Малые произведения: Сборник - Боккаччо Дж.

АМЕТО. Перевод Г. Муравьевой и А. Эппеля
ФЬЕЗОЛАНСКИЕ НИМФЫ. Перевод Ю. Верховского
Author: Боккаччо Дж.
Tags: стихи роман художественная литература итальянская литература сборник трудов
Year: 1975
Similar
Фьямметта. Фьезоланские нимфы (Литературные памятники)
Данте Алигьери. Малые произведения (Литературные памятники)
Стихотворения: Сборник
Джованни Боккаччо: pro et contra. Личность и творчество Бокаччо в оценке отечественных исследователей. Антология
Text
                    ДЖОВАННИ
БСЯ^ОТЮ
*JL
Перевод
с итальянского
Ш
ЛЕНИНГРАД
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
1975

И(итал)
Б 78
GIOVANNI BOCCACCIO
70304-
Б 028(01)
Предисловие, составление
и общая редакция
II. ТОМАШЕВСКОГО
Художник А. ГОНЧАРОВ
'081	© Издательство «Художественная литература»,
1о9—75 1975 г., предисловие, перевод произведений,
—75	отмеченных знаком *, и оформление.
© Скан и обработка: glarus63

ПРЕДИСЛОВИЕ
Побуждая Гоголя взяться за «Мертвые души», Пушкин ссы¬
лался на пример Сервантеса, которому именно «Дон Кихот» доста¬
вил всемирную славу. В самом деле, есть даже великие писатели,
остающиеся в читательской памяти как авторы «главной» своей
книги. А все, что предшествует этой книге, рассматривается как
подготовка к ней.
К таким авторам «главной» книги, несомненно, относится и
Джованни Боккаччо, шестисотлетие со дня смерти которого испол¬
няется в 1975 году. Сказанное не означает, понятно, что все прочее
нм написанное малоценно или пе имеет самостоятельного значе¬
ния. Дело не в «лучше» или «хуже». Просто под главной книгой
подразумевается та, в которой с наибольшей полнотой выразились
пнторские утверждения о жизни и с наибольшей силой обнаружи¬
лась природа художнического дарования писателя. Таким сводом
мыслей, умонастроений и писательского поиска Боккаччо явился
«Декамерон», «человеческая комедия» раннего итальянского Воз¬
рождения, возвестившая миру, наряду с «Канцоньере» Петрарки,
н рождение новой эпохи, в центре которой стала самоценная чело¬
веческая личность, и новые пути в искусстве художественного
слова.
И все же так называемые малые произведения Боккаччо по
только знамениты в истории литературы, но и представляют живой
интерес для современного широкого читателя. В своей совокуп-»
ности онп дают яркое изображение жизни, помыслов и обществен¬
ного самочувствия людей той эпохи, которая, по словам Энгельса,
положила начало «величайшему прогрессивному перевороту из
всех пережитых до того времени человечеством» и которая была
призвана разбить «рамки старого orbis terrarum» *.
В настоящее собрание включены произведения разных жанров:
повесть в стихах и прозе «Амето», первый психологический роман
в западноевропейской литературе «Фьямметта», поэма в октавах
«Фьезолапские нимфы», сонеты разных лет, жизнеописание Данте
и сатирическая повесть-инвектива «Ворон». Они наилучшим образом
характеризуют разные грани писательского дарования Боккаччо,
дают представление о масштабности творчества великого писателя.
С некоторыми из этих произведений русский читатель был знаком
1	Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е, т. 20. М., 1961,
с. 346.
1*
3

п раньше. Так, «Фьямметта» (в переводе М. Кузмина) и «Фьезолан-
ские нимфы» (в переводе Ю. Верховского) издавались неодно¬
кратно, «Амето» (в переводе Г. Муравьевой и И. Эппеля) — впер¬
вые несколько лет тому назад. С некоторыми из сонетов и канцон
Боккаччо читатель имел возможность познакомиться в переводах
Ю. Верховского. «Жизнь Данте» была опубликована в конце
XIX века в приложении к изданию «Чистилища» в переводе
М. Горбова, давно ставшему библиографической редкостью. Для
нашего издания Э. Липецкой сделан новый перевод. «Ворон»
(в переводе Н. Фарфель) публикуется на русском языке впервые.
В конце книги читатель найдет и хронологическую канву основ¬
ных дат жизни и творчества Боккаччо, которая поможет сориен¬
тироваться в его биографии.
Творческая жизнь Боккаччо распадается на три четко просле¬
живаемых периода: юношеский (неаполитанский), примерно с се¬
редины 20-х годов XIV столетия и до 1340 года; первый флорен¬
тийский период (1340—1355), открывается он «Амето» и завер¬
шается «Декамероном», «Вороном» и «Жизнью Данте», второй
флорентийский период (1355—1375), когда Боккаччо посвящает
себя преимущественно ученым занятиям, связанным с антич¬
ностью, пишет ученые сочинения на латинском языке и к концу
жизни принимает поручение флорентийской коммуны публично
комментировать дантовскую поэму.
Нечего и говорить, что с художественной точки зрепия наи¬
больший интерес представляет первый флорентийский период.
Он-то и представлен в настоящей книге.
О	Боккаччо существует огромная литература. И тем пе мепее
в биографии его еще очень много белых пятен. Длительное время
она восстанавливалась преимущественно из собственных произве¬
дений Боккаччо, многие из которых с излишней доверчивостью
толковались в автобиографическом ключе. Отсюда ряд недоразу¬
мений, освященных солидной традицией. Нет, например, никаких
серьезных оснований полагать, что Джованни Боккаччо родился
в Париже от случайной связи его отца Боккаччино ди Келлино
с знатной француженкой, да еще чуть ли не королевского проис¬
хождения. Можно считать доказанным, что Джованни родился во
Флоренции (или в Чертальдо) в 1313 году — точная дата пе выяс¬
нена — и был внебрачным ребенком. У отца было имение в Чер¬
тальдо, но, будучи купцом, он жил преимущественно во Флорен¬
ции, тогдашнем торговом и денежном центре Италии. Начальноо
образование Джованни получил дома, и состояло оно, как тогда
было принято, из азов грамматики и риторики. Джованни было
4

около четырнадцати лет, когда отец решил отправить его в Неаполь
попрактиковаться в торгово-финансовых делах в неаполитанском
отделении известного в те времена флорентийского банка Барди,
одним из совладельцев которого стал купец Боккаччипо. В Неаполе,
бывшем тогда одним из главных культурных центров полуострова,
юный Джованни должен был пополнить и свое образование: зани¬
маться каноническим правом. Собственные признания и вся даль¬
нейшая судьба Боккаччо свидетельствуют о том, что он не имел
особой охоты совершенствоваться ни в том, ни в другом. Благодаря
протекции богатого флорентийца Никколо Аччайуоли, обосновавше¬
гося в Неаполе, Джованни был введен в круг молодых придворных
просвещенного мопарха и мецената Роберта Анжуйского. Талант¬
ливый и впечатлительный юноша куда больше преуспел в свобод¬
ных искусствах и гуманистических знаниях, чем в юриспруденции
и банковских операциях. Он быстро усвоил тот обязательный
минимум образованности, который полагался светскому молодому
человеку и начинающему литератору: открытая к тому време¬
ни античность (преимущественно латинская), поэзия трубадуров,
французские фаблио, поэты «сладостного нового стиля», Данте. Он
жадно впитывает в себя все, что может дать тогдашнее просвещен¬
ное неаполитанское общество. Проблемы политические и социаль¬
ные пе волнуют его или волнуют в столь незначительной степени,
что это не нашло никакого отражепия в его юношеских произве¬
дениях. Это период накопления и освоения литературной культуры
классического прошлого и высших достижений настоящего. Даже
в Данте, который с юных лет становится его кумиром, Боккаччо
увлекаот поначалу скорее внешняя, формальная сторона, а не
гражданская его страстность. В вихре изящной светской жизни
неаполитанского двора, поразившей его контрастом по сравнению
с суровым деловым укладом флорентийского отчего дома, Боккаччо,
несмотря на цепкую свою наблюдательность, еще никак не раз¬
личает тех перемен, которые происходят в бурлящих итальянских
больших и малых государствах и, в частпости, в самом Неаполе.
А ведь сам он, в сущности, присутствует па «пиро во время чумы».
Это он поймет позже, когда, вернувшись во Флоренцию, снова посе¬
тит Неаполь. Пока он радуется жизни и эта радость захлестывает
его, захлестывает и его творчество, несмотря на всо любовные стра¬
дания, которые он претерпел в Неаполе и которые оп с таким
блеском опоэтизировал.
К 1336 году относится его знаменитая встреча с Марией
д’Аквипо, светской красавицей, которой легенда, поддержанная
и самим Боккаччо, пожелала приписать королевское происхожде¬
ние. Встреча произошла в страстную субботу, в церкви Сан-
Лоренцо. Произошла она через десять лет после знаменитой
5

Естречи Петрарки с Лаурой в церкви Санта-Клара в Авиньоне и
имела для литературы во многом схожие последствия. На долгое
время Мария д’Аквипо стала под именем Фьямметты главной
музой Боккаччо. Сейчас трудно, а порой и невозможно отделить
реальную Марию д’Аквино от литературной Фьямметты, отделить
женщину от поэтической фикции, чувственную любовь от идеи
любви. Вероятно, надо согласиться с тем, что в творчестве Боккаччо
сказалось и то, и другое. Однако помнить о литературном обаянии
дантовской Беатриче и петрарковской Лауры следует. А потому
довольно рискованно выдавать, как это иногда делалось, поэтиче¬
ские фантазии за почти документальную автобиографическую
прозу или лирическую исповедь.
Роман с Марией д’Аквино не был долговечным. Разрыв и со¬
пряженные с ним переживания послужили не только материалом
для ряда очень живых сценок, исполненных боли и неподдельного
человеческого страдания, но и поводом для серьезных размышле¬
ний о любви истинной и кажущейся, чувстве и долге, послужили
поводом для углубленного психологического анализа и самоанализа.
Все это очень пригодилось Боккаччо при написании «Фьямметты».
В 1340 году, по требованию отца, Боккаччо возвращается во
Флоренцию. Материальные дела семьи пошатнулись. Обанкротился
банк Барди. Флорентийская действительность оказалась куда более
суровой и в то же время более интересной по интенсивности поли¬
тической и духовной жизни, чем внешне безоблачпос существова¬
ние в Неаполе. Для Боккаччо начинается самый плодотворный
в творческом и гражданском смысле период жизни. Он реализует
то, что было начато или задумано еще в Неаполе, — «Амето» и
«Фьямметту». Создает «Фьезоланских нимф», работает над «Дека¬
мероном». Кроме того, он выполняет ряд дипломатических по¬
ручений флорентийской коммуны, что дает ему пекоторый мате¬
риальный достаток, необходимый для спокойной литературной
работы. Одним из центральных событий в этот период явилось для
Боккаччо личное знакомство с Петраркой, перешедшее п сердеч¬
ную дружбу, которая прервалась только со смертью Петрарки
в 1374 году.
Первым произведением флорентийского периода является, как
уже было сказано, повесть «Амето», начатая в Неаполе. Повесть
сложная, во многом для литературы новая, хотя и достаточно еще
эклектичная. Написана она частично прозой, частично стихами.
Литературная ее зависимость от различных источников несо¬
мненна. Так, общий замысел восходит к Вергилию и Овидию, из
«Циклопа» которого Боккаччо заимствовал мотив перерождения
дикого, необузданного человека в изящного кавалера (у Овидия —
преображение Циклопа под воздействием любви к нереиде Гала*
6

тее). Влияние Данте заметно и в некоторых частных эпизодах
(поздние дантовские эклоги на латинском языке), и в выборе*
строфической формы для вставных стихотворных кусков («Боже¬
ственная комедия»). Понятно при этом, что античный мотив полу¬
чил под пером Боккаччо спиритуалпзпрованно-аллегорическое зву¬
чание вполне в духе тогдашнего католического миросозерцания.
Грубый пастух и охотник Амето живет где-то в междуречье
Арно и Мупьоне. Однажды ему повстречалась стайка резвящихся
па лопе природы нимф. В одпу из них, Лию, Амето влюбляется
с первого взгляда. В день празднования культа Венеры (понимае¬
мой здесь как любовь в христианском смысле) Амето с семью ним¬
фами и тремя пастухами собираются под цветущим деревом у про¬
зрачного ручья. Нимфы, олицетворяющие семь основных добро¬
детелей соответственно тем богиням, которым они служат
(Паллада — Мудрость, Помона — Умеренность, Веста — Надежда
и т. д.), поочередно рассказывают свои самые заветные любовные
истории. Когда рассказчицы смолкают, Лия, олицетворяющая на¬
дежду, окунает Амето в очищающий источник, и в пего вселяются
все семь добродетелей: Любовь, Вера, Надежда, Мудрость, Справед¬
ливость, Умеренность, Мужество. В апофеозе Амето является
ослепительная Вепера. Так Амето из грубого животного превра¬
щается в Человека.
Пасторальный сюжет имеет тут прозрачно-аллегорический
смысл: семь нимф — три богословских и четыре основных добро¬
детели, сам Амето — символ человечности, сперва неотесанной и
грубой, потом смягчаемой под действием любви, освященной добро¬
детелями; преображенный Амето обретает способность лицезреть
единого и триединого в своей тайной сущности бога.
Главная пружипа аллегории — любовь, начало человечности и
очищения — свойство поэтической культуры времени, восходящее
к трубадурской доктрине о возвышающей силе любви. Следует,
впрочем, заметить, что приеуще оно было не столько чувству
Боккаччо, сколько его интеллекту. К тому же аллегория лишь
один из элементов «Амето», и отнюдь пе самый существенный.
В художественную систему этой пасторали, которая, наряду со
следующей пасторалью Боккаччо, «Фьезолапскими пимфами»,
в значительной мере определила собой дальнейшее развитие пасто¬
рального жанра в западноевропейской литературе, входят и другие
элементы, в частности лирический и реалистический. Достаточно
сказать, что все семь нимф и их возлюбленные отвечают истори¬
чески распознаваемым прототипам. Среди них — Фьямметта, с оче¬
видными чертами Марии д1 Аквино, да и сам Боккаччо.
Стало быть, «Амето» — повесть с «ключом». И хотя порой ключ
этот для нас весьма загадочен, но для земляков — современников
7

Боккаччо — он вряд ли представлял особую загадку. Правда и то,
что автобиографический (или лирический, как сказали бы теперь)
элемент носит тут менее непосредственный характер, чем, напри¬
мер, в «Филострато» и других сочинениях неаполитанского пе¬
риода. В «Амето» больше порой лукавой светской хроники, чем
исповеди.
Мало того, в повести, особенно в рассказах нимф, содержится
повествовательный ряд, который лишь с большими натяжками
может быть согласован с общей аллегорической картиной. На¬
помним, что прелестные нимфы рассказывают некоторые исто¬
рийки, не всегда соответствующие дидактическому заданию по¬
вести. Их вполне заземленный реализм часто колеблет морально-
богословское назидание, лежащее в основе идейно-художественного
замысла. И в этом, и в отдельных описаниях места действия
(Этрурия, Тоскана) сказывается будущий Боккаччо, тонкий наблю¬
датель и умелый рассказчик. Конечно, проглядывает он пока
больше в частностях, чем в общем. Дело в том, что врожденные
инстинктивные данные Боккаччо-художника зачастую подавляются
или, во всяком случае, приглушаются наперед заданными литера¬
турными построениями, приглушаются чрезмерной тягой к отделке
языка и стиха под выбранную априорно норму. В «Амето» очень
заметно усилие Боккаччо искусственно построить итальянский
повествовательный язык, моделировать его по образцу схем латин¬
ского периода, с его ритмическими каденциями и параллелизмами.
Боккаччо злоупотребляет неуклюжими и утомительными лати¬
низмами.
Разумеется, подобный опыт литературного благоустройства
народного языка (volgare) имел немалое значение для дальней¬
шего развития боккаччевской прозы, но до поры до времени
попытка эта не реализуется еще в органичном сплаве языка и
стиля Боккаччо. Искусственность опыта особенно сказывается
в описательных кусках, где появляется нарочитость, почти манер¬
ность, в которой тонут энергично и сильно написанные частности.
Но, так или иначе, «Амето» знаменует собой важный шаг на
пути от аллегорий пред возрожденческого типа к реализму «Дека¬
мерона». Недаром еще в XVI веке «Амето, или Комедию флорен¬
тийских нимф» назвали «маленьким „Декамероном44».
На пути к «большому „Декамерону4*» Боккаччо создает еще
несколько произведений. Среди них «Элегию мадонны Фьямметты»,
чаще именуемую просто «Фьямметтой» (1343?) и поэму «Фьезо-
ланские нимфы», сочиненную между 1343 и 1346 годами.
Построение, отдельные мотивы, да и отдельные картины и
сценки во «Фьямметте» имеют точно установленные параллели
в античной римской литературе. Зависимость плана этого первого
8

и овропейжой литературе психологического романа от «Героид»
Онидия давно выяснена. Исследователи текста «Фьямметты» со
псей скрупулезностью обнаружили и реминисценции из «Печаль¬
ных песен» Овидия, и сходство кормилицы Фьямметты с кормили¬
цей сенековской Федры, и множество других литературных совпа¬
дений. Впрочем, во времена Боккаччо, когда следование образцам
и усвоение художественных достижений античности являлось со¬
знательной установкой первых гуманистов, создателей повой ренес¬
сансной культуры, это было вполне естественным и закономерным.
Важно то, каким содержанием были нагружены воспринятые
от прошлого схемы, в какую новую художественную систему
включался этот литературный багаж.
Как и в более ранних произведениях, материал романа также
имеет автобиографический привкус. Во многих деталях жалобная
история Фьямметты, покинутой Панфило, напоминает любовные
перипетии Боккаччо и Марии д’Аквино. И нет нужды в том, что
история эта предстает в романе в «перевернутом» виде. В ромапе
изменяет не Фьямметта, а изменяет Папфило, повергая свою
возлюбленную в безысходное горе. Некоторые критики полагали,
что Боккаччо «перевернул» исходную ситуацию, чтобы отомстить
Марии д’Аквино. Предположение довольно нелепое. Совершенно
справедливо профессор А. А. Смирнов замечал по этому поводу:
«Это невозможно уже потому, что весь рассказ имеет своей целью
вызвать в читателе сочувствие именно к Фьямметте, а не к ее
коварному возлюбленному. Скорее можно здесь видеть стремление
до конца развеять былые чары, отрешиться от острого субъекти¬
визма переживаний, чтобы получить возможность подойти шире
к добытому личпым опытом и с большей художественной свободой
осветить объективно-человеческую сторону изображаемого кон¬
фликта чувств. Это позволило Боккаччо дать глубокий анализ сер¬
дечных переживаний покинутой женщины, который развернулся
в замечательный, первый в европейской литературе психологиче¬
ский роман»
Ревпость, терзавшая Фьямметту, была хорошо зпакома самому
Боккаччо. Он сам изведал ее. И интересно, как тонко сумел он
переадресовать эти мужские свои терзания женщине, которая сама
не имела повода для ревности.
В романе Фьямметта — самая верная из влюбленных женщин.
Панфило, вызванпый отцом во Флоренцию, оставляет возлюблен¬
ную полумертвой от горя. Она ждет его возвращения с покорней¬
шей верой.
‘Боккаччо Дж. Фьямметта. Фьезоланские нимфы. М.,
1968, с. 278.
9

И вот однажды, совершенно случайно, она узнает от заезжего
флорентийского купца, что Панфило женился. Но Фьямметта еще
не теряет надежды. Она хочет верить, что женился он по принуж¬
дению отца, но продолжает любить только ее. Известие оказы¬
вается ложным. Женился не Панфило, а его отец. Панфило же
влюбился в одну из флорентийских красавиц.
Фьямметта, будучи не в силах перенести измену, ищет
смерти. По счастью, старая кормилица обнаруживает намерение
своей воспитанницы и вовремя предотвращает ее попытку бро¬
ситься с башни. От безысходного горя Фьямметта тяжело забо¬
левает.
Мужу сообщают, что отчаяние жены вызвано смертью люби¬
мого юного брата. Тут, кстати, следует отметить совершенно
поразительную психологическую тонкость, с которой Боккаччо
изобразил предупредительно-внимательное отношение Фьям¬
метты к обманутому мужу, перед которым она чувствует себя ви¬
новной.
Единственным утешением для Фьямметты остаются рассказы
о	своем горе. На какой-то момент появляется проблеск надежды:
кормилица сообщает, что встретила на набережной флорентий¬
ского юношу, прибывшего морем, который будто бы знает Панфило
и знает, что тот должен вот-вот вернуться в Неаполь. Надежда
воскрешает Фьямметту, по радость напрасна. Вскоре выясняется,
что сведение ложное. Кормилица ошиблась. Юноша, прибывший
из Флоренции, оказывается не Панфило. Он даже его пе знает.
Фьямметта пытается сыскать утешение в сопоставлении своих
любовных мук с муками знаменитых ревнивиц древности и нахо¬
дит, что се муки стократ горше.
Конечно же, «Фьямметта» — не иносказательная автобиогра¬
фия. Ее там нет, как нет ее, впрочем, и в предшествующих вещах
Боккаччо. Можно говорить лишь о нанесении лирического на¬
чала, собственного жизненного -опыта, живых размышлений и
наблюдений на внешне не новую повествовательную канву; книга
построена как исповедь обманутой любви.
Во «Фьямметте», как и в «Филострато», Боккаччо порой
касается сокровенно лирических й даже очень интимных пере¬
живаний. Но если «Филострато» писался по живому следу, когда
ревнивые подозрения вовсю мучили Боккаччо и потому во многих
октавах этой поэмы отчетливо слышно душевное смятение, почтп
бессвязное стенание, то во «Фьямметте» личные авторские пере¬
живания лишь только подсобный материал, обработанный рукой
уверенной и точной. Они переведены из жизненного в литератур¬
ный факт. Боккаччо с равным вниманием выписывает как главную
героиню, так и персонажей второстепенных. Роман свободен от эле^
10

мсптов дидактических и аллегорических, что замутняло пекоторые
из предшествующих его опытов (например, «Амето» и одновре¬
менно с этой повестью написанную аллегорическую поэму в терци¬
нах «Любовное видение»).
Позднейшая критика и, в частности, такие проницательные
итальянские критики, как де Санктис и Кардуччи, не без скепсиса
относившиеся к «Фьямметте», между прочим укоряли Боккаччо
за утомительную эрудицию. Их коробило то, что Фьямметта при
всех своих страданиях и переживаниях но упускает случая —для
пущего убеждения «всех влюбленных дам», своих слушательниц, —
припомнить все, что в подобных случаях испытывали знаменитые
страдалицы древности. Но стоит ли тому удивляться, если и через
двести и триста лет после Боккаччо к образам и примерам антич¬
ности обращались персонажи даже самые низкие, вроде слуг из
итальянских и испанских комедий XVI и XVII веков? Если
вспомнить читательский круг Боккаччо, то в такой литературной
условности не покажется ничего странного. Вряд ли справедливо
подменять понятие о естественности и реализме времен Боккаччо
нашими современными понятиями. Гоголевский Манилов на¬
звал своих сыновей Фемистоклюсом и Алкидом, и все увидели
в этом точную характеристику Манилова. Почему же побочпая
дочь неаполитанского короля, воспитанная при куртуазнейшем
дворе, не могла даже в минуту душевного смятения взывать
к Дидопе или Федре? Вольтер и энциклопедисты зло высмеивали
понятия чести, принятые в испанской драме Золотого века.
С точки зрения, морали французского общества XVIII века, эти
понятия представлялись сплошным варварством. Однако имепно
на этих понятиях основаны и кальдероновские «Саламейский аль¬
кальд», и «Врач своей чести», которые потрясают нас до сих пор.
Во времена Боккаччо эрудиция пе была простым литератур¬
ным щегольством, она была прежде всего целостным выражением
господствующего в определенной исторической среде умонастрое¬
ния и художественного вкуса.
Конечно, с точки зрения современного нашего восприятия,
трудно согласовать бьющую фонтаном эрудицию с красочными
реалистическими описаниями Неаполя, окрестных мест, моря,
оказавшимися непревзойденными даже в «Декамероне», или с той
поразительной точностью психологического наблюдения, совсем
по книжного, которое является самой живой особенностью
романа. В этом смысле одним из самых ярких эпизодов является
попытка Фьямметты покончить с собой. Эти пронзительные
страницы обработаны с удивительным искусством и душев¬
ной зоркостью. Они настолько близки позднейшим открытиям
в литературе, настолько современны, что, заражаясь ими, мы
И

начинаем предъявлять и к другим страницам требования анахро¬
ничные, а порой и решительно абсурдные. А ведь, читая старинные
памятники, куда как важно отрешиться от литературных мерок
сегодняшнего дня и попытаться мысленно перенестись в эпоху, их
породившую. Иначе мы всегда рискуем не понять реального содер¬
жания и художественного обаяния прочитанного.
Точное время написания «Фьезоланских нимф» неизвестно.
Верно одно: паписапа поэма на пороге того счастливого в жизни
и творчестве Боккаччо периода, когда обозначались первые, еще
приблизительные контуры главного его произведения, «Декаме¬
рона». Хотя и сама поэма с полным основанием может рассматри¬
ваться как маленький шедевр.
В фабульной основе этой поэмы в октавах лежит красочная
легепда о происхождении Фьезоле и Флоренции. Она является
как бы эпической «подкладкой» поэмы. В центре же поэтического
повествования находится трогательная любовная история пастуха
и охотника Африко и нимфы Мензолы. Юноша добивается любви
прелестной нимфы, но в дальнейшем она раскаивается в своем
падении и, боясь гнева богини Дианы, бежит от возлюбленного.
Отчаявшийся ее найти Африко кончает с собой возле ручья, при¬
нимающего его имя. Мензола рожает сына. Преследуемая богиней,
она бежит, но разгневанная богиня ее настигает и превращает
Мензолу в ручей. Предметом «Фьезоланских пимф» является, та¬
ким образом, то же, что вдохновляло лучшие страницы юношеского
Боккаччо: исследование сокровенного человеческого чувства. Но
тут, как и во «Фьямметте», гораздо в меньшей степени примеши¬
ваются посторонние задачи. Нет пи аллегорий, пи дидактики.
А мифологический сюжет прозрачно-условен. Поэма паписапа
легко, с тем счастливым лирическим вдохновением, которое до той
поры утяжелялось либо порывами страстей слишком личпого ха¬
рактера, либо всплесками нарочитой учености.
Для «Фьезоланских нимф» характерны расширенно поэтиче¬
ского горизонта, более раскованная фантазия и творческая изобре¬
тательность. Да и сам стиль поэмы становится более простым, гиб¬
ким и музыкальным. В поэме множество картин совершенно реали¬
стических и народных.
Чтобы объяснить, какой сдвиг произошел в творчестве Бок¬
каччо, показать его отход от спиритуализма и абстрактности его
предшественников и даже обожаемого им Петрарки, стоит сопоста¬
вить октаву из «Фьезоланских нимф» (CCLXXIV) Боккаччо с сопе-
том (LXI) Петрарки, написанным всего года за диа-три до
поэмы.
Первые два стиха боккаччевской октавы почти в точности
воспроизводят первые два стиха сонета Петрарки.
12

У Петрарки:
Benedetto sia’l giorno, e’1 mese, et l’anno,
et la stagione, e l’tempo, et l’ora, e’1 punto...1
У Боккаччо:
Benedetto sia l’anno e’1 mese e’1 giorno,
e l’ora e’1 tempo, ed ancor la stagione...2
Совпадение, как видим, полное. Перестановка cjIob продикто¬
вана исключительно нуждами рифмовки, системы которых в со¬
нете и октаве пе совпадают. Перекличка двух поэтов не вызывает
сомнений.
Посмотрим теперь содержание петрарковского сонета и октавы
Боккаччо.
Вот сонет Петрарки в переводе Вяч. Иванова:
Благословен день, месяц, лето, час
И миг, когда мой взор те очи встретил!
Благословен тот край, и дол тот светел,
Где пленником я стал прекрасных глаз.
Благословенна боль, что в первый раз
Я ощутил, когда и пе приметил,
Как глубоко пронзен стрелой, что метил
Мне в сердце бог, тайком разящий пас.
Благословенны жалобы и стопы,
Какими оглашал я сон дубрав,
Будя отзвучья именем Мадонны!
Благословенны вы, что столько слав
Стяжали ей, певучие канцоны, —
Дум золотых о ней, единой, сплав!
У Петрарки в этом его знаменитейшем и одном из самых его,
так сказать, «реалистических» сонетов нет ничего телесного, ничего
конкретпого. Лишь «прекраспые глаза». Самой Лауры нет. Есть
идея, возвышенная, чистая, почти отвлеченная. Есть, правда, чув¬
ство самого поэта, но и то пастолько спиритуализированное, что и
1	Пусть будут благословенны день, месяц, год,
и время года, и миг, и час, и место...
2	Пусть будут благословенны год, месяц, день,
и час, и миг, и время года...
13

«жалобы», и «стоны», и «боль» перестают быть выражением зем¬
ных чувств и превращаются в «золотые думы», в^ идею любви,
в абстракцию. Ко всему этому примешивается еще и прославление
«певучих канцон», т. е. поэзии, которая сама по себе (в духе ран¬
него гуманизма) приравнивается к абсолютной идее. И по этому
сонету заметно, что в извечном для Петрарки споре между влече¬
нием сердца и нравственным абсолютом побеждает последний.
У Боккаччо возлюбленная (неважно, что это Мензола!) совер¬
шенно конкретна и телесна. И лексика у него самая бытовая.
Здесь есть «ладное тело», «прелестное личико», «небо», «легиоп
богинь» А в следующей строфе Боккаччо говорит еще и о «сно¬
ровке» и «простодушии» Мензолы в любви. Словом, под пером
Боккаччо аналогичный предмет приобретает уже иную разработку
и смысл. Любовь вполне земная, носители ее — живые люди,
менее всего похожие на литературные фикции, не бестелесные
аллегории или персонифицированные идеи. В октавах, предше¬
ствующих цитированной, содержится такое живое описание плот¬
ской любви, какое впору «Декамерону». Кстати, зачин октавы
CCXLV имеет прямую параллель в «Декамероне», а весь эпизод
падения Мензолы может быть сопоставлен не только с наиболее
откровенными сценами из «Декамерона», но и с новеллистикой
и поэзией чипквеченто, не исключая Пьетро Аретипо. И, пожалуй,
главное не просто в откровенности сцен (подобное можно пайти
в литературе позднего средневековья), а именно в общей тональ¬
ности, жизнелюбивой настроенности, проявлении естественного
человеческого чувства. Это уже гимп человеку, признание его
самоценности.
Можно было бы привести и множество других сцен, эпизодов
в поэме уже совершенно заземленного бытового плана, характери¬
зующих домашнюю хлопотливость родителей Африко, материнское
чувство Мензолы и т. п.
Но особенного внимапия заслуживает заключительная кар¬
тина поэмы (октавы CDXXXVI—CDLXIV), посвященная появле¬
нию в Европе мифического Атланта и основанию им города Фьеэоле.
По сути дела, Боккаччо дает краткую, хотя и легендарную историю
Флоренции, поет ей славу как городу свободному, живущему про¬
стой, естественной жизнью по заветам отцов. Это прославление той
идеальной свободной каждодневно-трудовой жизни, которая как
нельзя точнее соответствует всему идейно-художественному на¬
строю стихотворной повести о любви Африко и Мензолы, свобод¬
ной от рыцарско-куртуазной условности, глубоко человечной,
1	В стихотворном переводе лексика, впрочем, несколько «за¬
вышена» по сравнению с оригиналом.
14

