстые
сучья.
— Павлик! — крикнула Юлька.
Парень разогнулся, угрюмовато поглядел на Юльку,
словно был недоволен, что она тут оказалась.
— Заходи,— не слишком приветливо проговорил он, —
гостьей будешь.
«А почему бы и нет? — подумала Юлька.— Вот назло
им, назло им всем буду дружить с Черным!»
7
Пашка распахнул дверь дачки и по-джентльменски про-
пустил Юльку вперед, а за нею вошел сам.
В маленькой квадратной комнатке было жарко от рае-
аленной железной печки. Стол, два табурета, железная кро-
ьать с сеткой, ничем не покрытая, составляли всю обстанов-
ку. На столе лежал замок и ключ, на печке тонко гудел чай-
ник. Еще небольшой настенный шкафчик висел у дверей,
Юлька его сначала не заметила. В углу стояли лыжи с пал-
ками.
155
Черный указал Юльке на табурет:
— Садись. Чаю хочешь?
— Нет. Я на минутку.
— Хоть сейчас уходи, если боишься, — усмехнувшись,
ответил Черный.
— Я не боюсь,— сказала Юлька.
Она прошла и села на табурет. Черный молчал. И Юль-
ка молчала. Уже неудобно было молчать, а о чем говорить,
не знали. Тут кстати чайник вскипел, расплескался на печ-
ку, зашипело, пар поднялся. Черный заметался в поисках
тряпки. Так и не найдя ее, он раскатал длинный рукав сво-
его свитера и воспользовался им как прихваткой.
— Давай чаю выпьем. У меня, правда, хлеб да сахар,
больше ничего нет...
Он открыл шкафчик, достал хлеб, завернутый в газету,
вынул из кармана складной нож. Тарелок не было. Хлеб —
на газете, сахар — на бумажке, стакан — один.
— Пей, я потом,— сказал Черный.
Он налил Юльке кипятку.
— Какой странный хлеб, — удивилась Юлька, так и
рассыпается на крошки.
— Он перемерз,— объяснил Черный.— Я купил, а потом
три дня тут не был.
— А вкусный.
— Как пирожное.
Юльке и в самом деле понравилось угощение: переморо-
женный хлеб с сахаром и кипяток. Кто не ел, тот, конечно,
не поймет, подумает: ерунда. Нет, вы сперва поплутайте
суток двое на лыжах в тайге, потом наткнитесь на такую вот
избушку неизвестного отшельника, отогрейте у печурки со-
всем закоченевшие руки, попробуйте этот мороженый хлеб с
кипятком, а потом будете говорить, ерунда или не ерунда.
Одной минуты не потребовалось Юльке, чтобы вообра-
зить таежную глушь за окном. Видимо, она попала в избуш-
ку охотника. А сама... Кто же она сама?
— Еще? — спросил Черный, заметив, что стакан опус-
тел.
— Нет. Пей ты.
Он положил в стакан кусков десять сахару, налил до
краев кипятку и стал есть хлеб, запивая этим сиропом. На
Юльку он не смотрел, а куда-то мимо, в стену, и взгляд
у него был безразличный и усталый, как у взрослого. Ворот
156
свитера растянулся, из него торчит тонкая смуглая шея,
словно ветка тополя из стакана. «Без отца-матери парнишка-
то»,— вспомнились Юльке слова отца. И таежные фантазии
как-то сразу отошли в сторону, Юлька увидела перед собой
живого парнишку с трудной судьбой, бывшего однокашни-
ка, озорника Пашку Черного.
— Это что же, ваша дача? — спросила Юлька.
— Наша. Еще когда мать была жива построили.
—• И ты здесь живешь?
— Да нет... Прихожу иногда, если бабка надоест своим
ворчанием.
— Вдвоем с бабкой живешь вообще-то?
— Вдвоем. Бабка у меня паршивая. Все молится. За де-
сять километров в Воскресенское в церковь ходит, а сама
у соседей из сарая яйца таскает. «Прости, господи, мои пре-
грешения: »
Пашка с такой уморительно постной миной передразнил
бабку, что Юлька расхохоталась. Но сам он даже не улыб-
нулся.
— Ненавижу я ее,— сказал Пашка.— Убил бы...
— Ты с ума сошел!
— Ладно,— оборвал Пашка,— не будем о ней. Пускай
живет.
— Что тебе бабка? — сказала Юлька.— Ты сам уже
взрослый. Скоро работать пойдешь. Сколько тебе? Шестна-
дцать?
— Шестнадцать... А когда мать умерла, мне было две-
надцать. Через полгода уехал отец.
— Почему он не взял тебя?
— Я сам не поехал. Мачеха не хотела. Я подслушал, как
они ругались с отцом. Она его уговаривала: «Пусть Паша
поживет с бабушкой». Нужен я ей... Потом отец поставил
ультиматум: «Не хочешь Пашку воспитывать—разойдем-
ся». А я не поехал. Зачем насильно навязываться? Пускай
живут.
— Он вам помогает?
— Сначала помогал. А теперь у них ребят двое. Письма
пишет раза три в год. Собирался приехать в отпуск, да до-
рого. Далеко забрались — на Камчатку. Это она его нарочно
подальше увезла. И в гости не пускает. Тряпка он, отец.
Мать им всегда командовала. Теперь — эта. Я ему не отве-
чаю на письма. Бабка посылает свои хныканья, а я не пишу.
157
— Это нехорошо...
— Нехорошо? — вскинулся Черный. — Нехорошо?
А ему — хорошо? Ему первая встречная баба дороже сына...
Вот и пусть живет...
— Он пишет тебе — значит, помнит.
— Может, и помнит, — остывая, сказал Пашка. — Да
мне-то до него дела нет. У тебя настоящий отец. А у меня —
так, дрянь.
— Откуда ты знаешь про моего отца?
— Тар, слыхал... Дружок один у меня есть из его
бригады. А мне на отца не повезло. И вообще не везет в
жизни.
— Ты сам не везешь,— сказала Юлька.— Что в школе
вытворял? И с уроков сбегал, и дрался, и двойки без конца
получал. А потом еще эти яблони. Зачем ты их спилил?
— Со зла.
— И когда ты успел столько зла набраться?
— Успел... Бабка первая меня злу обучила, когда ма-
ленького прутом драла. Тебя не били прутом?
— Нет.
— Я до хрипоты ревел, когда она меня драла. И в школе
тоже... Меня еще в начальной школе учительница невзлю-
била. Чего я ей сделал? Невзлюбила, и всё! Чуть что: «При-
веди родителей...» Как будто я уж такой дурак, что без ро-
дителей ничего не пойму.
— Ну, поозорничать-то ты всегда любил, — заметила
Юлька.
— Ладно, пускай озорничал... А вот в четвертом классе...
В четвертом дроби проходили или в третьем? Забыл. В общем,
объясняет дроби. Не знаю, слушал я или нет... Может, не
очень слушал. Вызывает к доске. «Напиши: одна вторая
прибавить три четвертых». Написал. «Решай». Стою. Не
знаю, как решать. Не понял. «Такой-сякой, невнимательный,
лентяй...» Ругает. Я молчу. Потом, когда домой пришел,
обидно стало. Как дал реву! Отец: «Что с тобой, почему
плачешь?» Рассказал про эти дроби. А у нас на квартире
в это время инженер жил, строитель. «Иди, говорит, сю-
да». Посадил меня за стол и в десять минут эти дроби
объяснил. Я все понял. Что же, она не могла, что ли, объяс-
нить?
— Каждому по отдельности некогда объяснять.
•— Пока ругала меня, могла объяснить.
158
— Знаешь, у других людей всегда находишь всякие не-
достатки. А у себя никто не видит.
— Я вижу,— сказал Пашка.— Ленивый я. Ленивому хо-
рошей дороги в жизни не будет. Учиться я ленивый. И рабо-
тать тоже. А воли, чтобы себя переломить, нету. И дружки
у меня такие же...
Пашка залпом допил уже остывшую сладкую воду, зло
посмотрел на Юльку:
— А ты зря пошла со мной в кино. И сюда зря заяви-
лась. Что, лучше не нашла?
— Дурак! — вскочив с табуретки крикнула Юлька.—
Я из-за тебя...— Но осеклась, не стала рассказывать, сколь-
ко злоключений пережила из-за Пашки. Только еще раз воз-
мущенно крикнула: —Ду-рак!
Пашка не обиделся, даже коротко хохотнул.
— Помнишь, в седьмом классе, когда я тебя за косы
дергал, ты тоже всегда орала: «Дурак! Дурак!»
— А ну тебя! — сказала Юлька и быстро пошла к двери.
Черный, расставив руки, преградил ей путь. Потом цеп-
ко схватил Юльку за плечи, и она близко увидела его колю-
чие глаза.
— Пусти! — крикнула Юлька и дернула плечами, пы-
таясь высвободиться.
— А захочу — и не пущу,— жестко глядя на Юльку и
неприятно улыбаясь, сказал Черный.
— Пусти!
Юлька обеими руками с силой толкнула Черного в грудь.
Он выпустил ее плечи, отлетел в сторону. Юлька в два
прыжка оказалась у порога, пинком открыла дверь и вы-
скочила на улицу. Лыжи стояли наготове, ждали Юльку.
И палки торчали, воткнутые в снег.
«Дурак! — теперь уже мысленно обругала Юлька Черно-
го.— И зачем я пошла к нему?»
— Подожди,— как ни в чем не бывало сказал Черный,
следом за Юлькой выйдя из дачки.— Подожди, я тебя про-
вожу.
Он вынес лыжи и в самом деле собирался проводить Юль-
ку. Ну не нахал?
— Не надо,— сказала Юлька.— Не провожай. И во-
обще...
— Я пошутил,— сказал Черный.— Чего ты взъерепени-
лась?
159
— Ничего.
Юлька резко двинула правой ногой, помогла себе палка-
ми и направилась к лесу. Черный еще только становился
на лыжи. Юлька спешила уйти от него. Но в лесу он ее
нагнал.
— Юлька!
— Ну, чего еще?
— Я знаю, из-за чего тебя не взяли в лыжный поход.
Юлька остановилась. Черный направил лыжи по целику,
встал рядом.
— Я не хотел, честно — не хотел.
— Ну при чем тут ты? — сказала Юлька.— Я сама ви-
новата.
— Пойдем на восточный берег. Я тебя на плоту покатаю.
— На плоту?
— Ну да... У меня там есть плот.
Юлька была любопытна. Зимой — на плоту. Правда, во-
дохранилище в этой стороне близ электростанции зимой не
замерзает, но все-таки это забавно: зимой — на плоту.
Хотя Юлька и не высказала вслух своего согласия, Чер-
ный решил, что они договорились. Он первым заскользил под
заснеженными деревьями, прокладывая свежую лыжню.
Юлька, чуть помедлив, пошла за ним.
Лыжи сами направляли Юльку вслед за Черным, и она
на ходу разглядывала лес. Вон можжевельник уютно выгля-
дывает из-под белой пушистой накидки. Высокая ель одна-
единственная стоит среди сосен. Ветер ли, птицы ли занесли
сюда еловое семечко? Сколько лет прошло с тех пор?
Кто-то странно зацокал у Юльки над головой. Юлька
остановилась.
— Паша, подожди.
— Что ты?
— Какая-то птица.
Он прислушался, оглядел ель.
— Это клёст. Вон он, на ветке. Иди с этой стороны.
Юлька бесшумно скользнула вперед. Опять остановилась.
И увидала наконец бойкую красноперую птичку. Клёст, на-
верное, тоже заметил Юльку, но не спешил улетать, сидел
себе и цокал, словно ему дела не было до тех, кто тут бродил
под деревьями среди зимнего безмолвия.
С восточной стороны острова лес доходил до самой воды.
Если не поостеречься, можно тате с разгону и въехать в воду.
160
Но Черный вовремя затормозил. Развернув лыжи, он сделал
несколько шагов уже по берегу. В маленьком затончике
Юлька в самом деле увидала плот.
Он был небольшой — несколько коротких и не очень тол-
стых бревнышек, скрепленных проволокой. Три поперечные
доски, прибитые к плоту гвоздями, служили и полом, и до-
полнительным креплением. Пашка сошел с лыж, наклонил-
ся возле березового пня, пошуровал рукой под снегом и вы-
тащил длинное самодельное весло.
Остров тут совсем близко подходил к берегу — метров
десять, наверное, надо проплыть, десять или пятнадцать.
Юлька не очень умела определять расстояние на глаз. Но
г.ода в этом проливе на фоне снега и ледовой кромки у бе-
регов казалась черной и зловещей, и Юлька пожалела, что
согласилась кататься на этом дурацком плоту. «Все я делаю
не так»,— подумала она. Но отступать теперь казалось ей
позорной трусостью.
— Давай заходи,— скомандовал Черный, отвязывая ка-
нат, которым был закреплен плот, от того же березового
пенька.
Юлька взяла лыжи в руки, проваливаясь в снег, добрела
до плота. Плот слегка качнулся, когда Юлька ступила на
него. «Утонем»,— подумала она со страхом. А Черный,
оставив лыжи на берегу, прыгнул на плот и оттолкнулся
веслом от берега.
— Боишься? — спросил он.
— Прямо реву от страха,— сказала Юлька, крепко об-
нимая свои лыжи.
— А что? — Пашка дернул в усмешке уголками губ.—
Хочешь, столкну тебя сейчас в воду?
— Толкай.
«И столкнет,— с тоскливым чувством подумала она.—
Пинто даже не узнает, что я утонула...»
Остров был безлюден — Юлька уже знала. Она погляде-
ла на противоположный берег. Здесь, за дамбой, город не
строился. Здесь были поля и вдалеке, на холме, среди чуть
1 ридымленных снегов цепочкой вытянулись дома неболь-
шой деревеньки Балюки. На берегу стоял мальчишка лет
девяти, в валенках с галошами, в длинном, на вырост, паль-
то и в меховой шапке.
— Я бы тебя спас,— сказал Черный.— Столкнул, а по-
том спас. На меня находит такое... Ну, охота сотворить че-
6 Я вернусь!
161
го-нибудь отчаянное. Хочешь, я сам сейчас прыгну в воду?
Хочешь?
Сумасшедшую готовность прыгнуть в ледяную воду уви-
дела Юлька в глазах Черного. Стоит ей сказать: «Прыг-
ни» и...
— Не люблю психов,— сказала Юлька.