оспованной на признании личности. Заключительные строфы
поэмы в форме традиционного обращения к всесильному владыке
Амуру являются самым настоящим гимном такой любви, преобра¬
жающей жизнь и человека.
За «Фьезоланскими нимфами» последовал «Декамерон».
После — «Ворон, или Лабиринт любви», последнее по времени
художественное произведение Боккаччо, написанное в 1354-м
либо в 1355 году. Если, конечно, не считать некоторого количества
стихотворных пьес малых форм, преимущественно сонетов. Но они
всегда были лишь эпизодом в творческой биографии Боккаччо.
В них, пожалуй, менее всего выразилась его индивидуальность,
его склонности и сильные стороны. Они еще слишком тради-
ционны. Впрочем, небольшое количество сонетов, приводимых
в томе, могли бы оказать честь и поэту более сильному. Но даже
в лучших сонетах живописные, яркие строки соседствуют с обра¬
зами и синтаксисом чисто литературного происхождения, навеяны
поэзией «нового сладостного стиля». Повествователь в нем победил
лирика.
«Ворон» — это сатира, направленная против некой вдовушки,
которая насмеялась над чувствами влюбленного в нее рассказчика.
Но это уже не назидательный рассказ о мести молодого студиозуса
полюбившейся ему вдовушке, которая пе только отринула его
притязания, но и жестоко посмеялась над ним (см. седьмую но¬
веллу VIII дня «Декамерона»), а суровая инвектива против уловок
и притворства женщин вообще. Книга довольно горькая, подсказап-
пая внутренней неудовлетворенностью не только собственной
жизнью и поступками, но и своими писаниями (не исключая «Де¬
камерона», особенно тех его новелл, которые были сочинены во
славу женщин). Эта исповедальная горечь придала книге совер¬
шенно особый привкус, далекий от спокойной и уравновешенной
атмосферы «Декамерона». Реализм Боккаччо поставлен тут на
службу смятенпому вдохновению, остро полемичному и какому-то
отчаянному. Это получило отражение в пространных периодах ри¬
торической декламации откровенно морализаторского толка. Луч¬
шими страницами, правда весьма ядовитыми, являются те, гдо
Боккаччо с присущей ему остротой глаза описывает проделки и
ухищрения обманувшей рассказчика вдовушки. Тут он достигает
разительной сатирической силы.
Но наибольшее значение книги, пожалуй, в том, что она,
наряду со знаменитым диалогом Петрарки с Августином Блажен¬
ным, писавшемся почти одновременно, выражает настроепия
оскорбленного суетностью жизни гумаписта, разочарованного
в действительности и находящего в книгах и культе поэзии выс¬
ший смысл и идеал жизни. И хотя поле приложения сил при этом
15

весьма ограничено, но зато такая жизнь морально куда честнее.
Признание суетности мира, суетности страстей, призыв к сосредо¬
точенной, уединенной жизни, посвященной словесному искусству
и философии, — вот смысл этой книги. Она полагает резкую грань
между двумя периодами в жизни и творчестве Боккаччо: от поэти¬
ческих фантазий и участия в жизненном пиру к углубленным
научным трудам и размышлениям в тиши. Новое умонастроение
было вызвано не одними личными переживаниями. Это кризис
целого поколения гуманистов, вызванный крахом многих иллюзий,
пришедших в столкновение с реальным ходом истории.
Тяжелые раздумья Боккаччо о жизни, времени и литературе
сказались в его книге о Данте.
Наряду с любовью к классической литературе древности, что
подтверждается его латинскими сочинениями, культом куда более
близким и личным был для Боккаччо Данте. Очевидными свиде¬
тельствами этого интереса являются собственноручные копии
«Новой жизни» и «Божественной комедии», комментарии к первым
семнадцати песням «Ада» и трактат «Жизнь Данте» (дошедший
до нас в трех редакциях: одной, более пространной, созданной
между 1357 и 1362 годами, и двух других, более кратких и, по всей
вероятности, более поздних. В настоящем томе печатается
первая).
«Жизнь Данте» не есть в строгом смысле слова подробное
жизнеописание Данте: из биографических сведений он приводит
лишь те, которые помогают восстановить характер Данте, его
величие как поэта, его обширные научные и поэтические занятия,
его философскую доктрину. Это скорее «духовная биография»
Данте. Данте был для Боккаччо примерным образом поэта, и в этом
смысле биография приобретает характер панегирика поэзии
вообще, характер утверждения эстетических позиций самого
Боккаччо (тут любопытно сопоставить трактат о Данте с тем, что
Боккаччо писал в XIV главе «De Genealogiis»), характер апологии
обновленной культуры, которая, как понимал великий чертальдец,
способна воспринять в высшем синтезе уроки классической литера¬
туры древности и новейшие опыты на так называемом volgare.
В творчестве Данте Боккаччо сумел прозорливо разглядеть тягу
к идеям нарождающегося гуманизма, несомненпую к ним близость.
И вот это обстоятельство очень импонировало его собственному
идеалу культуры и поэзии, который он исповедовал. Это объясняет,
почему Боккаччо говорит о длительном и упорном изучении Данте
латинских писателей и о его намерении «подражать им... создавая
свое». Но это же объясняет и то, что Боккаччо считает своим
долгом пожурить Данте за его чрезмерную, с точки зрения гума¬
ниста Боккаччо, увлеченность злободневными политическими
16

распрями, чрезмерную партийную одержимость. Боккаччо даже
полагает, что именно последнее обстоятельство побудило отчасти
Данте писать свою «Божественную комедию» на volgare. Как
в энтузиазме перед гуманистическими мотивами Данте, так и
в некоторых своих колебаниях Боккаччо предваряет — хотя и
с большим простосердечием — те оценки дантовской поэзии, кото¬
рые давали ей писатели итальянского кватроченто и чинквеченто.
А как свидетельство о собственных настроениях и о времени
книга просто неоценима.
Шестьсот лет — срок достаточный для уяснения истинных
масштабов художника. Боккаччо по-прежнему жив для мировой
культуры, как живы его кумиры Данте и Петрарка.
Н. Томашевский

АМЕТО

Перевод прозы Г. Муравьевой
Перевод стихов А. Эппеля

КОМЕДИЯ ФЛОРЕНТИЙСКИХ НИМФ
Здесь начинается комедия
флорентийских нимф
I
Разнообразные события, необычайпые превратности
жизпи, изменчивые милости фортуны постоянно вносят
тревогу и томление в души живущих: оттого-то одним
отрадны рассказы о кровопролитных битвах, другим —
о честолюбивых победах, третьим — о мудром заключении
мира, а четвертым — о любовных делах. Одни — таких
много — с охотой слушают о тяготах и бедствиях Кира,
Персея, Креза и прочих; ведь если знаешь, что не тебе
первому и единственному пришлось худо, легче сносишь
собственные невзгоды. Другие, удачливые в стяжании
благ, горделиво тешат ум рассказами о великих подвигах
Ксеркса, богатствах Дария, щедрости Александра, счаст¬
ливом возвышении Цезаря и, точно для того, чтобы потом
рухнуть с большей высоты, постояппо устремляют по¬
мыслы к высокому, избегая смиренного. А третьи, ранен¬
ные двоевидным сыном Венеры, обретают утешение или
отраду в любовных историях древности — в который раз
с вожделеющим сердцем похищают Елену, разжигают
любовью Дидону, оплакивают Гипсипилу и замышляют
обмануть Медею. Но павший не подымется, пайдя товари¬
щей по песчастыо; время, как ни медли, не остановится;
взнесенный фортуной не удержит своего счастья, цепляясь
памятью за чужое; и только читая о прошлой любви,
с тем большей охотой разжигаешься повой любовыо: вот
21

почему я, с должным почтением служа Амуру, и никому
более, воедино собрал здесь разрозненные усилия, в па-
дежде, что, обдумав мой труд, никто не станет хулить
восхваляемого мною. Сострадательный сып Цитереи, в ео
водах закаляющий стрелы, извлекает из жаркой груди
людей вздохи иные, нежели Рамнузия: те вздохи вызваны
злополучной долей, эти — надеждой на желанную радость;
те говорят о постылой холодности, эти — о любовном жаре.
Амур — наставник и учитель жизпи, оп изгопяет из сер¬
дец легкомыслие, жестокость и алчность и бдительно забо¬
тится о том, чтобы его подданные были деятельны, вели¬
кодушны, щедры и украшены любезностью; всех, кто
служит ему верой и правдой, оп приводит к радостному
концу, осияв лучами своей звезды, и возпесенные им не
боятся крушепья. Мпого похвал сведя воедино, скажем,
что силой его движется пебо, его вечным закопом направ¬
ляются звезды, а в живущих укрепляется воля к добрым
делам. О любви с охотой слушал бы Крез в огне, Кир
в крови, Кодр в бедности, а Эдип в вечном мраке. И Марс,
внимая любовным историям, сложил бы оружие или, если
надо, пустил в ход с большим рвением; Паллада и та,
слушая о проделках Амура, порой так смягчается душою,
что прерывает излюбленные занятия; и мощная Минерва
укрощается, слушая о любви; и холодная Диана теплеет,
и Аполлон пламеннее шлет стрелы. Что же еще? Сатиры,
нимфы, дриады, наяды и прочие полубоги, служа Амуру,
обретают благообразие — словом, его дела всем по душе.
Найдется ли здравый умом человек, который ради иной
заботы откажется служить под началом такого вождя?
Нет, конечно, а если найдется, то уж, верно, это буду
не я. А раз я ему служу, как я и делаю в угоду своей
душе ради дамы, прекраснее коей не создала ни мудрая
природа, ни изощреннейшее искусство, то мне пристало
воспеть не триумфы Марса, и не разнузданность Вакха, и
не изобилье Цереры, а победы моего властелина. Ими пол¬
нится земля и небо; счесть их труднее, чем звезды или
морской песок. Поэтому голосом, подобающим моему
скромному состоянию, но боясь упреков, не как поэт, но
как влюбленный, воспою я свою даму. И, обойдя мол¬
чаньем то время — как будто его не бывало, — когда Лю¬
бовь, может быть несправедливо, казалась мпе мучень¬
ем, — чтобы одарить надеждой тех, кому она мученье те¬
перь, и возрадовать тех, кто счастливо владеет сим
благом, я на свой лад расскажу о сокровищах, какие
22

мне, недостойному, были явлены па земле. И да внемлют
мне любящие, до прочих мне нет дела, пусть предаются
своим заботам.
II
Орфея встарь подвигнувшая сила
сойти за Эвридикою в Аид
желанную подругу возвратила
тому, кто улестил угрюмый Дит
своей кифары сладостным звучаньем;
святая сила мне теперь велит,
исполнившись и дерзостью, и тщаньем,
твой, Цптерея, восхвалить завет
и твой чертог прославить величаньем.
Во имя Неба, где среди плапет
сияешь ты, прекраснее стократно,
чем та, которой Феб дарует свет;
и ради Марса, чья беда попятна,
и бедного Энея, и того,
кто всех тебе милее, вероятно, —
от Мирры получила ты его;
и в честь огпя святого, чей служитель,
пою причину пыла моего,
когда твоя счастливая обитель
за Солнцем, где живет могучий бык,
Европы легковерной похититель,
ты позаботься, чтоб и я постиг
с достойпой силой сил твоих истоки,
и сообразный чувству дай язык,
который бы достигнул подоплеки
и описал божественность твою,
дающую столь дивные уроки.
Еще Эроту славу воздаю
и стрелы золотые, и победу
над Аполлоном радостно пою;
23

прошу его, счастливца-непоседу,
я ради нимф (по вряд ли хоть одна
такому приглянулась сердцееду
или в любовный список внесена),
молю его и пощно я, и денно
в моем убавить сердце пламепа
от пылких стрел — иначе непременно
зажженный ими сладостный недуг
меня дотла испепелит мгновенно.
Пускай уж лучше повествует дух,
не побежденный страхом и свободный,
то, чем пленились и глаза, и слух.
А ты, что красотою благородной
нежна, ясна, прелестна и славна,
благая донна, светоч путеводный,
кому душа верна и предана
настолько, что не мыслит о паградо
и счастьем среди мук упоена,
моли богов — твоих молений ради
всё ниспослать готовы небеса;
по ты проси не о земной усладе,
а чтобы тот, кому твоя краса
огнем неутолимым сердце гложет,
твои сумел восславить чудеса.
Ужели кто из олимпийцев может
божественной такой не внять мольбе?
Любой бессмертный тотчас же предложит
среди бессмертных место и тебе,
и ты тогда из горнего чертога
ко мпе склопись и призови к себе;
хоть значу я не очень-то и много,
но без тебя мне и надежды нет;
пребудь со мной, опора и подмога,
24

подай мне благодетельный совет,
а я, руководим твоим указом,
прославлюсь между тем па целый свет.
Ты видишь — пламенеет пылкий разум
и ждет поддержки, к прочим божествам
он равнодушен, раб твоим приказам;
и, уподобив дивным волшебствам,
я помощь ту сочту небесным даром
и силу страсти передам словам;
и докажу, что скаредно недаром
Юпитер прочих красотой дарил,
глаза твои переполняя жаром,
и расточителен в щедротах был,
тебя даря прелестным окруженьем,
которое я, недостойный, зрил,
меж тем как птицы дивным песнопеньем
с цветущих лавров оглашали луг,
и был изящси речыо и движеньем
тебе во всем сопутствующий круг,
вкушающий беспечности щедроты,
в делах любви исполненный заслуг;
и вот я жду благой твоей заботы,
чтоб крепче сладилась строка к строке,
а слогу моему прости просчеты —
пишу таким, какой мне по руке,
себе ища твоей хвалы сердечной,
тебе — хвалы на всяком языке
во славе неземной и вековечной.
III
В Италии, затмевающей блеском дольние страны,
лежит область Этрурия, ее средоточие и украшение,
а в ней — богатой городами, славной благородными племе¬
нами, всюду украшенной замками и нарядными селеньями,
25

обильной тучпыми пивами — в срединной и счастливейшей
части ее благословенного лона к самым звездам вознесся
плодородный холм, древними прозванный Коритом еще
до того, как взошел на него Атлант, первый его житель.
Склоны холма меж высоких круч густо поросли лесом из
буков, елей, дубов, простирающимся до самой вершины.
Справа от него бежит по камням светлый ручей, рожден¬
ный в благодатных недрах соседних гор, говором струй
оживляющий долину, куда прибыв, после недолгого бега
теряется он вместе с названием в водах Сарно. В лесных
рощах по склонам Корита таятся отрадпые поляны, про¬
хладные тени и рыщут хищные, быстрые, свирепые звери;
многоводные ключи в разных местах орошают свежие
травы. Там скитался молодой охотник Амето, гостя у фав¬
нов и дриад, обитателей чащ; сам, должпо быть, происходя
от древних жителей окрестных холмов, как бы памятуя
о кровпом родстве, он оказывал почести лесным божест¬
вам; за то и онп дарили его покровительством, когда,
в охотничьем пыле, он преследовал в дебрях пугливых
зверей, пока Аполлон пребывал высоко над землей. Редко
случалось так, чтобы примеченный им зверь — благодаря
ли быстроте погони или хитроумным уловкам — не был
ранен его луком или настигнут собаками, либо, изнемог¬
ший, не попал в засаду или не запутался в тенетах; от¬
того всякий раз Амето являлся к жилищу, отягощенный
добычен. Однажды, преуспев больше обычного в излюблеп-
ной забаве, радостный, со всех сторон обвешанный дичыо,
оп возвращался со сворой домой и, сбежав по склону
холма, очутился в приятной долине, близ того места, где
пресекаются струи Муньопе; здесь, устав от долгого пути,
тяжкой ноши и гнетущего зпоя, оп сложил под раскиди¬
стым дубом богатый трофей, простерся всем телом па
молодой траве и подставил загрубелую грудь мягким ду¬
новениям ветерка; с лица отер грязный пот жесткой ла¬
донью, пересохшие губы увлажнил росистой зеленой
листвой и, вновь обретя бодрость, стал поддразнивать со¬
бак, то одну, то другую, и с ними кататься по лужайке;
потом вскочил на ноги и, перебегая с места на место,
принялся таскать их за загривок, за хвост, за лапы; тот¬
час резвая свора вцепилась в него со всех сторон и ие раз
повергала в гнев, вырывая клочья небогатой одежды; по¬
том затеял новую потеху: то повалит собак навзничь, то
им себя подставит. И так в забаве проводил он время —
а жар все не спадал, — когда до его слуха донесся с ближ-
26

пего берега прелестпый голос, певший неведомую песпь.
Немало тому подивившись, ои подумал:
«Не боги ли это сошли па землю, сегодня как раз тому
были предвестья, но я им не поверил: рощи больше обыч¬
ного полны были дичью, Феб жарче изливал на землю лучи,
ветерок скорее прогонял истому, травы и цветы казались
пышнее, возвещая их приближенье. Должно быть, разо¬
млев от зпоя, опи, как и я, избрали поблизости место для
небесных услад, звуком голоса посрамляя земные. Как бы
хотелось взглянуть на них, узнать, так ли они прекрасны,
как говорят люди. Пойду взгляну, каковы они, пусть сол¬
нечные лучи направят меня; а если у них нет дичи,
я умилостивлю их, щедро поделившись своей, лишь бы
они ее не отвергли».
Насилу утихомирив собак, одних лаской, других гроз¬
ным взглядом, окриком и дубиной, ои склонил голову
к левому плечу, папрягая слух, постоял, послушал и вер¬
нулся к собакам; соединив их сворой, ремнями привязал
к соседнему дубу; взял в руки суковатый посох, на кото¬
ром, по обыкновению, носил за плечом добычу, облегчая
себе тяжелую ношу, и направил стоны в ту сторону, от¬
куда донесся сладостный голос; и еще прежде, чем свет¬
лые воды ручья, он увидел толпу юных дев па пестрею¬
щем берегу, под сепыо приятных кустов, меж цветами и
высокой травой; из них одни бродили в ручье, обнажая
ступни в мелких водах; другие, отложив охотничьи луки
и стрелы, преклоняли к воде разгорячепные лица и умы¬
вались, погружая белоспежпые руки в прохладные струн;
третьи, позволяя ветерку проникать под одежды, сидели
на траве, впимая самой радостной из подруг, чью песнь,
прежде достигшую его слуха, тотчас узнал Амето. Только
оп их завидел, как, в уверенности, что перед ним богини,
боязливо отступил и уиал па колени, с перепугу пе зпая,
что и сказать. Тут собаки, лежавшие подле нимф, вскочи¬
ли, припяв его, верно, за зверя, и ринулись к нему с гром¬
ким лаем. Схваченный ими Амето, видя, что бегством но
спасешься, как мог, отбивался от их клыков, помогая себе
руками, посохом, бранью, но свора, привыкшая к женст¬
венным звукам, от его голоса только пуще свирепела, до¬
нимая его, полуживого от страха; вспомпил оп об Актеоне
и уже ощупывал лоб, ища рога, и клял обуявшее его дер¬
зостное желанье увидеть бессмертных богинь. Но тут
нимфы, потревоженные в своих забавах яростным лаем,
поднялись, звонкими голосами уняли буйную свору и
27

с ласковым смехом, разобрав, кто оп такой, утешили и
ободрили Амето; приветив его, оыи возвратились на преж¬
нее место и продолжили песнь:
IV
Кефис, текущий в Лопийском крае,
то прямо, то излучины плетя,
извивами приятными играя
и волны обольстительно катя,
с невиданным до сей поры уменьем
Лириопею совратил, шутя,
и так оп воспылал к пей вожделеньем,
что отнял девственность, мольбам не вняв,
и пренебрег ее сопротивленьем,
и породил мепя; среди дубрав
ручьям я поклоняюсь и потокам
и чту в них средоточье отчих прав;
к тому же, наклонясь над водотоком,
своей красой любуюсь — всякий раз
себя увидя в зеркале глубоком;
и норовлю украситься подчас
травинками, веночками, цветами,
милей от милых становясь прикрас.
И, часто пребывая пад водами,
я причащаюсь их былых услад
и пропикаюсь давними страстями,
которым не последовал мой брат,
прекрасный видом и стрелок успешпый,
без жалости отвергнувший подряд
всех, кто пылал к нему любовью нежной,
пока однажды, заглянув в поток,
не увидал себя и, безутешный,
в цветок не превратился; на цветок
печально глядя, я вздохну порою
от жалости, хоть неуступчив рок.
28

И голос тот не властен надо мною,
губительный для брата моего
(он сам, безумец, этому виною).
И как отрадой было для него
погоню учинять лесной дичине,
не упустив из тварей никого,—
вот так и я, но по другой причине,
но оставляю лука, стрел, сетей,
работу задавая им доныне.
Изобретаю множество затей,
лесных богов тревожу поневоле
средь заповедных круч и пропастей;
и — чем оп пренебрег в земной юдоли —
любовь и жажда нравиться другим
мне по сердцу и нравятся тем боле.
И будет всяк лелеем и любим,
кто красотой моей в душе пленится
и сердце мной наполнит,— и таким
то самое сторицей подарится,
что любящему слаще всех услад,
когда огнем влеченье разгорится.
И многих удостоятся наград,
кто служит мне достойно и умело,
как послужили те, кого стократ
за верный труд я наградить сумела
и радостных им уделила прав,
сподобив высочайшего удела.
Отцову страсть за образец избрав,
от матери я приняла в именье
изящный облик и приятный нрав.
Мое искусство и мое уменье
мне дали имя Лия; мир вокруг —
красы моей достойное владенье.
29

И тот огонь — мой сладостный недуг, —
каким пылать не устает Кифера,
и шумных празднеств нескончаем круг,
мной заведенных в честь твою, Венера.
V
Оправившись от испуга и снова заслышав ангельский
голос, Амето робко приблиздлся к нимфам, обхватил ладо¬
нями суковатый посох, оперся на него косматым подбород¬
ком и в забытьи, точно грезя, устремил взор на певшую
нимфу; давно уже смолк последний звук ее песпи, когда
он паконец очнулся, видом походя на того, кто, разбужен¬
ный посреди глубокого сна, озирается спросонья, едва
постигая, где оп и что с ним; увидев его таким, подруга
Лии насилу сдержали веселый смех, уже подступивший
к глазам и готовый вырваться наружу. С трудом, опершись
па крепкий посох, он устоял на ногах, однако не упал,
а когда вовсе вернулся к яви, не говоря ни слова, уселся
подле нимф па траву; отсюда, любуясь прелестной пим-
фой, резвящейся с подругами на пестром лугу, он видел,
как лицо ее озаряется тем светом, каким сияет Аврора,
когда Феб являет новое утро, как золотистые волосы,
окруженные пышным венком из желудепосного дуба, при¬
хотливо вьются по белоснежным плечам, и, неотрывно
созерцая ее, все в ней находил достойным хвалы, а с тем
вместе и грацию, и голос, и слова, и напев услышанной
песни; и справедливо полагал в душе счастливцем того,
кому дано обладать прелестью юной нимфы; в таких раз¬
думьях он и себя самого оглядел, как бы колеблясь, стоит
пли нет попытать с ней удачи; поначалу во всем счел себя
достойным и возликовал, потом, осмотрев себя более при¬
дирчивым взглядом, упал духом, проклиная и грубую
свою наружность, и некстати обуявший его восторг; но от
этой мысли снова склонился к первой, а от нее опять ко
второй, поочередно то кляня себя в душе, то восхваляя.
А между тем, покуда одна мысль поборола другую, в нем
возгорелось влечение к той, кого он ни разу прежде но
зидел; и чем больше он уверял себя, что желанию его но
суждено достигнуть чаемой цели, тем сильней распа¬
лялся.
30

Новичок в подобпых делах, пе разумеющий, откуда
исходит и кем подстрекаема подобная страсть, лицезре¬
нием нимфы он пролагал путь неведомой дотоле любви и
ощущал, что в глазах ее черпает утоление своего желанья,
оттого все больше и больше притягивался к ним взором,
в надежде, может быть, созерцанием их облегчить муку,
но лишь сильнее томился, все больше воспламеняясь; и,
сам не зная как, глазами впивая неизведанный огонь,
весь им запылал. Как пламя, метпувшись, лизнет поверх¬
ность жирных предметов и, облизав, бежит прочь, чтобы
тотчас вернуться снова, так Амето, возжегшись от созер¬
цания, только потупит глаза, как пламя кинется прочь, но
стоит ему взглянуть снова, и оно ринется назад свирепее,
чем поначалу. Прежде юноше не случалось остерегаться,
как бы неугасимая любовь не полонила навечно жаркую
душу. Вот отчего, переверпув в уме каждое слово услы-
шанпой песни, он все их накопец постиг, одного не уразу¬
мел, кого же все-таки называли Амуром; про себя он так
о том рассуждал:
«О пебожители! Деля с сатирами кров, я пемало на-
слышап от них о вашем могуществе, и каждый из богов
хоть отчасти мне ведом; не пойму только, что это за Амура
опа воспела и отчего ей так радостпо, что он ее настиг;
я его пе видел, какими путями он ходит, не знаю; вас и
Амура самого, ради благости его, молю, позвольте мне
узнать, каков оп. Я хочу понять, как понравиться той, чей
взор извлек мепя из прохладной тени, заставил позабыть
охоту, бросить собак, лук и стрелы. Опа одпа мне по
сердцу, не знаю, то ли зовут Амуром или это лишь прояв¬
ление его божественной силы, от него заемлющее пмя.
Коли таков Амур, значит, он мне милее всего па свете,
а пе таков, что ж, все равно опа мне по сердцу».
Размыслив таким образом, он снова устремился к ней
взглядом; но только встречал ее томный взор, как, разом
устыдившись, потуплял глаза долу, полагая безумным
желанье созерцать столь прекрасный предмет. И, однако,
снова, побуждаемый тайным огнем, взглядывал на нее,
говоря:
—	О божество, обитающее в ее глазах, кто бы ты ни
было, не донимай меня с такой силой: умерь натиск, по¬
щади неопытную душу, если хочешь, чтобы я склонился
к твоим усладам; тебе и так легко будет меня одолеть,
А немного погодя, спохватившись, говорил:
31

—	Увы, чему я поддаюсь? Разве я не слыхал, как тя¬
гостна власть дев, как они на миг не оставляют в покое
тех, кто им подвластен? Да кто мне велит отречься от
извечного блага, моей свободы? Ясный день и темная
ночь мои, я, как хочу, употребляю время; сам решаю, дать
ли отдых гибкому луку и стрелам, скрыться ли в тець или
ее покинуть; и добычей от усердной охоты я распоря¬
жаюсь по своей воле. На что я иду? На то, чтобы служить,
сам не знаю кому. О жалостливые боги, отриньте от меня
эту напасть; не мне, увальню, пристало служить столь
прекрасной деве. Одежда моя убога, я рожден и вскорм¬
лен в лесах, пусть берутся за это те, кто более меня
опытен в подобных делах. Одному Юпитеру она под стать
красотой, он, наверно, из-за самых звезд расслышал ее
песнь и теперь прельстит ее куда проворнее и искуснее,
чем я; мне в том отказано, что ему пристало. Нет у меня
ни красоты Адониса, ни сокровищ Мидаса, ни кифары
Орфея, ни воинственности Марса, ни хитроумия Атлан-
това внука, ни спесивой власти Циклопов, каковыми свой¬
ствами или хоть одним из них я мог бы ее прельстить
или против воли проникнуть в душу, как она проникла
в мою красотой. К тому же, богами рожденная, она,
верно, и детей захочет от бога, а не от простого охот¬
ника. Оставлю-ка я лучше все это, не пора ли воротиться
к старым заботам: с ними начал жизпь, с ними и
кончу.
Но чуть повернулся к Лии, как опять передумал, едва
ее красота проникла к нему в глаза; и снова решил понра¬
виться ей во что бы то ни стало на свой неотесанный лад,
а все иные помыслы отогнать. Тотчас убрал с лица сви¬
сающие в беспорядке пряди; пригладил, чтоб не торчала,
косматую бороду; как умел, прикрыл изъяны ветхой
одежды и, устыдившись того, что полагал в себе безобраз¬
ным, снова принялся рассуждать:
—	Прекрасная нимфа, впервые представшая моему
взору, если я не ослышался, песней не кого-то другого,
а меня манила к своим прелестям. Зачем же малодушно
бежать оттуда, откуда не гпали? Дерзну — кто может ве¬
дать судьбу? Немало было и таких, что пастухов пред¬
почли богам, а кто знает, к кому больше лежит ее сердце.
А мне что стоит попробовать; будет толк, душа моя обре¬
тет вечное утешенье, не будет, займусь тем же, чем
раньше. Но я все же понравлюсь ей; пусть не лицом, но
делами, ими я возмещу все недостатки. Эта нимфа любит
32

охоты, а я вырос в лесах, что ни день с луком и стрелами
преследую диких зверей, и никто не сражал их вернее
меня, я не боюсь с острой рогатиной выжидать в засаде
вспененного кабана, мои псы отважно бросаются на сви¬
репых львов; я знаю все звериные логова в чащах; никто
лучше меня не выберет, где натягивать сети, пикто не
выдумает силков для пернатых птиц, каких бы я не видал
или не умел смастерить. Всем послужу ей и себя отдам
в придачу. Сильный, я понесу для нее по кручам лук, кол¬
чан и сети, отягощу плечи обильной добычей. Проворный,
я заберусь в теснины, куда ей, нежнейшей и пугливой, не
под силу проникнуть. Я покажу ей зверей, научу нахо¬
дить их логова и норы; в любой миг переправлюсь через
студеные волны, сплету ей венки из листьев, добытых
с вершин могучего дуба, и защищу ими прекраснейший
лик от лучей палящего Феба, и еще многим ей послужу.
И если все это достойно хоть малой милости, я ее удосто¬
юсь, ибо не верю, что столь юную красоту запятнает не¬
благодарность. Пусть даже она поскупится на возиаграж-
денья, все равно я никак не буду внакладе, раз не ли¬
шусь излюбленного занятья; напротив, раньше один,
а теперь с любезной спутницей проникну в лесные дебри;
ведь только лицезреть столь прекрасную деву и то нема¬
лая награда за все труды. Итак, последую за тем, что так
пленяет мои глаза.
Но и разрешив сомненья, Амето, как ни думал, не мог
додуматься, как же приступить к делу; не раз он готов
был попытать броду жалостливыми речами, исполненными
мольбы, да пе умел начать. Мешал своенравный власте¬
лин, которому по неведению он дал воцариться в своей
душе; и, покорствуя ему, он, пристыженный, всякий раз
отступал. Не будь лицо его красно от солнца, ои перед
всеми обнаружил бы свой стыд, но, движимый благим
советом, вскочил и по жарким лугам устремился туда, где
оставил трофеи. Там смыл с лица пыль в прозрачных во¬
дах ручья, возложил на могучие плечи добычу и с нею
предстал перед нимфой. И хотя видел, что у нее и своей
добычи довольно, с отвагой в лице и робостью в сердце
предложил ей дапь, а те бессвязные слова, какие он сумел
выговорить, смешались с звонкими голосами нимф; их
шутливым речам, которые он едва ли разумел, и разным
затеям не было бы в тот день конца, если бы наступив¬
шие сумерки не отозвали под кровли жилищ каждую из
них и Амето.
2 Дж. Боккаччо
33

VI
Впервые позпав узы любви, Амето возвратился до¬
мой, где отныне все время проводит в помыслах о пре¬
красной нимфе; ночи, что прежде казались краткими
после тягот охоты на высоких кручах, стали теперь томи-
тельпо долгими от жгучих желаний. Снедаемый новой тре¬
вогой, он досадует на медлительную тьму, по едва луч
солнца коспется разомкнутых век, как он устремляется
со сворой в рощи и там то разыскивает, то высматривает,
то поджидает прекрасных нимф; а найдя, счастливый,
сопутствует в охотах и, сведущий в столь любезном им
деле, с готовностью угождает девам своим уменьем; ника¬
кие труды ему пе в тягость, никакая опасность его но
страшит. Лишь бы знать, что его видит Лия, и он, чуть
не опережая свору, голыми руками одолеет самых лютых
зверей. В угоду нимфам оп то ладит тенета, то перелажи¬
вает, то таскает, и уж кажется, им не нужно в охото
иного снаряженья, кроме Амето; а он в жаркое время
дня, расположившись с ними на прохладной лужайке,
в благодатной тени, подле прозрачного ручья, млеет ду¬
шой, более всего довольный своей отвагой и тем, что
нимфами принят в семью, а Лии особенно любезен.
VII
Так, не отступая от начатого дела, подвигпутый пла¬
менной страстью, язвящей грудь, Амето предавался жаркой
любви, покуда дождливая зима, гонительница наслажде¬
ний, не обнажила рощи и, одев вершииы холмов белым
покровом, не положила конец веселым охотам. Выходя па
порог жилища, Амето созерцал белеющую округу и видел,
как мутятся светлые, нежно журчавшие воды; как клоко¬
чет в них пена, как быстрым током увлекают они огром¬
ные глыбы с высоких гор, производя оглушительный гро¬
хот, как от сурового холода замедляют теченье и камепеют
в своих берегах; как земля, блиставшая пестрым убранст¬
вом, оголяясь, являет раны; как просторные нивы па ред¬
ких прогалинах обпажают одипокие, сиротливые борозды,
не укрытые спегом. Смолк птичий гомон, прежде ласкав¬
ший слух, пе видио на пастбищах пастухов со стадами;
34

ясно улыбавшееся пебо, сулившее светом довольство, затя¬
нули темные тучи; сойдясь у края неба с землей и обратив
полдень в глухую полночь, они, содрогаясь, наводят ужас
сначала внезапным блеском, йотом устрашающим громом;
когда же солнце вступило в созвездье Плеяд, сорвались
беззаконные ветры, буйными порывами грозя сокрушить
деревья и высокие башни, не говоря уж о людях, и не
один рослый дуб вырвали с корнем; дороги, к досаде пут¬
ников, обратились в хляби от пролитых небесами дождей,
так что каждый па время поневоле стал домоседом. Так
и Амето на время, и немалое, лишился светлого созерца¬
ния своей нимфы. Но чтобы непастпая пора не прошла
втупе, Амето не теряет времени даром: чипит сети, правит
стрелы, острит дротики, ладит луки, натягивает тетиву.
Натаскивает собак и усердно готовит хищных птиц к под¬
небесным схваткам — одних для себя, других для любез¬
ной Лии. Но вот Феб, достигнув Фриксова овна, вернул
Земле убрапство, пестреющее цветами, которого лишила
се унылая осень; деревья покрылись нежной листвой и
цветами, даря приют резвым пташкам; из нор выбежали
в луга влюбленные звери; Церера явила сокрытые в почве
плоды; беспечные жаворопки, подражая пеньем людским
кифарам, взмыли в небо, и вся расцвечепная земля, омы¬
тая током серебристых ручьев, предалась веселыо; неж¬
нейший Зефир, не колебля юной листвы, прокрался меж
тонких ветвей, и небо явило людям благие дары. Зрелище
новой весны, суля Амето надежду увидеть Лию, разожгло
в нем тлевшее пламя; пустившись в рощи, ои огласил их
кликами, рогом, лаем собак, чтобы все кругом всюду, где
он проходит, разжигалось его желаньем и пробуждало
ответное в Лии; и боги к нему благоволили. С доспехами,
потребными для такой брани, Лия отправилась в рощи и
вновь обретенного Амето осчастливила своим явленьем.
И снова, что пн депь, оп сопутствует ей в охоте, а в жар¬
кое время дня коротает приятный досуг подле нее близ
ручьев, меж высокой травой и яркими цветами, в благо¬
датной сени молодых деревьев. А если случится иной раз,
что Амето не встретит нимфы, то спешит к условлеппым
местам, поручителям ее возвращенья. Однажды, устав от
тщетных поисков, оп сошел на излюбленные лужайки и,
простершись на зеленеющих травах, защищенный от сол¬
нечных лучей приятной теныо, запел:
2*
35

Vili
Феб, возпесясь в средпиу сфер небесных,
глядит прямее, сокращая тень,
и та бежит лучей его отвесных;
и медленный Зефир стремится в сень
дерев и скал, покуда понемногу
Феб не уймет разгоряченный день
и свет умерит, чьи лучи отлого,
пока земля обречена жаре,
добычу ищут солнечному богу.
И поедает зверь в своей норе,
что поутру им раздобыто было,
и ждет конца докучливой поре.
Фиалки долу клонятся уныло,
и прячутся в густой траве цветы,
покамест не состарится светило.
И пастухи, сомлев от духоты,
козлят и козочек уводят с луга,
туда, где тени плотны и густы.
И смолкла многошумная округа,
н все в лесу примолкло, что шумит,
встречая Феба в изначалье круга.
И праздно сеть охотничья висит,
и луки, и коварные капканы
совсем не устрашающи на вид,
и оконечья стрел в траве поляны,
когда их накалит небесный зной,
и не страшны и просятся в колчаны.
И все укрытья ищет в час дневной;
ты только, Лия, в дружестве с жарою,
и зной приятен для тебя одной.
И ты неудержима, и порою
незнамо где свои проводишь дни;
тебя не видя — вожделею втрое.
36

Оставь, угомопись, повремени,
не беспокой чащобы и теснины
и хоть немного в полдень отдохпи.
Спеши ко мне — покинь свои вершины
и милых нимф прелестный хоровод
в зеленые ты приведи долины.
Взгляни, поодаль благодатных вод
густы луга и нету в них изъяна,
но нет тебя средь луговых щедрот.
Приди же — заждалась тебя поляпа,
привычною отрадой насладись,
моим очам отрадна и желаппа.
И от своих трудов освободись,
хоть в них нрпятней быть мне вовлеченным,
чем в сопм богов бессмертных вознестись.
Дай отдышаться псам разгоряченпым —
им рыскать но горам невмоготу —
л появись пред взором восхищенным,
и поспеши лелеять красоту,
и хоть на время ради сладкой тени
оставь охоты шумную тщету.
Приди же — отдохни в укромной сени,
как приходила; и не медли впредь
со мной предаться праздности и лени.
Нельзя твоих достоипств не воспеть, —
и, пусть в словах моих не много лада,
я все-таки попробую посметь.
Ты слаще палитого винограда,
яснее и прозрачнее стекла,
ты сердцу и отрада, и услада,
тебе, что пальме, высота мила,
ты так пежпа, ягпенка ты пригожей
и, словпо оп, резва и весела,
37

ты для меня желапией и дороже,
чем путпику ручья прохладный ток,
огонь замерзшим и бездомным ложе;
я волосы твои сравнить бы мог
со спелыми колосьями Цереры,
сплетенными в сияющий венок;
и должно соразмерней всякой меры
и часть, и целое в тебе почесть,
и вряд ли есть похожие примеры,
и у Зевеса вымолю я честь
глаз не сводить с твоей красы отпыне,
лишь только бы тебе не падоесть!
И коль тобой руководит богиня,
о коей пела, — поспеши тогда
ко мне явиться, словно благостыня.
Красе своей по причипяй вреда,
палящий зной опасеп ей тем боле,
чем долее ты не идешь сюда.
Явись, как ты являлась мне дотоле,
я для тебя — мне сердце так велит —
цветок к цветку собрал в душистом поле.
Еще, тебе па радость, пе забыт
запас немалый вишни полнотелой,
поторопись — пе то опа сгорит.
И красный ждет жасмин тебя, и белый,
и смокв достаточно, и вдоволь слив,
и миндаля, и земляники спелой,
и груш отборпых; и в тени олив
нашел я голубят в гпезде средь луга,
чьих перышек жемчужеп перелив, —
ты ими позабавишься; из лука
зайчиху подстрелив, я взял у пей
зайчат смешных и милых, даже злюка,
38

и тот им улыбпется; иль скорей
три оленепочка тебе по нраву,
моих не избежавшие сетей?
И всякий плод, и всякую забаву
я сберегаю для тебя одной,
приди же в милосердную дубраву,
беги несносной духоты дневной,
пренебреги охотничьей потехой —
вернешься к ней, когда не будет зной
ловитве огорчительной помехой.
IX
Умолкает песнь, и солнце правит коней к Гесперпй-
ским волнам; истекли часы палящего зноя, и вот уже ночь,
окутав мир, восстала из Ганга, а желанной Лии все нет
на урочных лужайках. Засветились звезды, и, различив их
в небе, Амето, унылый, возвратился под кровлю, кляня
свою леность и пеняя на зловредность Фортуны в на¬
дежде, что впредь она будет милостивей. Подступают дни
празднеств, со времен седой старипы посвященных Венере,
узами света связанной с Фебом, вступившим в середину
Тельца, похитителя Европы. Огласились храмы, и хлынув¬
шие в них нарядные лидийские толпы воскурили благово¬
ния богам; избранная знать и простолюдины, смешавшись,
умилостивили богов молитвой и жертвами и предались
праздничному ликованью. Девы, жены и престарелые ма¬
тери в блистающих чудных убранствах явили в храмах
свою красоту; и сами храмы, изнутри п спаружи украшен¬
ные гирляндами из листвы и цветов, вливали в душу ве¬
селье. Ilo торжественнее прочих, покоясь белоснежным
сводом на мраморных колоннах, высится храм, равпо от¬
стоящий от быстрых вод Муньопе и Сарно, в кругу вели¬
чественных сосеи, стройных елей, могучих дубов и рослых
буков, бросающих узорные тепи на храмовую площадь.
К его пышпому великолепию стекается стар и млад; нет
селения, но пославшего сюда жителей, нет склона, удер¬
жавшего на себе пастухов; прозрачпые реки шлют к нему
нимф, окрестные рощи — дриад и фавпов, к нему спешат
с полей сатиры, а за ними являются и резвые наяды;
39

Вертумп шлет своих празднично разодетых питомцев, При-
ап — своих; одни смотрят Палладой, другие — Минервой,
кто грацией подобен Юноне, кто — девственной Диане.
Сюда же, скинув деревенскую одежду и принарядившись,
поспешил Амето, а вскоре, подобно ему, в пышном убран¬
стве пришла Лия; и от обоюдных взглядов в каждом из
них еще сильнее разгорелось любовное пламя. Но вот
окончены воскурения и вознесепы молитвы, а души испол¬
нились благостью, умолк шумный храм. Меж тем подошло
жаркое время дня, и, выйдя, все устремились искать про¬
хлады; а в тени, отведав кушаний, предались забавам,
разделились на общества, и каждое избрало приятный
способ веселиться. Кто, как некогда Марсий, звуком сви¬
рели тягался с Аполлоном, кто игрой па кифаре мнил
превзойти Орфея, кто, укрощая норовистых копей, выхва¬
лялся ловкостью Александра, кто на свой лад воздавал
дань Церере и Вакху; большая часть, взявшись за пряжу
Минервы, искали мастерством превзойти Арахну, прочие
же, служа Вертумиу, изощрялись в аркадских забавах.
Амето меж тем всюду следовал за своей Лией; вместо
с подругами она расположилась близ храма среди пышной
травы и цветов на прекрасной лужайке, осененной свежей
листвой, подле прозрачного ручья; отразившись в его
глади, отерла жаркий пот, поправила одежды и, утешив
Амето взором, сладостным голосом завела беседу; расска¬
зывая правдивейшие истории о всевышних богах и мир¬
ских пороках, она услаждала слушавших благородной
речью. Однако повесть ее длилась недолго; увидев, что
к ним издалека направляются две прекраснейшие нимфы,
опа поднялась им навстречу; многократно повторила ра¬
достное и любезное приветствие, с почетом усадила подло
себя и с их дозволенья возобновила прерванную беседу.
Амето, завидев пимф, приподнял голову над зеленой тра¬
вой, и, не в силах оторвать взгляд, с похвалой созерцал
каждую в отдельности и обеих вместе. У одной, той, что
более величественна видом, волосы, необычайно искусно
уложенные вокруг головы, стягивала в красивый узел тон¬
кая золотая сетка, подобная им цветом, так, чтобы дунове¬
ния ветерка не могли их колебать; ярко-зеленая повилика,
прежде нежно обвивавшая вяз, венчала широкий, глад¬
кий, блестящий лоб без единой морщинки; ниже, разде¬
ленные малым промежутком, дугой расходились темные
брови; под ними пе запавшие, по и не излишне выпуклые
глаза, точно два божественных светоча, излучали благо-
40

родство. Меж сияющих щек, по которым согласно разлит
румянец, умеренно-продолговатых и уместно округлых,
расположился точеный пос; ниже, на должном расстоя¬
нии — маленький рот; в меру пухлые губы, от природы
пунцовые, прикрывают слоновой кости зубы, мелкие и
ровные; еще ниже красивейший подбородок, украшенный
ямочкой; дальше белоснежная шея, круглящаяся прият¬
ной, не излшнпей полнотой, пежиый затылок, статные,
ровные и соразмерные плечи. И все это по отдельности
было столь красиво и согласно с прочим, что Амето с тру¬
дом отводил глаза от одного, чтобы рассмотреть другое.
Обозревая все восхищенным взором, он приметил и не¬
большие холмы, окутанпые тончайшей, огненного цвета
индийской тканыо, не утаивающей величины небесных
плодов, которые, вздымая мягкие покровы, вернейшим
образом доказывали свою упругость. Раскинутые по траве
руки, уместно полные у запястий, стягиваемые изящным
рукавом, отчего они казались еще округлее, завершались
тонкими, изящпымн, удлиненными пальцами. «Как жаль,—
думал Амето,— что другими, а не мной подарены укра¬
шающие их дорогие кольца». Из расположенных пиже
частей стройного тела взгляду Амето открывалась лишь
малепькая ступня; но, видев красавицу стоящей н имея
в уме всю ее стать, Амето воображал, сколько еще преле¬
стей скрывают дорогие одежды. Едва оторвавшись от нее
взглядом, Амето вперился в другую, не менее прекрасную,
и, оглядывая ее, старался не упустить никакую мелочь
в точности, как и раньше. Волосы ее, убранные в краси¬
вую косу и уложенные с нзящпым искусством, отливали
золотом не так, как у первой, но лишь немногим меньше,
сияя под венком из зеленого мирта. Трудно решить, какая
из них более достойна хвалы, но увенчанное миртовым
венком широкое и просторное чело, белизной равное сне¬
гу, казалось ему всех краше. Две тонкие брови, разделен¬
ные должным промежутком, будучи сложены, составили
бы ровный круг, и против них белыми могли бы назваться
угли; иод ними блистали глаза, светом едва не ослепив
Амето, меж ними отнюдь не вздернутый нос опускался
прямо как раз настолько, чтобы пе назваться орлиным;
щеки, сестры зари, из самой глубины души Амето исторг¬
ли хвалу, и еще более — любезные уста, прелестными
губами замыкающие ровный жемчужный ряд. Красивей¬
ший подбородок препроводил взгляд Амето к стройной,
пленительной в движениях шее; белоснежной колонной
41

покоптел опа на соразмерных плечах, покрытых
парадной одеждой так, что остается на виду часть
груди, надолго притянувшая к себе взоры Амето.
Изящнейшая ложбина, где скреплены копцы драгоцен¬
ной накидки меж равных возвышепностей, ведет, как
тотчас догадался Амето, в жилище богов, куда много раз
устремлялись его дерзкие взоры. Оглядывая наряды, он
примечал, куда бы проникла проворная рука, дай ей
волю, и восхвалял приподнятые части, чью округлость и
заостренность не скрывали прилегающие ткани. Руки
ее — должной величины и белоснежные кисти с продол¬
говатыми пальцами — оттеняла пурпурная накидка, ши¬
роко ниспадающая па колени сидящей нимфы. Станом
стройная под свободно лежащими одеждами, опоясаппая
широкой перевязью из каймы и пышная, где это уместно,
опа, как и первая, безмерно восхитила Амето, чье зрение
устремлено было к нимфам не меньше, чем слух к ре¬
чам Лии.
X
Повествование закончилось, когда до слуха тех, кто
ему вппмал, допеслпсь звуки свирели и сладостный го¬
лос; обернувшись, среди приятных кустов все увидели
сидящего пастуха, сошедшего с ближних пастбищ со
своим стадом. Разомлевшее от жары стадо улеглось па
зелепой лужайке и жевало под звуки свирели, на которой,
сидя в прохладной тени, наигрывал юноша, время от
времени сопровождая мелодию изящпым стихом. Едва
присутствовавшие его увидели, как согласпо отправились
туда, где оп находился, и уговорили его, умолкшего при
их появлепье, пропеть песню спова. И кто бы па его
месте устоял перед подобной просьбой — пи холодпый
персидский мрамор, ни идейекпе дубы, пи ливийские
змеи, ни холодные моря Геллеспопта; итак, вняв угово¬
рам нимф, Теогапеп приложил уста к тростппковой сви¬
рели и запел под извлекаемые из нее звуки:
XI
Родит благоволение богини,
на праздпестве которой мы поем,
проникнувшись величием святыни,
42

все, что имеем мы и чем живем;
но если благостыня отвратится,
мы стапем тщетны в рвении своем,
И коль не воспоет моя цевница
всего благоволения, тогда
пускай в мой стих войдет его частица.
Оно пленяет душу без труда
и добрым чувством полнит сердце паше,
и грубость изгоняет без следа;
п сердце, уподобясь дивной чаше
и переполнясь вечной красотой,
наш голос глубже делает и краше
и не прельщает праздной суетой,
и тотчас ты, для ближпего полезный,
его на твердый выведешь устой.
И, одарен способностью чудесной,
ты будешь терпелив и не гневлив,
в делах спокойный и в речах любезный.
И, ангельскую кротость получив,
ты станешь милосердием богаче,
со всяким мягок, милостив, учтив.
И щедрым прослывешь ты наипаче,
и, не смущаясь, у других возьмешь,
и дашь с лихвой во всяческой отдаче.
Ila помощь ты, пе мешкая, придешь
тому, кто беззащитен или беден,
и высшею отрадой то почтешь.
И, в милосердье щедр п беззаветен,
излишками пичуть не дорожась,
тому даешь, кому твой дар не вреден;
а посему даруешь, пе скупясь,
пе понуждаем просьбой пикакою,
и ширится молва, тебе дивясь.
43

Ты ж, одаряя щедрою рукою,
собой являешь ираведпый пример
и борешься с порочностью мирскою.
И луч богини, мчась из горних сфер,
соблазны оборит споим пылапьем,
и люди имут высшую из вер,
пе предаваясь пагубным влияньям,
Церере через меру пе служа,
пе теша Вакха частым возлияньем.
И не переступают рубежа
пристойпой меры в страсти к украшеньям,
для божья лика ими дорожа;
и, сколько могут, острым вожделеньям
противятся, воспламепяясь столь,
сколь свойственно природпым побуждепьям.
Любую посети она юдоль,
и перед ней отступит гпев холодный,
ее огня не ведавший дотоль.
И праздпословья пыл, ей пеугодпый,
она пе одобряет никогда,
по поощряет правды дар свободный.
И, процветапыо радуясь всегда,
благословит дарителя щедроты,
суля ему счастливые года,
и с болыо видит ближнего заботы,
и, своего обидчика простив,
впредь сводит с пим лишь дружеские счеты.
Его душа обрящет, к пебу взмыв,
великодушья п ума паграду —
равна со всеми, каждого почтив
по месту, добродетелям, паряду,
уважит сап, заслуги, имена,
гася в себе и в остальных досаду.
44

и этим всех к себе влечет она
и никого, благая, не отринет,
кто служит ей, а ей отдать сполна
и силу и талант да не преминет
любой из нас; не описать красот
пределов тех, где данник будет принят
и вечное богатство обретет
не каждому доступного чертога,
какой нам в дивном блеске предстает;
и всякий в царстве том постигнет Бога.
XII
Еще длилось сладостное пение Теогапена, когда Лия с
двумя красавицами изящным движением поднялась,
чтобы почтительно приветствовать двух других; желая
ли укрыться от жары, или послушать новый напев, или
просто присоединиться к подругам, они радостно направ¬
лялись к лужайке.
Пришедших встретили радушно, приветливой речью,
и новое дивное зрелище тотчас привлекло внимание по¬
дремавшего Амето; возомнив себя не на земле, а на небе,
он глядел с равным изумлением на явившихся раньше и
на вновь пришедших, всех почитая не смертными, а бо¬
жествами. Одна, отложив лук, колчап и стрелы, почти
против волн опустилась на предложенное ей подругами,
в знак уважения, самое возвышепное место среди трав и
цветов; мановением изящной руки смахнула тончайшим
покрывалом с блестящего чела выступившие от жары
капли влаги и всем уподобилась распустившейся на заре
розе. Другая, отложив снаряжение и отерев влагу бело¬
снежной повязкой, окутанная тонким покрывалом, при¬
нимая знаки почтения от подруг, уселась рядом с первой;
и вот уже обе, обратившись в слух, внимали пою¬
щему Теогапену. Но Амето, которого зренье наслажда¬
лось не меньше, чем слух, в меру сил внимая пению,
не отрывал взгляда от вновь пришедших. Первую Амето
уподобил, и по праву, Диане; ее светлые волосы, ни с чем
не сравнимые блеском, без всякой замысловатости были
собраны на темени изящпым узлом, а пряди покороче
45

свободно ппспадали из-под зелепой листвы лаврового
венка, часть же, отданная во власть колеблющего их
дуновенья, рассыпалась вдоль нежпой шеи, сделав ео
еще более привлекательной. Обратившись к ним всеми
помыслами, Амето постиг умом, что длиппые, светлые,
обильные волосы служат женщинам лучшим украшеньем
и что если лишить волос саму Цитерею, любимую небом,
рожденную и возросшую в волнах, исполненную всяче¬
ской прелести, то едва ли опа сможет понравиться сво¬
ему Марсу. Словом, благородство волос таково, что в ка¬
ком бы драгоценном, расшитом золотом и камнями
платье ни появилась женщина, опа пе покажется парядпо
убранной, если не уложпт должным образом волосы, од¬
нако этой естественный беспорядок прядей придавал в
глазах Амето особую прелесть.
Венок из лавра с множеством листьев и топчайшая
пурпурная фата, дающая светлому лику благодатную
тень, прикрывали лоб изумительной красоты; кончики
листьев почти касались удлиненных расставленных бро¬
вей, черных, как у эфиопов, а иод ними два ярчайших
глаза мерцали, как утренние звезды; не глубоко поса¬
женные, но и пе выпуклые, большие и продолговатые,
цветом карие, они изливали любовный свет. Нос и алые
щеки, не излишне пухлые и не впалые от худобы, но
умеренные, радовали взор; рот, не растянутый чрез¬
мерно, но, напротив того, крохотпый, и губы, подобпыо
алой розе, заставляли при взгляде на них желать сладо¬
стных поцелуев. И нежное горло, и ослепительпая, без
единого изъяна шея, великолепно покоящаяся па строй¬
ных плечах, в своей прелести вожделели частых объятий.
Росту высокого и дородная, сложепием совершенная, как
пикакая другая, она восседала, окутанная турецкой, алой,
как кровь, топчайшей тканью, усеянпой мелкпми золо¬
тыми пташками так, что любезпый покрой наряда откры¬
вал обозрению большую часть белоспсжпой груди. Амето
пе в силах был отвести взгляд от округлых плодов, точпо
желавших выставить свою упругость вопреки одеяпыо,
хотя их пыталась уберечь от взоров пурпурная накидка,
переброшенная одпим концом через левое плечо и на нем
закрепленная, а другим — двойпой складкой писпадаю-
щая вдоль колен. И, услаждая зрепье видом рук и пре¬
красных кистей под стать дородной груди, Амето всюду си¬
лился проппкнуть, куда есть доступ вппмательному
взору, ибо подобные прелести велели прозревать ещо
46

большие, скрытые, и искать их па деле или взглядом со
жгучим желаньем. Такою, мнил Амето, предстала Дафна
взорам Феба или Медея глазам Ясона, и про себя повто¬
рял: «О, счастлив тот, кому дан в обладапье столь благо¬
родный предмет».
Потом, как бы ошеломленный, он перепес вппманио
на другую, восхваляя ее наряд, манеры и красоту, достой¬
ную божества, и, не будь рядом Лии, оп почел бы кра¬
савицу ей равной. Облачеппая в зеленую ткань, она си¬
дела, держа в руке стрелу, отроду не видел Амето такого
изящества; ее белокурые волосы, пи с чем пе сравнимые
цветом, большей частью были умело собраны длинными
прядями пад каждым ухом, а прочие заплетепы в пыш¬
ные косы, ниспадающие вдоль шеи; перекрещиваясь и
расходясь, одна вправо, другая влево, они поднимались к
темени белокурой головки, после чего снова спускались
книзу, а их концы были упрятаны в косы, поднятые
кверху; сверкая золотой нитью и вплетенными жемчу¬
гами, они лежали по своим местам так, что ни один воло¬
сок не нарушал устроенного порядка; тонкая фата, мягко
колеблемая ветерком, не утаивала от взоров ни единой
пряди. На волосы был возложен венок из пышной ли¬
ствы, разукрашенпый алыми и белыми розами и другими
цветами, удерживаемыми блестящей золотой нитью, и он
преграждал путь солнечным лучам пе менее, чем данай¬
цам их волосы. Расположившись в тепи, опа чуть сдви¬
нула венок, открыв взорам ослепительный лоб, окаймлен¬
ный черной лентой, должной границей отделяющей его
от золотистых прядей; п Амето восславил его, видя, как
оп округл и широк. В нижней его части, расходясь, вы¬
гибались две темпее сумрака тончайшие брови, меж ко¬
торыми сверкал белизной радостпый промежуток; под
ними сияли прелестные лукавые глаза, чей дивный свет
слепил Амето, пе позволяя в них проникнуть и узнать,
кто обитающий там повергает его в трепет, подобный
тому, что он испытал, узрев глаза Лин. Страшась ее глаз,
оп отвел свой взгляд и устремил его ниже, туда, где радо¬
вал взор нос, не вытяпутый, не круппый и пе малепькнй,
а как раз такой, какой подобает красивому лицу, п щеки
цвета молока, куда только что упала капля крови, коими
Амето восхищался без конца; усиленный жарой, этот
цвет разлился по ее лицу, но пе более, чем это пристало
женщине, так что теперь, сидя в тенп, опа была подобна
восточной жемчужине. Ее пунцовый рот походил на
47

пунцовые розы меж белых лилий, обещая без меры прият¬
ные поцелуи. Подбородок ее, не выпяченный, но округ¬
лый и с ямочкой посредине, достоин был благосклонного
взгляда и подобно ему белая стройная шея и нежное
горло, прикрытое зеленой накидкой, которая, впрочем,
нисколько не прятала груди, обнажаемой покроем на¬
ряда; грудь же ее, соразмерная и полная, под стать пле¬
чам, достойна была того, чтобы часто выдерживать лю¬
бовную ношу; все это Амето оглядел жадным взором.
Рассмотрев приметливо то, что видно, к скрытому он об¬
ратил не взгляд, а воображение. Спустившись взглядом
пониже открытой части груди, он приметил, как чуть
приподымается ткань и, мысленным взором с радостью
проникая под одежды, догадался, что тому служит при¬
чиной, ощутил сокрытые прелести не менее сладостпыми,
чем они есть на самом деле. Столь же прекрасны были pi
руки, туго стянутые от плеча до кисти и в некоторых
местах схваченные замысловатыми пряжками, и красивей¬
шие пальцы, украшенные множеством колец, и одежды,
с прорезями от подмышки до пояса, стянутые подоб¬
ными же пряжками, что позволяло увидеть всю ее дород¬
ность. Проникая в прорези взглядом, Амето силился раз¬
глядеть то, что белоснежное одеянье, находящееся под
зеленым, мешало ему видеть, и ясно постигал, что луч¬
ший плод из всего, что он узрел, таился среди того, что
скрыто и чем, мнил Амето, никому, кроме Юпитера, по
дано обладать. Оглядывая ее множество раз, оп слагал
ей во славу не меньше похвал, чем удостоилась прекрас¬
ная Киприда, и про себя оплакивал грубую жизнь в ле¬
сах, скорбя о том, что так долго от него были скрыты ве¬
личайшие из наслаждений.
XIII
Пока Амето разглядывал, изучал, разбирал и мысленно
подтверждал дивную красоту подошедших нимф, Теога-
пен умолк, порадовав дам, и Лия обратилась к нему с
такими словами:
—	Да вознаградят тебя боги за высокий труд, ты ус¬
ладил наш слух своим стихом, как истомленного благо¬
датный сон на зеленой траве и как жаждущего прозрач¬
ный студеный источник.
48

Теогапен ничего не возразил на похвалу, по прислу¬
шался к спору в толпе пастухов и пригласил дам выслу¬
шать и рассудить их пренье. Тут один из них, Акатен,
пастух, пришедший из Академии, стал хвастаться, будто
он превзошел всех в сноровке пасти стада, да еще вы¬
звался доказать это, состязаясь в стихах с Альцестом,
пастухом из Аркадии; тот согласился в стихах же ему
ответить, и оба, изготовившись, стали друг против друга.
По общему согласию, приговор вверили внимающим да¬
мам, после чего Теогапен вызвался помочь стихам напе¬
вом своей свирели и приготовил победителю пышный
венок. Раздув горло и выпятив щеки, он послал в скреп¬
ленные воском тростинки долгий выдох, разрешившийся
широким звуком, пробежал проворными пальцами по
скважинам, наигрывая приятную мелодию, и кивком
распорядился Альцесту начинать, а Акатену сменять его
в свой черед. И Альцест начал:
XIV
Альцест. Едва лишь из Аврориного лона
выходит Гелиос, своих овец
веду я в горы по тропинкам склона;
и, пастбища достигнув наконец,
отыскиваю им траву по вкусу,
в какой еще не хаживал косец.
Послушны, смирны, недоступны гнусу —
они в горах тучнеют таково,
что не уесть и волчьему прикусу.
Акатен. А я держусь обычая того,
какой у сицилийцев в обиходе —
пастух толковый предпочтет его.
Чем утомлять овец на переходе
по горным кручам, не избрать ли дол,
как более привычный их природе?
И корм хорош — куда бы ни пришел,
и в молоке такой у них достаток,
что не вместит удоя и котел.
49

Ягнятам — сколько б ни толкали маток —
не выпить и толику, а ведь их
не перечесть в моих стадах, ягняток.
А волк загубит одного-двопх —>
от этого я тоже не внакладе;
приплод обилен на лугах моих.
Овечек вывожу я по прохладе
и вовсе пе стегаю их прутом
ни для острастки, пи привычки ради;
насытившись па пастбище, гуртом
они к ручью спускаются напиться
и вновь пасутся, чтобы пить потом.
И вам, аркадским, с нами пе сравниться;
у вас-то и овец наперечет,
того гляди их можете лишиться.
У	вас не то что корма, но п вод
в достатке нет — а похвальбы немалы, —
мол, вы одни — пастушеский народ.
Альцест. Обильны влагой горные привалы,
чиста вода ключей и родпиков,
буравящих расселины и скалы.
Твои же тянут с низких бережков
водицу с илом, сколько не повадно,
и мрут от корчей либо червяков.
Притом они строптивы, дики, жадны,
что пи попало па лугу едят,
не столько травоядны, сколь всеядны;
такой пастьбой опи себе вредят —
и молоко от этого дурное
и мало чем полезно для ягнят.
Но горная трава совсем иное
творит образовапье молока,
и кет его вкусней, когда — парное;
50

и пусть дорога па верхи тяжка,
зато уж корм отменпо благотворный,
и трав Локусты нет наверняка.
И мпожит плодовитость воздух горпый —■
ведь каждая вторая тяжела,
и весь приплод здоровый и отборный.
И коль овца всю жизнь в горах жила,
то никаких укрытий ей пе нужно,
и солнце ей пе причиняет зла.
А если жарко очень уж и душно,
я за свирель веселую берусь,
п овцы мне внимают простодушно.
И спать-то иногда я пе ложусь,
от ветра их ночного сберегая,
ii равно о любой всегда пекусь.
Акатен. Ночлегами я пе пренебрегаю,
а вот свирель мпе вовсе ни к чему
и овцам тоже, так я полагаю.
У пих свои дела, и посему,
отару поручив господней воле,
я пабиваю брюхо и суму.
Но если приглядится кто подоле
к твоим с моими — заключит впопад,
что у меня овец куда поболе;
забота наша — умпожепье стад,
а у тебя — пусть хороши, да мало,
причем прибыток менее затрат.
Ну, что ответишь? Видно, в цель попало
сужденье очевидное мое.
Альцест молчит — молчапье знак провала.
Альцест. Слова твои — притворство и вранье,
поэтому, тебе же в посрамлепье,
бахвальство развенчаю я твое.
51

Ты первый стал сегодня в нашем препье
богатству и скоту вести подсчет,
а мы ведь о пастушеском уменье
решили петь, но умный разберет,
кто высказался тут по сути дела,
а кто из нас невесть о чем поет.
А к а т е н. Выходит, спору нет еще предела?
Но если стадо больше, то пастух
со стадом управляется умело.
Альцест. С большим приплодом жди больших прорух;
от волка ли, от иорчи неминучей —
но многие, увы, испустят дух.
Мои ж числом поменьше — по живучей,
и хищник на вершинах их неймет,
им не страшны репьи и корм колючий,
и в стороне от вредных нечистот
белы они и знают превосходно
меня, который их пастись ведет.
А к а т е п. Рассказывай, приятель, что угодно,
по я в долине больший прок имел,
пока в горах бродил ты сумасбродно.
Кто воспретит мне, если б я хотел,
подняться в горы, где своей скотипе
ты чуть не райский приискал предел?
Альцест. Увы, тебе судьба пасти в долине:
набив травою сорной животы,
твои обжоры не дойдут к вершипе.
А к а т е н. И грубы эти речи и пусты,
и обо мне болтаешь что попало,
в лесах дремучих одичавший, ты.
Альцест. В лесах дремучих я узнал немало,
меня вскормили Музы в сердце гор,
тебе ж таких кормилиц недостало.
52