— А на войне такие психи становятся героями,— заме-
тил Черный.
— Греби,— попросила Юлька.
— Не нравится мой корабль?
— Не корабль, а корыто.
— Я воду люблю,— сказал Черный, подгребая к бере-
гу. Они уже миновали середину проливчика, и Юлька по-
немногу успокаивалась.— В моряки бы я пошел.
— Никому дорога не заказана. Можешь служить мо-
ряком.
— Бабка говорит: у человека есть судьба, и против
судьбы ничего не сделаешь.
— Ты же не уважаешь бабку.
— Да нет, она старуха умная. Жестокая и нечестная,
а умная.
Плот пошел быстрее, словно и он, как Юлька, боялся
мрачной глубины воды и спешил к земле. Мальчишка угрю-
мо смотрел на плот.
— Что, еще решил поплавать? — спросил Черный маль-
чишку.
— Я тебе все равно морду набью,— со злостью отозвал-
ся мальчишка.— Вот только вырасту немного и набью.
— А ты сейчас набей,— сказал Пашка.
— Ничего, подождешь.
Юлька, улыбаясь, следила за перебранкой. И что Черный
связался с таким маленьким? Маленький, а смотри какой
ершистый.
— За что он тебе грозится? — спросила Юлька.
— Да искупал я его в прошлом году. Поплыл со мной на
плоту, а расплатиться не захотел. Я и столкнул его в воду
возле берега.
Пашка захохотал. Юлька смотрела на него недоверчиво
и серьезно.
— Дождешься у меня! — крикнул парнишка и, погрозив
кулаком, пошел по дороге в Балюки.
— А если бы он утонул? — сказала Юлька.
162
— Говорю — возле берега. Что я, осел, в тюрьме за него
сидеть? Простудился только. Пока добежал до Балюков в
мокрых штанах, ревматизм схватил.
— Зимой? — спросила Юлька.
— Весной. В марте. Я же не виноват, что он такой
хлипкий. Да ему еще лучше: в санатории лечился. Я вон
«роду в санаториях не бывал.
— Сволочь ты,— сказала Юлька.
— Только разглядела? — спросил Черный.— В школе
"явно поняли, что сволочь, и выгнали. А ты даже на остров
ко мне явилась. Я теперь всему Дубовску расскажу, что ты
за мной бегаешь.
— Эх ты! — презрительно проговорила Юлька.
Она повернулась и пошла к городу, вскинув на плечо
лыжи. Тот мальчик уходил вправо, к Балюкам, Юлька —
влево, к городу. А Пашка один стоял на берегу водохрани-
лища у своего плота.
— Юлька! — крикнул он.— Юлька, подожди. Я пошу-
тил. Никому я не расскажу...
Он бежал к Юльке, топая по дороге смерзшимися ботин-
ками. Юлька обернулась, выставила лыжи, словно пику.
— Не подходи ко мне! Не смей!
— Жалко, что тебя не искупал,— зло проговорил
Пашка.
— Хулиган,— сказала Юлька.
Она встала на лыжи. Пашка молча смотрел, как она ухо-
дила на лыжах прочь. Долго смотрел ей вслед. Но не дого-
нял больше и не окликал.
8
«С таким я ходила в кино! — думала Юлька, стремитель-
но скользя на лыжах. Она резкими бросками неслась впе-
ред и вперед по берегу водохранилища, словно бы убегала
от погони.— Из-за него меня не взяли в лыжный поход.
А он гад. Искалечил мальчишку. И еще доволен своей под-
лостью. Ой, дура... Какая я дура!..»
Юлька запыхалась от быстрого бега. Ресницы и брови
заиндевели. Она остановилась, достала платок, вытерла ли-
цо. Оглянулась. Черного не было видно — должно быть, вер-
нулся на остров. Мальчик поднимался по склону горы в свои
163
Балюки, на белой дороге четко виднелась его маленькая
фигурка.
«Не хочу я о нем думать,— скользя на лыжах, мыслен-
но говорила себе Юлька.— Не буду о нем думать. Что у тебя
общего с Черным? Ничего у меня нет с ним общего. Я и на
обрыв больше не пойду, чтобы с ним не встречаться. И на
остров...» — «Еще чего не хватало! — сама себе возразила
Юлька.— На остров из-за него не ходить. Или на обрыв. Мо-
жет, вообще запрешься дома? Везде я буду ходить. А разго-
варивать с ним не стану. Нашла приятеля. Еще заступалась
за него. Он злой. Ну, хватит! Хватит о нем!»
Юлька уже вошла в город. Воткнув палки в снег, она от-
стегнула крепления. В гору лыжи придется тащить на себе.
Поднимаясь по скользким ступеням, Юлька, чтобы не ду-
мать о Черном, принялась их считать. На самой верхней сту-
пени Юлька остановилась и обернулась назад — поглядеть
на электростанцию. Отсюда, с высоты, очень хорошо
была видна электростанция, и Юльке нравилось на нее
смотреть.
Вплотную к старому корпусу, уже закопченному и давно
привычному, стоял новый, розовеющий свежим кирпичом и
более мощный. В этом корпусе — тот самый блок, на кото-
рый перешел отец и который в январе, через две недели или
раньше, даст первый ток. Новая кирпичная труба стройно
поднималась в небо. Она была в диаметре больше тех, ста-
рых, но издали казалась тоньше из-за огромного роста: на
семьдесят метров переросла она своих сестер. Скоро в топке
нового парового котла забушует пламя, свирепо жаркие
струи пара ударят в лопасти турбины, и белыми клубами
дыма дохнет над степью великанша труба.
На стальных мачтах подстанции, чуть провиснув, тяну-
лись провода высокого напряжения. По степи и потом по го-
ре, которая виднелась вдали, выстроились ажурные башни.
Они стояли, словно роботы, раскинувшие в стороны корот-
кие руки, и держали провода. День и ночь, в жару и в сту-
жу, год за годом стояли на своих постах и держали прово-
да, по которым электростанция посылала из Дубовска мощ-
ную силу, рожденную ее турбинами.
Юлька всегда, глядя на электростанцию и на эти уходя-
щие вдаль по стальным башням провода, испытывала чув-
ство гордости. Не потому, что на электростанции работали
отец и мама. Просто чувство гордости за Человека испыты-
164
пала Юлька, за Человека и его дела, к которым — вот толь-
ко немного обождать — будет причастна и она.
Мелкие снежинки начали падать с неба. Юлька дажене
заметила, когда спряталось солнце. Должно быть, она в это
время сидела в дачном домике с Черным. Ну да, она выбе-
жала и стала надевать лыжи, а снег уже не искрился, снег
лежал однотонный, скучный, и погода начала хмуриться.
Юльке оставалось недалеко до дому, ио снег становился
все гуще; сухой, колючий, он сыпал отвесно, будто где-то
наверху, в этой мутной мгле, было огромное сито и небес-
ные великаны, озоруя, сеяли снежную муку. Юлька добра-
лась до дому вся белая и долго стряхивала веником снег
с лыжного костюма, а шапочку сняла и несколько раз с
силой ударила об ладошку.
Дома было тепло и пусто. Юлька поглядела на часы. Ма-
ма с отцом придут еще не скоро. Включила радио. Переда-
вали музыку. Юльке музыка не понравилась — показалась
однообразной и бесконечной.
Смутная тревога томила Юльку. Вот-вот, казалось ей,
что-то должно произойти в ее жизни, что-то важное и не-
обыкновенное, и сердце у Юльки замирало, как на крутом
повороте в машине, идущей на большой скорости. Было чуть
жутко и радостно. Жутко — от неизвестности. Радостно — от
туманной надежды.
Что сейчас ребята делают? Они разбились на группы и
уже разошлись по деревням. Четыре группы — в четыре де-
ревни. Марк, Марина и Валя Сизова должны пойти в Пе-
тушки. Забавное название: Петушки. Сидят сейчас в жарко
натопленной избе бывшего фронтовика, хозяин, закинув но-
гу на ногу, устроился на диване, курит и, задумчиво глядя
куда-то вдаль, в прошлое, рассказывает о войне. Марк и Ма-
рина просто слушают. А Валя, конечно, раскрыла тетра-
дочку — она записывает, чтобы ничего не упустить потом,
когда будет рассказывать в классе о встрече с героями
Великой Отечественной.
«Что же это такое? — подумала Юлька.— Почему я не
с ними? Ирина Игнатьевна виновата? Или Черный? Или я
сама? Так и пройдут мои каникулы дома? И ничего инте-
ресного не случится? Я не хочу...»
— Я не хочу,— вслух сказала Юлька.
Юльке сделалось вдруг так завидно, так захотелось быть
там, с ребятами, в этих неизвестных Петушках, что впору
165
было кинуться на автобусе, на лыжах или хоть пешком до-
гонять ребят. Не задумалась бы Юлька кинуться, если бы
не обида. Не захотели взять. Недостойная. Недисциплиниро-
ванная. Ну, ладно...
Ей захотелось немедленно сделать что-то такое, чтобы
все удивились и поняли, как они были несправедливы к ней.
Она вдруг поняла отчаянность Пашки, когда он собирался
прыгнуть с плота. Она бы сейчас тоже прыгнула. Если бы
только на нее смотрели. Ирина Игнатьевна, Олег Григорье-
вич, Марк, Марина... Для одного Пашки она бы не стала...
А так... Пусть бы ахали: «Бедная Юлька! Вот до чего мы
ее довели. Она утонет. Спасайте! Она простудится в этой
ледяной воде...»
Насладившись воображаемой паникой среди тех, кто ее
обидел, Юлька отступилась от этого плана мести как явно
невыполнимого. Как-то иначе она должна была доказать им
свою независимость. Например, поехать в деревню. Одной
взять и поехать в деревню. Разыскать фронтовиков. Погово-
рить с ними. Может, она узнает о таком героизме, какой им
и не снился.
Юлька единственный раз в своей жизни была в селе. Она
окончила /тогда пятый класс, а у матери с отцом летом вы-
пал отпуск, и отец предложил поехать в Хмелево к своей
двоюродной сестре, которая Юльке, стало быть, приходилась
теткой.
В Хмелеве был огромный пруд, устроенный в давние вре-
мена по воле помещика. Огромный и совершенно круглый,
как тарелка. Дугой вокруг пруда раскинулось село. Полу-
окружностью — село, а напротив села вплотную подступал
к воде лес.
Помещичий дом стоял как раз на границе села и леса.
В этом доме теперь была больница. Тетя работала в больни-
це санитаркой. Жила она в маленьком домике недалеко от
больницы. А чуть в стороне, наполовину в лесу, был домик,
в котором жила Мария Захаровна — старушка доктор.
Тетя принимала какое-то участие в войне. Не то была в
партизанах, не то спасала раненых... Они с Юлькиной ма-
мой часто сидели по вечерам на скамейке возле домика и
разговаривали. Юлька не слушала о чем. Юлька играла с
девчонками в классы или в лапту. Теперь она бы...
«Теперь я бы обо всем ее расспросила. Теперь я обо всем
ее расспрошу. Да, вот что я сделаю: я поеду к тете. Пусть
166
они сидят в своих Петушках. Уж Хмелево-то наверняка не
хуже Петушков».
Юлька пришла от своего решения в бурный восторг. Она,
пританцовывая, пробежалась по комнате и весело пропела:
— Поеду в Хмелево! Поеду в Хмелево!
Она готова была тут же помчаться на автобус, но... Ох,
уж эти родители! В кино ушла — и то мать бегала по всему
городу. Попробуй без разрешения уехать в Хмелево. Тотчас
кинутся догонять.
Нет, уехать без разрешения было невозможно. Ждать до
вечера, когда мама (в таких делах главное слово, конечно,
за мамой) вернется, тоже казалось Юльке невозможным. Че-
рез проходную Юльку на электростанцию ни за что не про-
пустят. Что оставалось делать?
Поразмыслив, Юлька решила, что все-таки придется
ждать маму. Хорошо, если отец сегодня не задержится на
работе и они придут вместе. Отец как-то легче поддавался
Юлькиным доводам. А маме всегда заранее казалось, что у
Юльки на уме одни глупости, и она говорила «нет», еще не
разобравшись хорошенько с очередным Юлькиным про-
ектом.
Чтобы не терять времени даром, Юлька принялась соби-
рать вещи. Она укладывала их в рюкзак — в тот самый, ко-
торый приготовила для лыжного похода. Одно будничное
платье. Одно выходное — можно будет сбегать на танцы.
Туфли, конечно. Капроновые чулки...
Покончив с рюкзаком, Юлька тщательно смазала лыжи.
«Не отправиться ли в Хмелево на лыжах?»—пришло ей в го-
лову. Но одной так далеко идти на лыжах показалось неин-
тересно, и Юлька отвергла эту мысль.
Завершая одно дело, Юлька тут же придумала себе дру-
зе, чтобы быстрее проходило время. Она сбегала на авто-
бусную станцию и узнала, что последний автобус уходит в
< эмнадцать тридцать. Мама придет часом раньше. Если про-
явить достаточную напористость, можно к этому вечернему
автобусу поспеть.
Когда до конца смены оставалось полчаса, Юлька по-
мчалась к проходной электростанции. Тут на просторной
площади стоял огромный ледяной дед-мороз с шикарными,
загнутыми книзу усами. Юлька остановилась рядом с ледя-
ным старцем и стала ждать гудка.
Мимо нее к проходной шла вторая смена; мужчины, и
167
женщины, и совсем молоденькие девчонки-хохотушки. Вон
прошел, прихрамывая, начальник цеха — инвалид войны,
вон молодожены из соседнего дома... Многих Юлька знала,
небольшой город — Дубовск, родной Юлькин город, и не
удивительно, что многие ей знакомы. Наконец людской по-
ток поубавился, потом совсем иссяк, и тут коротко и не
очень громко прогудел гудок. И тотчас из проходной пошла
первая смена — густой толпой, как на демонстрации.
Матери долго не было, и Юлька уже начала беспокоить-
ся, не пропустила ли она. Но тут как раз мать в своем сером
пальтишке и в пуховом платке вынырнула из проходной,
и следом за ней степенным, широким шагом вышел отец.
Юлька кинулась к ним.
— Ты чего — аль соскучилась? — спросил отец.
— Конечно,— сказала Юлька.
— Без уроков-то за каникулы, гляди, с тоски сгинешь,—
засмеялась мать.
Юлька тотчас воспользовалась хорошим настроением
матери и заговорила о поездке в Хмелеве.
— То-то обрадуется тетка такой гостье! — насмешливо
проговорила мать.
— А почему же? — возразил отец.— Обрадуется. Опа
людей любит. Нехорошо, что мы давно не были у нее.
А Юля пусть поедет.
— Ну, глядите,— с неожиданной для Юльки легкостью
согласилась мать.
S
С вечерним автобусом Юльке уехать не удалось.
— Не на пожар,— сказала мать,— в темень-то тащить-
ся. И завтра успеешь.
— У меня, может, завтра настроение ехать пройдет.
— Того лучше,— решила мать.— Дома посидишь.
Юлька надулась и молчала. «До каких же пор,— оби-
женно думала она,— до каких пор я буду во всем ей подчи-
няться? Скорей бы уж школу кончить...»
Мать сходила в магазин, купила для тетки гостинцев.
— Смотри,— сказала Юльке,— по вечерам допоздна
не шатайся, как здесь.
— Когда это я шаталась? — возмутилась Юлька.
— Знаешь — когда,— обрезала мать.
168
— Ладно, Аня, не порть девчонке настроение,— вмешал-
ся отец.
Утром они рано ушли на работу, и Юльку никто не про-
вожал. Народу на автобус собралось много. Стояли у дороги,
приплясывали, и Юлька с рюкзаком за спиной и с лыжами
в руках приплясывала, гулко постукивая подошвами боти-
нок об асфальт.
— Идет,— сказал кто-то.
Автобус проскочил мимо стоявших кучкой пассажиров и,
резко затормозив, остановился. Водители частенько прибе-
гали к этому трюку, чтобы избежать давки при посадке.
Юлька не знала хитрой тактики водителей, но времени да-
ром терять не стала: резво кинулась к автобусу и, обогнав
пожилую женщину с мешком, первой оказалась возле ма-
шины.
Места на билетах не были указаны, и Юлька могла сесть
на любое, даже на первую скамейку. Но на первую она не
села, чтобы не пришлось уступать потом старикам или ре-
бятишкам. Юлька села в середине, у окна.
Окно, правда, было сплошь обмерзшее, но это Юльке да-
же понравилось: все-таки занятие в дороге — оттаивать
стекло. Она сняла варежку и вначале пальцем вытаива-
ла маленький кружочек, а потом стала его расширять,
прикладывая к холодному стеклу то одну, то другую ла-
дошку.
В автобусе было холодно — отопление почему-то не ра-
ботало. Ноги у Юльки начали стынуть, изо рта шел пар.
Кружочек на стекле, который Юлька отвоевала у мороза,
быстро затягивало матовой пленкой. Юлька опять расчи-
щала его согретыми в варежках пальцами, чтобы видеть рас-
стилающийся за окном мир.
Снежные поля то по равнине белели до самого бледно-
голубого, сомкнувшегося на горизонте с землею неба, го
взбирались на пологие холмы и спускались в долины и
овраги. Рощицы или небольшие группы деревьев встреча-
лись иногда в искристом снежном царстве. Вон двумя ряда-
ми, точно солдаты, протянулись тополя полезащитной по-
лосы; ветви у тополей обросли пушистым инеем, бледные
тени деревьев стелились по снегу. Непонятная смутная ра-
дость поднималась в душе Юльки, ей нравилось ехать в хо-
лодном автобусе среди белых полей.
Шоссе не проходило через Хмелеве. Автобус останавли-
169
вался на перекрестке дорог, и до села надо было километра
два идти пешком.
Юлька вышла из автобуса со своим рюкзаком и с лыжа-
ми и прищурилась от ослепительного блеска снегов. Окрест
Дубовска тоже лежали снега, но такой белизны, такой уди-
вительной искристости Юлька, кажется, никогда еще не ви-
дала.
Чем ближе подходила Юлька к Хмелеву, тем больше
узнавала знакомые места. Вот он — пруд, круглый, словно
огромная тарелка. Мальчишки носятся по льду на коньках.
Один запряг лохматую черную собаку, держится за верев-
ку, барином стоит на коньках, и собака катает его по ледя-
ному полю. «Коньки не взяла,— с досадой подумала Юль-
ка.— Ну что ж я коньки не взяла!»
Тетя не подозревала о приезде Юльки и не ждала ее. На
дверях дома висел большой замок — тот самый, которым те-
тя запирала квартиру и три года назад. Ключ она тогда
клала под колоду над дверью. «Вот удивится, когда при-
дет!» — подумала Юлька и, привстав на цыпочки, пошарила
рукой на колоде.
Ключа не было. «Не могла положить!»—раздраженно
подумала Юлька, словно тетя должна была догадаться о ее
приезде. Юлька даже пожалела, что приехала в Хмелево.
И что ей взбрело в голову? Решила доказать ребятам, что
она без них обойдется. Удовольствие торчать тут перед за-
крытым домом...
Крыльцо у тетиного дома было высокое, да и дом стоял
на взгорочке, так что Юлька видела все село. Пруд и дугою
изогнувшуюся по берегу пруда улицу с кирпичными и де-
ревянными домиками, и дымки над трубами, и там, за до-
мами,— неоглядные белые поля. Впрочем, теперь они каза-
лись не белыми, а чуть голубоватыми.
До больницы было каких-нибудь двести шагов, но не
идти же туда с рюкзаком и с лыжами. Юлька огляделась,
соображая, куда бы припрятать свое имущество. Разве в
огород? Она сбежала с крыльца, отворила кое-как сбитую
из штакетника калитку. В огороде был старый сарайчик,
в котором тетя хранила дрова и уголь. На этот раз Юльке по-
везло — сарайчик оказался не заперт.
Юлька никогда еще не бывала в больнице, и тихое розо-
вое здание с плотными белыми занавесями на окнах внуша-
ло ей странное чувство робости. Летом тут по двору броди-
170
ли больные в серых халатах, сидели на скамейках перед
цветочной клумбой и разговаривали слабыми голосами. Те-
перь двор был завален снегом, и только аккуратно разметен-
ная тропинка вела от калитки к больничному корпусу.
Юлька осторожно, словно боясь кому-то помешать, прошла
по этой тропинке и потянула за ручку обитую войлоком
дверь.
В большой комнате, куда попала Юлька, никого не ока-
залось. Две белые скамейки стояли справа у стены. Краше-
ный пол блестел, будто его только что покрыли лаком. Пря-
мо была дверь. И налево тоже. Эта, которая налево, оказа-
лась ближе, и Юлька отворила ее. Дверь при этом скрипну-
ла, и человек в белом халате, сидевший в глубине комнаты
за столом и что-то писавший, поднял голову.
— Входите,— сказал он.
Юлька вошла.
В просторном и светлом кабинете только пол был желто-
вато-коричневого цвета, а все остальное — белое: стены, ку-
шетка, занавески, докторский халат и даже стол, за кото-
рым он сидел на белом стуле.
— Кто? — спросил доктор.— Мама? Отец?
— Тетя,— сказала Юлька, не слишком вникнув в суть
вопроса.
У доктора были густые волнистые волосы, зачесанные
кверху, бледное лицо и большие карие глаза. «Какой краси-
вый»,— подумала Юлька.
— Что с тетей? — отрывисто и строго спросил доктор.
— Я не знаю,— сказала Юлька.— Вот приехала, а у нее
замок.
Доктор недоуменно потер пальцами над черными, срос-
шимися на переносье бровями.
— Ваша тетя лежит в больнице?
— Не лежит, а работает,— уточнила Юлька.
— Как фамилия?
— Переверзева Анна Николаевна.
— Анна Николаевна... Сейчас я ее приглашу, вы подо-
ждите...
Доктор встал. Он оказался худым и высоким — на це-
лую голову выше Юлькй.
— Когда я в прошлый раз приезжала, вас тут не бы-
ло,— сказала Юлька, несколько осмелев.
— Да, я недавно...
171
Он пересек кабинет и вышел — не через ту дверь, возле
которой стояла Юлька, а через другую, ведущую в коридор.
— Анна Николаевна! — услышала Юлька его голос.—
К вам гости...
И тут же впереди доктора в кабинет вбежала полная не-
уклюжая тетя в белом халате и с расплывшимся в улыбке
круглым лицом.
— Юлечка! — восторженно крикнула она и кинулась об-
нимать племянницу.— Вспомнила! Приехала!.. Вот радость-
то! Ну, идем, идем, я тебя провожу домой.
10
Юлька не ожидала, что тетя так обрадуется ей. Она вооб-
ще не думала о тете, когда ехала в Хмелево. Но Анна Нико-
лаевна была уверена, что Юлька приехала ради нее.
— И как же ты решилась приехать? Как же ты обо мне
вспомнила?
— Да вот,— сказала Юлька, шагая рядом с тетей по до-
роге между высокими снежными отвалами,— приехала.
У нас в школе есть кабинет боевой славы. Мы разыскиваем
героев Великой Отечественной войны, фотографии их, рас-
спрашиваем о подвигах. В Дубовске много бывших фронто-
виков... А перед каникулами Марк говорит: давайте поедем
в села. А Олег узнал и предложил на лыжах.
— Ребята из вашего класса, что ли?
— Да. Марк со мной учится. А Олег — преподаватель.
— Как же ты его так запросто, Олегом-то?
— Да он молодой,— сказала Юлька.— В глаза, конечно,
величаем... Но я не захотела с ними идти на лыжах. Ду-
маю: поеду лучше к тете. В Хмелеве хватит места на лыжах
покататься.
— Еще бы! — гордо проговорила Анна Николаевна.—
Бон они, поля-то... А хочешь — в лесу катайся. Да наше
Хмелево...
— Конечно,— перебила Юлька.—• И герои войны у вас,
наверное, есть.
— Чтобы со звездочкой — таких нету. А с орденами —
много. И Петренко, и у Кукушкина вся грудь в орденах да
медалях, как в праздник нацепит — так аж позванивают,
и Васин награжденный. Твоего боевого кабинета не хватит,
172
если всех наших фронтовиков туда собрать. Отец-то с ма-
терью как живут? — спросила тетя, уже поднявшись на
крыльцо и открывая замок.
— Хорошо,— сказала Юлька.— А как вы?
— Ты мне «вы» не говори. Я тебе родня. Учителя по име-
ни зовешь, тетку по отчеству готова величать... Что это при-
думала?
— Ладно, тетя,— снисходительно улыбнулась Юлька.—
Ты не шуми.
— А вот шуметь буду,— возразила тетка.— Всю жизнь
шумлю, теперь уж не отучишь.
В домике у тетки было очень тепло и чисто. В просторной
кухне Юлька увидала побеленную плиту, стол, накрытый
голубой клеенкой, шкафчик на стене. Две крашеные табу-
ретки стояли у стола. Тут яге, у дверей, была вешалка. Все
было так, как тогда, три года назад...
— Раздевайся,— сказала тетя.— Грейся да хозяйничай.
Мне обратно на работу надо.
— Строгий у вас доктор? — спросила Юлька.
— Порядок любит,— уклончиво заметила тетя.— Мария
Захаровна тоже, бывало... Ты помнишь Марию Захаровну?
— Помню.
— Она ведь...
— Я знаю. Ты писала папе.
— Андрей Ильич приехал — она еще жива была. Помо-
гала ему... Молодой, трудно. Вот тут, в шкафчике,— хлеб,
молоко, сало. Ты поешь, Юля. Вечером щей наварим, каши
гречневой. А то картошки напечем. Любишь печеную кар-
тошку?
— Люблю. Я селедки привезла копченой — мама гостин-
цы послала.
— Хороший гостинец,— обрадовалась Анна Николаевна.
— Нравится ему здесь? Не скучно?
— Кому?
— Ну, доктору...
— Скучать некогда — один на всю больницу. Замотался
на работе — с утра до ночи, с утра до ночи... Скоро полегче
будет. Еще врач приедет — невеста его. В одном институте
учились, только он раньше кончил. А она нынче кончает.
Ждет он ее не дождется... Ну, побегу я, Юля.
— Беги, беги...
— Дрова в сарае, если чай захочешь вскипятить.
173
•— Найду,— сказала Юлька.
Анна Николаевна ушла, плотно прихлопнув тяжелую
дверь. Юлька осталась одна. Она прошла в комнату. Вся
комната была застелена простиранными старыми полович-
ками. Лежанку у печи узнала Юлька. И стол под вязаной
скатерью. И диван... Только обивка на диване была дру-
гая — зеленая, с желтыми цветочками. А раньше диван был
коричневый. Юлька хорошо его запомнила — она спала на
этом диване. Тетя на лежанке спала, Юлька на диване,
а отец с матерью уходили на сеновал — им нравилось спать
на сеновале. У тети тогда была коза, и для козы она запаса-
ла сено.
«Ну вот,— подумала Юлька,— вот и я приехала в де-
ревню». Она почувствовала, что хочет есть, и вернулась в
кухню. Достала из шкафчика хлеб. Отрезала от толстого ку-
ска ломоть желтого сала. Налила в кружку молока. И отлич-
но поела. Никогда, казалось Юльке, она не обедала дома так
вкусно.
Идти на улицу Юльке не хотелось — надроглась в авто-
бусе. В комнате на подоконнике она нашла старую книгу с
растрепанными страницами и с библиотечным штампом.
Писемский. «Тысяча душ». Юлька устроилась на тетиной
лежанке. Удобная была эта лежанка, широкая, накрытая
чистым домотканым рядном. Юлька прижалась спиной к
теплой печке и принялась читать.
Она нехотя взялась за роман, с недоверием оценивая те-
тин литературный вкус. И с первых страниц не понрави-
лась ей книга — Юлька предпочитала современные, чтобы
знакомая описывалась в них жизнь. Но постепенно история
Настеньки захватила Юльку. Она читала страницу за стра-
ницей, лишь изредка отрываясь от книги, чтобы поудобнее
устроиться на лежанке либо взглянуть на минуту на неболь-
шие, доверху разрисованные морозом стекла. И лишь когда
начало темнеть, Юлька отложила книгу. Вспомнила, что
скоро придет тетя с работы — надо бы приготовить обед.
Юлька и дома иногда готовила по поручению матери. Ей
нравилось возиться в кухне. Нравился огонь в плите, и запах
закипающего супа, нравилось резать картошку острым но-
жом. А теперь ко всему этому примешивалось еще и тще-
славное желание удивить тетю своей заботливостью и свои-
ми кулинарными способностями.