И сам ты груб н утверждаешь вздор,
и нрав твой лучших доблестей не знает:
умолкни же, послушай приговор
тех, кто стиху неладному впимает;
ведь ты свою науку здесь никак
не защитил — то всякий понимает.
Мир не слыхал еще подобных врак —
твой замысел нехитр, хотя подспуден.
Ты овцам не пастух, а главный враг
и по миру пойдешь и ишц и скудеп.
XV
Этим кончил Альцест, и рассерженный Акатен уже
хотел ему было отвечать, по дамы в один голос заста¬
вили его умолкнуть п, признав неправым, возложили
обещанный венок па голову Альцеста. После чего подня¬
лись и вернулись па свою лужайку под сень прекрасного
цветущего лавра; там они расположились у прозрачного
ручья и усадили с собой Амето. Рассуждая, чем занять
полдневный досуг — так как зной все не спадал, — они
увидели вдалеке двух песпешно идущих дам; заметив
их приближение, Лия с кротким видом сказала:
—	Девы, встанем, почтим встречей наших подруг.
По ее знаку все поднялись и тем же неспешным ша¬
гом выступили навстречу идущим, оставив на берегу од¬
ного Амето. Сойдясь с подругами и ласково их приветив,
они вместе направились обратно с той важностью в по¬
ступи, с какой идет от венца новобрачная. Сидя у ручья,
Амето издалека созерцал их, от восхищения едва пе ли¬
шаясь рассудка; не в силах поверить, что перед ним
смертные, а не богини, он чуть было не бросился с рас¬
спросами к Лии. Но удержал порыв и остался па месте,
полагая, что очутился в раю; и внимательно, как прежде,
предался созерцанию, говоря: «Если и дальше так пой¬
дет, скоро здесь окажутся все красивейшие девы Этру¬
рии, да что там, всего царства Юпитера; так ведь и я,
едва посвятив себя прежде неведомому Амуру, из охот¬
ника превращусь во влюбленного и стану угождать да¬
мам; но они таковы, что я готов служить им долгую
53

жпзпь, лишь бы боги сохранили во мпо тот же дух, что
и ныне. Да и как могли бы они возбудить во мне влече¬
ние к столь дивным благам, если бы пе дали узреть их
воочию?» Тем временем, шествуя вслед за Лией меж
двух подруг, к тому месту, где пел Теогапеп, приблизи¬
лась одна из красавиц, томным взглядом величаво обо¬
зревая округу; вся она была в ослепительно белых одеж¬
дах с не сразу различимым узором, вытканным искус-
пой рукой; пряжки и кайма по верхнему и нижнему
краю платья блистали золотом и дорогими камнями; п
дивный блеск разливался среди высоких деревьев там,
где она ступала. На груди ее сверкала золотом и резными
геммами дивпая пряжка, скреплявшая верхпие копцы
тончайшего покрывала; нижипм концом опо с одной
стороны было переброшено через руку и, писпадая к
земле, оставляло простор левой руке, сжимающей лук, а
с другой, откипутое за спину, пе стесняло в движениях
правую руку, сжимающую стрелу. Шествуя, прекрасная
нимфа в беседе то касалась оконечпостью стрелы неж¬
ных губ, то плавно поводила ею, указуя окрест себя с
тою же важпостью в повадке, какую, должно быть, яв¬
ляет смертпым Юнона, сходя к ним с горних высот. Пе¬
ребирая про себя все увиденное, Амето в задумчивости
рассуждал:
«Как знать, может быть, это сама Венера, сошедшая
почтить свои храмы. Не думаю, что Адонису довелось ео
видеть более или хоть столь же прекрасной. А если она
пе Венера, значит наверпяка Диана; правда, Днапой
мне показалась та, другая, что шествует рядом, одетая
в пурпур; по, должно быть, подлиппо Диана эта, ибо
точь-в-точь в таком одеянье богиня охотится в своих ро¬
щах, разве что прическа у этой другая. Может быть, это
новая богиня, какой я еще не знаю. Но как могла явить¬
ся сюда богиня, не послав земле предзнаменований?
Меж тем в лугах пестреют все те же цветы, и воды все
так же прозрачны, в жарком воздухе не веет благоухань¬
ем, не воспряли радостно травы, сникшие от палящего
солнца, не задрожала земля; да и прочие нимфы, не ме¬
нее прекрасные, не преклонили перед пею колен. Но если
опа не посланница небожителей, то кто же опа среди
смертных? Отроду пе бывало на земле ничего столь пре¬
красного; правда, слыхал я, что в подобпом убранстве
входила Семирамида к сыну Бела и Дидопа-сидоняпка
отправлялась на охоту, по их, я уверен, давно уже нет
54

на свете; впрочем, кто бы она пп была, красота ее пе-
обычайна».
И с такпм заключеньем, отвлекшись от целого, оп
обратился к созерцанию отдельных частей: начиная
сверху, он обозрел пышный вепок пз листвы оливы, свя¬
щенного древа Паллады; стянутые им золотистые волосы
прикрывала фата, легкий кончик которой, казалось, го¬
тов сорваться и улететь с дуповеипем Зефира, будь опо
чуть сильнее; заплетенные над ушами округлые косы не
спадали вдоль стройной шеи, но, перевитые па затылке,
были закреплены у каждого уха; достойные всякой хва¬
лы, они не уступали, по заключению Амето, ничьим дру¬
гим ни цветом, ни искусным переплетением. Пышный
венок осенял, открывая взгляду сияющий, красивой ве¬
личины лоб, в нижней части которого расходились не
чертой, но дугой тонкие, сколь должно приподнятые,
цвета зрелой оливы брови над глазами, вобравшими, по
мнению Амето, всю красу, сколько есть в природе; за¬
хоти они, размышлял Амето, перед их силой не устоит
пи одпо божество; и, думая так, сам возносился на вер-
шипы блаженства, когда на нем останавливался их том¬
ный взор, и едва верил, что не весь рай уместился в этих
глазах.
Темпые, продолговатые, благостпые, исполненные
неги и смеха, они так притягивали к себе Амето, что
прелестные щеки, где с белыми лилиями смешались алые
розы и изящный нос, коему не сыщешь подобных, и
алый рот, алеющий нежными припухлостями, способпые
изумить всякого, кто па них пп взглянет, едва привлека¬
ли вниманье Амето, плененного светом глаз, целитель¬
ных для него столько же, сколько глаза Лнп.
Накопец, сражеппый их силой, оп вздохпул и по¬
влекся взглядом дальше п, созерцая все прочее, пе нахо¬
дил слов для похвал; легчайшая фата, прозрачная до
того, что едва угадывалась зрением, приколотая высоко
над узлом волос, струясь вдоль щек, обоими концами ка¬
салась прекрасного подбородка и, как могла, защищала от
солнца и мраморпую стройную шею, и нежный покатый
затылок, достигая выреза платья, который плавным
своим очертанием пе утаивал округлых плеч. На ппх
Амето взирал как нельзя прилежней, восхваляя их за
дивную красоту вместе с теми сокрытыми прелестями,
что едва обозначались сквозь тесные покровы — порукой
юному возрасту нимфы; и, вздумай оп в тот мпг просить
55

о чем-нибудь, он испросил бы ее объятий, подобных
объятиям Юноны, и прикосновенья белоснежных рук с
тонкими продолговатыми пальцами в золотых кольцах.
Пока она, статная собой, шествовала к лужайке, Амето
успел приметить и маленькую ступню, а благодаря лег¬
ким дуновеньям, от которых взвивались края одежды,
заглянув чуть дальше, сумел разглядеть и округлую, ни¬
чем не облаченную ножку, чьей белизны не могли зате¬
нить покровы, касавшиеся зеленых, привольно растущих
трав. Как бы желалось ему увидеть и больше, но нет,
тщетно утомлял он глаза; наконец, оторвавшись от пев
взглядом, обратился к другой, той, что в строгих одеждах
шествовала следом в окружении подруг. Долго с преве¬
ликим изумлением он любовался ею, не в силах уразу¬
меть, взаправду ли он видит то, что видит, не сон ли это,
не спящего ли вознесли его всевышние к своим престо¬
лам для созерцания столь великого блага; нет, повторяет,
это не сон, — но только перестанет твердить, как спова
усомнится; а сам все смотрит на то, что так любезно его
глазам. Высокий стан нимфы облегали розовые одежды,
как и у других, украшенные драгоценными пряжками;
только на этот раз золотая застежка, скрепляющая по¬
крывало, блистала не на груди, как у той, а на правом
плече. Тончайшая накидка, собранная под левой рукой
и переброшенная через нее зеленой изнанкой кверху, ни¬
спадала к земле, оставляя свободной ладонь с цветами,
сорванными по пути в окрестных лесах; другой конец ее
ниспадал с правого плеча и порой, относимый ветерком,
стлался за спиной, как, впрочем, и расходящиеся но бо¬
кам полы платья. Ее золотистые волосы, не покрытыо
фатой, стягивал прелестный венок из барвинка, а из-
под него по вискам выбивались прядки; пе заботясь
убрать их, она выглядела столь мило, что Амето только
диву давался, любуясь ее лицом и все в нем восхваляя:
и плавную линию лба, и пе разлатые, но ровные брови,
и глаза, которые он увидел такими же, какими пред¬
стали глаза и другие прелести Филомелы тирану Фра¬
кии; ее ослепительные щеки можно было уподоблть
разве что белой розе, еще не тронутой лучами солпца,
а нос, должно расположенный, своей красотой, мог бы
возместить любой изъяп, если бы таковой нашелся; ма¬
ленький пунцовый рот, полураскрытый в улыбке, и
округлый подбородок тотчас пленили бы всякого зрителя,
который усладил бы ими уста еще охотней чем зрение.
56

Внимательно оглядев и белоснежное горло, и стройную
шею, и плечи, и груди там, где их дозволено видеть,
Лмето все оценил по достоинству: и то, что обнажено, и
то, что сокрыто; и сладострастным взглядом долго со¬
зерцал ступпю, обутую лишь в тонкий и узкий черный
башмачок, едва прикрывавший пальцы и оттеняющий
своим цветом их белизну. Тем временем, покуда Амето
предавался созерцанью, дамы приблизились к тому
месту, где он сидел, поджидая их в одиночестве; подняв¬
шись в честь их прихода, оп сел не раньше, чем они, от¬
ложив лук и стрелы, утолили жажду; после чего, насы¬
тившись созерцаньем всех вместе и каждой по отдельно¬
сти, радостно запел:
XVI
О боги, вас, в надмнрной сфере сущих,
которой чище и прекрасней нет,
все блага и дарящих и несущих
и промыслом объемлющих весь свет,
вас, кто располагает к доброй цели
погоду и движение планет;
и Громовержца в царственном уделе,
кому всех прежде я творить готов
обеты, что огнем не оскудели,
благочестивейшим из голосов
я воспою за светлое виденье,
мне явленное в зелени лесов.
Тантал и Титий, в горьком заточенье
Аидом скрыты, милых донн узрев,
возликовали бы, забыв мученья.
Вас, боги, сотворивших нежных дев,
изящных, мудрых, милых и ирелестиых,
и давших им пленительный напев,
вас, благосклонных и ко мне любезных,
прошу сберечь и честь их, и красу,
не пожалев им прелестей телесных.
57

И ты, кого до звезд превознесу,
Амур, душе неведомый недавно,
ты грубого меня нашел в лесу
и возродил, и я тебе исправпо
служу с тех пор, как Лия песней путь
открыла мне светло и добронравно, —
и в том моя сегодпяшпяя суть;
ко ты, Амур, внимая восхваленьям,
старайся мне и в сердце заглянуть.
Тебе служа, я весь объят гореньем,
какое постараюсь передать
в речениях, псполпенпых смиреньем
перед тобой; ты дал мпе увидать
свой луч, который брошен жгучим взором
той, что твою явила благодать
мпе, дикому; пе погрешив укором,
последую я за звездою сей
в благую даль под Лиипым надзором.
Забыв и лук, и стрелы, и зверей
пугливых, я последую со страстью
за девами, которых нет милей,
кляня минуты, коими, к несчастью,
пренебрегая, по густым лесам
гонять зверей я верен был пристрастыо
п в чаще пропадал по целым дпям.
Но если впредь мне времени достанет,
я не колеблясь всё тебе отдам.
Какой гопьбы или ловитвы станет
такую благодать произвести?
Какой привал мепя в лесу приманит,
когда мпе довелося обрести
и Лию, и подруг прелестных Лии?
Ведь я у них, пленительных, в чести!
58

О, дивпый плен! И попади в благие
я подданные царства твоего,
всё б не познал я радости такие.
И я молю, исполнившись всего
усердия, какое есть и будет,
тебя и всех богов со дпя сего,
и пусть мои молепья вас разбудят,
дабы осуществилась впредь сполна
мечта, которой сердце не избудет
на вечные остаться времена
здесь, где мы пребываем,— дол заветный
пусть не покинет нимфа ни одна,
юна, игрива, праздпична, приветна,
и без того пылавшая всегда,
и пламенам любви не безответна.
Коль Дафна или Мирра без труда
добились божьей помощи, внемлито
мне, кто вас не обидел никогда.
Ведь стольких ваших недругов дарито
вы добротой, внимая их мольбам,
и к недостойнейшим благоволите —
и это пе противпо небесам,
и стало частым на земле явленьем,
п иебрежепьем угрожает вам.
Так снизойдите и к моим моленьям,
затем чтоб восхищенный мой язык
вещал о вас грядущим поколепьям
и царство ваше смертный бы постиг.
XVII
Каждая расположилась па свой лад в прохладной
теии прекрасного лавра: одна, сняв красивый венок с
золотистых волос и разувшись, белоснежной ступней
касалась холодных струй, другая, распустив покровы,
59

стеснявшие руки и грудь, обмахивалась тонкой фатой,
в безветрии призывая к себе прохладные дуновенья, как
некогда Кефал без надежды призывал к себе скрыв¬
шуюся в чаще Прокриду; третья, в изнеможенье отзпоя,
склонив золотистую голову па сложеппую накидку, не¬
жилась в гуще свежей травы. И, внимая тем временем
пенью Амето, то и дело посмеивались и перебивали его
веселыми шутками. А после того как оп умолк, Лия об¬
ратилась к ним с такими словами:
—	Друзья, солнце еще удерживает депь в равнове¬
сии, палящие лучи его не пускают нас покипуть про¬
хладу; дремлют пастухи, чьи свирели радовали наш
слух, теперь до заката мы лишены всяких развлечепий,
кроме тех, какими может одарить нас беседа; и ничто
не подобало бы нам более в праздник Венеры, как пове¬
дать каждой о своей любви. Вы все молоды, как и я, и
ничто в нашей наружности не наводит па мысль, что мы
прожили свои годы, не изведав пламени этой чтимой
нами богини. Беседуя, мы расскажем друг другу, кто мы,
и не в убогой праздности проведем ясный день, который
нельзя даровать ни спу, потатчику всех пороков, пи кор¬
милице их, холодной лени.
Согласившись, каждая обещала в придачу к рас¬
сказу пежпым голосом в благочестивых стихах воспеть
ту богиню, которой особо служит, и Юпитера, которому
все подвластны. Замысел тотчас повлек за собой испол-
ненье: поднявшись, нимфы уселись в круг па мягкой
траве и, усадив в середине Амето, с улыбкой облекли его
властью по своему произволу назначить ту, что первая
поведает о своей любви; довольный столь важпым по¬
рученьем, он чуть отодвинулся в сторону, чтобы видеть
всех дам, и с улыбкой приказал начинать нимфе в ро¬
зовом, сидевшей от пего по правую руку; повинуясь без
оговорок, она так приступила:
XVIII
—	Амето, по праву пе мудрейшей, но старшей,
я первой, как ты велел, задам топ нашему милому хору,
над которым мы поставили тебя главным; выслушай же
наши любовные повести и узнай по нашему примеру,
как усерднее повиноваться возлюбленной твоей Лии.
60

И, обратившись ясным лицом к подругам, она так
начала:
—	На возвышенной равнине, омываемой волнами
Эгейского моря, расположен прекрасный город, чье имя
вызвало столь долгую распрю среди богов, там Марс од¬
нажды, ие без взаимного согласия, похитил невинность
у некой прекрасной нимфы, обитательницы того края;
должно быть, страшась позора изгнанной Каллисто, она,
тотчас как узнала, что могущественный бог отнял у нее
непорочность, никому не сказавшись, оставила благую
свиту Дианы. Однако за отнятый цвет невинности бог
вознаградил ее чрево, и, когда подоспел срок, она раз¬
решилась от бремепи в своем жилище; пестуя дочку,
она взрастила ее до поры замужества в блеске счастли¬
вой красоты; и уж какая тому была причина, не знаю,—
то ли девочка родилась без волос, то ли в младенчестве
лишилась их от недуга,— только назвала она дочь Кот-
руллой. И как драгоценность берегла ее до положенного
срока, когда выдала замуж за юношу из знатной семьи.
Родом он был из тех же мест и принадлежал к семей¬
ству, которому в этом крае некогда была вверена власть
божественной птицей, отчего и пошло его и поныне слав¬
ное имя; юноше так пришлась по душе нареченная, что,
оставив имя свое и предков, он принял имя супруги,
увековечив его в потомстве, которое щедро даровала ему
Люцина. Произойдя от него, в том же пышнейшем го¬
роде родился и мой отец; почтенный доспехами рыцаря,
он был именитейший среди тех, кто правил обществен¬
ными делами, и, живя в достатке, взысканный богами,
меня, ими дарованную дочь, нарек Мопсой. Видя, что
я, еще маленькая, уже обещаю стать красивейшей, он
посвятил меня Палладе; благосклонно приняла меня бо¬
гиня в священных гротах, выбитых копытом коня, рож¬
денного от Горгоны, она допустила меня в собрание муз,
где я вкусила кастальских струй и твердой рукой искала
вершины Кирры, пытающей звезды; благоговейно почи¬
тала я бледные лики мудрейших, жителей тех высот, и
нередко, когда Аполлон пел под звуки кифары, я вни¬
мала ему в кругу девяти муз. Но вот я достигла возра¬
ста, положенного для супружества, отец мой, должно
быть, по внушенью Юноны, счел мою наружность до¬
стойной объятий и, как благочестивый родитель — хотя
благ был замысел, но не его исполненье, ибо доволен
был тот, кто брал, но не та, кого отдавали,— в ожидании
61

внуков сочетал мепя священными узами брака с одним
человеком, усердно служившим Вертумну. Но как я
вспомню того, кто мне, нестроптивой, послушной роди¬
тельской воле, достался в мужья, так находит на меня
страх: не даром он носит имя того, кто пятым после
Юлия Цезаря взошел на монарший престол — весь мир
со скорбью дивился его поступкам, а более всех вскор¬
мившая его мать, которой худо пришлось от сына, не
оттого ли, что в попечениях о его же благе учинила зло¬
действо над Клавдием и Бритапником.
Для меня же тот, кого отец дал мне в супруги, стал
сущим наказанием, а не мужем; он так безобразен со¬
бой, что ради его целомудренных объятий я не могла
позабыть Паллады, которой и прежде служила, а теперь
служу с еще большим усердием. Одпажды, в ту пору,
когда Феб, покинув созвездие Пса, умеряет жар паля¬
щих лучей под стопой немейского льва, я шла беспечно
по берегу моря, всей грудью вдыхая дуповенья свежего
ветра. Отогнав от себя докучные страхи, я погружалась
воображеньем в науки, напрягая непослушную память,
когда внезапно мысли мои приняли иной оборот: взглянув
на воды, я увидела в челне, плывущем по зыбким вол¬
нам, прекраспого видом юношу, имя его, как я потом раз¬
узнала через соседей, было Аффроп. Зорким глазом
я тотчас приметила, что морские забавы его и страшат,
и прельщают, отчего он и в открытое море не держит
челнок, и к берегу не хочет пристать, по, правя неопыт¬
ной рукой, пеуклюже ведет его вдоль суши. Тем време¬
нем красота юноши проникла мне в душу, п я, по вну-
шепью той самой богини, о которой мы уговорились
здесь рассуждать, томпым голосом стала призывать его
выйти па берег. Однако, по простоте своей или пренебре¬
гая мной, он не только пе внял моим призывам, но едва-
едва удостоил ответа и с еще большим упрямством
повлек неверный челн дальше вдоль берега моря. Не от¬
ступаясь, я следовала за ним близ самой воды, с пламен¬
ным желаньем взирала на его грубую наружность и
с тревогой размышляла об опаспостях, которые моим
глазам были столь очевидны; п как ни певежественеп он
был в обхождепье со мной, сраженная любовью, я воз¬
гласами и увещаньями предупреждала его о грозящих
бедах. Но все было без толку, а меня тем сильнее то¬
мило желанье, не раз я была готова броситься в море,
чтобы вызволить его из беды, по с трепетом вспоминала,
62

какая участь постпгла волей морских богов злополуч¬
ную Сциллу, и беглянку Аретузу, и еще многих других;
страх тотчас укрощал мой порыв, и, в надежде голосом
больше помочь делу, чем телесной силой, я так возо¬
пила:
«О юноша, от кого ты бежишь? Если ты бежишь от
меня, то в чем же ищешь спасенья, я не очумелый зверь,
как те злосчастпые псы, что растерзали тело хозяина
своего Актеона, я не вакханка, преследующая тебя, по¬
добно несчастной Агаве с сестрами, в безумии настиг¬
шей Пенфея. Я благородная нимфа здешних мест и люб¬
лю тебя превыше всего на свете; не прочь от меня, а ко
мне правь, и тебя не поглотит бурное море, под чьей
обманчивой гладью таятся пучины. Кто усомнится в том,
что Дафна, познай опа Феба со спокойной душой, не стре¬
милась бы прочь от него и не просила заступничества
богов, из-за которого до сих пор зеленеет лавром? Нн-
кто, если здравым умом припомнит о сладостных объ¬
ятьях, которые с ним познала Климена. Так и ты беги
от своей суровости, если не хочешь себе вреда; приди ко
мне, и я так же приму тебя в объятья, как Геро — обес¬
силенного и промокшего до костей Леандра; равных
этим объятьям ты не изведал. Что же ты? Какой страх,
какая робость тебе мешают? Какая богиня Эвменида
тебя страшит? Может, ты боишься меня, боишься, как
бы не случилось с тобой того же, что с Гермафродитом
из-за влюблепной Сальмаки? Но в этом деле не с нее
спрос, а с богов, которым угодно было так поступить;
я же домогаюсь другого; ты вознегодуешь, и поделом, на
свое упрямство, когда узпаешь мои желанья. Да разве
могу я видом внушить страх хоть единой душе? По мне,
красивейшей па Парнасе, вздыхали боги, и немало их
мпе служило, сам Аноллоп, озаряющий светом разом
землю и небо, искал моих милостей и, явив мне свои та¬
ланты, посвятил в тайны искусства, ни одпой пе укрыл,
да к тому же наделил меня тем, что отнял уобмапувшей
его Кассандры: люди верят моим прорицаньям, а, сверх
того, он сделал меня бессмертной. Ты, верпо, оттого убе¬
гаешь, что не знаешь, кто я, так слушай же. Я дочь
благородных родителей, дала обеты Палладе, всеми чти¬
мой богине, ее благой волей я нимфа горы Парнас, еще
в младенчестве у груди парнасских муз я вкусила их
сладостного молока. И богиней моей я столь взыскана,
что мне внятны тайные прорицания Кирры; я знаю
63

прошедшее и провижу грядущее так, точпо зрю его во¬
очию. Только ты, хоть ты и рядом со мной, по-прежнему
мне недоступен, и я сомневаюсь в самой себе. Но как бы
ты пи противился, я знаю, ты достоип моей красоты, и,
если правда то, что мне приходилось видеть, ты еще бу¬
дешь ею счастливо обладать. Но желание пудит меня
приблизить срок, чрезмерно отдаляемый твоим упрям¬
ством. Приди же, о юноша, мореплавание не столь лю¬
безное ремесло, как то, которому я обучу тебя. Я владею
щитом Паллады, обтянутым шкурой козы, вскормившей
Юпитера, копьем и убором Минервы, я держу се птиц
для твоих забав, я подарю тебе меч, которым Персей
отсек мерзостную голову Медузы. А если во всеоружье
ты вздумаешь посетить горние сферы, я покажу тебе,
как привязывать крылья к стопам, и ты превзойдешь
в искусстве Дедала, тебя не устрашит жаркое небо и
влажное море. Со мной ты узнаешь чертоги богов, где
пичто от меня не сокрыто, пропикнешь в тайну быстрых
ветров и бурных движений вод; поймешь, почему земля
обпажается под знаком Весов и возрождается под злаком
Овна. Поспеши ко мне, дары мои еще превзойдут обе¬
щанья. Отзовись, о юноша, на мой голос, открой слух и
внемли: если меня, прекрасную, могучую, щедрую в да¬
рах, ты отвергнешь, я мольбами обрушу па тебя правед¬
ный гнев богов, и как Амфиарая на виду у фиванцев
чрез отверстую бездну с колесницей поглотил Дит, так
и тебя вместе с челном поглотит пучина».
Мпого раз я взывала к нему, твердила и обещания, и
угрозы, но слова мои уносились с ветром. И, не обнаде¬
живай мепя проверенный опыт, я бы с отчаяпья отправи¬
лась к стигийским теням вслед за несчастной Библидой,
наложившей на себя руки из-за упрямства Кавна. Но что
попусту растекаться в словах. Чем больше оп ожесто¬
чался против меня, тем сильнее язвило меня пламя свя¬
щенной Венеры, сверху взиравшей па паше едипобор-
ство. Тогда я измыслила новый довод, и, хотя может пока¬
заться, что мой поступок впору скорее разпуздапиой жен¬
щине, я не скрою его от вас, ибо вы горите тем же огнем,
что и я, и отгопю стыд, уже заливший румянцем мои
щеки. Так вот, длипное, как сейчас, одеянье, касавшееся
земли и опоясанное у бедер, я подняла мпого выше, чем
подобает, сделав вид, что опасаюсь волп, и обпажила бе¬
лые поги, к которым он тотчас, как я заметила, устремил
жадные взгляды, но и тут с прежпей жестокостью не пе¬
64

рестал противиться моим желаньям. Тогда, решившись
переломить его, я сбросила с плеч легкое покрывало, точ¬
но мне было невмоготу от зноя, и, слегка пагнувшись, без
слов, позволила ему обозреть прелести нежной груди;
едва их увидев, побежденный, он повернул ко мне нос
челна и обратился с такими словами: «Юпая дева, подо¬
жди, я сражен твоей красотой; вот я спешу, готовый к
твоим усладам».
Как только его речь достигла моего слуха, радость обу¬
яла меня, точь-в-точь как царя Итаки у берегов дочери
Солнца, когда он узнал, что Киллений послан ему на по¬
мощь. Сойдя на берег и удостоившись моих объятий, оп
из увальня превратился в просвещенного юношу, и от¬
ныне в наших пределах нет никого, кто превзошел бы его
славой или талантами. Затратпв столько усилий, испытав
муки любовного жара, я познала благополучный конец,
и это часто дает мне повод украшать себя, петь и празд-
ничпо веселиться. А так как Венера благоприятствовала
моей любви, то в дни ее празднеств я с торжественными
воскурепиями посещаю ее алтари и надеюсь, что всегда
буду посещать их с моим Аффроном.
Так окопчив рассказ, она нежным голосом на прият-
пую мелодию запела:
XIX
Юпитером рожденная Паллада,
величие являя в пебесах,
блюстительница и земного лада,
и, безупречпая в своих красах,
чтит благосклоппого отца и бога,
могучего во мпогих чудесах,
и учит, как достичь его чертога
и обрести всегдашний мир и лад,
забыв, что есть забота и тревога;
впушепием ее и стар и млад
умудрены и держатся подале
от струй Стигийских, где печаль и хлад;
3 Дж. Боккаччо
65

и без нее спасемся мы едва ли
и, вечных от нее сподобясь благ,
поймем, что на земные уповали.
И ею край преуспевает всяк,
и правят государи, и в злосчастье
она укажет путь и явит знак.
И если кто-то из живых причастье
к ее дарам стремится возыметь,—
немедля принимает в нем участье.
И прошлое, и то, что будет впредь,
определив, оценит взглядом ясным,
способным сокровенное прозреть.
И ликом, из прекраснейших прекрасным,
вовек непреходящей красотой,
и промыслом всегдашним и всечасным
влияет на людей, дабы тщетой
сердца не замутили, как туманом,
и дарит безупречной чистотой
их души, что в усердье неустаппом
ко благу вечному идти должны,
как прежде, к благам тщетным и обмапным;
и преданные ей награждепы
тем, что приятны, искренни, почтенны,
щедры, красноречивы и умны.
О, сколь сии влиянья драгоценпы,
а те, кто неустаппо ищет их,
меж прочих безупречны и блаженны,
хоть мало сих средь множества слепых.
XX
Речи нимфы, ее пылкая страсть, дивпая красота и ангель¬
ский голос, равно как и дивный напев, исполнили Амето
таким восхищеньем, что он, полагая Аффрона счастли¬
вейшим из возлюбленных, не раз пожелал оказаться на
66

ого месте. Уж оп бы уступил куда мепьпгим мольбам, да,
по правде сказать, если бы думал, что из этого выйдет
толк, сам простер бы мольбы перед прекрасной нимфой.
И раньше она ему нравилась, а теперь, после рассказа,
стала нравиться еще больше, если бы ему достало силы
отлучить от сердца любовь к Лии, он сделал бы это ради
Мопсы, но сил не достанет. Однако, насколько это было
возможно, рядом с Лией оп принял в душу и прекрасную
нимфу, и вместо одпой стрелы оказался пронзен сразу
двумя. Похвалив речь и пение послушной нимфы, он
обвел взглядом круг в раздумье, кому указать черед.
И обратился к той, что сидела подле первой, одетая
в пурпур:
—	О дева, вам надлежит продолжить!
С шаловливым движением, чуть потупившись и от
смущения покраснев, она отвечала, что готова повино¬
ваться, и тотчас плавным голосом начала:
XXI
—	В тех краях, которые омывает своими волнами бы¬
строводный Алфей, свергшись с высоких скал, почти в
середине между истоком и устьем находится местность,
где родился мой отец. Простолюдин по рождению, он смо¬
лоду полюбил досуги знати и оставил ремесло отца, усерд¬
но служившего Минерве. Породив меня от нимфы Ко-
рита, речистой, как дочери Пиэра, пад ясными водами
ближней реки, он отдал меня наядам, обитательницам
тех мест. А педолгое время спустя после моего рождения
покинул мир, расставшись душой с бренной плотью. Чуж¬
даясь как веретеп и пряжи Минервы, которой служил
мой дед, так и досугов отца и говорливости матери, я с
раннего отрочества предалась служенью Латоне и полю¬
била носить ее мстящие луки. Я уже зпала, какая кара
постигла надменную Ниобу, когда сама вступила в свиту
Дианы; и так понравилась ей, что она полюбила меня
больше всех девствепниц, принявших ее обеты, и, радея
обо мне, обучила своим искусствам. Но когда мне испол¬
нилось чуть меньше лет, чем сейчас, и по возрасту я уже
годилась в невесты, моя мать однажды заговорила со мной
такими словами: «Эмилия, дорогая дочка, ты одна мне
осталась опорой в старости, прошу тебя, отступи от своих
обетов и приготовься служить Юноне, у которой твоя
3*
67

непорочная красота испрашивает супруга. По дочернему
долгу ты обязана дать мне внуков, как я их родила своей
матери. Ты сама похвалишь себя за то, что вняла моему
совету, когда, как я надеюсь, Люцина одарит тебя потом¬
ством; а если ты ослушаешься меня, пеняй на себя, я
лишу тебя родительского благословенья».
Выслушав материнскую волю, я прежде всего испроси¬
ла прощения у моей богини и, заключив, что оно мне да¬
ровано, по благосклонному движению ее образа, отвечала,
что готова к супружеству, но никогда не оставлю Диапы
ради другой богини, если она сама меня не отвергнет. Моя
мать, довольная, согласилась и, подыскав юношу по серд¬
цу, чье приятное имя мне понравилось, выдала меня за
пего замуж. Когда меня привели к нему в дом, гости
обильно осыпали мне голову зерном, даром Цереры, при¬
казали сорвать три лепестка с венка Гименея, свидетеля
моей чистоты и веселого гостя на свадьбе, и под звуки ав-
зонийских инструментов и шумное веселье праздничной
молодежи я вошла в спальню супруга, неся перед собой
зажженные факелы счастливой, как мне тогда казалось,
рукой. Счастливой, довольной могла бы я назваться в то
время, если бы Юнона, покровительница брачных уз, не
отдернула руку, наслав на нас горькие испытанья,— вид¬
но, не простила она мне того, что я не захотела ее дарам
посвятить мою красоту и оставить Диану, чьих милостей
я не могла забыть и в супружестве; и хотя, отпраздновав
свадьбу, я стала недостойна свиты Дианы, по сама пе от¬
ступилась от богини и ею не была отвергнута, когда, по¬
добно Каллисто, предстала однажды у источника с бреме¬
нем, от которого спустя срок разрешилась сыном.
Так я жила, не зная других богов, но вот недавно, ко¬
гда я посещала храмы нашего города и особенно тот, чьи
алтари мы почтили сегодня, нарядно убранная и краси¬
вая, некий юноша напел мне па ухо приятные стихи, и
только он их пропел, как мне предстала святейшая Ве¬
нера, спустившаяся с неба в таком же сиянье, в каком
почтенному Анхизу, бегущему прочь от ужасного пла¬
мени, охватившего кровли, явился средь тьмы его предок.
С первого же взгляда раскрылось перед ней мое теплое
сердце, и она навечно проникла в него огнем и переме¬
нила во мне нравы, обычаи и привычки. Но так прочна
была благосклонность ко мне Диапы, что она и тут меня
не отвергла, напротив, я еще больше, как мне казалось,
вошла к ней в милость.
68