Юлька сходила в кладовую, принесла мяса. Сбегала в са-
174
рай за дровами ~ захватила кстати и свой рюкзак, Про кото-
рый совсем забыла. Слазила в подполье за картошкой. Все
у ней спорилось, и, когда на крыльце послышались тяжелые
тетины шаги, щи были уже почти готовы.
Анна Николаевна широко распахнула дверь и не вошла,
а вбежала прямо на середину кухни.
— Не поздоровался! — возмущенно и громко проговори-
ла она.— Проскочил мимо на машине, ровно я ему столб,
а не человек. Хоть бы головой мотнул! И головой не мотнул!
Юлька улыбалась, отвернувшись к плите. Кто-то там с
ней не поздоровался, так она готова полдня кричать на весь
дом.
— Кто это с тобой не поздоровался?
— «Кто, кто»! — раздраженно передразнила тетя, словно
Юлька тоже была в чем-то виновата перед ней.— Степан
Ивин со мной не поздоровался, вот кто.
Юлька помнила эту фамилию.
— Директор совхоза? — спросила она.
Она совсем развеселилась. Ну, тетя! Директор совхоза
непременно должен с ней раскланиваться! Не заметил, ну
и какая беда?
— Директор! — ворчливо проговорила тетя.— Был бы он
директором, кабы не я.
— Так это ты его назначила директором? — насмешли-
во спросила Юлька.
— Директором я его не назначала,— разматывая с голо-
вы теплый платок, объяснила тетя.— А кабы не я, был бы он
еще в войну покойник. Не довелось бы ему теперь директор-
ствовать.
Тетя Аня платок сняла, положила на полочку над вешал-
кой, а пальто забыла снять, так в пальто и села на табурет
возле стола.
— Пальто сними,— сказала Юлька.— В кухне вон как
жарко.
— Эх, люди, люди! — со вздохом проговорила обижен-
ная Анна Николаевна.
Однако послушалась Юльку — сняла пальто. И даже за-
интересовалась обедом:
— Чего это ты наготовила?
— Щи,— сказала Юлька.— И селедка с Картошкой. Са-
дись, будем обедать.
Она проворно накрывала на стол. Ей понравилась роль
175
хозяйки. Она только переживала, одобрят ли тетя ее щи. Но
тетя, осторожно схлебнув с дымящейся ложки, похвалила
Юльку.
— Вкусно,— сказала она.— Спасибо тебе. Не привыкла
я, чтоб обо мне заботились. Одна да одна.
— Плохо одной? — спросила Юлька.
— Что хорошего! — вздохнула тетя.— Война у меня
всех забрала. И отец на фронте погиб. И брата в войну уби-
ли. И парень, жених мой, косточки сложил в Белоруссии.
Так и осталась одна.
Юльке стало жаль тетю.
— Ты не обижайся на директора,— сказала она.— Мо-
жет, просто задумался человек.
— Может, и задумался,— согласилась тетя.
— А как ты ему жизнь спасла?
— Было такое дело,— вяло, словно бы не желая расска-
зывать, сказала Анна Николаевна.
Юлька догадалась, что надо хорошенько попросить, чтоб
рассказала. Тетя не хотела рассказывать просто так, ради
разговора. Другое дело, если Юльке очень интересно...
— Мне очень интересно, тетечка. Я же после войны ро-
дилась, я же не знаю, как это все происходило,— горячо про-
говорила Юлька.
— Ты книжки читаешь про войну,— еще сопротивля-
лась Анна Николаевна.
— То книжки, а то живые люди...
И тетя сдалась.
— Ну ладно уж, расскажу... Поедим только сначала,
а после обеда я тебе и расскажу.
If
— Немец-то обошел наше Хмелево. Стороной обошел.
Мы все сидим, приказу ждем, когда нам эвакуироваться.
Я и тогда в больнице работала. Мария Захаровна еще мо-
лодая была, а я — вовсе девчонка, восемнадцать исполни-
лось...
Больных которых домой отправили, самых тяжелых в
областную больницу отвезли. Пусто, тихо... Две лошади у
нас при больнице было. Лошади наготове стояли, имущество
все больничное упаковано, только команды нету. Слышно —
176
орудия бухают, близко уж, а всё не едем. Наш председатель
сельсовета все одно твердит: отгонят немца да отгонят нем-
ца. Не сдадут, мол, наше Хмелево.
А немец — вот он. В Сердюковке. От Сердюковки до
нас — восемь километров. Прибег оттуда один парнишка
прямо в сельсовет: «Иван Иваныч, заберите меня в партиза-
ны». Нашего председателя сельсовета Иван Иваныч звали.
Стал Иван Иваныч звонить в район, а телефон не работает.
Тогда он командует: всем эвакуироваться. Ну, которые были
наготове, тронулись сразу. Две машины было у колхоза, на
машинах поехали, кто на лошадях, а кто и пешком, лишь бы
подальше от ворога.
А были такие, которые и остались. Всякие были, Юлеч-
ка. У подружки моей Нюрки Фоминой мать парализованная
да двое братишек маленьких. Куда ж ей? Мать не бросишь.
Осталась. А Василий Стругалев — тот к приходу немцев в
новую рубаху вырядился. Ждал их. Старостой после у них
служил.
Ну, это я все не про себя. Это я после узнала. А в самое-
то это горячее время я лошадей запрягаю, Марья Захаровна
с Дашей — медсестра у нас была Даша — ящики грузят на
подводы, все спешно-спешно, пока последнюю дорогу фаши-
сты не перерезали. На Топольки еще свободная была доро-
га, через Топольки мы к станции собирались доехать, а там
уж — поездом, куда назначат.
Я-то сама нацелилась идти на фронт. Думаю: помогу
Марье Захаровне на поезд погрузиться — и на фронт. Мама
за год до войны померла. Брат с отцом — на фронте. Пустой
оставался дом. Я и вещей с собой в эвакуацию не брала,
только ботинки новые да костюм взяла, а больше ничего.
Ну вот, Юлечка, погрузились это мы, я тороплюсь, каж-
дая жилочка во мне трясется, боюсь, что не успеем уехать
от фашиста. А Мария Захаровна стоит на крыльце больницы
в растерянности и ровно чего-то ждет. Это я уж после сооб-
разила, что ничего она не ждала, а жалко ей было бросать
свою больницу. Перед самой войной как раз отремонтирова-
ли, как новенькая была больница...
Даша подбежала к Марье Захаровне, тянет ее за руку:
поехали скорей, не успеем. И Марья Захаровна послуша-
лась, пошла за ней к подводе. Я на первой подводе сижу,
Каурый был запряжен, хороший такой конь, добросовест-
ный, а у них — кобылка Сильва, та покапризней, набалован-
177
ная. Стала Марья Захаровна на телегу забираться, й тут
вдруг из лесу выходят двое раненых красноармейцев. Один
вовсе белый с лица, как только на ногах держится, а дру-
гой покрепче, рука у него на перевязи, идет и товарища
здоровой рукой поддерживает.
Я было Каурого понукнула. А красноармеец-то — тогда
еще не солдатами наших воинов называли, а красноармей-
цами,— этот красноармеец-то, который послабее, вдруг со
всего росту на землю рухнул. И товарищ его не смог удер-
жать.
Марья Захаровна про эвакуацию сразу позабыла, кину-
лась к этому раненому. Подняла гимнастерку, а там повяз-
ка кой-как сделана и вся от крови мокрая.
«Несите,— командует нам,— его на стол».
«Марья Захаровна, немец в Сердюковке!»
Это Даша ей про немца. Марья Захаровна как на нее
глянула — и слов не надо.
«Уезжайте,— говорит,— я одна с ранеными останусь».
Разве ж мы ее одну бросим? Внесли раненого, положили
на стол. Ящик с хирургическими инструментами распакова-
ли. Пока она одному операцию сделала, темнеть начало.
Электричества нету. Зажгла я лампу керосиновую. Другому
раненому при керосиновой лампе руку перевязывали.
А уезжать уже некуда — немец ворвался в Хмелево. Вот так
мы и остались, Юлечка...
Юлька ничком лежала на диване, положив руки на ва-
лик и опираясь на них подбородком. Тетя устроилась на ле-
жанке. Свет в комнате не включили, лампочка горела в кух-
не, и из дверей на половички падала светлая полоса. Эта
полоса и разделяла тетину лежанку и Юлькин диван, стояв-
ший у стены под прямым углом к лежанке.
Через небольшие окошки, завешенные марлевыми выши-
тыми занавесками, в комнату заглядывала зимняя ночь.
В полумраке горницы тетя виделась Юльке смутно. Ей каза-
лось, что сидит там не пожилая женщина с седыми волоса-
ми, заплетенными в две тощие, завязанные на затылке ко-
сички, и сложенными на полной груди руками, а молодая
санитарка, прямая и стройная, какой тетя была, должно
быть, в сорок первом. И пустая больница представилась
Юльке, и керосиновая лампа в операционной, и сгущающий-
ся мрак за окном, и особенная, жуткая тишина небольшого
села, занятого врагом.
178
— Что же,— спросила Юлька,— спасли тех красноар-
мейцев?
— Спасли,— глуховатым ровным голосом сказала те-
тя.— Как же, спасли... Да не только их. Еще приходили из
окружения. Больниц не осталось, одна наша километров на
сто в округе, а может, и на двести... Добирались к нам, по
ночам стучали в окошко. И жители шли, и красноармейцы.
Марья Захаровна в ближние палаты женщин, стариков да
ребятишек устроила. А в самой дальней красноармейцы
лежали. Так и называли ее: дальняя палата. Немцы при-
ходили несколько раз. Марья Захаровна их на улице встре-
чала. «Тиф, тиф!» И по-немецки им чего-то, она немецкий
знала. Они и не заходят. В нашем селе немцев постоянно
не было, из Сердюковки наезжали. А староста что знал,
про то молчал. Встреча у него была с Иваном Ивановичем.
Иван Иванович партизанский отряд собрал. К ним в лес
и красноармейцы уходили наши. Подлечатся — ив парти-
заны. И Каурого мы им отдали, и Сильву, чтоб немцам не
достались.
Вот однажды Иван Иванович с двумя партизанами при-
шел ночью к старосте. «Если, говорит, больнице какой
вред немцы сотворят — тебе не жить, так и знай». Что там
староста немцам говорил, не знаю, а больницу нашу не тро-
гали. Картошку нам жители для больных давали. Хлеба
тоже понемногу собирали. Иногда я с мешком ходила по до-
мам, случалось, что ж таить... Не для себя просила. У кого
из больных родные — те кормили своих. А раненых голод-
ными не оставишь. Изворачивались... Нам еще что повезло:
партизаны в лесу на корову бездомную наткнулись. Ну, и
привели нам. Держали при больнице. Выручала пас Бу-
ренка...
Кабы не партизаны, мы бы пропали. Только им без нас
тоже бы худо пришлось. Раненых по ночам на носилках к
нам приносили. А то за Марьей Захаровной придут: «Марья
Захаровна, погибнет без вас человек...» И уходит она с ними.
Отчаянная она у нас была. Еще гражданскую медсестрой
прошла.
Не сказать, чтоб не боялась фашистов. Боялась. Раз при-
бежала Даша, говорит: «Немецкий офицер пришел». Так
Марья Захаровна с лица изменилась, и руки у нее затряс-
лись, сама я видела. А она руки сплела и пальцами захру-
стела, чтоб дрожь унять. И к немцу даже с улыб-
179
кой вышла... Ты помнишь, какая она была, Марья Заха-
ровна...
— Помню,— сказала Юлька.
Когда Юлька приезжала в Хмелево, Марья Захаровна
была уже нездорова. Она еще работала в больнице, но Юль-
ка видела, что ей тяжело работать, ей даже ходить было тя-
жело. В белом халате и в белой шапочке, она часто сидела
по вечерам в своем кабинете у раскрытого окна и глядела
на пруд. У нее прямо в кабинете за ширмочкой стояла рас-
кладушка, и она обычно ночевала в больнице. От больницы
до дома было всего метров пятьсот, но Марье Захаровне рас-
стояние это казалось большим, особенно ночью, когда при-
возили тяжелого больного и приходилось спешить к нему в
темноте, и она поэтому почти всегда ночевала в больнице.
А может, больница была для нее роднее этого пустого до-
мика, в котором ее никто не ждал. Муж Марьи Захаровны
погиб в гражданскую, и она на всю жизнь осталась одна.
— Ты ее хворой помнишь,— сказала тетя.— Здоровой не
помнишь. Но она и хворая все для людей жила. Уж с посте-
ли не вставала, а больных осматривала. Андрей Ильич при-
ехал — молодой, робкий, и все ходил к ней совета спраши-
вать. Больного приведет, посадит на табурет возле кровати,
и Марья Захаровна его выслушивает. Вот какая была... По-
боле бы таких людей на свете...
На улице лаяли собаки, в морозном воздухе их голоса
звучали громко и тревожно.
Юльке странно было, что Марьи Захаровны уже нет. Хо-
дила в лес к партизанам, лечила красноармейцев, обманы-
вала немцев... Сидела по вечерам у раскрытого окна. Лежа
в постели, сама больная, выслушивала больных. И вот ее нет.
И тети не будет. И мамы. И отца. «И меня... Да, и меня. Не
скоро. Но все-таки — и меня... Почему так неугомонно лают
собаки? »
— Я тебе еще о чем-то хотела рассказать? — перебила
Анна Николаевна мрачные Юлькины мысли.
— Ты про Степана Ивина собиралась рассказать,— на-
помнила Юлька.
— A-а, про Ивина... Он тогда мальчишкой был, Степка-
то. Не то стукнуло ему пятнадцать, не то не хватало до пят-
надцати... Отец — в партизанах, ну, и он с отцом. Росту ма-
лого, неприметный, за несмышленыша сходил. Вот и посы-
лали его партизаны в разведку. Или связаться с кем надо
180
из села — Степан идет. И к нам в больницу приходил,
и Марью Захаровну провожал к партизанам.
Все хорошо обходилось, пока мост не взорвали партиза-
ны. А как взорвали мост, немцы прямо озверели. В Сердю-
ковку гестаповцы приехали. Школу, изверги, заняли, в шко-
ле людей пытали.
В Сердюковке и схватили Степку. Чей? Откуда? Парти-
зан? Он молчит. Избили, конечно. И — в подвал. Там под-
вал был при школе, учитель раньше картошку в нем дер-
жал. А гестаповцы тюрьму из пего сделали.
Там уж было полно арестованных. Кто — партизан,
а кого и так, за компанию схватили. Втолкнули Степку.
Стоит у дверей, трясется. Старушка уборщица в школе
жила. Упросила она немцев, чтоб позволили соломы заклю-
ченным принести.
Тащит огромную охапку соломы. Открыл ей немец дверь,
и увидала она Степку. «Беги»,— ему. Сама соломой от нем-
ца загородила, вроде не может протиснуться. Степка расте-
рялся. Она опять: «Беги!» Он и шмыгнул в сени.
Немец услышал — и за ним. Тут другие фашисты при-
бежали на шум. И — в погоню. А ночь. Степка по-за дома-
ми — да в лес. Кабы не снег, не видали бы его немцы. А на
снегу видать. Стреляют. И попал один. У самого леса уж
был Степка. Упал, ползком протащился метров двести. Нем-
цы отстали — в лес боялись идти. А он память потерял.
В бедро пуля угодила. Да избитый. Да перепуганный. Силы-
то и кончились...
Там я его, Юленька, и нашла. В Сердюковке у меня по-
дружка жила, с немцем дружила. Ну, Иван Иваныч и по-
сылал меня к ней иногда. Передаст со связным: «Пусть, мол,
Нюра к Феньке сходит». Она болтливая была, подружка-то.
Днем я боялась ходить. Вечером пробралась, переночевала
у нее. Утром иду, на рассвете, гляжу — парнишка лежит.
Думала, мертвый. Нагнулась — нет, живой... И узнала его:
Степка.
Что делать? Огляделась. Никого вроде нет. Кабы ле-
том — легче, зеленые веточки упрятали бы. А зимой лес да-
леко проглядывается. Тащить парня — как бы на немца не
напороться. Бросить — замерзнет. Да и дотащить-то мне его
не по силам... Разметалась головушка — не придумаю, как
быть. Кабы саночки, довезла бы до больницы. До больницы
ли, до первого ли немца встречного...
181
У той девахи, что с немцем дружила, были во дворе сан-
ки, брат у ней катался. Вернуться, взять? Просить ли, без
спросу ли стащить? Погибнет, думаю, парень. Воротилась.
Деревня пустая — никто меня не увидал. И санки утащила
я тайно. Кобель во дворе меня признавал, не залаял...
Прибегаю с санками — Степка мой очнулся, сидит, за бе-
резу держится.
«Заползай,— говорю ему,— на салазки».
А он пошевелиться не может — стонет.
«Больно,— говорит,— тетя».
Тут я на него прикрикнула.
«Хочешь,— говорю,— жить или не хочешь? Помирать
решил, так оставайся, я уйду».
И повернулась, вроде уйти хочу. Не ушла бы, конечно,
а попугать решила, чтоб он силы свои в кулак собрал. И вер-
но — помогло.
«Хочу,— говорит,— жить».
Зубы сжал и стал на салазки садиться. Я ему помогла.
По прямой от Сердюковки к Хмелеву я его не повезла —
опасалась на немцев либо на полицаев напороться. Крюк
сделала. Каково нам было, про то я знаю да Степан. Отво-
локла его маленько в сторону, кофту с себя сняла, разодра-
ла, ногу ему перебинтовала. Он от боли стонет. Я из сил вы-
биваюсь. Парнишка на вид был щуплый, а по снегу воло-
чить тяжело. Хоть и здоровая я была, а не могу — ну, хоть
ложись да помирай вместе с ним.
И вдруг, Юленька, с чего, откуда померещилось — вдруг
будто Гриша меня позвал. Жених это мой — Гриша. Далекий
такой, слабый голос: «Ню-pa». Вздрогнула я, прислушива-
юсь. Тишь кругом. Откуда тут Грише быть? На фронте он.
Может, раненый? Это уж я о нем тогда подумала. Может,
сейчас его такая девка, как я, с боевого поля волокет.
И поняла: нельзя мне Степку бросить. Никак невозможно.
В общем, довезла. Поблизости от больницы оставила его
в лесочке. «Подожди, говорю, меня здесь». Сбегала домой,
свою старую шубу да платок ему принесла. Одела бабой.
И так, в бабьем виде, к больнице подвезла. Она хоть и на
краю села, на безлюдье, да на лихого человека и в пустыне
напороться можно. Марья Захаровна в дальнюю палату по-
ложила Степку. Вылечила — даже не хромает.
Вот теперь и считай, кто его директором назначил. Кабы
не та уборщица из Сердюковской школы да не я...
182
>— А ее, уборщицу, не тронули немцы?
— Где ж не тронули... Заперли туда же, с арестованны-
ми, в подвал. А через три дня расстреляли за помощь пар-
тизанам. У Глухого оврага расстреляли — есть такой овраг
возле Сердюковки.
Анна Николаевна умолкла. Тишь стояла кругом, даже
собаки угомонились, мирная ночная тишь и в доме, и за
окнами. И над Глухим оврагом сейчас тихо, снегом укрыт
Глухой овраг, деревья замерли над ним в почетном карау-
ле, изредка пощелкают на деревьях от мороза сучья, точно
затворы винтовок.
— Как ее фамилия? — спросила Юлька.— Ты знаешь?
— Фамилия ее Тимошкина. Дарья Никитична Тимош-
кина,— четко, словно читая по книге, проговорила тетя.
12
Юлька проснулась оттого, что в кухне звякнули дужки
ведер, услышала тяжелое тетино дыхание. Тетя принесла
воды. От колодца надо подниматься в гору — запыхалась.
Юлька встала, принялась одеваться.
— Выспалась? — заглянув в горницу, спросила Анна
Николаевна.— Хочешь, в больницу сходим, покажу тебе на-
шу дальнюю палату, если уж ты военными делами интере-
суешься.
— Хочу,— сказала Юлька.
Когда, напившись чаю, они вышли из дому, было еще
темно. В предрассветном сумраке смутно виднелись дома и
старые ветлы, раскинувшие над деревней свои голые ветви.
В домах горели огни. И окна больницы сквозь белые зана-
вески светились огнями.
— Андрей Ильич еще дома,— сказала Анна Нико-
лаевна.
Юлька посмотрела вправо — туда, где на отлете у самого
леса одиноко стоял небольшой домик. В этом домике много
лет жила Марья Захаровна, а теперь его занял Андрей
Ильич. Через окно, до половины закрытое простыми белыми
занавесками виднелась лампочка без абажура, подвешенная
под самым потолком.
— Неустроенно живет,— заметила Анна Николаевна.—
Печку не каждый день топит, закрутится на работе — так и
183
спит в холоде. Говорю: «Давайте приберу у вас, печку ис-
топлю».— «Не надо, я сам». А сам ничего не умеет. Да и
некогда.
— Наверно, в какой-нибудь профессорской семье вы-
рос,— сказала Юлька.— Интеллигентный очень.
— В профессорской,— насмешливо подтвердила Анна
Николаевна.— Отец кузнецом на заводе работает. А мать
дома — девять ребят в семье. Андрей-то Ильич — восьмой.
— Вот бы не подумала! — сказала Юлька.
— Кузнецом,— повторила Анна Николаевна.— А про-
фессор к нам тут один приезжал. Тоже при немцах в даль-
ней палате раненый лежал. Студентом на фронт попал, из
окружения чудом выбрался. После войны письма Марье
Захаровне писал. А в пятьдесят шестом приехал. Собрались
мы у Марьи Захаровны, посидели, вспомнили. Я про себя
думаю: вот мы какого человека, для науки ценного, сберег-
ли. Вслух, конечно, не сказала. Потому что всякий человек
ценный, если по-хорошему для людей живет.
Анна Николаевна отворила дверь и пропустила Юльку
вперед, в приемную с двумя белыми диванами и слабым
смешанным запахом лекарств.
— Ты раздевайся,— сказала она,— я сейчас халат при-
несу.
Юлька положила на диван пальто. Тетя вернулась уже в
халате и для Юльки принесла халат. Он оказался длинен и
широк. Юлька, запахнувшись, завязала пояс, подогнула ру-
кава.
— Идем,— пригласила Анна Николаевна.
Через ту дверь, что была прямо напротив наружной, она
привела Юльку в коридор. Здесь острее чувствовался запах
лекарств. По обе стороны коридора виднелись двери, боль-
шей частью открытые. Юлька заглядывала в палаты. На
кроватях, накрытые серыми одеялами, лежали больные.
Бледный старик в темном халате и в шлепанцах шел по
коридору. Глаза у старика были тусклые и безразличные.
Шустрая медсестра проскочила мимо, на ходу поздоровав-
шись с тетей.
— Вот здесь — операционная,— сказала тетя.— И тогда,
при Марье Захаровне, здесь же была.
— Можно зайти? — робко спросила Юлька.
— Зайди — не убьют,— разрешила тетя.
Юлька осторожно вошла. За стеклами шкафа сверкали
184
хирургические инструменты. Длинный узкий стол стоял по-
средине операционной. Большая лампа, похожая на опроки-
нутый прожектор, глядела с потолка на стол. «Значит, это
здесь,— подумала Юлька,— Марья Захаровна делала опера-
цию раненому красноармейцу, а тетя светила ей керосино-
вой лампой. А в Хмелево входили немцы...»
— Пойдем.— Анна Николаевна тронула Юльку за
рукав.
— И Андрей Ильич делает операции? — спросила
Юлька.
— А как же! — сказала тетя.— Уж не одному жизнь
спас.
Коридор повернул направо, и в открытую дверь Юлька
увидала кроватки с высокими сетками — маленькие, точно
птичьи клетки.
— Новые жители,— сказала тетя, и в голосе ее Юлька
почувствовала горделивые нотки, словно в том, что появи-
лись на свет эти новые жители, была и ее заслуга.— Один
вчера только родился, вон в той кроватке, в углу.
Юлька глянула сквозь сетку на маленький белый свер-
ток. «Неужели и я была такая маленькая?» —весело удив-
ляясь, подумала Юлька.
— А вот и наша дальняя,— сказала тетя, подводя Юль-
ку к просторной, светлой палате.— Тут и Степан лежал, и те
два красноармейца, из-за которых мы не уехали, и профес-
сор... Много. Страху натерпелись мы за них.
Теперь в палате лежали женщины. Молодая девушка си-
дела на постели и расчесывала длинные волосы. Седая ста-
рушка пристально смотрела на Юльку.
— Что,— спросила она,— новая медсестра?
— Да нет,— ответила за Юльку Анна Николаевна,—
племянница моя. Интересуется вот.
— Нюра,— окликнул кто-то из коридора,— беги скорей
за Андреем Ильичем! Прохорову плохо.
— Бегу! — отозвалась Анна Николаевна, сразу словно
бы позабыв о Юльке.
— Я сбегаю,— сказала Юлька.
И, прежде чем тетя успела что-либо ответить, Юлька на
носочках помчалась по коридору, на ходу развязывая халат.
В приемной она бросила его на скамейку, схватила пальто
и выскочила на улицу.
Она бежала по дороге изо всех сил и мысленно твердила:
185
«Андрей Ильич, Прохорову плохо. Андрей Ильич, Прохоро-
ву плохо...» Поскользнулась и чуть не упала, но удержалась
все же и продолжала бежать так же быстро, словно от того
лишь, как скоро она добежит до Андрея Ильича, зависела
жизнь Прохорова.
С дороги к докторскому домику вела прорытая в снегу
тропинка. Юлька, задыхаясь, пробежала эту тропинку и ку-
лаком постучала в дверь. Уже постучавшись, заметила кноп-
ку электрического звонка и нажала на нее.
— Что случилось?
Андрей Ильич в белой рубашке без галстука и без пид-
жака распахнул двери.
— Про... Прохорову пло-хо...— сказала Юлька, с трудом
переводя дыхание.
Андрей Ильич вернулся в дом, и Юлька вошла за ним.
Пока он надевал пиджак и пальто, она успела немножко
разглядеть квартиру.
Обшарпанная высокая печь с вделанной в нее плитой
бросилась Юльке в глаза. Давно не мытый пол. Стол, покры-
тый газетой, за которым, должно быть, только что завтракал
доктор. Хлеб в тарелке и масло на блюдечке стояли на сто-
ле, сахарница и белая кружка. Пахло кофе.
— Идем,— сказал Андрей Ильич и вместе с Юлькой вы-
шел из дому.
— Вы дверь не закрыли,— сказала Юлька.
— А, да... Закройте, пожалуйста. Ключ, должно быть,
на столе.
— Ладно,— сказала Юлька и вернулась.
Она сразу увидала ключ — он лежал на столе возле та-
релки с хлебом. Юлька взяла его и хотела выйти, но, повер-
нувшись, наткнулась взглядом на полки с книгами, которые
занимали почти всю стену.
Тут были очень старые толстые книги в массивных пере-
плетах. И совсем новые, с чистыми свежими буквами на ко-
решках. Внушительные тома медицинской энциклопедии.
И стопки тоненьких брошюр. «Детская хирургия»,— прочла
Юлька на одном корешке. «Глазные болезни», «Медицин-
ский справочник»...
Медицинские книги занимали несколько полок. Юлька
разглядывала их с невольным внутренним почтением. Сколь-
ко ума, мыслей, знаний, опыта, успехов и ошибок многих и
многих врачей и ученых мира собралось на этих полках в
186
неприбранной квартире сельского врача! Когда успел он со-
брать столько книг? Хотя... Ну да, тетя тогда, в первый
Юлькин приезд, как-то говорила за столом, что Марье За-
харовне присылают много книг. Из Москвы, из Ленинграда,
из Киева. Даже из-за границы, говорила тетя.
Значит, это ее книги. Оставила Андрею Ильичу. Больни-
цу оставила, свою работу и свои книги. Пушкин. Полное
собрание сочинений Пушкина. Юлька сняла с полки первый
том. «Моему сыну Андрею в день окончания института от
отца...» Пушкина он привез с собой. Подарок отца. Отец его
работает кузнецом на заводе.
Юлька поставила томик на место и отошла от книжных
полок. Она уже немного попривыкла к чужой квартире и не
спешила уходить. Кровать аккуратно застелена шерстяным
одеялом. В углу, на этажерке, книги, тетради в клеенчатых
переплетах... Фотография. Чья это фотография?
Из картонной рамочки на Юльку глядела смеющимися
глазами девушка с высокой прической. Полные, капризно
изогнутые губы слегка разошлись в полуулыбке. Тонкая це-
почка обрамляла открытую шею, спускалась на платье.