И вот когда грудь моя пылала огнем святейшей боги¬
ни, я отправилась как-то одна погулять по лугам с луком
и стрелами и, нечаянно возведя глаза, увидела прямо пе¬
ред собой в воздухе блистающую огнем колесницу, запря¬
женную двумя драконами, подобно колеснице Медеи, спа¬
савшейся от гонителя своего Тесея; правила ею надмен¬
ная, сверкающая тем же огнем дева в чудных доспехах,
в стальном шлеме с высоким гребнем, со щитом в руке,
летя прямо к небу стремительнее пущенных тугой тетивой
турецких стрел, которым нет равных. Подле нее восседал
прекраснейший дух, зажженный ее огнем; и вместе они
не раз пытались взять приступом высшие небесные сфе¬
ры, но отвергнутые, скитаясь по воздуху и оглашая его
надменными голосами, распевали такие стихи:
XXII
Когда бы Этпа к мысу Лилибея
подвинула свой огненный чертог,
освободивши голову Тифея,
когда бы Апеннины с мощных йог,
а с рук сползли Пелор и гнет Пахина —
и снова бы Тифей воспрянуть мог,
то все равно бы сила исполина
была ничтожна против наших сил,
хоть много зла творила беспричинно;
слабее нас и те, кто громоздил
па гору гору в дерзком произволе
и низложить Юпитера грозил
и небесами завладеть — доколе
грома Юпитер не решил метнуть,—
и враг побит был на Флегрейском поле;
слабей и те, кого когда-нибудь
сожгла стрела небес — а значит, к небу,
не мешкая, проложим дерзкий путь.
И если небосвод нам на потребу
не отворят бессмертные — тогда
они рискуют угодить к Эребу,
69

пли другая им грозит беда —
к Плутону в бездну под глухие своды
строптивцев мы отправим навсегда;
п лучше, если неба верховоды
сочтут за честь внезаппый наш приезд
и пас причислят в чин своей породы.
И паша доблесть все затмит окрест,
а благородству место не запасно
там, где богатству есть в достатке мест.
Могуча наша младость и прекрасна,
свободно сердце и душа вольна, —
живем, пе сокрушаясь ежечасно.
Ни башня, ни зубчатая стена
пе сдержат пас; в стремленье пепреклоппом
нам пипочем ни толщь, ни крутизна.
Вверяясь огнедышащим драконам,
мы совершаем огненный полет
к непостижимым горним небосклонам.
Но если в небо пам закажут вход,
мы тотчас, уподобясь Фаэтону,
спалим дотла п лучезарный свод,
и всех богов,— докажем небосклону
и тем, кто пе пустил нас на порог,
что отомстить умеем за препону —
чем и наказан будет их порок.
XXIII
Удержав стихи в цепкой памяти, я опустила глаза долу,
не в силах более вынести блеска, и прямо перед собой
увидела Веперу на зеленом лугу, подобпую Елене, скло¬
нившейся над мертвым Парисом. Правой рукой она сжи¬
мала отиущенпые поводья ожидавшего коня, а левой
удерживала щит и копье. И казалось, что опа плачет —
если бы могли плакать глаза бессмертных,— устремив
70

изор на юношу в прекрасных доспехах, простертого на
траве и, как показалось мне, бездыханного. Как повеле¬
вает обычай, я преклонила колени на зеленой траве и,
для начала почтив богиню, вопросила: «О священнейшее
божество, матерь любовных услад, я, раба твоя, прошу,
внемли моей речи и удостой ее ответа божественных уст;
и, если моего слуха дозволено коснуться твоим словам,
не скрой от меня причину скорби, замутившей ясный бо¬
жественный лик, скажи мне, кто этот мертвый юноша, на
которого ты взираешь?»
Небесным голосом она отвечала: «Милая дева, тот,
кого ты здесь видишь, был поручен мне сиротой, и я рас¬
тила его, обучая, пока он не достиг возмужалости, о кото¬
рой ты можешь судить по его густой бороде; я даровала
ему коня и доспехи; опоясав, сделала своим рыцарем.
И вот теперь, когда долгие труды были близки к достой¬
ному завершенью, некое божество, похитив у меня его
дух, скитается с ним в поднебесье, причиняя мпе горчай¬
шую из обид; и оттого меня снедает тоска, которую я едва
в силах вынести божественной грудью. Но из-за того, что
богам не дано переменить того, что судили другие боги, я
не могу положить предел своему страданью».
Внимательно выслушав священную речь и почувство¬
вав жалость, я сказала: «О богиня, дай волю гневу и
умерь свое горе, не смягченное сроком, ему не место там,
где нужна помощь. Если тебе угодно принять ее от меня,
я смертной рукой попробую сделать то, что богам воз¬
браняется их уставом, и, кто знает, может быть, сумею
вернуть тебе оруженосца целым и невредимым, всей ду¬
шой готовым нести твою службу».
Сказав это, я переложила стрелы в другую руку и,
приблизившись к охладелому телу юноши, чуть дотрону¬
лась до едва трепетавшей обнаженной груди. Он задро^
жал, выказывая устрашающие признаки близкой смерти,
беспорядочными движениями напрягая каждую жилу. Но
постепенно тсилом собственной руки я согрела похоло¬
девшее тело и почувствовала, как в него возвращается
излетевший дух, как он воскресает и как сердце напол¬
няет кровью каждую жилу. Видя, что желанная цель
близка, я сказала: «Богиня, утешься! Заблудшая, по не
погибшая жизнь возвращается в тело, чей дух, где бы оп
ни был, мы своей силой отзовем к исполнению долга».
И я поддерживала теплом руки слабую жизнь до тех
пор, пока не увидела, что бледность лица начинает
71

понемногу сменяться румянцем, а члены приходят в дви¬
жение, подобно водной глади, тронутой легким ветром.
Только успела отлетевшая было жизнь вновь укрепиться
в теле, как юноша сел, словно тот, другой, который пред¬
стал среди Фессалийских гор недостойному сыну Помпея,
когда Эрихто заклинаньями вызвала его от Стигийских
еод; издав болезненный стон, он тотчас упал бы, если бы
я не поддержала его рукой. Обратив глаза, долгое время
томившиеся в потемках Дита, к лику сострадательной бо¬
гини, он едва вынес его сиянье и, пристыженный, еще
безгласный, всем униженным видом взмолился о проще¬
нии за отступничество. Увидев это, богиня, довольная,
выпрямилась во весь рост и благосклонно пообещала ему
снисхождение к его провинностям, которое и даровала,
как только он испросил его, обретя голос; за это она по¬
требовала впредь не совершать подобных проступков, если
только потемки Ахеронта ему не дороже, чем ясный свет
ее царства. Сверх того, она приказала ему в искупленье
греха не покидать и усердно чтить меня, как спаситель¬
ницу его жизни, и с радостью в лице поручила его моим
благодетельным попеченьям. С этими словами она стре¬
мительно исчезла в небе, разлив кругом того места див¬
ный свет и благоухание драгоценнейших ароматов.
А я осталась одна с юношей, чье тело уже совсем со¬
грелось, и, довольная подарком богов, видя, что юноша
уже обрел дар речи, спросила, из каких мест оп родом,
как его имя и что с ним случилось, чтобы лучше понять,
кто же был мне дарован. Оп отвечал мне: «Прекрасней¬
шая дева, единственная опора и надежда моей жизни,
над Ксанфом, красивейшей рекой во Фригии, несущей
ясные воды, еще видны развалины града, некогда окру¬
женного высочайшей стеной, которую возвел Нептун под
звук Аполлоновой кифары. Но когда ярость греков обрек¬
ла прожорству огня все, чем он мог напитаться, и высо¬
кие башни, с великой затратой сил вознесенные к небу,
вершинами коснулись земли, а та, что была причиной не¬
счастий, вернулась в оставленную спальню супруга, тогда-
то из города вышла на вечное изгнание толпа молодых лю¬
дей. В скитаниях оставив за собой африканские берега и
громаду, придавившую надменную главу Тифея, и обиль¬
ные царства Авзонии, они переправились через жадные
волны Рубикона и Родана и остановились на приветли¬
вых берегах Сепы; с теми же упованьями, с какими Ка дм
некогда воздвиг Фиванскую крепость, они основали там
72

город и поселились в нем па благо себе и своим потом¬
кам. С тех пор как среди смертных явилось божественное
дитя, протекло в том городе двенадцать веков и еще де¬
вять десятых от тринадцатого столетья — подобно тому
как сейчас от четырнадцатого протекло две пятых — до
того времени, когда от одних благородных родителей ро¬
дилась дочь, которую они в положенный срок благоче¬
стиво с факелами выдали замуж за служителя Марса,
полагая, что совершают добрый поступок. А тем временем
между скудных гор, примерно на полпути от Корита до
земли кормилицы Ромула, у Тритолема, человека безве¬
стного, без имени и достатка, из нужды служившего
Сатурну и Церере, от простой нимфы родился мальчик,
чье имя, ничем не прославленное, я не стану упоминать.
Унаследовав поле и все, чем владел отец, он, однако,
переменил занятье, не желая идти по стопам родителя,
скрыл под обманчивой личиной грубые нравы и с вели¬
чайшим усердием принялся служить Юноне; благосклон¬
ная к нему богиня привела его к берегам Сены, где оп
долго жил в изобилии благ, выдавая себя за человека
знатного рода и от всех знатных людей скрывая правду
о своем ремесле. Между тем в доме молодой женщины,
чью свадьбу омрачил зловещим криком унылый филин,
исполнилось дурное предзнаменование: жестокая смерть
похитила у нее того, кто, проживи он еще немного, стал
бы моим отцом; юная годами и разумом, она осталась без
супруга на вдовьем ложе и в горьких слезах проводила
темные ночи до тех пор, пока не увидела, правда, не знаю
где, чужестранца, юношу почтенного вида; а увидев
его, тотчас воспылала к нему любовью, подобно Дидоне
при виде чужестранца Энея. И как у той память о Сихее
канула в Лету, так у этой — о первом муже, как только
она предалась новой любви в надежде возместить утра¬
ченные радости с новым возлюбленным; но как ни мало
их оставалось, и им вскоре по вине его положила конец
печальная смерть. Он, не меньше прельщенный ею, чем
она им, но сжигаемый более пылкой страстью, немало
сил положил па то, чтобы найти способ утолить свое
пламя; и, может быть, оно не погасло бы, если бы не во¬
зымел дурных последствий обмап. Молодая женщина,
дорожа своей честью, воспротивилась его желаньям и,
в страхе перед родными братьями, упорно не поддавалась
натиску пылкой страсти; как ни старался юноша, никак
не мог привести дело к тому, чего так желал.
73

Однако при помощи разных ухищрений ему наконец
удалось привести в исполнение один из своих замыслов.
И когда наконец он остался наедине с молодой женщи¬
ной в укромном месте, то оба в страхе смиренными голо¬
сами призвали Юнону, прося ее освятить их объятья не¬
расторжимыми узами брака и тайну его сохранить до тех
пор, пока обстоятельства не дозволят им с должной тор¬
жественностью открыться перед всем миром, а под конец
поклялись друг другу Юноной, что никогда он не будет
принадлежать другой, а она другому, если не вмешается
смерть, и скорее Сена потечет вспять от моря, чем они
нарушат свою клятву. Юнона, находясь рядом, подала
знак, что вняла мольбам, и милостиво не позволила остать¬
ся бесплодными их любовным объятьям; от них и ро¬
дился я, который достался бы лучшему отцу, если бы Ат-
ропос не поспешила оборвать нить его жизни; родители
нарекли меня именем Ибрид, и так я по сей день про¬
зываюсь.
Однако отец мой, недостойный такой супруги, следуя
своему жребию, попрал обеты и клятвы, данные им моей
матери. А боги, равнодушные к вероломству человека дур¬
ного, придержали до поры до времени месть и как бы
махнули на него рукой, будь, мол, что будет; он же об¬
маном взял себе в жены одну свою соотечественницу. Но
и Юнона, и Гименей, вторично призванные, на этот раз
отказали в благословении; мало того, осердясь на прелю¬
бодейку жену и обманщика мужа, Юнона в праведном
гневе лишила его большей части дарованных благ, угото¬
вила ему полное разорение, предвещая гибель, и предала
проклятию все их потомство, продолжая насылать беды
на тех, кто так или иначе способствовал делу. Между
тем я достиг отрочества и в угоду богине, которой мла¬
денцем был оставлен на попечение, стал посещать па¬
лестры и пробовать силы на разных поприщах; а Фортупа
оказалась ко мне столь милостива, что я прослыл и слыву
опасным соперником в состязаниях.
Однако благоуханный цветок развился в негодный
плод, ибо я возомнил себя чуть ли не достойным славы
Геракла и, залетев помыслами выше, чем то угодно богам,
метил попасть в небожители, правя, как вы видели, огнен¬
ной колесницей, запряженной парой свирепых драконов.
Однако небеса замкнулись предо мной, и обессилевшие
драконы были уже на волосок от крушения, неминуемо
грозившего мне смертью. Но тут, благодаря вам, я вер-
74

иулся к жизни, поэтому приказывайте мпе все, что со¬
чтете нужным, ибо отныне я ваш, вавеки покорный вашим
желаньям, и чего бы вы ни потребовали от меня, я все
исполню ревностно и неукоснительно».
Так он сказал и умолк, не сводя с меня глаз. Но я
ничего не потребовала от возвращенного к жизни юноши,
только просила его обратиться к прежним занятьям и все
сделать для того, чтобы прекрасный, уже распустившийся
цветок развился в достойный плод, а кроме того, чтобы
после богини я одна стала госпожой его помыслов, обе¬
щая ему за то все дары, какими награждает моя богиня.
Доведя до конца свою повесть, прекрасная дева, по
заведенному порядку, мелодичным голосом запела:
XXIV
Погасит жар в своих волнах Диана,
и лук ее обидчику грозит,
а месть ее ужасна и нежданна,
разгневавшись, богиня не щадит;
тому примером участь Актеона,—
он псами был затравлен и убит.
Всегдашняя защитница закона,
Астреи справедливее она,
строга, непогрешима, непреклонна.
Кто нрав ее сумел постичь сполна
и внял его воздействию благому,
тому несносна ложь и не нужна,
чего не любит — не сулит другому,
и никого не обижает зря,
и рад служить знакомцу и чужому.
И, справедливость на земле творя,
она весы и меч ropé подъемлет,
простых даря, заносчивых коря.
Когда же алчность злобная не дремлет —
мать распрей и начало всяких ссор —
и все своим могуществом объемлет,
75

она вершит над алчпостыо надзор,
и умеряет та свою природу,
поскольку суд неотвратим и скор;
И если б люди нё жили в угоду
и низменной, и злобной силе той,
они скорбей бы не знавали сроду.
Но те, кто каждодневною тщетой
на беды обрекли себя жестоко,
терзаются последнею бедой,
им уготованной по воле рока,
и молят, плача и стеная, ту,
что с их поступков не сводила ока.
И суд она свершит начистоту,
и гнев Юпитера огнем обрушит,
карая злобу и неправоту.
А кто с ней, благодатною, не дружит,
пусть от нее, неумолимой, тот
и месть, и кару для себя заслужит;
и будет всяк, кто благостную ждет,
стократ блажен, а тот, кто злобой мучим,
с подобными себе в грехе умрет.
мир уступив и праведным, и лучшим.
XXV
Умолкла сладостная песнь нежной девы, тешившая
слух Амето так же, как слух Аргуса песнь Атлаитова
внука; в третий раз ощутив пламя в груди, оп отвел
взгляд от небесного лика и со вздохом подумал:
«О Ипах, хоть тебе все под силу, по пе проще ли было
обратить меня в Ибрида, а его в Амето, чем заменять мо¬
лящей матери девочку Ифис мальчиком? О, как бы я
желал быть превращенным в Ибрида и какие мольбы
вознес бы тебе, если бы смел надеяться, что сподоблюсь
такой благодати!»
А вслух сказал, оглядев впимающих нимф:
76

—	О прекрасная дева, благородной речью и песныо
последуйте примеру подруг.
Видя, что эти слова обращены к ней, нимфа, облачен¬
ная в пурпур, прелестно рассмеялась и, закинув голову,
приступила к рассказу:
XXVI
—	Разве не благоразумнее было бы мне промолчать,
после того как от двух подруг мы выслушали о подобной
любви? Так бы я и поступила, если бы не боялась нару¬
шить нами же заведенный порядок. Но раз на то пошло,
расскажу и я о своем, не столь жарком, как у них, любов¬
ном пламени. Отец мой родом с Кипра, богатого городами;
происхождением и душой он благороден, но ремеслом про¬
столюдин. Рыцарское достоинство он сложил с себя вме¬
сте с родовым могучим щитом, где в лазурном поле изо¬
бражены лучи Феба и зверь, под чьим знаком солнцу
весело в небе; а все силы положил на стяжание благ Са-
турнии, дабы обогатиться. Разбогатев, оп присватал мою
мать, слывшую в ту пору по всему Кипру красивейшей
нимфой, и брак их оказался счастлив и угоден богам:
кроме меня, у них родилось много других детей, обликом
подобных родителям. Покуда я, юная и резвая, подра¬
стала, простодушно вытягивая нити Лахесис, заботливая
Помона в просторных садах приметила славного маль¬
чика, который родился от соков молодого отпрыска ста¬
ринной крепкой груши и от силы солнечных лучей у не¬
кой нимфы; выпестовала его как рожденного среди ее
пег, а так как он был кроток и миролюбив, то и нарекла
его Пачифико. Подрастая, он оправдал свое имя, и когда
достиг возмужалости, богиня сделала его служителем
Вертумна, а потом — ибо мы были ровесники — моим су¬
пругом. Он мне понравился и нравится больше всех, и
пикто другой не заставил и не заставит меня о нем поза¬
быть. Любимая им, я решила служить Помоне так же,
как он служил Вертумпу, чтобы, обучившись ее ремеслу,
бежать праздности; как надумала, так и сделала, с благо¬
словения богини. По лику Дианы она назвала меня Адио-
ной и однажды, взяв за руку, сказала: «Пойди со мной,
взгляни па дело моих рук, увидишь, на что я не жалею
трудов».
77

И она подвела меня к вратам сада, за которыми мне
открылось немало чудес. Следуя по нему за богиней, я
подивилась, в сколь стройном порядке содержит она уго¬
дья, особенно прекрасные в лучах Аполлона, который
тогда находился в той же части неба, что нынче. На
глаз сад представился мне квадратным и в меру простор¬
ным; каждой стороной в ограде высоких стен он обращен
к одной из стран света, а внутри его нет ни одного празд¬
ного или неразумно занятого уголка. Кругом вдоль стен
бежит ровная тропа шириной как та, что ведет отсюда
к храму. Поверху она, уподобясь галереям дворца, кры¬
тым каменными сводами, защищена от солнца тростником
Сиринги, а к нему искусной рукой привязаны виноград¬
ные лозы, оплетшие его стеблями и листьями, что вы¬
ткали дочери царя Минея; в раннюю пору года лозы бла¬
гоухают цветами, а позже отягощаются золотистыми и
рдяными гроздьями; побеги их соприкасаются со стеной,
а проход под сводом остается свободным. Вдоль стены
для отдохновения на небольшом уклоне расставлены
изящные каменные скамьи, которые отстоят от нее на¬
столько, чтобы по ширине быть удобными для сидящих
и позади оставлять простор для разнотравья.
Там произрастает и горячащая сальвия с белесой ку¬
стистой головкой, над которой простер стебли с узкими
листиками розмарин; и в изобилии шалфей, известный
множеством целебных свойств; должное место отведено
и мяте с душистым майораном в мелких листочках; целый
угол там занят холодной рутой и высокой горчицей, кото¬
рая враждебна носу, но отменно прочищает мозги. В изо¬
билии растет там тмин, змеясь по земле тонкими побега¬
ми, и шершавый базилик, ароматом подражавший когда-
то гвоздике, и буйный сельдерей, которым Геракл некогда
увенчал главу. И мальва, и настурции, и укроп, и паху¬
чий анис с холодящей петрушкой. Но зачем перечислять
все травы одну за другой. Сколько я могу их назвать, все
там были, и еще сверх того немало. Но слушайте дальше:
по правую руку проход надежнее защищен от жгучих лу¬
чей Аполлона, ибо вдоль тропы не тесно и не слишком
просторно рассажены разные деревья; они служат опо¬
рой обильным лозам, вместе с тонким тростниковым пле¬
тением, подобным сети, в которую обманом уловляют бе¬
гущих зверей, отгораживают тропу от грядок и борозд.
Но не бородавником и не белой бирючиной оплетена из¬
городь, а, как вяз плющом, сверху донизу увита густым
78

жасмином и колючими розами. Как ясное небо в звездах
радует зренье, так радует его эта зеленеющая изгородь,
усыпанная цветами; белыми и алыми розами, которых
так желал Люций, когда, превращенный в осла, утратил
людское обличье, и кое-где белыми лилиями. Да и сама
тропа не поросла сухим пыреем или цепким чертополо¬
хом, а весело пестреет цветами. Здесь и Нарцисс, и опла¬
канный Адонис, и К лития, любимая Солнцем,— все
в пышном изобилии, несчастный Гиацинт, и превращен¬
ный Аякс, и многие другие, любезные взору, отчего вся
тропа столь многоцветна, что с ней едва ли сравнятся ту¬
рецкие ковры или пестротканые полотна Минервы.
Обойдя сад кругом, как было угодно Помоне, мы от¬
правились в глубь его по тропе, выходящей из середины
одной из четырех сторон; тропа эта во всем подобна опи¬
санной, только та с одного боку ограждена стеной, а эта
с обоих — цветами. По ней мы вышли на прекрасную лу¬
жайку, по величине соразмерную саду, от середины кото¬
рой отходили еще три такие же тропы, выводящие каж¬
дая к середине одной из сторон сада. Но я прежде обра¬
тила взгляд вверх и увидела, что сверху лужайка, как и
тропы, закрыта от солнца и видом напоминает растяну¬
тый на поле боя шатер.
Этим и всем прочим виденным я не могла нахвалиться;
но когда я опустила взгляд ниже, то увидела диво, достой¬
ное еще большей хвалы, из-за которого чуть не позабыла
обо всем остальном. Посреди лужайки располагался мно¬
говодный фонтан из белого резного мрамора с множест¬
вом отделений, по желанию Помоны то обильных, то
скудных водой. Струя била из тонкой трубки к небу и
опадала в источник с нежным журчаньем, а когда надо,
через маленькие отверстия разбрызгивалась далеко по
траве и тем самым, неприметно снаружи, орошала весь
дивный сад, как объяснила мне и показала сама Помона.
Долго я любовалась фонтаном, но наконец богиня через
маленькую калитку вывела меня в ту часть сада, что не
защищена от солнца, и оттуда я увидела, какого свойства
деревья произрастают в саду, ибо их кроны прежде скры¬
вала от меня благодатная тень. Все четырехугольное про¬
странство занимали деревья разных пород; а их ветви
так изгибались над подвязанными к стволам лозами, что
все вместе являло подобие зубчатых стен, над которыми
высятся башни с бойницами.
79

В одном углу я увидела старипные стволы Бавкиды п
Филемона, в чьих вершинах будто бы различались смор¬
щенные плоды пальм, в другом — высокую с вечнозеленой
листвой все еще гордую Дафну, в третьем — дерево, вер¬
шиной достигшее пеба, в чей ствол обратился юноша Ки¬
парис; в четвертом — критскую ель, скорее приятпую гла¬
зу, чем полезную шишками. Середину занимали апельси¬
новые деревья, отягощеппые разом цветами, зелепыми и
золотыми плодами; между ними, с большими промежут¬
ками, виднелись деревья, в которые обратилась горестная
Филлида, ожидавшая Демофонта, там и сям росли фиги,
чьих плодов поджидал вороп, и приветливые каштаны
с одетыми в твердую скорлупу плодами, любимыми Ама-
рилис, а посредине поляны высился дуб, ростом, может
быть, пе ниже того, что святотатственно срубил безумный
Эрисихтон,— прекраснейший из дубов, щедро дающий
тепь раскидистыми ветвями, покрытыми молодой листвой
и завязями — веселым предвестьем обильного потомства.
Но и почва под деревьями не пустовала: разные злаки,
посеянные во вспаханные борозды, уже начали, налива¬
ясь, желтеть. Из этой части сада я перешла в противопо¬
ложную, тоже окаймленную деревьями. Там в одном из
углов Помона показала мне обремененную плодами ста¬
рую грушу, от чьего отпрыска произошел мой муж, в дру¬
гом углу — бледную оливу, любезнейшую Палладс, ветви¬
стую и многолиственную, сулящую богатый урожай.
В третьем углу — расхолаживающий орех, чьи плоды за¬
дают немало трудов; в четвертом — величественный вяз,
увитый дружественным плющом и виноградными лозами,
а между ними в изобилии сливы с колючими ветками, от¬
радные глазу белыми цветами и зеленой листвой. Там же
виднелись густые заросли орешника, а ближе к обильным
водой канавкам, питаемым от фоптана, я увидела несчаст¬
ных сестер Фаэтопа, слезную Дриопу и плакучую иву.
А если бы скорбный Идалаго и впрямь обратился в сосну,
я сказала бы, что и его вижу посреди поляпы, засеяпной
по порядку дремотным маком, легкой фасолью, слепой
чечевицей и круглым горохом с уже высохшими струч¬
ками.
Третью часть сада окаймляли гранаты, среди которых
я увидела сначала плакучее дерево превращенной Мирры,
запятнавшей себя грешной любовью, потом корни, ствол
и плоды дерева, в которое превратились вавилонские
любовники, все в цветах и плодах. А на грядках под де-
80

ровьями сидели разлатые кочаны капусты, и буйный са¬
лат, и толстобокая свекла, и едкий огуречник, и тонкий
латук, и много других овощей. В последней части сада
росли ладанные деревья, в которые солнце обратило Лев-
котою, и кизил, не так давно впимавший пенью Орфея,
и мирты, любезпые нашей богипе, и благородная вишня,
и худородная рябина, и земляничное дерево с пышной
листвой, и высокий бук, и бледный самшит, и другие де¬
ревья — всех не назвать; а на земле под ними расположи¬
лись луковицы в сотне одежек и головастый порей, и
дольчатый чеснок, а кроме того, длинные дыни, и желтые
тыквы, и круглые арбузы, и пупырчатые огурцы, и лило¬
вые баклажаны, и разное другое, что тешило взгляд. Даже
то немногое, что названо, я насилу упомнила после того,
как не раз повидала, но не будь мои глаза правдивым
свидетелем всех этих красот и дивного устройства сада,
кто бы поверил мпе па слово? Однако к чему многоречиво
описывать каждую мелочь? Вашему воображению доста¬
нет и того, что я уже рассказала. Обойдя со мной сад и
восхвалив свои труды, Помона вопросила, по душе ли
мне увиденное, и я ответила ей чистосердечно. Потом она
усадила меня подло себя на мягкие травы и показала, ка¬
кие части сада полезны различным деревьям и какие надо
оберегать от Эвра, а какие от Борея или Австра и куда
должно открывать беспрепятственный доступ Зефиру;
глубоко ли вскапывать землю под молодые деревца, са¬
жать ли растения с корпями или без корней да при какой
луне, как потом за иими ухаживать, и зачем вяз сочетать
с лозами, и в какое время их прививать. Объяснила и
когда древесные почки под нежной корой усыновившего
их дерева набираются сил. А после того открыла, как сде¬
лать, чтобы на сливах рождался миндаль, чтобы крепкие
груши и всякие прочие деревья вскармливали чуждых
питомцев; рассказала, как кривым ножом подрезать буй¬
ные отпрыски растений и как их подвязывать, в какое
время орошать жаждущие влаги грядки и семена, какие
травы выпалывать, а каким оставлять простор, как сады
замыкать, и от кого охранять, и как управляться с взра¬
щенным урожаем. Каждое ее слово было для меня драго¬
ценно, и я прилежно внимала, стараясь все удержать
в памяти. Потом вместе с Помоной я предалась новым
трудам в благодатном саду, и если порой нас одолевала
усталость или полдневный зной, мы присаживались от¬
дохнуть на мягкой траве, слушая пение птиц, а то за
81

беседой пе замечали, как проходило время, бесполезное
для трудов. Иной раз Помона услаждала меня рассказами,
говоря: «О юная дева, кою я ценю как самое себя, ты,
конечно, видя молодой сад и мое гладкое лицо без мор¬
щин, думаешь, что я летами юна, но нет, я древняя го¬
дами богиня; мой прекрасный облик я похвальным обра¬
зом сохранила благодаря трудам, однако мне хотелось бы
поведать тебе о более чудных делах. Я рождена в первые
века, и отрочество мое прошло среди первых людей, кото¬
рые не знали во мне нужды, а почему, сейчас услышишь.
Моя мать произвела меня на свет, когда царил золотой
век и Сатурн правил людьми по закопам правды, так что
благоденствовал каждый населенный край. Земля тогда
больше изобиловала богатствами, чем людьми, и сама без
понуждения давала пропитание девственпым народам, ибо
ветвлстые дубы родили тогда столько желудей, что одни
могли прокормить голодных. В те времена живущие па
земле радостно славили священную рощу Додоны и за
приносимую ею великую пользу. В ту пору охотпики, до¬
быв зверя, съедали его, кое-как сварив мясо или обжарив
па костре, и сырые корни диких растений почитали бла¬
гословенной пищей. Ни одна река не отказывала в слад¬
чайших водах своих народам: Ганг, текущий среди любез¬
ных песков, откуда начинает путь солнце, отрадно утолял
жажду прозрачными струями, и за то же был любезеп
жителям того края Инд, полезный своими водами. Нифат
светлыми водами укрощал жажду обитателей Армении,
блаженные Тигр и Евфрат услаждали персов, и египет¬
ский Нил семью рукавами орошал сухие земли и серебри¬
стыми струями увлажнял пересохшее горло жаждущих.
Кто усомнится в том, что и Танаис под холодным небом
был тем же дорог его народам, если таковые там обрета¬
лись. И в царства Даная и многих других, омытые Ахело-
ем, Алфеем, Инахом и Пенеем, еще не породившим упря¬
мую деву, за той же надобностью стекалось немало людей.
И Ксанф с Симоентом, в которых еще пе отражались
возведенные Нептуном стены, в ту пору были любезнее
людям, поселившимся на их берегах, чем потом, когда
они заливали ахейское пламя. И Рубикон, которому в бу¬
дущем суждено было предоставить себя для дерзкого пе¬
рехода Цезарю, и того же Цезаря ожидавшая Альбула,
еще до того как получила от царя новое имя и приняла
почести от всего покорепного мира, если и не были засе¬
лены людьми, то зверям давали напиться из своих воли.
82

И бурный Дунай, вздымавшийся от растоплепных снегов,
и Изар поили радостные народы, ныне ставшие врагами
их вод, и так же поступал с лигурийцами Эридан.
Повсюду Фетида оказывала милости своими благодат¬
ными водами, не возбуждая пороков. А люди, чьим телам
был не страшен суровый холод, покрывались мохнатыми
шкурами львов и других зверей; опи еще не ведали и не
ценили пурпурной крови моллюска, красящей шерсть; не
стригли овец и разводили их ради молока, а пе ради шер¬
сти. Высокие сосны давали овцам благодатную тень
в зной и укрывали от бури, густые травы служили им ло¬
жем для сна, и каждая по примеру других зверей не
иначе как ради потомства предавалась похотливым же¬
ланьям.
В те времена никто не нуждался в моих трудах, ибо
люди ограничивались потребностями естества. Но Земля,
уготовляя себе беды, низвергла Сатурна и призвала пра¬
вить Юпитера, чьи законы были менее строги, а век не
столь счастлив. Церера, рожденная Юпитером, впрягла
в свои колесницы драконов, дотоле не касавшихся вспа¬
ханной под желтеющий злак борозды, и на них объехала
мир; после того девственную землю, обреченную терпеть
все тяготы, распахал Сатурн гнутым плугом, опа приняла
в себя семя, а за труды с лихвой воздала колосящимся
злаком. Но когда от Цереры явилось неведомое до той
поры изобилие, люди перестали быть неприхотливыми
в пище. А за Церерой пришел Вакх, родившийся от испе¬
пеленной Семелы, бог, особо чтимый фиванцами; в свои
юные годы он обошел разные края и осыпал дарами Нак¬
сос и Хиос, Нису и Элею, горы Фалерн и Везувий и дру¬
гие места; и обычаи его распространились до самой
Индии. Мир, уже наполнившийся людьми, он научил на
разный лад пользоваться его дарами, придал ароматы и
крепость различных пряпостей своим напиткам, и всюду,
где мог, постарался лишить силы и без того уж немощную
Фетиду. Люди изобрели тысячу способов новыми яствами
угождать ненасытному чреву: превращенные в дельфинов
спутники Акета, и Дирцея, дочь надменного Нина, и не¬
разумная Наида с робкими юношами наполнили собою
водные глуби. Лен, взросший в полях и уготовивший
силки птицам, ломаный в горах камень, обожженная
глина с обработанными смолами дали кров, заменивший
древесную сень. Минерва, прежде не слишком опекавшая
людей, довольных тем, что имели, обучила их топкостям
83

своего ремесла, показала, как собранную шерсть спря-
дать в тонкую нить, как из нитей делать ткани, более
пригодные для одежд, чем дикие шкуры. Познакомила
с травами, пестреющими в полях, и научила окрашивать
ими шерсть в разные цвета; меж людей нашлись такие,
что жадными руками украли тех червячков, которые вы¬
прядают более драгоценную нить. До той поры Купидон,
еще не умея летать на слабых крылах, кормился мате¬
ринской грудью; но вот он подрос, окреп и полетел, куда
вздумается по всему миру грозя и раня своими стрелами.
Потом явился Сарданапал, показавший, как украшать по¬
кои, Гай Пснсилий устроил бани; и еще много изобрели
люди такого, что проторило путь спесивым гигантам, и
сотворившему зло Ликаону, и всем другим, отчего случи¬
лось так, что земля, прежде не знавшая вкуса человече¬
ской крови, напиталась ею после Флегрейской битвы. От
всех этих дел, от бога, которого люди стали чтить себе
на беду, родились потопы и разные превращения людей,
и зло укрепилось в людских помыслах; в этот-то разнуз¬
данный век и явилась нужда во мне, вот отчего я радею
о моих садах, как ты могла видеть».
Всем этим речам я внимала с должной верой и своими
ответами подтверждала их правдивость. Но после того,
как за такими или подобными рассуждениями усталость
проходила, мы со свежими силами снова брались за
труды, так чтобы ни один миг необратимого времени не
прошел впустую. Вместе с Помоной или одна я обходила
сад, открывая воду, подрезая разросшиеся ветки, закреп¬
ляя отвязавшиеся, и вот однажды, после того как я сре¬
зала кривым ножом лишние миртовые ветки и сплела из
них венок, мне внезапно, как некогда Помоне Вертумн
в чужом обличье, предстала в собственном обличье та бо¬
гиня, о которой мы сегодня ведем разговор; она явилась
во всем блеске своей божественности и мне, изумленпой,
рекла голосом, не похожим на голос смертных: «О дева,
неужто ты, чья замечательная красота достойна наших
царств, доживешь до холодной старости, не изведав на¬
шего пламени?»
От таких непривычных речей я оробела и, опасаясь
худшего, задрожала, как гибкий камыш под порывом
ветра, нож выпал у меня из рук, и сама я едва устояла
на ногах. Но как ни велик был испуг, я пала па колени
между вспаханными бороздами и сказала: «Да будет надо
мной твоя воля».
84

Тогда она с радостным ликом подступила ко мне;
я было подумала, что она меня поцелует; но она только
вдохнула мне что-то неведомое в уста; и тотчас я почув¬
ствовала, как изнутри вся занялась и запылала огнем, по-
добпо соломе на полях Гаргана, когда крестьянин подно¬
сит к ней зажженный факел.
А когда святая богиня скрылась, мепя объял еще боль¬
ший страх, однако тут подоспела моя Помона и, ободрив
меня, пожелала, чтобы это пламя исторгла наружу кра¬
сота какого-нибудь юноши; впрочем по неопытности
в этих делах я не поняла, о чем она говорит. Но вот од¬
нажды, когда мы вместе обходили сад, мпе предстал
юноша захмечательной красоты, чей подбородок был глад¬
ко выбрит искуспой рукой. Его волосы, золотясь, в див¬
ном порядке ниспадали ему па плечи, а разноцветные
одежды сияли золотом и драгоценными камнями; в таком
убранстве подобный женщине, осоловевший от излишней
пищи, разнузданный, несвязно бормоча что-то и сквер¬
нословя, он растяпулся па траве в прохладпой тени. Он
мне понравился, но паружностью своей, а не повадками,
от которых я решила его отучить; однако мпе это удалось
не скоро, так что не раз я прокляла себя за столь сквер¬
ный выбор. Когда бы я могла подавить жгучее влечепие,
я бы так и сделала, но пламя уже пылало во мне так
сильно, что только разгоралось от ветерка, который хотел
его погасить. Тогда я, побежденная любовью, решила
упорствовать в начатом деле; иной раз мне удавалось то
томным взором, то иными способами зажечь его тем же
желанием, какое сжигало меня, по до меня ему но было
дела, и оп с усердием предавался одним своим непо¬
требствам.
Как я его ни преследовала, это было все едино, что
пытаться сдвинуть скалу, и, наконец, я совсем отчаялась;
но вот однажды, когда солнце стояло так же высоко, как
сейчас, я нашла его в том священном храме, где мы не¬
давно были, и решила прямо ему открыться, чтобы услы¬
шать, каков окончательный его ответ, ибо я твердо возна¬
мерилась силой подавить в себе желанья, если он пе за¬
хочет к ним склониться. Но для начала я придумала
обратиться к нему с другими словами, чтобы язык мой не
заплетался, когда я дойду до тех речей, к которым робела
приступить; я позвала юношу, усадила его подле себя и
сказала:
85

«Юноша, твой возраст, убранство и вид внушили мне
желание узнать, кто ты, откуда и каково твое имя, собла¬
говоли же правдивым ответом утолить мое любопытство)).
Он взглянул на меня и ответил:
«Нимфа, твои слова немало меня дивят, пеужто ты ни¬
чего не слыхала обо мне на Кипре, где мы оба живем и
где все меня знают; но если тебе это неведомо, я отвечу
ради твоей красоты. Знай же, что имя мое Дионей, и при¬
готовься услышать обо мне такое, чего ты прежде не
слыхивала: я, сын двух богов, рожден ими смертным, и
оттого скорблю; если бы я мог на них, как па смертных,
выместить свою досаду, я бы пе преминул это сделать».
Ои хотел продолжать речь, но я его перебила, спро¬
сив кто же эти боги, на что он ответил:
«Кто они и как меня породили, ты сейчас услышишь.
Отец мой Вакх, во всем мире славный за одержанные
в Индии победы; когда однажды в Фивах, где ему покло-*
няются с особой страстью, праздновались его торжества,
он явился в своем храме под звук литавр, хриплых рож¬
ков и звенящих кимвалов и увенчал себе, как положепо,
лоб рогами; тут, влекомая драконами, подоспела Церера
со своими богатствами и умножила пышность священного
празднества. Она была прекрасна собой, а искусством еще
больше усилила свою красоту, а значит, и праздничное
веселье. Шествуя в окружении свиты, она приглянулась
моему отцу, и он с жгучим желаньем стал вожделеть ее
объятий. А после того как в шумпых играх и прочих за¬
бавах раскрылись души как смертных, так и богини,
Вакх, видя, что благоприятный миг настал, благосклонно
обнял несопротивлявшуюся богиню и увлек ее за собой
туда, где, надо думать, вкусил желанной отрады; от них
родился я, все блага унаследовав от родителей, кроме
того, о котором уже сказал».
Он замолчал, и я продолжила:
«Юпоша, твоя красота заслуживает бессмертия, и если
ты будешь угождать моим желаниям, я сделаю тебя таким
же бессмертным, как и твои родители. Не удивляйся этим
словам, ибо моя власть простирается дальше, чем сулит
язык. Ты давно мпе по сердцу, и если ты проницателен
не меньше других, то, должно быть, сам это заметил:
итак, если желаешь снискать обещанный дар, угождай
моим желаниям. Тебе это, конечно, не будет в тягость, на¬
против, ты сочтешь это за особую милость, ибо к Елепе
в Спарте не сваталось столько знатных людей, и к Ата-
86

ланте, проворной в беге, и к другим столь же знамени¬
тым женщинам, сколько ко мне, а я из тысячи юношей
одного тебя выбрала единственным господином моей
души».
Выслушав мою речь, он перестал чваниться и смирен¬
но сказал:
«Як твоим услугам, готовый исполнить все, что при¬
кажешь; твой любезный взор проник в мое сердце и на¬
веки связал меня с твоими желаньями».
Такие слова мне пришлись по сердцу; со временем я
показала ему, как лоза, и вязы, и всякое другое дерево
после цветения, заботясь лишь о плодах, довольствуются
одной листвой и как прекрасна Дафна, всегда в зеленом
убранстве, после чего он уподобился им одеждой, изба¬
вившись от ненужных украшений. А когда узнал от меня
про то, что растения порой отвергают влагу и, дабы не
оказались затопленпыми их корни, в меру просят воды,
отрекся от излишней сонливости и предпочел ей здоровое
бодрствование; тогда, чтобы возбудить в нем еще большее
усердие, я повела его за собой в сады. И, как я желала,
приучив его к трезвости и порядку, теперь живу в совер¬
шенном довольстве; поэтому пикто не должен дивиться
тому, что я чту дарами богиню, которая радела об испол¬
нении моих замыслов, и ревностно посещаю ее храмы».
И пимфа умолкла. А через промежуток, меньший, чем
от того мига, когда занимается заря, до того, когда вер¬
шины гор окрашивают первые лучи Аполлона, за речью
последовала песпь. Передохнув, она начала так:
XXVII
Помона, и светла, и плодовита,
бежит от ледяпых Пелигнских вод,
и щит от непогоды ей защита;
и, если надо, прыть она уймет
рогов бесцеремонного Лиэя,
когда он слишком яро их пригнет.
Ей то по нраву, что жена Пелея
для утоленья жажды нам дарит
и что мы пьем, нимало не пьянея.
87

Едва Фетида свой являет вид —
и колесницу Вакхову пантера
униженно с пути ее влачит;
и — негу убедительней примера! —
влекомая упряжкой быстрых змей,
свернет с ее дороги и Церера.
И даже та не прекословит ей,
что, в свет явившись из отцовой боли,
в быке нашла покой своих страстей.
И нить прядет Минерва поневоле
не для житейских низменных потреб,
а как ее благоугодно воле.
И ей и непонятен, и нелеп,
и странен образ жизни Палемона —
пример ничтожных и пустых судеб.
Она — податель всякого закона
и людям удлинит, коль надо, шаг,
иль сократит, коль спешка нерезоина.
И ярости она всегдашний враг
и мудрецу в поступках полагает
и главное предвидеть, и пустяк.
И верными ей не пренебрегает,
и помощь предлагает им сама,
а прочим — с меньшим жаром помогает;
сокровища, обширные весьма,
она раздаст, когда того захочет,
и, щедро отворяя закрома,
в садах своих заботливо хлопочет,
лелея их не для одной себя;
и всякого к благому делу прочит,
всевышнего Юпитера любя.
88

XXVIII
Покуда юная нимфа, ведя долгую речь, воскрешала
в памяти прошлое, Амето украдкой созерцал обнаженные
прелести дев. На одну взглянет — и возомнит, будто нет
ей равных, на другую переведет глаза — вмиг эту воссла¬
вит, а ту осудит; на третью засмотрится — тотчас решит,
что обе первые уступают ей красотой. И так про каждую;
а созерцая их вместе, ни у одной не находил ничего, что
умаляло бы ее прелесть, и чем дальше, тем больше за¬
труднялся сказать, кто же из них красивее. А между тем,
пока он любовался ими, томимый жгучим желаньем, ему
являлись разные образы. То он воображал себя в объять¬
ях одной, то сам мысленно обвивал нежную шею другой,
то будто впивался в уста третьей, ощущая сладостную
слюну; и, приоткрыв рот, хватал им, увы, пустой воздух.
То, объятый трепетом, дерзостно замышлял хотя бы од¬
ной поведать свои желанья. И хоть не решался их выска¬
зать, не зная, с какого конца приступить, все же, вообра¬
зив, будто тут же на зеленой траве ему удалось речами
склонить к себе одну из прекрасных нимф, от веселья
разгорячился так, что покрылся потом; закрасневшись
ярче обычного, он лицогм выдавал, какое его томит бес¬
покойство, а лукавым взглядом— в какой миг ощущает
блаженство. Что ни говорила нимфа, он все пропускал
мимо ушей, ибо мысленно всеми силами влекся к неж¬
ным рукам и белоснежной груди, позабыв обо всем на
свете. Но пока верным воображением он блуждал между
сокрытых прелестей нимф, чего ни одна из них не заме¬
чала, внимая подруге, пение смолкло, и одна из прекрас¬
ных вернула его к яви, прося передать другой бремя по¬
вествованья. Придя в себя от ее голоса, Амето вздрогнул,
подобно Ахиллу, когда тот пробудился, перенесенный ма¬
терью в новые края; чуть смутившись, огляделся и пове¬
лел начинать нимфе в белом. Едва на нее пал выбор, не
мешкая, она приступила:
XXIX
—	В Сицилии, соседствующей с Эоловой Липарой —
известной всем кузницей Циклопов, близ того места, где,
до поры сокрытые матерью, явились на свет Палики, на¬
ходится местность, откуда произошел мой отец. Однажды,
89

побывав в городе, омываемом Сарно, и посетив в нем
храмы, где больше поклоняются обманам Меркурия, чем
покровительнице Венере, на обратном пути он случайно
оказался у подножия плодородной горы Гарган, посвя¬
щенной Церере, святейшей богине; там он увидел де¬
вушку, чьи родичи по некой причине сделались врагами
Сатурнии и, гонимые, укрылись в пещерах горы, не дер¬
зая выйти под открытое небо. В алых одеждах, затканных
белыми лилиями, девушка приглянулась отцу; и он тогда
только оставил тучные нивы, когда, сочетавшись с ней
брачными узами, получил право увезти ее с собой в Си¬
цилию. Там он породил меня и моих сестер, всего по
числу дочерей Пиэра; и все мы так удались красотой, что,
любуясь пами, он чуть не навлек на себя гнев Латоны,
хотя провинность его была куда меньше той, за которую
лишилась детей фиванская Ниобея. Но пе во грех будь
сказано — от вас, как от самой себя, мне не надо таить
правды,— я превосходила красотой каждую из сестер, и
меня, любимую дочь, отец нарек Акримонией; отроческие
годы я провела не праздно, но и не все время корпела
за прялкой: меня обучали разным наукам, и труды мои
увенчались успехом.
А когда с годами вырос мой разум, я узнала, что отец
мой попал в беду, подвергшись злобным гонениям небла¬
годарной черни; наслышанная о том, что в прошлом от
того же пострадало немало людей, я испугалась. И чтобы
отвести от отца опасность, а на случай нужды укрепить
его дух, я в смиренных мольбах испросила у богини Бел-
лоны, матери могучего Марса, заступничества для доро¬
гого отца, которого я любила и люблю не меньше, чем он
меня, а я знаю, что всегда была любимейшей из его до¬
черей. Богиня столь милосердно и благосклонно вняла
моим просьбам, что я дала обет служить ей; с тех пор
воздаю ей особые почести, к ней простираю мольбы и ее
заступничества ищу в нужде.
Шестнадцать раз я видела созревшие нивы и столько
же раз отведала сладкого молодого вина, когда мой отец
выдал меня замуж за юношу, который собой был пезави-
ден и наружностью мне не пара; как и я, сицилиец родом,
он увез меня в чужие края, разлучив с милой матерью и
добрыми сестрами. Вслед за ним я взошла на корабль и
под парусом, туго надутым Эвром, покинула Тирренские
берега; миповав алчных псов, терзающих Сциллу, мы про¬
шли мимо древнего холма, который Эней насыпал над
90

остапками Палинура, потом мимо мыса Мипервы; оста¬
вили по левую руку Каприйский остров и плодородные
склопы Сорренто, за ними Стабийские скалы и гордую
былым величьем Помпею и, паконец, Везувий, подражаю¬
щий огненпой Этне. Минуя Партенопейские берега, бро¬
сили взгляд па Поццуоли, древние Кумы и теплые воды
Байи; по правую руку оставили холм над прахом Эолида
Мизена, а по левую Питтакузские острова, увидели устье
яростного Волтурна, вливающего в море мутные от песка
воды, и те места, где обрела вечный покой мамка Энея.
Со страхом прошли мы вдоль берегов, не разведанных
спутниками Улисса, проплыли Алфейскую гавань, и
степы, по преданию, возведенные Янусом, и те, что пе
взял божественпый Цезарь, отойдя быстрым маршем
к Илерде. И, паконец, после долгих скитаний в волнах
мы завершили нелегкий путь в приветливых гаванях
Тибра, у священпой Палатинской твердыни; там латин¬
ские нимфы приняли меня в свое общество, правда, не без
великой зависти, ибо, на взгляд всякого, кто меня видел,
я всех превзошла красотой п тем стяжала величайшую
славу. Вскоре во всем Лациуме меня называли красави-
цей-лигурийкой, и в недолгое время молва обо мне раз¬
неслась вдоль всего побережья. В том городе держал свой
престол первосвященник наших богов — со всех концов
света стекались к пему зпатные люди, и не было на земле
уголка, откуда не прибывали бы к нему именитые послан¬
ники; для всех них я стала как бы второй приманкой,
а для некоторых первой. Каждый, кто хоть раз увидел
меня, в восторге медлил уезжать от лицезрения моей кра¬
соты и расточал мне хвалы, без надежды уязвленный не¬
ведомыми мне любовными стрелами; но я под их взгля¬
дами оставалась равнодушпа, как мраморное изваяние; и,
не предвидя себе опасности, дорожила ими не больше,
чем Анаксарета, еще не превращенная в камень томя¬
щимся по ней Ифисом, а, правду сказать, в душе пад
ними смеялась. Как часто милые подруги, упрекая меня,
говорили:
«О Акримопия, ты тверже скалы, неподатливее идей-
ских дубов; что за упорство мешает тебе, твердокаменной,
хоть одпажды поддаться любви? Думаешь, она минует
тебя оттого, что ты превзошла красотой всех пимф по
обоим берегам быстрого Тибра? Как бы не так. Твоя кра¬
сота больше всякой иной влечется к тому, чего ты бе¬
жишь; и правда пристало бежать того, в чем ему
91

отказала судьба. А ты всем одарена вдоволь, только лю¬
бовью обделена. Так прими же добрый совет, не отвергай
благ, не то прогневишь божественную Венеру: ведь она
тем нестерпимее жжет грудь, чем упорней сопротивле¬
ние. Зачем бросать вызов богам? Разве сам Юпитер не
был объят ее пламенем? И светозарного всеведущего
Аполлона целебные травы разве спасли от любовного
жара? Да что говорить, сама богиня, дарительница любви,
воспламенялась своим огнем; попросту говоря, весь сойм
небожителей познал жар любви, от которого нет спасенья
смертным. Геракл, совладавший с тяготами земных тру¬
дов, не раз был влюблен; Медея дочь Солнца, могучими
заклинаньями не могла избавить себя от любви, да и ни¬
кто другой не мог. Одна ты против стольких обладателей
красоты и божественной власти вздумала жить па свой
лад; ты пе Паллада и пе Диана, им одним, по причинам,
о коих пе нам рассуждать, пристало избегать любви. Так
полюби же, о Акримония, пока есть время, ты хороша со¬
бой, ты молода, ты знатна, не упускай сроков любви. По¬
мни, как текучие реки уносят воды к морю и никогда но
возвращаются вспять, так часы уносят с собою дни, дни —
годы, а годы — молодость, за которой нас ждет два равно
жалких копца: либо смерть, либо дряхлая старость; какой
бы из них пи выпал тебе на долю, ты восскорбишь о том,
что не познала любви. Положим, ты доживешь до старости,
но какова ты будешь? Неужто кто-нибудь тобой прель¬
стится, когда гладкие щеки увянут, сияющий румянец
поблекнет, а годы выбелят золотистые волосы. Да взду¬
май ты тогда ими прельщать, тебя отвергнут, и поделом.
Какой поре любовь пристала больше, чем юной; все в ми¬
ре идет чем дальше, тем хуже; золотой век Сатурна мино¬
вал безвозвратно; серебряный век Юпитера был все же
лучше, чем заступивший медный; но и тот, каким дур¬
ным ни прослыл, не был, однако, так низок, как наш гли-
пянын, пришедший вслед за железным.
Употреби же необратимо текущее время так, чтобы
в старости не корить себя за молодость, прожитую зазря;
и, прежде чем не раз оплакать утраченные годы, посвяти
их желанной любви. И не мешкай, не то придет пора,
когда для любви не останется места и будет поздно на¬
верстывать то, чего нельзя наверстать. Все приметили,
как пламенно взирал на тебя сын Юпитера, венчанный
правитель богатых металлами богемских земель, достой¬
ный любви всякой богини. Но, положим, его пе красят
92

преклонные лета; так ведь п правитель галлов, носящих
тогу, увидев тебя, восславил твою красоту, и, не будь ты
к нему столь жестока, оп с радостным ликом открыл бы
тебе свое сердце; чем оп тебе не пара, тем разве, что
слишком знатеп. А тот владыка богатых пародов Ми¬
нервы, населяющих Кимвршо, сколько красноречивых
похвал расточал он твоей красоте; сколько раз искал
твоих взглядов, диких, как у лесного зверя; пожелай ты,
оп стал бы тебе достойным возлюбленным. Но что попусту
утруждать себя, перечисляя их всех одного за другим,
когда ты лучше нас знаешь, сколько и каких людей доби¬
валось твоей любви и кто был ее достоин. Да кроме того,
на это не хватило бы и целого дня.
Чтоб никого не упустить, скажем попросту, что сколь¬
ко со всего света сюда наезжает людей, стольких ты по¬
корила, и все разными ухищрениями пытались тебя за¬
жечь, но всем им было суждено увезти домой славу о тво¬
ей неприступности, равной твоей красоте. Даже жрецы,
хранители священного алтаря величайшего и всеблагого
Юпитера Капитолийского, отличенные красной шапкой,
бессильные отвратить целомудренный взор от твоих пре¬
лестей, восхваляли тебя и домогались взаимности. Смягчи
же суровость, выбери себе одного из тех, кто заклинал
тебя Марсом, Палладой, Юноной и древней Кибелой, не
то Купидон в праведном гневе уязвит тебя, как Феба,
стрелой, воспламеняющей любовью к тому, кто не достоин
твоей красоты».
Но эти справедливые речи отскакивали от меня, как
сухой горох от твердого мрамора, как ни жадно я им вни¬
мала; все увещеванья были па ветер и не вызывали
у меня ничего, кроме насмешки; в душе я тщеславилась
своим упорством, по-прежнему безучастная к любым
мольбам. Но святейшая Венера, сокрытая от моих глаз,
не осталась глуха к речам подруг и, узнав о моей непо¬
чтительности, в гневе уготовила кару; не желая сносить
поругания своей божественной рласти, которой я еще не
познала, она зажгла меня своим пламенем, как я вам
сейчас о том расскажу.
Муж мой увез меня с берегов Тибра, и мы тем же пу¬
тем вернулись в Сицилию; и вот однажды, в торжествен¬
ный день, я отправилась в храм той самой богини, о ко¬
торой мы здесь говорим и чьей власти я дотоле не знала;
ii храме устроен был дивный праздник, и я, придя
туда в нарядпом убранстве, расположилась среди прочих
93

сицилийских нимф; украдкой оглядевшись, я заметила,
что ни одна из них не может тягаться со мной красотой,
а то, что произошло затем, подтвердило мою правоту. Едва
я подняла лицо, как толпы прекрасных юношей поверну¬
лись ко мне и стали мной любоваться. О, сколько дев
прокляли миг моего прихода, в душе несправедливо об¬
виняя меня в том, что я присвоила себе их возлюблен¬
ных! Речи одних юношей достигали моего слуха, речи
других я угадывала по движеньям и взглядам; и все
в один голос, пораженные, твердили мне похвалы. Меня
это немало обрадовало, и я постаралась горделивой осан¬
кой придать своему облику еще большую привлекатель-1
ность, ибо искусство усиливает красоту и тех, кто хорош
собой от природы. Глаза мои были потуплены, но, вски¬
дывая их, я видела, как у всех тут же меняется выра¬
женье лица; и вскоре взгляды входящих в храм не так
усердно обращались к алтарю, как взгляды юношей и
дам— к моему лицу.
Среди прочих самые пылкие взгляды бросал на меня
некий юноша, приятный собой, хотя видом пастух, гру¬
бый сердцем, по имени Апатен (впоследствии из расспро¬
сов я узнала, что он в теснейшем родстве с прекрасной
нимфой, моей спутницей, чью повесть вы сейчас слы¬
шали). Весь тот день он не отходил от меня ни на шаг
и, с кем бы и куда бы я ни пошла, всюду следовал за мной
по пятам. Не страшась сумрака ночи, он перед домом пел
мне хвалы приятным голосом на разные лады и не однажды
разгонял объявший меня сладкий сон; всеми способами он
старался выказать мне, как я ему нравлюсь, и, в свою
очередь, старался понравиться мне. Но все его усилия
были напрасны, ибо я оставалась верна своему обычаю и
по-прежнему служила Беллоне, не зная Венеры; тер¬
занья его задевали меня не больше, чем легкие дуновенья
Эола — скалистые вершины Эматийского кряжа; я упре¬
кала его в ничтожестве и корыстолюбии и много раз твер¬
дила, что ему больше пристало пахать землю, чем домо¬
гаться моей любви. Потом я узнала, что он прежде ни
разу не испытал любовного пламени, и теперь оно так
жгло его, что он лишился покоя; видя мое упорство, от
жалости к себе, он однажды, когда мы вместе находились
в том храме, смиренно пред алтарем вознес Венере такие
мольбы:
«О святейшая богиня, матерь пылкой любви, сколько
дано нам узнать блага, все оно имеет началом тебя; если
94

я, невежественный юноша, новичок в деле любви, достоип
тебе служить, преклони сострадательный слух к моим мо¬
литвам, окажи мне заступничество, а если я недостоин
того, чего добиваюсь, сбрось меня без промедленья с тво¬
их алтарей. Акримония, прекраснейшая во всей Сицилии
нимфа, отрадой своих глаз зажгла во мне твой священ¬
ный огонь; но, зная, как я горю, она презрела не только
мои мученья, по, надменная, и твою власть. Скорбя
о своих невзгодах и радея о твоем величии, я молю тебя,
если стрелы твои наделены той силой, что укрощала бо¬
гов и смертных, пронзи ее; пусть она воспылает ко мпе
тем пламенем, каким я пылаю: отомсти разом за твою и
мою обиду, ради новообращенного стоит свершить столь
благое дело. О всевышняя богиня, я прошу для себя, не
для другого, но если я недостоин, пусть другому будет
дано презреть ее пламень и тем отомстить за меня, чей
пламень она презрела».
Мольбы его тронули небо; в знак этого дрогнули ал¬
тари и гулом отозвались своды, что я, насмехавшаяся над
его словами, ясно увидела. Едва он умолк, как богиня,
растроганная, не замедлила обратить слова в дела: свет,
какого я отроду пе видела, разлился над алтарем и укрыл
меня пеленой так, что я никого не различала кругом и
только голоса, бормотавшие глухие угрозы, не смолкали
вокруг меня, а я к ним прислушивалась, как боязливая
овечка под замком в овчарне прислушивается к рычанью
волков или как робкий заяц, притаившись в кустах, слу¬
шает заливистый лай собак, пе смея шевельнуться. Но
вскоре, согрев меня своими лучами, богиня отверзла уста,
и певучий голос изрек:
«О дева, долго бежавшая наших стрел, недостойная
наших милостей, твоя красота укрощает мой гнев и над¬
менности твоей испрашивает милосердного снисхождепья;
забудем же о твоей випе, хоть она и требует кары, не
меньшей, чем та, что поразила несчастную Анаксарету;
мы желаем, чтобы сердце твое раскрылось навстречу нам
и чтобы ты с любовью навеки приняла в него молящего
юношу, готового отрешиться от своего невежества».
Слова эти, поначалу приободрив меня, под копец
ужаснули; душа моя, трепеща, уподобилась несчастному
Фаэтону, когда перед ним возникло грозное чудище, вы¬
сланное с земли сразиться с Орионом, отчего, выпустив
поводья, он пустил наудачу вольных коней. Но, увидев,
что кара медлит, чуть осмелев, я взмолилась;
95

«О богипя, пе гневайся па меня, верпи меня родителям
певредимой, ибо, кляпусь тебе издавпа чтимой Беллоной,
я закаялась противиться твоей воле».
Так я сказала и только успела смолкнуть, как, подобпо
песчастной Дриопе, вдруг ощутившей, как ее тело охва¬
тывается тонкой древесной корой, почувствовала, как моо
тело от макушки до пят охватывают лижущие языки пла¬
мени; содрогпувшись, я ждала уже, что сейчас обращусь
в пепел, подобпо фиванской Семеле, узревшей Юпитера
в божественном блеске, по тут пламя, оставив тело, про¬
никло в душу, и, утешенная богиней, я почувствовала
себя вне опасности. Сиянье померкло, я снова очнулась
среди подруг, по уже влюбленная, и моим жадно ищущим
глазам явился желанпый юноша, чьи мольбы призвали ко
мне любовпое пламя. Оп мне тотчас поправился, п я по¬
любила слышать звук его шагов за собой всюду, куда бы
я пи шла; от прежней дикости не осталось следа в моей
груди и глазах, готовых любить его больше всего па свете.
А очень скоро Апатен, пожелай он, мог бы сам отверг¬
нуть меня, как раньше я его отвергала. Ничто пе тептило
моих глаз больше, чем оп, и радовать его стало для мепя
первейшей заботой; невежества, которое я так порицала,
вскоре пе осталось в нем и помину. Из грубого пастуха
он стал просвещенным юношей, из корыстного велико¬
душным, и в предприятьях отважным, из ничтожного
щедрым и любезным всем людям, так что его, и без того
благородного, в скором времени можно было почесть бла¬
городнейшим. Затратив немало трудов, я возвысила его
до моей красоты и теперь дорожу им превыше всего. Вот
таким образом меня, долго остававшуюся холодной, бла¬
годаря Апатепу, преобразила богиня, которая так возра-
довала и радует мою душу, что я воскуряю ей фимиам
и вечно буду чтить наравне с Беллопой.
И вслед за тем нимфа запела такие стихи:
XXX
От Нота, чье горячее дыханье
на нас дожди, и грязь, и тучи шлет,
и от Борея злого, чье метанье
заковывает в лед поверхность вод,
от Эвра заревого иль другого,
кто мягким иль неистовым слывет,
96

от Ахелоя, божества речного,
безумного не мене, чем Орест,
любивший Пирифоя, как родного,
от всяких бурь, какие в мир окрест
шлет Посейдон, от Бахусовой страсти,
которую столь восхвалял Ацест,
и от огня, который в злобной пасти
Тифей рождает, и от труса тож,
когда подземный пленник жаждет власти
и, корчась, повергает горы в дрожь —
ото всего нас оградит Беллопа,
едва к ней под начало попадешь.
Она пойдет войной и па Плутона,
столь жаждущего человечьих душ,
как жаждал восхитительного лона
оп Персефоны, рапенпый к тому ж
Амуром, заглянувшим ненароком
на дно Сицилии, где тьма и глушь.
И как Беллона неусыпным оком
достойных охраняла в оны дни,
так служит им до днесь с великим проком.
И все, кто ей привержены,— они
в своем великодушье безупречны,
и щедрость их деяниям сродни;
и столь спокойны и добросердечны,
что — отвернись Фортуна — все равно
не упывают, но и не беспечны.
И как притом грустить им не дано,
так ложным благом не возвеселятся —
и то, и это равно им смешпо;
и красотой пустою не прельстятся,
чрезмерно не заботясь о мирском,
сильны во всем, за что решили взяться.
Дж. Боккаччо
97