Странная фигурка, что-то вроде черта, висела на цепочке.
«Это она,— подумала Юлька.— Это его невеста...»
Юлька поставила рамочку на место. Потом взяла и из
какого-то непонятного озорства повернула фотографию ли-
цом к стене. И еще сказала вслух:
— Вот так.
Она вспомнила о Прохорове. Что с ним? Сумеет ли Анд-
рей Ильич ему помочь?
«Надо идти»,— подумала Юлька.
А сама стояла у неприбранного, неуютного стола, зажав
в руке ключ от квартиры. Потом положила ключ, взяла
чашку с недопитым кофе и тарелку с хлебом и понесла в
кухню. Поставив все это на кухонный шкафчик возле вы-
ключенной электроплитки, Юлька решительно сняла пальто.
«Он не скоро придет,— думала Юлька.— Что это за безо-
бразие — живет в таком беспорядке! Вот я сейчас тут все
переверну...» И, больше не размышляя, она принялась хо-
зяйничать, точно в своей квартире.
На первых порах ей повезло: ящик возле печки был до
половины наполнен углем. И дрова лежали тут же. Юлька
растопила печь, спиной чувствуя пронизывающий холод, ца-
ривший в доме. За водой пришлось идти к колодцу — воды
187
в ведре оказалось на донышке. Потом Юлька сбегала к тете
домой за котелком с известкой, решив выбелить печь, да
заодно прихватила уж и хорошую мягкую тряпку, которой
тетя мыла пол.
Юлька не отличалась особой застенчивостью, и неболь-
шое ощущение неловкости, которое она вначале испытывала
в чужом доме, скоро прошло. Протирая влажной тряпкой за-
пыленные подоконники, Юлька даже вообразила себя той
самой невестой доктора, чью фотографию она повернула ли-
цом к стене. Она приехала, а Андрей ничего не знает. При-
дет в чистую квартиру, увидит и опешит. «Юля! Ты...»
Дальше Андрей Ильич подбегал к Юльке с раскрытыми
руками, обнимал ее и прижимал к своему черному пиджаку,
как это делают герои кинофильмов.
Юлька успела навести порядок в комнате, и выбелить
нагревшуюся печь, и прибрать посуду... Ей оставалось до-
мыть пол в кухне, когда на крыльце послышался подозри-
188
тельный скрип. Юлька вздрогнула и распрямилась, держа
в руке мокрую тряпку. Дверь отворилась, и вошел хозяин.
Он и не подумал подбежать к Юльке с раскрытыми ру-
ками и прижать ее к своему черному пиджаку, как это сде-
лал бы герой популярного кинофильма. Он стоял в распахну-
том пальто и в сдвинутой на затылок пыжиковой шапке
и смотрел на Юльку с таким недоумением, словно она была
странным человеком, каких он никогда в жизни не встречал.
Но Юлька, представив себя со стороны, ничего странного не
обнаружила. Растрепавшиеся волосы спустились на лоб.
С тряпки течет на пол мутная струйка воды. Ну и что?
— Вы...
Андрей Ильич растерянно помолчал, и Юлька взяла на
себя инициативу в затруднительном разговоре.
— Ну и что? — сказала она.— Что особенного? У меня
каникулы, и я очень люблю мыть полы. Не нужно из этого
делать трагедию.
Насчет трагедии — это было папино выражение, и оно
кстати (по ее мнению) пришло Юльке на ум. На маму, по
крайней мере, папин афоризм производил впечатление.
— Нет, это невозможно,— хмуро проговорил Андрей
Ильич.— Я же вас не просил.
— Такой пустяк, — сказала Юлька. — Я сама сообра-
зила.
Доктор вдруг весело рассмеялся.
— В школе достается, а? — лукаво прищурясь, спро-
сил он.
— Кому? Мне?
— Нет. Учителям от вас.
Юлька сдержанно хохотнула.
— А все же вы это бросьте,— попросил Андрей Ильич.
— Домою,— возразила Юлька.— Немного осталось.
Он больше ничего не сказал. Потопал у порога, стряхи-
вая с ботинок подтаявший снег, и прошел в комнату. Через
минуту он вернулся с какой-то книгой в руке.
— Это Марья Захаровна оставила вам книги? — спроси-
ла Юлька.
— Она,— кивнул Андрей Ильич. — Я немного привез.
А в основном — ее книги. Так вы...
— Я принесу вам ключ,— сказала Юлька.
— Не надо. Положите тут, над колодой. И... и спасибо
вам! Очень хорошо стало. Я как-то не умею...
189
—- Мужчины все беспомощные,— обобщила Юлька.
Андрей Ильич засмеялся и вышел. Юлька обмакнула
тряпку в ведро, принялась выжимать. И вдруг вспомнила
о Прохорове. «Что ж я не спросила?» — подумала она.
Распахнув дверь, Юлька выскочила на крыльцо:
— Андрей Ильич!
Он обернулся. По бокам тропинки поднимались снежные
отвалы, и Андрей Ильич стоял словно бы в белой траншее.
— Прохоров... он... Ему лучше?
— Да. Пока удалось отстоять.
Он молчал. И Юлька молчала, стоя в одном платье на
студеном зимнем ветру.
— Уходите! — крикнул Андрей Ильич. — Простуди-
тесь!
— Не простужусь!
Юлька круто повернулась и убежала в лом. Домывая
в кухне пол, она мурлыкала песенку.
18
Юлька все-таки простудилась. К ночи у нее разболелась
голова, появился жар. Анна Николаевна, заметив Юлькино
разгоревшееся лицо, разволновалась.
.— Да что ж это, Юлечка? Где ты простудилась? На
лыжах, что ли, каталась?
— На лыжах,— сказала Юлька.
Она не рассказала тете о своем воскреснике в квартире
доктора. А на лыжах после обеда и в самом деле успела
покататься. Выходило, что почти и не соврала.
Но сама-то Юлька знала, что простудилась она там, на
крыльце, когда выскочила спросить о Прохорове. Она вспом-
нила доктора — аккуратного, подтянутого, в белой рубашке
с галстуком и в незастегнутом коротком пальто, как он обер-
нулся на тропинке между снежными валами и смотрел на
нее. И Юльке было ужасно досадно. Встрепанная, она была
и, наверное, смешная. Ей не то было досадно, что простуди-
лась, а то, что Андрей Ильич застал ее такую — с мокрыми
руками и с выбившимися на лоб волосами. «Не мог прий-
ти позже,— огорчалась Юлька,— когда бы я все сделала!
Все бы сделала и ушла, как невидимка».
ISO
— Пойду я, Андрея Ильича позову,— сказала тетя.—
Пусть посмотрит...
— Не надо! — резко проговорила Юлька.
— Как это — не надо, когда ты вся горишь? Расхво-
раешься — что мне отец с матерью скажут?
Тетя решительно двинулась в кухню. Юлька вскочила
с дивана, выбежала за ней, рванула платок из рук Анны
Николаевны.
— Не ходи! — беспокойным хрипловатым голосом ска-
зала она.— Не ходи... Не хочу я твоего доктора. Я убегу... Ты
уйдешь, а я на улицу убегу. Дверь закроешь — в окошко вы-
скочу! Слышишь?
— Вот дурная!..— Анна Николаевна растерянно всплес-
нула руками.— Да что ж ты его боишься?
— Я не боюсь. Я не хочу... Не хочу, и всё!
Юлька чуть не плакала.
— Ну, поди, поди ляжь,— ласково, как привыкла гово-
рить с больными, сказала Анна Николаевна.— Сама буду
тебя лечить.
Юлька успокоилась. Покорно проглотила аспирин. Выпи-
ла два стакана малины. Малина ей нравилась. Дома, когда
простужалась, мама тоже поила ее малиной. Юльке вдруг
захотелось, чтобы мама сейчас подошла к ней, встревоженно
заглянула в лицо, пощупала лоб холодной рукой. Тетя по-
щупала Юлькин лоб, но у тети рука была жесткая и вообще
совсем не такая, как у мамы.
Юлька чувствовала себя маленькой. Когда на нее нава-
ливалась болезнь, она всегда словно бы сразу становилась
на несколько лет младше. Делалась обидчивой и капризной.
И ей хотелось, чтобы ее ласкали и уговаривали.
Тетя об этом, конечно, не догадывалась. Тетя поместила
Юльку на свою лежанку возле печи, накрыла ее поверх
одеяла шубой, а сама устроилась на диване и заснула. Юль-
ка потела и потихоньку плакала, вытирая слезы уголком
простыни.
В окно заглядывала луна.
Юлька провалялась в постели три дня. Ела антоновку —
у тети за домом было несколько яблонь, и очень мягкая,
душистая на них вызревала антоновка — и читала. Закон-
чила «Тысячу душ». Тетя сходила в библиотеку, принесла
ей «Госпожу Бовари». Юлька читала с утра до вечера. Тетя
возмущалась:
191
— Что это от книжки тебя не оттащишь! Спать пора.
Хворая ведь...
«Совсем как мама»,— подумала Юлька. Она отложила
книгу, выключила свет.
— Ноги гудут,— в темноте проговорила тетя.— Метель,
видно, разгуляется.
«Тоже мне барометр!» — насмешливо подумала Юлька.
Спать ей не хотелось. Когда тетя начала похрапывать,
Юлька взяла книгу, ушла в кухню и снова погрузилась в
печальную историю госпожи Бовари. Закрыла последнюю
страницу уже за полночь. И долго не могла заснуть, пере-
бирая в памяти события чужой и странно близкой жизни.
Утром она почувствовала себя совсем здоровой. Накинув
пальто, выбежала на крыльцо. Было тепло и сумрачно. «По-
завтракаю — и на лыжи»,— подумала Юлька.
Она ушла на лыжах в лес. Заснеженные деревья были
тихи и неподвижны, словно заколдованы. Хмурый день по-
ходил на ранние сумерки.
Лес напомнил Юльке последнюю лыжную вылазку на
остров, когда она встретилась с Черным. «Человеческая
память устроена неудачно,— подумала Юлька.— Что-то нуж-
ное или интересное забываешь, а другое хочешь забыть, так
назло тебе лезет в голову».
Сделав большой круг по лесу, Юлька вышла в поле. Здесь
было светлее, тетино предсказание насчет метели, кажется,
начало сбываться. Ветер налетал порывами, вздымая снег,
и клубящиеся белые облачка скользили над полем.
Юльке пришлось идти против ветра, и она устала, до-
бираясь до села. По заснеженной улочке между огородами
вышла к хмелевскому клубу. Большая афиша на выщерб-
ленной стене клуба извещала, что вечером состоятся танцы
под баян.
Юлька несколько раз перечитала афишу, соображая, с
кем бы ей сходить на танцы. Одной не хотелось. Тетя в со-
провождающие явно не годилась. Юлька стала припоминать
девчонок, с которыми играла и бегала на пруд купаться в
свой первый приезд в Хмелево. И рассердилась на себя, что
до сих пор не сходила к Маше Пчелкиной и даже не спро-
сила о ней у тети.
Маша в то лето была толстая белобрысая девчонка с
льняными волосами, заплетенными в короткие косички. Она
любила бродить по лесу и была очень удачлива на грибы —
192
всегда набирала больше всех. Грибы словно бы сами высо-
вывали из-под листьев ей навстречу свои круглые шляпки.
Юлька пройдет — нет грибов, а Маша следом за ней (нароч-
но, на спор шла следом) отыщет целый десяток.
До Машиного дома от клуба было недалеко, и Юлька ре-
шила навестить ее тотчас же. Вскоре она остановилась перед
длинным кирпичным домом, разделенным на две половины.
У левой половины наличники окон были зеленые, у пра-
вой — голубые. Маша жила в правой.
Юлька, оставив лыжи на улице, вошла в просторные
сени и постучалась. Ей открыла высокая сухая старуха в
черном платье и в черном платке — Машина бабушка.
— Чего стучать-то? Заходи,— сказала она.
Юлька поздоровалась.
— Нездешняя, что ли? — спросила хозяйка.
— Из Дубовска. Я приезжала один раз летом, с Машей
дружила. Вы не помните?
— Юля, что ли?
— Юля.
— Растете,— протяжно проговорила Машина бабушка,—
разве вас упомнишь. Кабы не росли, я бы помнила. А то,
гляди, девками стали. Мария-то работает уже.
— Как — работает? — удивилась Юлька.— А школа?
— Сядь на лавку-то, чего ноги маешь,— сказала бабка
и сама села за стол, точно бы настраиваясь на длительную
беседу.— Работает... Восемь классов кончила, боле не захо-
тела учиться. На ферму пошла. Дояркой. С лета работает.
К Новому году премию дали — часы со звоном. Теперь по
звонку встает.
— А где она сейчас? — спросила Юлька.
— Да там же, на ферме. На вторую дойку пошла. По
часам доют, по науке. Хошь — пойди, погляди. Обрадуется
Мария.
Юльке хотелось поглядеть. Она не представляла Машу
дояркой. Видно, Маша стала совсем взрослой, недаром ба-
бушка называла ее полным именем... Но как же взрослой?
Ведь они с Юлькой ровесницы. Юлька ни за что не смогла
бы работать дояркой. А Маша даже премию получила. Зна-
чит, хорошо работает.
— Ты фермы-то наши знаешь? Вон, на взгорочке, отсю-
да видать. Прямо через поле,— объяснила бабка.— А не то
погоди, пока придет. Она скоро управится.
7 Я вернусь!
193
— Нет, я на ферму схожу,— сказала Юлька.
Идти на лыжах в гору было тяжело. К тому же Юлька
уже устала, и недавняя болезнь давала себя знать.
Ферма была не огорожена. Три длинных коровника рас-
положились в ряд. Юлька не знала, в котором работает
Маша. Вошла наугад в ближние раскрытые двери. Две жен-
щины в серых халатах стояли возле бидонов и разговарива-
ли. Юлька подошла к ним:
— Вы не знаете, Маша Пчелкина-
Вторая доярка, стоявшая спиной к Юльке, обернулась.
Юлька увидала молодое лицо, обрамленное цветастым плат-
ком, живые серые глаза, светлые брови. Пепельная прядка
волос выбилась из-под платка. Что-то знакомое чудилось
Юльке в лице доярки, но все-таки взрослая эта девушка ма-
ло походила на белобрысую Машу.