И, утвердив нас на пути прямом,
дарит Беллона неба постиженье,
и светлолика, и ясна умом;
и в небеса, коль мы свое сраженье
с пороками не устаем вести,
дабы наш дух избегнул поражепья,
уводит нас бессмертье обрести.
XXXI
Едва пимфа приступила к рассказу, Амето вернулся
к прерванным размышлениям, хотя и умерил, насколько
мог, пыл желаний. Отогнал прочь суетные надежды, ко¬
торым не дано было воплотиться, и обратил сладостные
помыслы к действительности. И так про себя рассудил:
«О всеблагие боги, что с того, что эти прекрасные
дамы любят не меня, а других, зато я с ними здесь, куда
желали бы попасть многие достойнейшие меня; мне да¬
рована особая милость — услаждать взор их красой.
О, сколько бы сыскалось таких, кто о лучшем и не меч¬
тает: разве мало владеть тем, чем я в неведении здесь
владею? Кого же, как не возлюбленную Лию, я возбла¬
годарю за эту великую милость? Сам троянский Парис
не мог бы похвастаться тем, что созерцал большую кра¬
соту. О боги, будьте свидетелями; как ни трудно пове¬
рить в то, что я утверждаю, это сущая правда. Он и
в глубине темной Идейской долины видел трех богинь,
а я здесь, в ясном свете дня, вижу семерых, из которых
ни одна красотой не уступит богине. Поистине одно пре¬
имущество у него было: он узрел их нагими, так что пи
одна прелесть не осталась сокрытой. Но как же царско¬
му сыну не иметь хоть одного преимущества перед про¬
стым охотником? Да и какой мне прок от их наготы?
Она только разожгла бы во мне и без того жестокий
огонь, ведь я и при виде их лиц томлюсь душой и на¬
силу обуздываю недозволенное вожделение. О, какое
это должно быть зрелище, как бы я им упился, будь мпе
это дозволено! Но, увы, мне нельзя видеть больше, чем
всем другим; впрочем, нимфы не виноваты, это одежды
в сговоре против меня, а сами красавицы охотно являют
взорам все, что не скрыто одеждой. И все же насколько

судьба милостивей ко мне, чем к несчастному Актеону:
того покарала Диана, чтобы не разболтал о том, что
подсмотрел, а мне никем не возбраняется в любое время
поведать милым друзьям об изведанном благе.
Но, увы, рано радоваться. Я не счастливее Актеона,
разве что меня не растерзают собаки: ведь если я о том
расскажу, кто мне поверит? Кто заочно может поверить
в то, чему я воочию едва смею верить? Впрочем, это не
мое дело, главное, что я-то их вижу и, рассказав, не со¬
лгу; значит, моя радость не омрачится: про себя я буду
знать, что особой милостью допущен лицезреть то, чего
не видел никто из смертных. А раз так, то пускай, кто
хочет, верит, а кто не хочет, не верит, мне нет до того дела».
В таких раздумьях он то посматривал на прекрасных
нимф, то прислушивался к рассказу, а потом, снова по¬
гружаясь в сомнения, говорил:
«Но захоти я поведать об их прелестях, где я найду
слова? Ведь и божественным языком трудно выразить
то, что я вижу. О, благословен тот день, когда мне впер¬
вые предстала Лия! Это она, и только она, виновница того,
что мне открылось столь прекрасное зрелище; более чем
счастлив сей день: если бы я надеялся, что от моих
просьб будет толк, я молил бы, чтобы он длился вечно.
О, как блаженны, тысячу раз блаженны те, кого они лю¬
бят и о ком вспоминают, исповедуясь в своей любви
нежными голосами!»
Потом, взглянув на небо сквозь осеняющие нимф ветви
деревьев, он примечал, где ' находится солнце, по теням,
коротким или удлинившимся, определял, близко ли
время, когда спадет зной, и, горюя, что солнце слишком
быстро гонит блистающую колесницу, про себя молил:
«О преславный Аполлон, твои жаркие лучи одарили
меня великим блаженством, так умерь же свой бег, пе
гони вперед, не отнимай того, что сам даровал. Задер¬
жись хоть па миг, взгляни сюда, на этих прекрасных:
все они, как одна, заслуживают любви не меньше, чем
Дафна, Климена, Левкотоя, Клития и любая другая из
пленивших тебя. А если ты уже обжегся любовным пла¬
менем и боишься на них, робких, взглянуть, пусть эти
деревья прикроют их от тебя своей тенью; раз тебя не
удержит их красота, пусть удержит тебя жалость ко мне.
Вообрази, будто грех Тиеста снова совершен на той сто¬
роне Земли, и останься там, где ты есть, пошли долгую
ночь тем, кто тебя не ведает и кто в тебе, говорят,
4*
99

пе знает нужды; даруй долгий срок нежным речам, рас¬
тяни, насколько возможно, мою отраду».
Так он завершил мольбы, и почти в тот же миг ним¬
фа окончила свою песнь. Оторвавшись от сладостных
мыслей, он приятным голосом обратился к нимфе в пун¬
цовых одеждах, прося ее поведать о любви, в свой че¬
ред; смеясь, зарумянившись от смущенья, она откинула
рассыпавшиеся от зноя пряди, частью скрепленные на
темени, частью вьющиеся по белоснежным плечам, и, со¬
храняя пленительную осанку, ясным голосом начала:
XXXII
—	Сказать по правде, о нимфы, не будь я дочерью
своих родителей, я сочла бы, что умалчивать о них че¬
стней, чем рассказывать, ибо одного из них можно на¬
звать недостойным славы, а другую — достойной бессла¬
вия, если и не за нее самое, то за ее родных; не лучшая
молва шла и об их предках, возросших в пороках и не
стяжавших любви из-за того, что один из них когтил
бедных, а другой льстивым языком высасывал из них
кровь. Непричастная плутням родителей, я все равно
известна всем как их дочь, поэтому, не боясь испове¬
дью увеличить свою известность, я начну с того, с чего
и вы начали. В Ахайе, прекраснейшей части Греции,
есть гора, у подножия которой течет небольшая речуш¬
ка: скудея летней порой, она разливается в дождливое
время года; по берегам ее с давних пор живут сельские
сатиры и нимфы тех мест. Среди них, простых правами,
и появились на свет те, от кого впоследствии произошел
мой отец; подобно Амфиону, звуком кифары воздвигше¬
му из твердых камней Фиванские стены, они своими
руками из камней воздвигли немало высоких стен. Но
хотя Фортуна, вслепую оделяя мирскими благами, при¬
умножила их состояние вопреки достоинствам, они вско¬
ре забросили скромное, но верное ремесло и всецело от¬
дались плутням Меркурия: видит бог, им больше при¬
стали орудия Сатурнова ремесла. Слава об их роскоши
разнеслась далеко по свету, столь же внезапная, сколь
и бренная; из черни они сделались знатью, возомнили
о себе и нажитыми богатствами, подобно гигантам, низ¬
вергнутым на Флегрейских полях, вздумали дерзко тя¬
гаться с небом, но боги до времени затаили возмездие,
в праведном гневе уготованное им за грехи, и скрыли
100

его от глаз, которым суждено было вскоре навеки со¬
мкнуться. Увы, стоит ли длить рассказ о собственных бе¬
дах! Отец мой по старинному мосту перешел через скуд¬
ные воды и достиг мест, где жила моя мать; родители
се, нарушив меру, указанную Аматунтой, умели метал¬
лом добывать металл и, купаясь в золоте, носили на
алом поясе посеребренное изображение двурогой Фебеи.
На их-то деньги, которых было без счету, и позарился
мой отец и, не погнушавшись презренным ремеслом ро¬
дителей, ввел их дочь супругой к себе в дом; там у них
родилась я и выросла среди неусыпных забот; отро¬
чество мое было простодушным — никто не досаждал
мне науками, и я не ведала никаких богов. Но годы при¬
бавлялись, а с ними и моя красота, и я всей душой воз¬
желала мужа, надеясь, что боги предназначили меня
достойному юноше, видом и возрастом подобному мне;
однако люди рядят одно, а боги судят другое. Моя кра¬
сота, которую я так усердно холила, досталась в облада¬
ние старику, хоть и очень богатому; но как пи горевала
я, вслух роптать не посмела. Весь век оп зпался с людь¬
ми вроде тех, про кого я рассказала, и, прожив лет боль¬
ше, чем волос на темени, совсем одряхлел. Его седая и
плешивая голова тому верное подтверждение, а щеки его,
дряблые и увядшие, лоб в морщинах, борода, взъерошеп-
ная и колючая, как иглы дикобраза, больше в том убеж¬
дают. Еще хуже того глаза под косматыми бровями — вва¬
лившиеся, с красными веками, вечно слезящиеся. И губы
пе лучше — бледные, бескровные, нижняя отвисла, как у
длинноухого осла, и за ней видны съеденные кривые
зубы, пожелтевшие, верней сказать ржавые, и гнилые,
да и тех в щербатом рту не хватает. И шея у него такая
тощая, что все жилы и кости наружу, а на кадыке, от
трясущейся головы, мотается дряблая кожа. И всему
этому как назло подстать хилые руки, чахлая грудь,
заскорузлые ладони, тщедушное тело. Скрюченный, он
ковыляет, вечно уставясь в землю, которая, должно быть,
не чает поскорее его принять, благо рассудка он давно
уж лишился. Вот кому судил меня рок и кто радостно
принял меня в своем доме; там я с ним и живу, и нередко
в безмолвии ночи, которая, как бы пи отдалился Феб со
своими лучами, никогда мне не кажется краткой, оп на
мягком ложе заключает меня в объятья и отвратитель¬
ной тяжестью гнетет белоснежную шею. Потом, смердя¬
щим ртсм обслюнявив мне губы, трясущимися руками
101

ощупывает нежпые округлости, и шарит по всему мо¬
ему злосчастному телу, и хрипло нашептывает мне в ухо
льстивые речи; холодный как лед, он мнит распалить меня
своими ласками, когда сам подле меня распаляется одним
желанием, по не убогой плотью. О нимфы, посочувствуйте
моему горю! Так промает меня чуть не до света, а под утро
тщится возделать сады Венеры, ветхим плугом пытаясь
взрыхлить почву, жаждущую благодатпого семени,—
напрасный труд; поводив негодным от старости лемехом —
подобно плакучей иве, помахивающей заострепной верши¬
ной,— сам убеждается, что им не вспахать целины. Обес¬
силев, отдохнет и опять берется за дело, собравшись
с духом, и так и эдак силится исполнить то, что ему не
под силу; и всю ночь крутится и докучает мне постыд-
пыми ласками, пе давая покоя. Его иссохшей голове
хватает краткой дремоты, и вот, бессонный, он пускается
в долгие рассужденья, а я против воли бодрствую вместе
с ним. То возьмется рассказывать о временахсвоел юности
и как его одного хватало на многих женщин, то начнет
вспоминать любовные похождения и подвиги, а то еще
доберется до небожителей и как только пе поносит и не
срамит их за измены, а заодно и всех смертных, кто хоть
раз попрал священпый обет супружества; и какие и сколь¬
ко бед случалось от этого,— все расскажет и ни одной не
пропустит. А то разразится целой речью, стоит мне толь¬
ко подумать, что оп засыпает:
«О юная женщина, твое счастье, что милосердные
боги судили тебя мне, а не какому-нибудь юнцу. У меня
в доме тебе не досаждает свекровь, ты одпа всему дому
хозяйка и мне госпожа; тебе незачем бояться соперниц,
я не скуплюсь для тебя па наряды и на все, что тебе по
душе. Ты одна мне отрада и утешение в жизни, пет у
меня другой радости, как покоить тебя в своих объятиях
и чувствовать твои уста близ своих. Окажись ты в руках
гонца, что бы тебе досталось? У молодых на уме не одпа,
а сто возлюблепных, кому же из них и перепадет мень¬
ше любви, как не той, что всегда под боком. У них
жены часто одни дрожат по ночам в холодной постели,
пока они как безумные гоняются за другими; а я при
тебе безотлучно. Да и на что мне другая? Боже мепя
упаси па кого-нибудь тебя променять».
Наслушаюсь я этих речей и, пе взвидев белого света
от смрадного его дыхания, велю ему замолчать и спать,—
102

по что толку! Стоит мне перелечь от него на другой бок,
как он, изловчившись, обхватит меня дряхлой рукой и не
пускает, а то щуплым тельцем перекинется через меня — я
от него, он за мной. Бывает, на рассвете только отвяжется
и заснет; но и тогда громким храпом не дает мне сомкнуть
глаз; отчаявшись, я молю богов поскорей послать день,
чтобы, избавившись от него, где-нибудь в другом месте
найти покой. От таких ласк, как мой старик ни старался
исполнить долг, я было совсем извелась. Но мне дали по¬
лезный совет — принести обеты Венере, и я решилась из¬
лить ей, как самой сострадательной из богинь, свое горе
и испросить у нее какого-нибудь средства облегчить себе
муку; как задумала, так и сделала. Из своих краев я при¬
шла в ее храм неподалеку отсюда, с должным благогове¬
нием предстала пред ее алтарем и взмолилась:
«О сострадательная Венера, о святая богиня, чьи алтари
я с любовью чту, преклони милосердный слух к моим
пеням. Я молодая, как видишь, цветущая женщина, пе
утешенная старым мужем, боюсь, не растрачу ли я по-
папрасну лучшие годы, без отрады дожив до холодпой
старости. И если моя красота заслуживает того, чтобы
ты причла меня к своим подданным, войди в мою грудь,
ибо жажду тебя всем сердцем; дай ощутить твой жар,
безмерно всеми превозносимый, к какому-нибудь юпоше,
с которым можно было бы радостно вознаградить себя
за все безотрадные ночи».
Не окончив моленья, я внезапно пе то уснула и во
сне узрела то, о чем сейчас расскажу, не то наяву пере¬
неслась туда, где мне было дапо это узреть: но вдруг я
увидела себя в блестящей колеснице, запряженной бе¬
лыми горлинками, высоко над землей; глянув вниз, я
только и успела заметить небольшое пространство холми¬
стой земли и лептой извившиеся воды. Вскоре далеко
иозади остались приветливые Италийские царства и вы¬
сокие горы Эпира. Потом отвратительные горы Эматии,
за которыми мне открылись воды Йемена, ключ Дирцеи
и Огигийские горы, потом древпие стены, воздвигшиеся
сами собой под звук Амфионовой лиры. И, наконец, пе¬
редо мной возникли приветливые очертания Киферона —
туда и доставили меня белые птицы. Не могу твердо
сказать, пылала гора или нет, но зренье убеждало меня
и том, что отказывались признать чувства; с опаской
ступив на священную землю, я взошла на вершину и
103

увидела кругом среди пламени, доступпого только зре¬
нью, миртовые рощи, покрывшие всю гору так же, как
Оссу и Пиндар покрывают дубравы.
Я пошла наугад, не зная дороги и не ведая, что меня
ждет, точь-в-точь как Эней по берегу Африки, и вскоре
увидела среди миртов богиню, к которой взывала; явив¬
шись в божественном облике, она наполнила меня изум¬
лением, какого мне не довелось испытать. Наготу ее
лишь чуть прикрывала тончайшая пурпурная ткань,
двойной складкой спадавшая с левого плеча; лик ее
сиял ярче солпца; прекрасные золотые волосы струились
по белоснежным плечам, а глаза излучали невиданный
свет. Стану ли я описывать красоту ее уст, ослепитель¬
ной шеи, мраморно-белой груди и всего остального, ког¬
да это выше моих сил, да и найди я в себе силы описать
ее, кто мне поверит! И хотя от древних мы слышали,
что Пракситель правдиво изваял ее в мраморе, изваяние
это, как ни прекрасно, не может сравниться с богиней, ка¬
кой ее увидела я. Среди смертных хвалу ей можно воздать
лишь таким сравнением: любая прекраснейшая из нас ря¬
дом с ней покажется безобразной. Созерцая ее, я не диви¬
лась влюбленности Марса и порицала безумную отвагу
Адониса, сына Кинира, в единоборстве с вепрем, и постиг¬
ла вожделенье богов, когда они узрели ее в хитроумных
сетях Вулкана, и еще многое пронеслось у меня в голове.
Ilo вот богиня приблизилась, и я, преклонив колена
средь зелепых кустов, робким голосом повторила ей свою
просьбу. Выслушав меня и подойдя вплотную, она веле¬
ла мне встать с колен и рекла:
«Следуй за мной, и твои упованья исполнятся». Я по¬
следовала за ней, и вскоре среди зеленой листвы моему
зренью предстал ее единственный сын; восхищенная его
красотой, я увидела, что оп всем обликом подобен мате¬
ри, лишь то их разнит, что он бог, а опа богиня. Не
однажды мне пришла на память Психея, счастливая и
несчастная разом: счастливая таким супругом и несча¬
стная от утраты его, по стократ счастливейшая оттого,
,что вновь обрела его волей Юпитера. Наладив крепкий
лук, он положил его подле колчана, а сам, разведя
огонь, куда жарче земного, с ловкостью, неведомой смерт-
пым, из чистейшего золота стал ковать стрелы, зака¬
лять их в прозрачном ручье и, укрепив таким образом,
вкладывать в лежащий рядом пустой колчан. Мон глаза
никак пе могли насытиться созерцанием бога, тем более
104

что все в нем было открыто для взора, кроме того, что
прикрывали драгоценные крылья. О, какое было бы сча¬
стье изведать его объятья, думала я, вспоминая о безо-
бразпом старце, доставшемся мне в мужья. Но богиня
велела мне взглянуть на ручей, закалявший стрелы. По¬
слушно обернувшись, я увидела, как прекрасны и про¬
зрачны его серебристые струи; рожденный в недрах зем¬
ли, не сякнущий от жаркого солнца, он был виден до
самого ясного, не замутненного илом дна. Ни овечка, пн
птица, ни пробегающий зверь не возмутили его чистоты;
с обеих сторон осененный зелеными и пунцовыми мир¬
тами, он, казалось мне, превзошел красотой даже тот, в
котором отражался Нарцисс. При виде ручья мне, ни¬
чуть пе томимой жаждой, захотелось испить его вод и
погрузить в их прохладу свое жаркое тело.
Но пока я, склонившись над гладью, вглядывалась
в свое отражение, юный бог взмахнул ярко блещущими
золотыми крылами, с полным колчаном стрел отлетел
прочь и в мгновение — еще более краткое, чем то, что
успевает протечь, пока солнце, скрывшись за горизонт,
явится антиподам,— он достиг наших жилищ. Не в си¬
лах проникнуть далее взглядом, я обратила его к богине:
она меж тем, истомленная зноем, совлекла сквозные по¬
кровы, ступила в светлый ручей и до горла погрузилась
в его прохладные струи; мне она приказала раздеться
и последовать за ней. Так я и сделала; ручей обступил
меня со всех сторон, но тела наши виднелись в воде так
же ясно, как сучок под стеклом. Божественными руками
Цитерся обвила мою нежную шею, и я изведала поцелуи
бессмертных; тотчас я восхвалила себя за то, что впяла
благому совету и почти утешилась за все слезы, проли¬
тые с докучпым мужем, а вслед за тем, освежившись
в водах ручья, я сказала:
«О богиня, если возможно, открой мне, куда улетел
тной любезный сын с полным колчаном стрел».
Божественным голосом она отвечала:
«Мы, услышав мольбы, сжалились над твоей бедой и
послали за юношей, чья любовь послужит тебе утеше¬
нием в жизни; ты увидишь, как оп тотчас явится, гото¬
вый тебе угождать».
Обрадовавшись, я, как могла, со всем усердием воз¬
благодарила богиню. Мы еще были в ручье, когда мой
глух вновь поразили удары священного молота, кующе¬
го любовные стрелы: поняв, что Амур возвратился, я
105

догадалась, что за ним явился и тот, кому суждено пленить
мои взоры. Горя нетерпением увидеть, каков мой суже¬
ный, я вскинула голову и огляделась; среди зеленой
листвы я узрела бледного и робкого с виду юношу, кото¬
рый медленно приближался к священным водам ручья.
Он мне сразу понравился, и его облик запечатлелся
в моей душе; однако, устыдившись того, что он видит
меня нагой, я залилась румянцем. А он, едва увидев меня,
изменился в лице и от удивления замер. По знаку богини
мы взяли на берегу одежды и, отойдя от ручья, избрали
доблизости небольшую ложбинку, осененпую миртами,
заросшую прекрасной травой и пестреющими цветами,
и там, на свежей лужайке, мы прилегли отдохнуть; потом
богиня окликнула юношу, а когда он приблизился, так
рекла:
« Агапея, любезная моему сердцу, тот робкий юноша, по
имени Апирос, которого ты видишь среди травы, будет от¬
ныне твоим возлюбленным, как ты просила: смотри рев¬
ностно охраняй чистоту огня, который ты отсюда уносишь».
Я хотела ответить, но тут мою нежную грудь уязвила
стрела, посланная могучей рукой Амура, а богиня про¬
должила:
«Мы даруем тебе рыцаря, нового на службе любви:
оп всем обладал сполна, но не знал нашего пламени, те¬
перь оно зажжено в нем, ты же питай в нем любовный
пламень так, чтобы холодность, уподобившая его Аглав-
ре, навсегда оставила его сердце и чтобы пылкостью он
сравнялся с Юпитером».
Так она рекла; все еще трепеща от страха, я было
открыла рот, чтобы ей отвечать, как вдруг увидела себя
молящейся в том же храме перед ее алтарем; немало ди¬
вясь, я огляделась, ища Апироса, и в этот миг ощутила
в груди золотую стрелу. А рядом со мной, тоже уязвлен¬
ный стрелой, стоял бледный юноша и неотрывно мепя
созерцал; догадавшись, что он пылает тем же огнем, я за¬
смеялась и, довольная, обнадежила его взглядом. А после
того как в служенье мне и богине он узнал жар любви,
я сочла его исполненным доблести и, отвергнув, на¬
сколько могла, холодные объятья старого мужа, пред¬
почла им объятия того, чью бледность сменил румянец
любви. Вот почему я предана всей душой Венере, ее
одну славлю, ей одной воздаю почести и служу; никому
не хочу принадлежать, кроме нее, и другие боги мне не¬
ведомы; ее же волей я войду в небесное царство; тенерц
106

зпая все то, что я вам поведала, вы пе удивитесь усер¬
дию, с каким я посещаю ее храмы.
Окончив благую повесть, она радостным голосом за¬
пела такие стихи:
XXXIII
Как пламя, обращаясь черным дымом,
сжигало Иокасты сыновей,
причем, взметаясь надвое делимым,
существовало в виде двух огней
и удостоверяло тем деленьем
давнишнюю вражду родных кровей,
и как в святыне Весты раздвоеньем
огонь всех удивил, когда Помпей
оставить Рим почел своим решеньем,
так и гора Цитеры, что святей
других вершин, сверкает самоцветом,
и пламена ее из двух частей.
И часть одна возносится к планетам,
п воздымает сильный жар с собой,
п озаряет небо дивным светом;
другая ж часть, отъедипясь от той,
склоняется к земле и столь блистает,
что всё дарит небесной красотой;
и разум охладелый разжигает,
и силу Цитереи в мир несет,
которую теперь не всякий знает.
И пламень этот в жаждущих вдохнет
и обретепье, и позпанье бога,
в котором наша вера и оплот.
Желание достичь сего чертога
столь благостно, что всяк друг другу — брат,
и к доблести легка его дорога,
107

И прямодушье множится стократ,
и множится добро, а добродетель
в чести и удостоена наград.
И тот, кто этого пути радетель,
избегнет страха смерти, а иной
не избежит, и страх — его владетель.
Поскольку теплота тому виной,
воспламени себя огнем палящим
и тем достигнешь цели неземной,
где никого не видели скорбящим,
где благо и веселье — их почту
за счастье петь в пылу непреходящем.
И только в них я вижу красоту,
и я служу Венере с упоеньем,
чтоб, вверясь ей, взойти на гору ту,
куда стремлюсь с неодолимым рвеньем.
XXXIV
Меж тем Амето вернулся к сладостным размыш¬
леньям, обретая в них не меньшую отраду, чем в созер¬
цании нимф, хотя порой огорчался краткостью их речей;
его удручало, что беседе скоро наступит конец, а с кон¬
цом наступит и миг расставанья. Тем временем его слуха
достиг рассказ нимфы о том, как ее выдали за старого
мужа, и*, опечалившись, он стал досадовать на свою
жизнь:
«О боги, о произвол неба, о коварство Фортуны, я бы
проклял вас, если бы не страшился ответной злобы. За¬
чем вы возвысили меня душой, унизив рождением? За
какие грехи я родился под несчастной звездой, обрекшей
меня горестям жизпи? Эта юная дева влачила печальные
дни со старым мужем, подумать только, за что? И где
же тогда был я, о Фортуна, жестокая к моей доле?
Разве я не был достойнее ее, чем этот старик? Чем он
больше моего заслужил твою милость? Тем ли, что бо¬
гаче меня, но зато у меня есть молодость, которой ему
не вернут все сокровища мира, если только Медея не
омолодит его, как Эзона. Конечно, Агапее он не чета,
108

а я бы во всем ей угождал; по крайней мере в том, чего
больше всего желают юные девы, я бы послужил ей
куда лучше, чем этот старик. О судьба, ты думала по¬
вредить мне одному, а досталось троим: старику — веч¬
ное покаяние, деве — урон, а мне — утрата великого
блага. Если бы я смел возроптать, я показал бы тебе, ка¬
кой гнев меня жжет и какая снедает досада. О несчаст¬
ная молодость бедняков, ты не пора их жизненной силы,
а залог грядущих невзгод, так минуй же скорей, раз бо¬
гатства значат больше, чем доблесть: смерть — лучший
удел, чем ожидание седой старости, горчайшего бедствия
нищих. О красота, бренное благо, зачем ты мне, если от
тебя мало проку? Секитесь, светлые кудри, редей, борода!
Седые счастливее нас: ах, какая от этого берет досада!
О юная нимфа, зачем ты начала любовную повесть? Мне
было почти довольно лицезрения твоей красоты; утешен¬
ный, я созерцал тебя, а теперь жалость к тебе и к себе
исполнила душу скорбью, а радость обернулась печалью.
Но если ты так же мудра, как прекрасна, последуй
примеру Елены, променявшей седые виски Менелая на
золотые кудри Париса; ведь так же поступила бы и Бри-
сеида, не заупрямься Ахилл. А если ты не знаешь этих
примеров, я тебе о них расскажу; да я сам, если я по
душе тебе больше, чем старый муж, готов вечно угож¬
дать тебе во всем, чего пожелаешь. О всевышние боги,
дозвольте ей стать моей, я, если нужно, скроюсь с ней
на край света. С оружием в руках буду отважно ее за¬
щищать, если муж снарядит погоню: никакой труд мне
не в тягость ради такой красоты, и самую смерть за нее
я почел бы высшей наградой».
Так он долго сетовал, снова и снова устремляясь
взглядом к прекрасной, и внимал ее повести, завидуя
счастью Апироса; как бы желал он оказаться на его
месте, в порыве желанья мня, будто сам видит ее в свет¬
лом ручье обнаженной; в упоении он восхвалял преле¬
сти, которых не видел, обнимал их, прижимал к себе и
покрывал поцелуями, и под конец распалился не меньше,
чем нимфа. Но пока он предавался таким мечтам, она
окончила песнь, тогда, очнувшись, он повернулся к юной
деве в зеленых одеждах и молвил:
—	О благородная нимфа, если вам будет угодно, по¬
ведайте нам о своей любви; молю богов, чтобы ваш рас¬
сказ меньше удручил нас, чем рассказ той, что сейчас
умолкла, окончив речь.
109

Радостно засмеявшись, нимфа вскинула голову при
этих словах Амето, и ясное лицо ее предстало взглядам по¬
друг; изящно, с важностью она повела рукой и начала так:
XXXV
—	Много любовных историй я перебрала в надежной
памяти, и каждую хотелось бы мне вам поведать. Но
сначала вы услышите о моем происхождении, а потом,
соблюдая заведенный порядок, я расскажу ту историю,
какая сама запросится на язык. Сатурн уже был низ¬
вергнут Юпитером, когда эвбейские юноши, покинув
Халкиду, на своих кораблях пристали к Капрее близ
священных оракулов богини Мипервы; там они посели¬
лись и умножились в числе так, что им стало тесно на
острове, отчего добрая часть их переселилась на Питта-
кузские острова. Но и те оказались малы, когда разрос¬
лось потомство, и тогда отделившаяся часть избрала ме¬
сто близ Авернского озера, вернейшего прохода к богам
преисподней, к Миртовому морю и к мутному устью
Волтурна. Приветствовав ближние горы, обильные ро¬
щами, и долы, пригодные для посева и плодородные
р виду, они надумали заселить край, где, как бы ни раз¬
рослось их потомство, им не грозила теснота, вынуждаю¬
щая искать новых пристанищ; распахав почву изогну¬
тым плутом, пришельцы разделились на два народа, ибо
некогда прибыли на Капрею с двух островов, и место
своего поселения нарекли Кумы.
Еще не посетил в тех местах древней годами Си-
зиллы сын троянца Анхиза, не сорвал на плодоносных
холмах священных ветвей для подношения Прозерпине,
не предал вечному погребению бренных останков Мизепа,
когда благородный и многолюдный град опоясали высо¬
кие стены, вознеслись к небу могучие башни и велико¬
лепные храмы. Но Юнона, позавидовав смертным, па-
слала мор на расплодившийся люд и, равнодушная
к жертвоприношениям и мольбам, грозя худшими бе¬
дами, вынудила многих покинуть кров. Отплыв в поис¬
ках новой гавани, они миновали еще неведомые им теп¬
лые и приятные для купанья Байи, богатые серой горы
и достигли Фалерна, еще не взрытого Цезарем, где випо-
градная лоза дает отменные вина; поднявшись в гору,
они оказались лицом к дицу с огнедышащим Везувием,
110

который одним видом своим внушал ужас. Потом обра¬
тили взгляды к подножию, оглядели долину и дальше но
пошли; придирчиво рассмотрев окрестности, они решили,
что здесь без большого труда смогут осуществить свой
замысел. Прежде всего они изучили небесные знаменья
и сочли их благоприятными своим намерениям, потом
убедились в том, что местность, отделенная холмом от
моря, плодородна и изобилует разными благами; привет¬
ливая и веселая гавань тоже показалась им удобной,
только воды было не вдоволь; однако они положились на
свои силы и решили, не ища лучшего, осесть в долине;
с тем они спустились с холма там, где между Фалер-
ном и Везувием скудная река вливает в море усталые
воды, и без промедления принялись возводить по скло¬
нам новые стены. Но не успели они увидеть дно выры¬
тых рвов, как Юнона, не утолившая гнева, вынудила их
вернуться к прежним жилищам. Они отплыли назад тем
охотней, что еще раньше из-за дурного предзнамено-
ванья заколебались, стоит ли продолжать начатый труд.
Дело в том, что, раскапывая землю, они в недрах ее об¬
наружили благородную усыпальницу из белоснежного
мрамора; и, с трудом разобрав высеченную на ней мало¬
понятными буквами надпись, прочли: «Здесь покоится
дева Партенопа».
Опасаясь того, что находка предвещает им бесплодие
и вымирание, они вернулись назад в не столь благодат¬
ную местность, а оставленной навеки оставили имя той,
чью гробницу нашли. Возвратившись в свои жилища и
недолго пожив в них, они вновь испытали на себе гнев
Юноны; даже Эгине в царствование Эака не выпадало
таких бедствий, какие выпали этим людям, оплаканным
даже врагами. Но время шло, и немногие выжившие
снова, в непоседливости своей, стали подумывать о но¬
вых местах; никакой край не манил их так, как тот
благодатный, где их предки обнаружили гробницу Пар-
тенопы; а старинной надписи они дали обнадеживающее
толкование: дескать, с сицилийской девой там, без сомне¬
ния, погребены бесплодие и смерть, что предвещает го¬
роду долголетие и процветание, и как удел города враж¬
дует с уделом девы, так жителям его суждено с оружьем
в руках враждовать с сицилийцами.
Раздельно прибыв в Кумы и раздельно покинув их,
они так же прибыли в новое место; большая часть при¬
бывших продолжила кладку стен на высоких склонах,
Ш