— Юлька! — сказала доярка, удивленно вскинув свет-
лые брови.
Все-таки это оказалась Маша.
— Какая ты стала! — удивленно проговорила Юлька.
— А что? — спросила Маша.— Не узнать?
— Не узнать.
— Ну, идем,— сказала Маша, взяв Юльку за локоть.—
Я уже кончила... Или нет, я тебе сначала своих коров пока-
жу. Интересуешься?
— Интересуюсь,— кивнула Юлька.
Маша повела ее в дальний угол коровника.
— Вот,— сказала, похлопав по ляжке толстую корову,—
это Роза. Скоро телиться будет. Она молодец, в прошлом году
двойняшек родила. Тут в прошлом году Нина Терехова ра-
ботала, в техникум поступила, уехала, мне отдали ее группу.
Все коровы были одной коричневато-серой масти и каза-
лись Юльке одинаковыми. Но Маша отлично их различала.
Она называла их по имени и рассказывала о них, как
о людях.
— Капризнице дали несправедливое имя, она на самом
деле очень смирная и послушная, а Ракита во время дойки
ужасно брыкается. А Злата ласковая. Вот, смотри...
Маша подошла к рогатой красавице, и Злата принялась
облизывать ей плечи своим длинным языком. Маша погла-
дила любимицу по морде и засмеялась.
— Видишь, какие? — гордо проговорила она.— Ты по-
дожди меня здесь, я сейчас.
194
Она сбегала куда-то и вернулась уже не в халате, а в
пальто. Вышли на улицу. Юлька вскинула лыжи на плечи,
пошла рядом с Машей.
— Что ж ты школу не стала кончать? — спросила она.
— Да так, не стала,—неопределенно проговорила Маша.
— И нравится тебе дояркой?
— Нравится. Я еще из школы все бегала на ферму маме
помогать. Мама тоже доит, она вон в том, во втором коров-
нике... И заработки хорошие. Я себе пальто справила, са-
пожки купила. А ты учишься?
— Учусь.
— В институт поедешь?
— Не знаю. Не решила еще.
— Я, может, потом в техникум поеду, как Нина. Пора-
ботаю года два-три и поеду. А ты к тете, погостить?
— Ну да, на каникулы.
— У нас сегодня танцы.
— Я видела.
— Пойдешь?
— Конечно,— сказала Юлька.
— Ладно, я за тобой зайду. Я тебе своего парня покажу.
А у тебя есть парень? Дружишь?
Юлька замялась. Пока соображала, стоит ли врать, ста-
ло уж поздно: пауза ее выдала. Если есть друг, так не бу-
дешь раздумывать, что ответить.
— Нету,— сказала Юлька.
— А мы уже год дружим. Я еще в школе училась...
-— И он учился? — спросила Юлька.
— Нет, он старше меня. Тракторист...
К танцам Юлька готовилась тщательно. Выгладила
платье, повесила на спинку стула. Долго возилась с волоса-
ми, сооружая высокую прическу. Досадовала, что у тети ма-
ленькое зеркало — не посмотришься как следует.
Маша зашла за Юлькой поздно — пока управилась с ве-
черней дойкой, да переодевалась, да еще к Витьке забежала,
сказала, чтоб один шел в клуб, ее не ждал. Метель буйство-
вала во тьме. Без Маши Юлька, пожалуй, не нашла бы до-
рогу в этой снежной кутерьме.
На крыльце клуба лежал веник, и девушки обмели друг
друга. Танцы уже начались. Скамьи были сдвинуты к сте-
нам и составлены одна на одну, у края сцены сидел на стуле
баянист и играл фокстрот.
195
•— Вон, у окна, в сером костюме,— таинственно сказала
Маша.
Юлька кивнула, поглядев на высокого парня, который
стоял, не танцуя, в стороне. Маша пошла к нему, и парень,
увидав ее, улыбнулся открыто и радостно и двинулся ей на-
встречу. «Что ж это такое,— подумала Юлька,— у нее уже
любовь... И работа, и свои деньги, и любовь, а я сижу над
уроками, и мама устраивает мне скандал, если вечером пой-
ду в кино...» Надо было немедленно и круто менять жизнь,
но как это сделать, Юлька не успела обдумать: бойкий куд-
рявый паренек подскочил к ней, приглашая на танец.
— Нет,— сказала Юлька.— Я пока... Нет.
Кудрявый с недоумением дернул плечами и отошел. Че-
рез минуту он уже кружился с какой-то белобрысой девчон-
кой. Фокстрот как раз кончился, и баянист заиграл
вальс.
Юлька любила вальс. Ей сделалось досадно, что она не
пошла танцевать. Пришла на танцы, а сама подпирает сте-
ну. Глупо.
Кто-то высокий, в темном костюме вошел в дверь. Юль-
ка вздрогнула — издали, при скуповатом свете свисавших
с потолка лампочек, ей показалось, что вошел Андрей Иль-
ич. Нет, не он. Совершенно незнакомый человек.
— Смотри: зоотехник,— услышала Юлька оживленный
голос.
Зоотехник оценивающим взглядом обвел зал и вдруг на-
правился в тот угол, где стояла Юлька. «Пригласит — пой-
ду»,— решила Юлька.
Он пригласил.
Танцевал зоотехник не блестяще. И пол в клубе был ста-
рый, неровный, так что приходилось следить, чтобы не спот-
кнуться.
— Откуда ты, прекрасное дитя? — сказал зоотехник.
Юлькин взгляд упирался в красный, с серебряными
блестками галстук.
— Я москвичка.
— Это заметно,— сказал Юлькин кавалер.— Мы будем
танцевать с тобой весь вечер.
«Еще как я захочу»,— подумала Юлька.
Пока баянист отдыхал, Юлька терпела болтовню зоотех-
ника о духовном одиночестве и скуке деревенской жизни, а
сама поглядывала на дверь, словно кого-то ожидая. Но ко-
196
гда начался следующий танец, Юлька отвела протянутую
руку кавалера.
— Мне надо поговорить с подругой.
Она быстро отошла в сторону и в самом деле попыталась
отыскать Машу. Маша танцевала. Тогда Юлька незаметно
вдоль стенки проскользнула к выходу. Завернув туфли в га-
зету, она сунула ноги в валенки, оделась и одна вышла из
клуба в густой мрак деревенской, почти не разбавленной
огнями ночи. Ветер метнул ей в лицо пригоршню колючих
снежинок.
14
Самая короткая дорога к дому вела через пруд, но ме-
тель так уже разгулялась, что Юлька не решилась идти одна
по безлюдному ледяному кругу, а направилась по кривой
улице в обход.
Лай собак пробивался сквозь воющий ветер, и где-то да-
леко, должно быть увязнув и пытаясь выбраться из снежно-
го намета, гудела машина.
Никто не встретился Юльке на пути до самой больницы.
Все окна в больнице были темны, только два — в кабинете
доктора,— словно огненные глаза, смотрели в метельную
ночь. Юлька задержалась перед окнами, но сквозь белые за-
навески, прикрывавшие окна до половины, ничего нельзя
было разглядеть.
Медленно, с трудом вытаскивая валенки из снега, добра-
лась Юлька до тетиного дома, поднялась на крыльцо. И тут
остановилась, прислонясь к колоде.
Странно одинокой почувствовала себя Юлька под печаль-
ные всхлипы метели. Словно вдруг очутилась на необитае-
мой планете. Мама, отец, школа — всё было безмерно дале-
ко, и село исчезло во мгле и снежной заверти, и тетин дом
казался необитаем. Только два оранжевых окна докторского
кабинета светили в ночи.
Юлька быстро, не думая о том, куда и зачем она идет,
сбежала по ступенькам крыльца. Снежный ветер шибанул ее
в грудь, словно пытаясь удержать, но Юлька пошла вперед
наперекор ветру. Вот и больница. Осторожно, стараясь не
скрипнуть дверью, Юлька шагнула в приемную. Обе двери —
и в кабинет доктора, и в коридор — были закрыты. Юлька
бесшумно прошла в своих заснеженных валенках через
197
приемную, приоткрыла дверь докторского кабинета. И уви-
дала Андрея Ильича.
Он что-то писал. Истории болезней? Или письмо? Он пи-
сал, а Юлька на него смотрела, и ей хотелось долго стоять
так и смотреть на сосредоточенное, грустное лицо доктора,
на прикрывшие лоб волосы и белоснежный халат. Но доктор
заметил Юльку.
— Это вы? Входите,— сказал он, отложив в сторону
ручку.
Юлька подошла и остановилась напротив стола. Андрей
Ильич смотрел на нее вопросительно и устало.
— Я зашла просто так,— сказала Юлька.
— Садитесь,— пригласил доктор.— Ко мне почти ни-
кто не заходит «просто так».
Юльке нравилось, что доктор обращается к ней на «вы».
Она села, положив на колени завернутые в газетку туфли.
— Ходила на танцы. Вы не ходите?
— Некогда,— сказал доктор.
— А на лыжах?
— Редко.
Помолчали. Тишина стояла в больнице, даже завывание
вьюги сквозь двойные рамы слышалось совсем глухо. Люст-
ра ярко горела под потолком. А где-то рядом, в палатах,
лежали больные, и, быть может, кто-то доживал последние
дни.
— Вам бывает страшно? — спросила Юлька.
— Отчего?
— Ну... делать операцию. Или вообще... Когда умирают.
— Бывает,— просто сказал доктор.— Первую операцию
никогда не забуду. Шофера привезли после аварии...
Он не успел рассказать о своей первой операции — теле-
фонный звонок так резко ворвался в тишину кабинета, что
Юлька вздрогнула.
Звонил, Юлька поняла, фельдшер из Топольков. Там за-
болели двое ребят, надо их доставить в больницу. Андрей
Ильич положил трубку и тут же снова поднял, вызывая ди-
ректора совхоза.
— Степан Васильевич, двое ребят заболели в Топольках.
Наш автобус не пройдет в метель. Только «газик»... Нет, мне
нужна не одна, а две машины.
Юльке нравилось, как спокойно и строго говорит Андрей
Ильич. Директор совхоза сейчас же пришлет машины. Что,
198
привезут ребят сюда или Андрей Ильич сам поедет за ними?
Сюда, должно быть. Одному ведь две машины ни к чему.
Доктор молчал, склонив голову к телефонной трубке, и в
глазах его Юлька уловила незнакомую растерянность. И за-
говорил он теперь иначе — взволнованно и торопливо, слов-
но боялся, что директор совхоза положит трубку, не дослу-
шав его до конца.
— Подозрение на инфекцию, возможно — разные заболе-
вания... Я должен везти их в разных машинах, я не имею
права рисковать, один может заразиться от другого, пойми-
те же!
Юлька не представляла, что Андрей Ильич может быть
таким беспомощным. Ей сделалось и жаль его, и досадно, и
ужасно захотелось помочь доктору. Если бы она могла по-
мочь! Но как? Это Андрей Ильич всем помогает, а ему —
никто. Ведь не для себя же он просит машины!
— Мне нужны обе машины... Я прошу вас помочь, Сте-
пан Васильевич! Жизнь детей в опасности.
Юлька внимательно глядела на трубку. Степан Василье-
вич... Степан Ивин, который в войну парнишкой партизанил
с отцом, которого тетя волокла через лес в салазках... Юль-
ка видела его. Низенький, широкий в плечах, лицо красное,
полное...
— Дайте мне,— вдруг решительно проговорила Юлька,
хватаясь за трубку.
Доктор еще продолжал убеждать Ивина, но Юлька почти
насильно отняла у него трубку.
— Степан Ивин! — громко сказала Юлька в микрофон.
Она хотела свеличать директора совхоза, но от волнения на-
звала его так, как называла тетя: Степан Ивин.— Вы забы-
ли, как тетя... как Анна Николаевна спасла вам жизнь?
В трубке было тихо, но Юлька чувствовала, что на том
конце провода ее услышали, тишина была живая, директор
совхоза там, в своем доме, чуть слышно дышал в трубку и,
может быть, думал.
— Немцы бы ее тут же расстреляли, если бы узнали,
что она вас спасла,— продолжала Юлька, выдержав поря-
дочную паузу и немного успокоившись.— Дарья Никитична
Тимошкина... Вы ведь все знаете! А теперь, когда нужно
спасти детей, нужны две машины, вы... Ведь Андрей Ильич
не д”я себя...
Юлька всхлипнула, хотела еще продолжать речь, но
199
вдруг заплакала по-настоящему. Трубку она, однако, по-
прежнему прижимала к уху, просто потому, что не догады-
валась положить, и директор совхоза слышал ее всхлипыва-
ния.
Андрей Ильич, с недоумением следивший за Юлькой
из-за своего стола, протянул руку, чтобы взять трубку, но
тут как раз послышалось:
— Кто вы?
И Юлька крепче сжала трубку и отступила на шаг от
стола, чтобы доктор не мог ее достать.
— Я — Юлька! — крикнула она.— Из Дубовска. Анна
Николаевна — моя тетя. Я все знаю, все...
Юлька поискала в кармане пальто платок, не нашла,
швыркнула носом, вытерла ладошками глаза.
— Вы должны дать машины,— стараясь не плакать,
сказала она.— Должны, вот и все! Две машины. Потому что
инфекция...
— Ладно,— громко, начальническим, немного сердитым
басом перебил директор совхоза.— Скажи доктору, что ма-
шины будут. Через десять минут.
И — щелчок.
— Спасибо,— сказала Юлька, не успев сообразить, что
никто ее уже не услышит.
Она отняла трубку от уха, пристально на нее поглядела,
словно удивляясь, что та добросовестно передала все куда
надо,— Юлька впервые в жизни серьезно говорила по теле-
фону. Нет, с Мариной она раньше болтала из автомата, но
только теперь поняла, что вовсе не для той девчоночьей бол-
товни служит хитрая техника.
— Через десять минут,— сказала Юлька неуверенно —
она все еще не поняла до конца, что ей удалось добиться ма-
шин.— Две.
Андрей Ильич встал, взял у Юльки трубку, положил на
рычаг.
— Вы просто молодец,— сказал он и направился к ве-
шалке.
«Сам поедет»,— подумала Юлька.
— Возьмите меня,— осмелев, попросила она доктора.—
Пожалуйста!
— Куда взять? — не понял Андрей Ильич.
— В Топольки. За детьми.
Андрей Ильич привычным задумчивым жестом потер
200
лоб. Юлька ждала. Хотела еще что-нибудь сказать, чтобы
убедить доктора, но не знала — что.
— Нет,— твердо проговорил он.— Нельзя. Не могу.
Он подошел к стоявшей в углу вешалке. Юлька смотрела,
как он одевается. За окном послышался приглушенный ро-
кот «газиков».
15
Андрей Ильич уехал. Сигнальные огоньки машин пропа-
ли в снежной замети. Юлька одна осталась среди метельной
мглы. Она медленно шла к дому, то и дело оступаясь с тро-
пинки в снег, и ветер подталкивал ее в спину, словно торо-
пил. Но Юлька все равно шла медленно. Куда ей было торо-
питься? «Нельзя. Не могу». Не может! А кто добился, что-
бы ему дали машины? Ни за что бы Ивин не дал ему маши-
ны, если бы не она. Что она, на прогулку, что ли, просилась?
Она же хотела ему помочь! Взял с собой медсестру. Ведь в
дороге не нужно лечить. Только держать на руках закутан-
ного ребенка. Чтобы ему было удобно. Удобно и тепло...
Он несправедлив, этот молодой доктор. Да разве только
он несправедлив к Юльке? Ирина Игнатьевна считает ее
разболтанной, нерадивой ученицей. Олег решил, что она не-
достойна участвовать в лыжном походе. Марк ее просто
ненавидит. Мама думает, что она глупая, легкомысленная
девчонка. Пашка Черный готов был столкнуть ее с плота в
воду...
И все они не понимали, не хотели и не пытались по-
нять то большое, главное, что было в Юльке. Все судили о
ней по каким-то пустякам. Никто не хотел проверить ее в
настоящем, серьезном деле.
Нет, никто не понимает Юльку Романову. Глупые люди.
Смешные люди...
Юлька долго обметала на крыльце веником валенки и
пальто, сняла тетин пуховой платок, стряхнула с него снег.
В дом вошла угрюмая. Тетя автоматически была причисле-
на к тем неразумным людям, которые не хотели оце-
нить Юльку по достоинству. Чистит картошку. Собирается
с вечера приготовить завтрак, чтобы утром только разо-
греть.
Юлька разделась, молча прошла в комнату. Села на ди-
ван. Сидела и слушала, как воет за окном вьюга.
201
— Ты чего невеселая? — спросила тетя, остановившись
в дверях комнаты и вытирая руки о передник.
— Ничего,— сказала Юлька.
— Погода не нравится?
— Погода.
Тетя могла бы удовлетвориться этим объяснением и за-
няться своей картошкой, но она медлила, не уходила.
— Замечаю я, Юлечка, что часто ты хмуришься. В твои-
то годы надо бы веселой да счастливой быть, а ты хмуришь-
ся. Или, может, злишься на кого? Нехорошо это.
— Да ни на кого я не злюсь! — раздраженно отозвалась
Юлька.
— Бывает, что человек зло копит. Злобинку к злобинке
собирает, ровно скряга копеечки. Накопит зла и становится
ненавистником. Всех людей ненавидит, и правых, и винова-
тых. Весь белый свет ему чужой да неприветный. Боюсь я
таких. Боюсь и жалею.
Тетя не дождалась, что ей ответит Юлька, медленно по-
вернулась и ушла в кухню. А Юлька как раз хотела ей ска-
зать... Ведь это же Пашка Черный! Про него говорила тетя.
Становится ненавистником... Злобинку к злобинке соби-
рает...
Да, вот в чем дело... Он копил зло. Всякую обиду, боль-
шую и маленькую, помнил и берег и думал, как бы ото-
мстить. Главное — отомстить. Сделать зло. Тем, кто обидел.
И просто так, кому придется. А добро он забывал. Люди
разные. Не все же относились к нему плохо. Он ненавидит
людей. Бабку. Мачеху. Отца. Мальчишку, который не сделал
ему ничего плохого, столкнул с плота в ледяную воду. Это
была уже не игра. Не шутка. Даже не хулиганство. Созна-
тельная подлость — вот что это такое. Подлость, которую
нельзя простить.
Юлька сидела одна на диване и думала о Черном, слов-
но ей очень важно было разобраться, почему он стал таким.
Ведь она решила с ним больше не встречаться, зачем ей
нужно думать о нем? А сама думала. Тетя как бы бросила
ей ключик к чужой душе. Бросила и ушла, а Юлька теперь
открыла заколдованный тайник и с любопытством разгля-
дывала его.
Он ненавидит школу, в которой учился. Спилил яблони...
Ведь никто же не хотел, чтобы Пашка стал хулиганом.
В седьмом Алексей Иванович занимался с ним дополни-
202
тельно по математике. Летом его бесплатно отправляли в
пионерский лагерь. Ирина Игнатьевна сколько раз по-хоро-
шему уговаривала Пашку взяться за учебу. Он ничего этого
не помнит. Запомнил, что какие-то дроби плохо ему объяс-
нили. Сам же говорит, что не слушал... И этого воробья,
когда выспорил ножик. В жизни все время что-то случает-
ся. И какие-то случаи и события человек забывает, а другие
хранит в памяти. И даже мысленно раздувает, как воздуш-
ные шарики. Ему же только шестнадцать лет. Вся жизнь
впереди. Так говорят: вся жизнь впереди... Не совсем верно
говорят... Шестнадцать лет позади. И за эти шестнадцать
лет он накопил столько зла...
«А ты?»
Юльке показалось, что это не сама она себя спросила,
а кто-то неизвестный прошептал у нее над ухом: «А ты?»
«Что — я?» — заносчиво сказала Юлька этому неизвест-
ному.
«А то,— упрямо проговорил он,— то, что ты, как Пашка,
видишь иногда одни свои обиды. Да, видишь обиды там, где
тебя никто не собирался обижать».
«Неправда!» — сказала Юлька.
«Неправда? — ехидно осклабился невидимый Юлькин
судья.— Неправда? Ведь ты же опоздала на контрольную.
Тебе же за дело попало от Ирины Игнатьевны. А ты реши-
ла, что она к тебе придирается. Думала ведь, что приди-
рается».
«Мало ли, что человек со зла подумает».
«Вот именно: со зла. Так это начинается. Маленькое зло
и большая неблагодарность. Алексей Иванович остался с
тобой после уроков, чтобы ты написала контрольную. Но ты
ведь не сказала ему: «Спасибо». Ты забыла. Мы часто за-
бываем благодарить за добро. А злиться не забываем. От
зла еще рождается зло. И потом человек становится таким,
как Пашка Черный. В войну такие не были героями. В вой-
ну такие... Чтобы стать героем, надо любить людей. Как
Данко. «Что сделаю я для людей?» И отдал людям свое
сердце. Тысячи людей поступили, как Данко. В революцию.
В Отечественную войну. И в мирное время тоже. Одни про-
сто живут. А другие отдают свое сердце людям».
Неизвестный исчез, оставив у Юльки тревожное желание
во всем разобраться. В жизни. В людях. В себе. Больше все-
го — в себе.
203
Юлька вдруг поняла, что не знает себя. Кто она? Роман-
тик или пустая фантазерка? Волевой человек или капризная
девчонка? Широкая душа или мелкая эгоистка? Были во-
просы, а ответов не было. И нельзя было поднять руку и
спросить Ирину Игнатьевну. И ни в одном учебнике не было
ответов. Самой предстояло Юльке ответить на эти вопросы.
И не анкетным «да» или «нет». Всей жизнью предстояло от-
ветить.
— Юлечка, ты читала сегодня газету? — спросила из
кухни тетя.
Юлька вышла в кухню.
— Нет. А что?
\ — Про вашу электростанцию пишут. Вот здесь. Новый
блок пустили.
Юлька взяла у тети областную газету, прочла короткую
информацию. «На Дубовской электростанции дал первый
ток...» Юлька представила себе высокую кирпичную трубу,
которая вчера ожила, задышала, задымила над белой
степью, и ей вдруг захотелось немедленно увидеть этот си-
зый хвост дыма... Постоять на горе и посмотреть на дымя-
щую трубу, а потом спуститься к проходной и дождаться
отца и маму и идти рядом с ними домой по обросшим сне-
гом ступеням крутой Красноармейской улицы.
— Тетя, я завтра домой поеду,— сказала Юлька.
— Да ведь еще два дня собиралась пожить.
— Нет, поеду...
— С фронтовиками хотела поговорить,— с упреком за-
метила тетя.— Что ж ты?
— Я поговорила,— сказала Юлька.— С тобой поговори-
ла. Ты герой. Я о тебе расскажу в классе. И о Марье Заха-
ровне расскажу, и о той школьной уборщице — о Тимошки-
ной Дарье Никитичне, и о Степане Ивине...
— Так мы ж не на фронте,— возразила тетя.
— Нет,— сказала Юлька,— вы все — герои. Я еще не
знаю, смогла бы я так или нет.
— Твои дела все впереди,— сказала тетя.— Так завтра
поедешь?
— Завтра.
— Давай-ка я тогда калачиков в гостинцы испеку. Васи-
лий любил мои калачики. Да и мама твоя поест...
Автобус уходил утром. Анна Николаевна решила прово-
дить Юльку до автобуса.
204
— Ты собирайся,— сказала она,— я сбегаю в больницу,
отпрошусь на часок у старшей сестры.
— Пойдем вместе,— сказала Юлька.
В приемной Юлька отстала от тети. Как только Анна
Николаевна ушла, она открыла дверь в кабинет главного
врача.
Кабинет был пуст. Белый халат висел на вешалке. Бе-
лый стол стоял в углу. Какие-то бумаги лежали на столе.
Наверное, со вчерашнего дня Андрей Ильич еще не был в
кабинете.
Юлька не слышала, как тетя вернулась в приемную. Она
подошла, положила Юльке на плечо руку.
— Ты что?
— Так, смотрю,— сказала Юлька.— Андрей Ильич еще
не приходил?
— Спит,— сказала тетя.— В пять утра вернулся — в об-
ластную больницу мальчика отвез. Из Топольков мальчик.
Девочку к нам привезли, а мальчика — в областную. Пой-
дем, что ли?
—- Пойдем.
Они зашли домой, взяли вещи. Тетя несла кошелку с ка-
лачами и с антоновкой, а Юлька — свой рюкзак и лыжи.
Метель улеглась, и земля отдыхала после беспокойной ночи
под свежим пушистым покровом.
— Ты бы летом ко мне приехала,— сказала тетя.— Ле-
том у нас больно хорошо.
— Я приеду,— пообещала Юлька.
«Если бы не эта ночная поездка, Андрей Ильич пошел
бы меня проводить»,— подумала Юлька. «Не выдумывай,—
возразил ей тот вредный Неизвестный, с которым она спо-
рила вчера.— Ни за что бы он не пошел». Но Юлька стояла
на своем: пошел бы. И сама она не знала, зачем ей это нуж-
но, чтобы доктор ее провожал. А все же хотелось верить:
если бы не эта беспокойная ночь, проводил бы.
— Как бы не опоздать к автобусу,— беспокойно прого-
ворила тетя.
Но они пришли как раз вовремя. Постояли минут пять —
и показался на белом холме красный автобус. Издали он
выглядел маленьким и катился вниз беззвучно, словно кто-
то пустил с горы игрушечный вагончик.
Анна Николаевна стояла неподвижно и глядела на при-
ближающийся автобус. А когда он остановился, тетя вдруг,
205
спохватившись, поставила кошелку на снег, обняла Юльку
и заплакала.
— Тетя, ну что ты? Я ведь еще приеду,— говорила Юль-
ка торопливо.
— Едете, что ли? — крикнул водитель.
— Тетя!
— Садись, садись. Отпусти лыжи-то, я подам.
Свободные места были только на заднем сиденье. Когда
автобус тронулся, Юлька обернулась и стала глядеть в ши-
рокое стекло. Тетя в своем старом, неуклюжем пальто стоя-
ла возле телеграфного столба. Юлька махала ей рукой. Чем
дальше уходил автобус, тем меньше становилась одинокая
женщина у столба. Потом она совсем растворилась в зимнем
туманном воздухе.
Белое поле, словно огромный лист чистой бумаги, рассти-
лалось вокруг. Автобус торопливо выписывал на этом
листе ровную строчку.
СОДЕРЖАНИЕ
Я вернусь!........................... 3
Неудачные каникулы............122
Для старшего возраста
Парыгина Наталья Филипповна
Я ВЕРНУСЬ! НЕУДАЧНЫЕ КАНИКУЛЫ
Повести
Ответственный редактор Е. М. Подкопаева. Художественный редактор Т. М. Тока-
рева. Технический редактор О. В. Кудрявцева. Корректоры Л. М. Короткина и
Э. Л. Лофенфелъд
Сдано в набор 6/Х 1969 г. Подписано к печати 19/II 1970 г. Формат 60Х841/ie.
Печ. л. 13. Усл. печ. л. 12,13. (Уч.-изд. л. 12,02). Тираж 75 000 экэ. ТП 1970
№ 329. А 03244. Цена 45 коп. на бум. № 2.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Детская литература» Коми-
тета по печати при Совете Министров РСФСР. Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1.
Ордена Трудового Красного Знамени фабрика «Детская книга» № 1 Росглавпо-
лиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров РСФСР. Москва, Сущев-
ский вал. 49. Зак. № 4844.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
В 1970 году для детей старшего школьного возраста
выходят книги:
Амлинский В. МУЗЫКА НА ВОКЗАЛЕ.
Повести и рассказы о современной молодежи.
Коряков О. АПРЕЛЬСКИЕ ЗАМОРОЗКИ.
Повесть о молодых сталеварах.
Смирнов В. ВЕСНОЙ СЕМНАДЦАТОГО.
Повесть о русской деревне накануне Октябрьской рево-
люции.
Замойский П. ПОДПАСОК.
Повесть о детстве мальчика из бедной крестьянской
семьи в старой России.
Ш и м Э. ВОДА НА КАМЕШКАХ.
В книгу входят три повести: «Королева и семь доче-
рей», «Мальчик в лесу», «Вода на камешках».
Руднева Л. КОРОННЫЙ СВИДЕТЕЛЬ.
Антифашистский роман, разоблачающий преступления
гитлеровцев.
Эти книги по шере выхода их в свет можно приоб-
рести в магазинах Книготорга и потребительской коо-
перации.

Книжная
иллюстрация
СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ
Музей детских книг DjVu/PDF
sh eba.spb.pu/bi в