через препятствия довела мощные стетты до самого
моря и опоясала ими новый город, который так и на¬
звали, в отличие от старого, откуда пришли. Остальные,
уступая числом, но не делом, осели на расстоянии бро¬
шенного камня в небольшой долине посредине между со¬
племенниками и Фалерном. Язык, обычаи, боги — все
у них было общим, только жилища раздельны. В скором
бремени город украсился храмами, театрами, домами та¬
кими, что любо взглянуть; с каждым днем он становился
чем дальше, тем лучше на зависть приходящим в упадок
окрестным селениям; а в новые века стал великолепнее
прежнего, многолюден и пышен и расширился так, что
обе старинные части стали единым городом, прославлен¬
ным на весь свет. Но покуда все это шло своим чередом,
Эпей, покинув родные места, был изгнан со Строфад,
бежал от берегов Африки, оставил Сицилию, посетил под¬
земное царство и наконец вошел в величественное устье
Тибра с кумирами троянских богов; там, приобретя друж¬
бу Эвандра, заклав гневной Юноне белую жертвенную
свинью и убив Турна, он вместе с Лавинией стал пра¬
вить Лаврентом и положил начало славному роду Юлиев.
От священной девственницы этого рода и Марса родился
Ромул; тот, строго блюдя справедливость, упорными уси¬
лиями восстановил древнее жилище Эвандра; стара¬
ниями его и преемников возведены были стены вокруг
Палатина, а следом — вокруг Целийского, Авептинского
и других холмов, которым суждено было, вознесясь над
равниной, покорить мир. А когда в городе, нареченпом
по имени основателя, кончилась власть царей и немало
лет прошло под управлением свободно избираемых кон¬
сулов, ступени капитолиев вместо дерна и соломы по¬
крыл белоснежный мрамор, сияющий золотом; повсюду
явились высокие дивные храмы, полные разных богов,
шумные театры, куда стекались юпоши, которым больше
не было нужды похищать сабинянок; и вся округа засе¬
лилась народом, могучим и приводящим в трепет весь
мир; а когда город отпраздновал невиданные триумфы
над восточпыми племенами, Испапией и другими наро¬
дами, имя Рима прогремело по всему свету. А после того
как над ним стал властвовать божественный Цезарь, оп
вознесся над целым миром; покуда боролся Цезарь за
власть, немало величайших тягот пришлось претерпеть
ему в краю над Ибером еще до сражения при Фарелле,
но, выйдя из них победителем, он повел за собой па no¬
li 2г

вые подвиги людей, древних родом, благородных нра¬
вами, прославленных верностью, сияющих доблестью,
яростных в сражениях и стойких в трудах; этих людей,
преданных ему до последнего дня его жизни, он сам
после одержанных побед наградил римским граждан¬
ством и высоким положением. А потомки их, благодаря
своей доблести, всегда возвышающей тех, кто ее прояв¬
ляет, со временем приобрели обширные земли, богатства
и должности, и роды их процвели. Об именах их нет
твердых сведений: одними упомипаются Фрезопани, дру¬
гими Аннибали. Что вернее, за давностью лет неустано-
вимо: впрочем, известно, что среди носящих оба имени
есть и первосвященники, и полководцы.
Одип из потомков этих людей после разорительных
нашествий вандалов оставил Рим и подчинил своей вла¬
сти древний город, родину Ювенала; правя им, он себе
и своим наследникам, которые стали мне предками, дал
имя города. Часть их, и среди них мой отец, пересели¬
лась в тот пышный город, о котором я рассказала рань¬
ше, и заняла в нем высокое положение близ престола
того, кто сейчас в нем правит; этот монарх, осыпанный
дарами Паллады, алчный и скупой, заслуженно прозван
Мидасом по имени Мидаса-царя. Как и предки его, но¬
сящие тогу галлы, он почитал названный род и выдал
за моего отца свою молодую и знатную соотечественницу,
превозносимую всеми за красоту, а еще более за благо¬
родство нрава. Она, как богиня ста рек, умела направ¬
лять все теченья в нужное русло, меня же при рождении
наградила двумя отцами, из которых один более знатен,
а другой, без сомнения, более честен. Но мне не хотелось
бы, чтобы виновной сочли мою мать или осудили за из¬
мену супругу, поэтому я раскрою вам тайну того, как
у нее силой похитили честь.
Солпце уже отторгло немало часов у ночи и, третьим
братом войдя в созвездие братьев Елены, затмило их
блеск, когда упомянутый мною Мидас был увенчан двой¬
ною короной и в честь этого вознамерился устроить
великое торжество, на которое пригласил знатных людей
из всех подвластных земель. В город на праздник ото¬
всюду явились дриады, лесные нимфы, наяды — поддан¬
ные монарха, но среди всех красотой выделялись парте-
нопейские жены, украшенные золотом и дорогими кам¬
нями, а меж ними прекраснейшей была моя мать.
Расставили столы и за них усадили множество гостей,
ИЗ

предоставляя каждому место сообразно знатности рода.
В серебряных сосудах подали обильные яства, а в золо¬
тых искусной работы кубках — благородные вина для
утоления жажды; в царской зале пирующим прислужи¬
вали дочери именитых людей; блистающие покои гре¬
мели музыкой,— праздник был в самом разгаре, когда
государь в роскошных одеждах, окруженный придворной
знатью, стал с приветливым видом обходить гостей,
поощряя веселье. В то время как он любовался то одной,
то другой дамой, он остановился взглядом на лице моей
матери, чью красоту особо отметил; и, пе сказав ни
слова, тут же решил, что не преминет более счастливым
образом узпать ее прелести, если не помешает злая судьба.
Веселый праздник завершился в положенный срок,
а с окончанием его гости разъехались по домам. Но моя
мать была среди тех избранных, кому часто приходится
бывать при дворе, ибо муж ее занимал там высокую
должность. От частого созерцания памятных черт повый
монарх еще более распалился и стал искать случая
исполнить задуманное. Но судьба, попечительница власть
имущих, сама о нем позаботилась, подстроив так, что
моей матери понадобилось обратиться с просьбой к бла¬
гожелательному монарху; выслушав, он не поскупился
на обещания. Однако так коварно обставил дело, что
как только она стала добиваться обещанной милости,
сама попалась в расставленные силки и против воли
досталась ему в обладание. Утолив его вожделение, она
получила просимое и, видя, что все осталось в тайне,
умолчала о совершенном насилии. Если бы все это не
привело к моему рождению, я бы, конечно, сказала, что
она согрешила, пе последовав примеру Лукреции. Но
оскорбленное лопо то ли от обмана, то ли от мужнего
семени в тот же день зачало плод, и в должный срок
моя мать разрешилась от бремени мною.
Я была совсем маленькая и пичего об этом не знала,
когда моя мать, задумав перейти в иной мир, призвала
меня к себе и, наказав держать случившееся в тайне от
всех, как держала сама, открылась мне в том, что я вам
сейчас доверила, как самой себе. А на признание, по ее
же словам, опа подвиглась для того только, чтобы я при¬
нимала от государя дары с большим доверием, зпая, что
они исходят, может быть, от родителя. Вот так, не зпая,
кто мпе отец, я обрела сразу двоих; но вскоре мнимый,
а возможно, действительный мой отец, собравшись уйти
114

вслед за матерью, завещал меня попечениям дев-веста-
лок для того, чтобы, оберегая чистоту моих нравов и
занятий, они украсили тем мою юность. Благочестивые
заботы пошли мне впрок; я так охотно подражала всем
обрядам весталок, что одного только мне недоставало:
принять их обеты. Но оттого, что я их покуда не при¬
няла, Веста благоволила мне ничуть пе меньше, как
однажды самолично дала мне понять. Девственное солнце
уже покрыли Гесперийские воды, и первый бессонный
петел уже пропел, и звезды стояли в небе, когда я,
совсем еще юная, сидя без сна у маленького окошка, смот¬
рела на звезды, размышляя об их движении, красоте и веч¬
ности, и внезапно увидела перед собой Весту в благо¬
честивых одеждах, окруженную девами; милостиво взи¬
рая на меня, пораженную, она обратилась ко мне
с такими словами: «Милая девочка, что ты там видишь?»
Я едва могла вымолвить слово, но не хотела оставить
ее без ответа; опа же подошла ко мне ближе, и, когда
я благоговейно склонилась к ее ногам, рекла: «Я та бо¬
гиня, чей огонь ты, чистая душой, хранишь вместе с дру¬
гими непорочными девами. Желая выказать тебе благо¬
дарность, я клянусь Стигийскими водами: если ты столь
же усердно будешь хранить этот огонь в продолжение
всей твоей жизпи, Юпитер наградит тебя венцом Ари¬
адны, который восемью звездами блещет на ясном небе».
И в ответ на мое обещание она указала мне божест¬
венным пальцем созвездие, после чего со словами благо¬
дарности скрылась из глаз. Исполнившись радости, я ре¬
шила до конца дпей жить в ее священных храмах. Но
судьба распорядилась иначе, ибо внешность моя противо¬
речила намерениям и явилась причиной того, что я на¬
рушила свой обет; дело в том, что моя красота пригля¬
нулась одному из знатнейших юношей того города, где
я родилась. Этот юноша благородной крови, видный со¬
бой, обильный дарами Юноны, сначала ко мне посва¬
тался. Но когда я его отвергла, он пе смирился и попро¬
сил моей руки у того, кого полагал моим отцом; его
просьба была выслушана благосклопно, и я не посмела
ослушаться объявлепной воли. Тем не менее я проявила
бы строптивость, если бы мне не было дано знать, что
супружество не помешает мне хранить священный огонь
богини. И так я стала и остаюсь супругой того, кто меня
домогался, но, пе утратив падежды обрести венец, ра¬
достно посещаю храм Весты и воздаю ей особые почести.
115

А теперь я расскажу вам, как изведала власть Ве¬
неры. Став женой, как вы знаете, упорного в желаииях
юноши, я прожила с ним несколько лет до того времени,
как ему по какой-то надобности пришлось уехать в Ка¬
пую, некогда один из трех славнейших городов мира.
Оставшись одна, я боязливо влачила одинокие ночи
в холодной постели, пока однажды — в ту пору года,
когда Аполлон лишает силы холодный яд Скорпиопа,—
уснув в одиночестве мирным сном, я не увидела в обман¬
чивых образах сновидения то, что без обмана происхо¬
дило со мной наяву. Мне снилось, что я в объятьях супруга
и уже близок тот миг, которым мы всего более дорожим
наяву и во сне, как вдруг восторг пересилил con, и тот,
отлетев прочь, оторвал меня от груди мужа; очнувшись
и вспомнив, что его нет, я внезапно увидела себя
в объятьях юноши. Язык мой уже готов был звать па
подмогу слуг и перед всеми обнаружить печальный об¬
ман, я поспешно рванулась прочь с пышного ложа, но
бесстрашный юноша, обладая силой большей, чем я,
схватил меня и удержал от крика, сказав песколько слов
голосом, который я тотчас признала. Ослабев духом,
я затрепетала, как гибкий тростник, колеблемый ветром,
через силу умоляя его оставить меня и пощадить цело¬
мудрие ложа. Но после того как он объявил, что смерть
предпочтет разлуке, всячески стараясь прогнать от меня
страх сладкогласной речью, я подняла полог и зажгла
светильпики, чтобы удостовериться, тот ли он, за кого
я его приняла, а убедившись, что слух не обманул меня,
я обратилась к нему:
«О юноша, скорее безрассудный, чем мудрый, не про¬
стирай руки дальше, чем мне угодно, если жизнь тебе
дорога; любовь внушают приятными манерами, а не си¬
лой. Говорят, будто женщины любят, чтобы их силой
склоняли к тому, чего им и так хочется, но здесь для
этого неподходящее место; да и если я этого захочу, то
время у нас еще есть, поэтому я буду задавать вопросы,
а ты отвечай, и если я увижу, что ты достоии меня,
тебе не понадобится ни сила, ни уговоры; в противпом
случае ты только напрасно утомишь и язык, и руки».
Выслушав, он с жарким вздохом отпустил меня и
отодвинулся на другой край постели, после чего сказал:
«Я явился сюда не осквернять целомудрие твоего
ложа, а как пылкий возлюблеппый, чтобы подле тебя
остудить свой жар, с которым иначе пе могу совладать*
116

разве что покончив с собой по твоему веленью. И я обе¬
щаю, что расстанусь с тобой или утолив желание, или
погибнув; я не стану домогаться силой твоей любви или
ждать, пока кто-нибудь ворвется сюда и моей кровью
обагрит себе руки, я сам безжалостно вонжу себе в грудь
этот острый нож. Но я отвечу тебе на то, о чем ты хо¬
чешь меня спросить».
Меня не испугали жестокие клятвы и, твердо дер¬
жась своего намерения, я спросила, как он сумел столь
отважно проникнуть в дом; на что он отвечал:
«Это твоя Экатен провела меня удобным и безопас¬
ным ходом, побежденная уговорами и чародейным зе¬
льем из разных трав; тем же способом я проник бы и ктебе
в душу, если бы желал заполучить твою любовь силой».
Я подивилась такому признанию; но поверила ему на
слово, ибо другого пути не знала. Тогда я спросила
у него, как, когда, где и почему я ему приглянулась.
Оп несколько раз вздохнул и отвечал голосом кротким
и тихим:
«О прекрасная, пламень моего сердца, я родился не¬
подалеку от места, где родилась твоя мать; еще младен¬
цем я был привезен в Этрурию, откуда, возмужав, при¬
был сюда. Когда я был уже в окрестностях города, небо,
проницая грядущее, отчасти явило мне то пламя, кото¬
рому суждено было меня охватить в городе, дотоле мне
неизвестном; не знаю сам, по какой причине, я погру¬
зился в приятпые размышления; замечтавшись, я вдруг
увидел себя посреди города; вид улиц, где я никогда не
бывал, приятно занимал мою душу. И виделось мне, что
я иду по одной из этих улиц и внезапно вижу перед со¬
бой прекраснейшую деву с прелсстпыми чертами лица,
нзящную, в зеленых одеждах, убранную соответственно
возрасту и древним обычаям города; радостно меня при¬
ветив, она взяла меня за руку, поцеловала, и я поцело¬
вал ее; после чего приятным голосом она сказала мне:
«Приди туда, где все твое благо». Только я хотел за ней
последовать, как меня внезапно тряхнуло, и, с ощуще¬
нием боли очнувшись от грез, я увидел, что лошадь
споткнулась и сейчас свалит меня па землю, а впереди
виднеется тот самый город, где я только что находился
в мечтах. Но образ его уже исчез из моей памяти; огор¬
ченный случившимся, под смех спутников я проехал
через ворота и вступил в город, где прожил всю пору
юношества, не вспоминая об увиденной деве; как все
117

другие юноши, я вскоре начал заглядываться па ясную
красоту женщин этого города. Среди них была одна
нимфа по имени Пампинея; удостоенный взаимности,
я довольно долго ее любил. Но меня отняла у нее своей
красотой другая, по имени Абротония, и я сделался ее
возлюбленным. Она превосходила Пампинею красотой и
знатностью и пленила меня своим обхождением; но не¬
долго я находил отраду в ее объятьях: по наговору или
другой причине она сурово меня отвергла, и жизнь мне
постыла. Много раз я тщетно пытался вернуть утрачеп-
ную милость, а однажды был так подавлен тоской, что
набрался смелости и, оставшись наедине с ней, ска¬
зал: «Благородная дева, если я могу еще уповать на
твою любовь, я соединю все свои мольбы воедино, лишь
бы добиться от тебя милости».
Но опа отвечала: «Юноша, красотой своей ты достоин
любви, но бесчестием своим ты ее недостоин. Поэтому
живи, как тебе заблагорассудится, по оставь надежду
вернуть себе мою благосклонность».
Проговорив это, она поспешила уйти, точно опасалась
меня. Скорбь нетерпеливой Дидоны при виде отплываю¬
щего Энея не могла бы по силе сравниться с моей, но
я о том умолчу, зная, что словами не передам и сотой
доли того, что испытал; в тоске я удалился домой и там
не раз готов был положить конец моим горестям тем же
способом, что Ифис или Библида. Но вот день померк,
ночь объяла всю землю, и на меня, погруженного в пе¬
чальные мысли, сошел con подобием смерти. Не знаю,
какой бог надоумил Морфея послать мне из жалости или
жестокости разнообразные сновидения, только опи полпы
были ужаснейших образов. Под конец мне привиделось,
будто я сижу в углу моей комнаты, а передо мной стоят
Пампинея и сердитая Абротония; обе они глядят на
меня с насмешкой, злыми словами глумятся над моей
бедой и презирают меня. Я молю их оставить меня, раз
опи сами явились причиной моей скорби. Но все мои
увещеванья напрасны, они только больше изощряются
в оскорблениях и продолжают донимать меня язвитель¬
ными речами, отчего скорбь терзает меня все больше и
больше. Тогда, подняв голову, я снова говорю им: «О де¬
вы, глумящиеся над моим несчастьем и надо мной са¬
мим, который так усердно вас чтил, оставьте мепя; эти
глумления — дурная паграда за стихи, в которых я вос¬
пел вам хвалу, и за все труды в вашу честь». На это
118

Лбротонпя пылко мне возражает: «Не бойся, твои муче¬
ния будут недолги, скоро ты увидишь ту, кому воспоешь
хвалу громче, чем нам; мы затем и явились сюда, чтобы
наставить тебя умолкнуть, если захочешь воспеть другую».
На это я отвечаю: «Боже, упаси меня от того, чтобы,
избавившись от вашего ига, чего я жажду, я подпал под
другое или стал прислушиваться к стихам, которые дик¬
тует мне Каллиопа».
На это опи без промедления отвечают: «А мы и пе
удерживаем тебя, ибо та дева, еще не достигшая твоих
лет, стократ жесточе овладеет твоей душой; если хочешь
взглянуть на нее, подожди, сейчас мы ее покажем».
Так они сказали, и вдруг все исчезло. Удивленный,
я медленно приподнялся на горестном ложе и стал на¬
шаривать в темноте огонь; наткнувшись на угольки,
чуть тлевшие под золой, я от неожиданности обжег дро¬
жащие пальцы, отдернул руку и, проворно схватив дру¬
гой дымящийся уголек, поднес его к сухой пакле и по¬
дул на слабый огонь; тотчас яркий свет разогнал сумрак
ночи, которая способствовала моей печали. После этого
я вернулся к прерванным размышлениям и, скорбный,
долго оставался без сна. Однако ночь еще не успела
завершить трудов, когда я вновь, ослабев от дум, отдался
благодатному сну. Но не успел я погрузиться в его глу¬
бины, как передо мной снова явились обе насмешницы,
хотя теперь в их лицах было меньше издевки; а между
ними я увидел невидапно прекрасную молодую женщину
в зеленых одеждах. «Вот,— сказали они,— та, о ком мы
тебе говорили, она будет властвовать твоим сердцем, и
ради нее тебе придется выказать всю свою доблесть».
И ничего не ответил, но, забыв об обидах, весь погру¬
зился в отрадное созерцание, говоря про себя:
«Поистине перед ее красотой меркнет все, что я ви¬
дел; нет подвига, перед которым отступит тот, кому дано
заслужить ее милость».
И вдруг затерявшийся в памяти образ, некогда ви¬
денный, живо встал пред моими глазами; я понял, что
это та самая дева, которая в отрочестве явилась мне
в грезах при въезде в город и, поцеловав, радостно по¬
звала за собой. И хотя Феб с тех пор шесть раз прошел
через двенадцать небесных знаков, правдивое воображе¬
ние прояснило в затуманенной памяти виденные черты,
и они совпали с чертами той, кого я сейчас созерцал.
Обрадованный, я с каждым мигом преисполнялся восхи-
119

щепья все больше и больше, пока опо паконец не пере¬
силило сна, вместе с которым исчезли образы обеих
насмешниц и той, на кого мне было так отрадпо взирать.
Бдительный кочет пением уже оповестил о наступлении
дпя, когда я, расставшись со сном, вознес к небу мольбу
о том, чтобы увиденное обернулось правдой; затем, пи¬
тая твердую надежду на удачу, я отправился обходить
все места, где собираются прекраспые девы и жены,
чтобы найти ту, что предстала мне в снах; утрату преж¬
ней любви я переносил теперь с меньшей скорбыо. Шест¬
надцать раз предстала полной и столько же раз двурогой
Фебея, прежде чем я отыскал среди многих красавиц
ту, чей образ лелеял. Но высший промысл все в мире
устраивает целесообразно: в ту пору, когда солнце пере¬
шло за середину созвездья Овна; в тот день недели, на
заре которого Сатурн, гонимый сыном, стал править
в Лациуме; в тот час, когда Феб миновал первую треть
неба, я вошел в храм, носящий имя того, кто, желая спо¬
добиться царства бессмертных, всем телом принял стра¬
дание, которому Муций Сцевола перед Порсснной под¬
верг лишь одну свою руку. Внимая хвалам, возносимым
Юпитеру за посрамление Дита (их пели жрецы, подра¬
жавшие бедностью Кодру и давшие обет удовлетворять
одни простейшие нужды, отвергая все лишнее), я увидел
вас, красивейшую во вселенной, в темных одеждах, и
мое сердце, почти забывшее о том, что я вам рассказал,
но еще не забившееся ради другой, внезапно затрепетало.
Не сразу я понял, что со мной происходит, и, глядя па
вас, попытался вспомнить, видел ли я вас прежде, по
из-за цвета одежды от меня ускользало время и место.
Однако ваш благородный облик, властвуя над моей ду¬
шой, уже зажег меня пламенем, которым я с тех пор
горю и не перестану гореть. Весь тот день я напрасно
утруждал свою память, и все было бы тщетно, если бы
я пе пришел в тот же храм на другой день по случаю
праздника; там, как вы помните, я увидел вас в тончай¬
ших зеленых одеждах, в блеске золота и драгоценных
камней, прекрасную от природы и благодаря убранству.
Как только зеленое платье предстало моим глазам, мой
разум, который все время был начеку, тотчас узнал вас;
и я с уверенностью сказал: «Это та самая, что в моем
отрочестве и недавно явилась мне в снах, это она с ра¬
достным ликом приветливо возвестила мне скорое вступ¬
ление в город, это она будет властвовать над моим серд¬
120

цем и, как обещано, будет моей госпожой». С того часа
и предался вам всей душой п открыл вам свое сердце,
которое перед тем поклялся замкнуть павеки; приняв
вас в него, я до конца дней буду хранить в нем ваш
прекрасный облик и за вашу красоту буду вас как един¬
ственную госпожу чтить, любить и ценить превыше вся¬
кой другой. Итак, если вы обдумаете все, что я увидел, а
вы услышали от меня, если вы вспомните, как я на вас
взирал, вы убедитесь, что суждены мне самим небом и
должны быть моей по долгу любви. Поэтому, всей душой
принадлежа вам, я молю вас, будьте моей, иначе разом
погибнет и моя жизпь, и ваше доброе имя».
И он умолк, обливаясь слезами. Выслушав его дол¬
гую речь, я по многим признакам убедилась в силе его
любви. Но пока я, видя в его правой руке нож, готовый
миловать и казнить по моему приговору, раздумывала,
как мне быть, ибо жалость влекла меня в одну сторону,
а веление супружеского долга в другую, Венера, пособ¬
ница влюбленных, явилась и, разлив в комнате яркий
свет, невнятным шепотом стала мне угрожать. И нако¬
нец, видя, что мои колебания затянулись, грозным голо¬
сом возгласила: «О дева, даруй жизнь моему рыцарю,
если не хочешь навлечь на себя гнев богов». И с этими
словами исчезла, а я, пронзенная огненным лучом, заго¬
релась любовыо к юноше. Но и тут я все еще колеба¬
лась, обнаружить ли то, что внезапно ощутила в душе,
созерцая его обпаженпого и прекрасного при слабом
свете, проникавшем через тонкий полог, и про себя твер¬
дила: «Что, что удерживает тебя? Приди же к нему,
обпей томными руками его нежную шею». А он тем вре¬
менем ждал моего ответа и наконец, видя, что я молчу,
вопросил: «Каков твой приговор, о госпожа? Пронзит
ли мою грудь холодное острие или согреют твои объятья?»
Устрашенная, я отбросила холодность и ринулась
к нему на другой край ложа. Выхватив у него провор¬
ной рукой острый нож, я обняла его, много раз поцело¬
вала и заключила:
«Юноша, дух мой отступает пред натиском богов,
твоей смелости и красоты. Я навеки твоя, как тебе пред¬
рекли сны; едва ли мпе падо просить, чтобы и ты был
навеки моим, по если надо, то вот я тебя прошу быть
моим отпыне и навсегда».
Он с радостью, страшными клятвами, поклялся мпе
в том, чего я просила. И тогда я, больше пе колеблясь,
121

удостоила его желанной награды; с тех пор он мой п пре¬
будет моим всегда, послушный мне и моим наставленьям.
Так я стала служить Венере, а видя, как она печется
о свонх подданных, я с еще большим усердием чту ее
как мою богиню; и тем ревностнее, чем дольше не реша¬
лась ей покориться. А для того чтобы угодить Калеону,
который называет меня Фьямметтой, и в память о том,
что до нашей любви он увидел меня в зеленых одеждах,
я с радостью одеваюсь только в зеленое; и еще в память
начала нашей любви и в вечную честь богини я радостно
посещаю ее храмы.
После этого ей оставалось только пропеть стихи, и она
начала:
XXXVI
Венец бесценный Ариадны, словно
великий символ, с неба светит нам,
и он обещан мне не пустословно;
ко многим добродетельным делам
он вел героев; он подвиг Персея,
который пожелал его и сам,
Пал ладою научен, не робея,
убить Горгону, а минойский бык
был побежден уловкою Тесея.
Персей, победоносен и велик,
с освобожденной Андромедой милой
супружества счастливого достиг.
И Юний Брут с неслыхаппою силой
секирой сыновьям нанес удар,
дабы коварностью, ему постылой,
не предали свободу — божий дар.
Катон Утпческий и Цензор — оба
являли свету мужественный жар,
с младых ногтей труждаясь и до гроба,
дабы пресекся на земле порок
и миру зло не диктовала злоба;
122

их труд святой прппес немалый прок —
Кипр с Утикой и с Ливией Ахайя
тому и подтвержденье, и залог.
Был праведен Фабриций, отвергая
самнитов деньги, эллипов дары;
а жадный взял бы — сделка неплохая!
И речи Цицерона столь мудры,
и честь Эмилия, и жизнь Торквата
прославились премного в те поры,
и Сципион, стремившийся когда-то
венца достигнуть,— все сии мужи
влеклись к нему, хоть исподволь, но свято.
И в срок ему Дидона послужи,
когда ненужной сделалась Энею,
уплывшему в чужие рубежи,
и, может, поступила бы умнее,
и душу исцелила бы тогда,
и с исцеленпой бы смирилась с нею.
И скорбная Библида никогда
от света б пе отторглась, твердо зная,
что мир душа обрящет навсегда.
Так, вред себе немалый причиняя,
иные жизпь и скорбь свою клянут,
себя из жизни сами изгоняя.
Безумные! Неужто же от пут
и тягот нету лучше исцеленья?
Не лучше ль к мукам притерпеться тут,
чем смертные умножить прегрешепья
и душу блага вечпого лишить —
себя сгубить и не найти решенья?
И мне, ища любовь, пришлось пролить
немало слез: не безмятежна доля
тех, кто, любя, предполагает жить;
123

но жду венца, и пусть страданьям воля
подвластна будет — оборовши страх,
уйду победно с боевого поля
и заслужу венец и жизнь в веках.
XXXVII
Распорядившись, кому из нимф рассказывать в свой
черед, Амето удобно расположился на зеленой траве
среди пестрых цветов, уставил в землю локоть и подпер
левой рукой белокурую голову. Глазами, ушами и помыс¬
лами он тотчас обратился к лицу, речам и страстям пре¬
красной девы, отвлекшим его от прежних раздумий, и
подчинился теченью ее рассказа. С наслаждением вни¬
мая повествованью о древпости благородной Партенопеи,
он восхвалял ее про себя и вспоминал, что пе раз слы¬
шал про то, какая превосходная охота в этом крас, про¬
славленном обилием молодых резвых козочек, проворных,
быстроногих косуль и ланей, зрелых годахми, знающих,
как увернуться от сетей, собак и охотничьих стрел. По¬
том стал раздумывать о дерзости Калеона и, поначалу
сочтя ее безрассудной, под конец восхвалил, решив, что
Фортупа па стороне дерзких, да и со столь прекрасной
дамой осторожность куда предосудительней, чем безум¬
ная смелость. Но больше всего он подивился вещему сну
и рассудил, что его, без сомнения, промыслило небо;
с пылким желанием он подумал: «А что, если бы на
месте Калеона был я и все завершилось бы худшим из
того, чем могло завершиться, то есть смертью, ибо что
хуже смерти? Ничто. Ее все почитают наивысшим не¬
счастьем. Но такой конец то ли ждал бы меня, то ли
нет. А если бы он все же мепя настиг, я принял бы его
с благодарностью, хотя говорят, что умирать хорошо,
спасая другому жизпь. Однако разве есть иадежпее путь
в жилище богов, чем расстаться с душой па руках у та¬
кой прекрасной пнмфы или хотя бы ради нее? Нет, ко-
печпо, а значит, Калеон был мудр, а не безрассуден».
Но пока он рассуждал таким образом, ирекраспая
дама, окончив повесть, начала стихи, и ему пришлось,
отвлекшись от своих дум, оглядеть оставшихся, чтобы
решить, чей черед продолжать. Оказалось, что нет
больше пикого, кроме Лин; взглянув на нее, оп залюбо-
124

палея ее красотой; и, дивясь ей больше прежнего, пора¬
женный, молчал. Ее одежды всюду блистали золотом,
прекрасные волосы обвивал дубовый венок, а лицо будто
озарял дивный свет. Долго созерцая ее, оп увидел, что
она так же прекрасна, как ее подруги; и, почувствовав,
как он богат ее милостью, отдал ей всю свою душу и
укорил себя за недавние мысли, когда с пылким жела¬
ньем хотел то быть на месте Аффрона, то превратиться
в Ибрида, то стать Дионеем, то поменяться местами
с Апатепом, Аииросом и Калеопом. Нельзя сказать, что¬
бы ему вдруг стало в тягость представлять себя возлюб¬
ленным этих нимф или чтобы он их отверг, но он усты¬
дился того, что полагал других счастливей себя. Тут,
однако, услышав, что нимфа окончила песнь, он очнулся
и со смиренпым видом просил Лию последовать примеру
подруг; улыбнувшись, она так начала:
XXXVIII
—	История моей любви заключена в немногих сло¬
вах, а так как до прохладных сумерек еще далеко и
я осталась одна, то я постараюсь занять время беседой
так, чтобы оно протекло не праздно. Повесть моя будет
долгой. Сначала я расскажу о происхождении нашего
города, а потом постепенно дойду и до того, как Венера
явила мне свое пламя. Никто еще не успел прослышать
о том, что Юпитер похитил Европу, когда обеспокоен¬
ный Агенор, достойный жалости и безжалостный одно¬
временно, отдал жестокий приказ сыну Кадму и тот, по¬
винуясь отцу, стал изгнанником. Скитаясь в поисках
пропавшей сестры, он благородной душой постиг высо¬
кую мысль — возвести для себя и своих сидопскнх това¬
рищей новый град. Наученный Аполлоном, он устре¬
мился за телкой, не знавшей ярма, через Ионийские
горы и долы, и там, где она с мычанием прекратила свой
бег, он вместе с муллами, выросшими из драконьих зубов,
основал беотийский град, которому, не родись в его сте¬
нах столь красивые девы, суждено было бы, кто знает,
более долгое процветание. Выдержав гнев Юноны, мо¬
жет быть, за Данаю и бедняжку Семслу, опоясанный
после бед Атаманта стенами под звук Амфионовой лиры,
он перешел наконец в руки Лая; под его властью, огром¬
ный и многолюдный, выстоял против всех могучих соседей
125

и радостпо припосил жертвоприношения Вакху. За
несколько дней до гибели от руки сына Лай успел вы¬
дать младшую сестру Ионию заОркама, знатнейшего че¬
ловека в царстве. Достигнув середины жизни, чета уже
начала клониться к печальной старости, не имея потом¬
ства, когда Иония, несмотря на плачевное положение
города из-за вечных распрей враждующих братьев, со
слезами вознесла Вакху жалостные мольбы, прося оста¬
ток дней не дать ей прожить бездетной. Как ни утомили
бога непрестанные мольбы фиванцев о благодепствпи
родины, он приклонил слух к жалобам Ионии и явил
милость чете, обреченной не увидеть своего сына. Возра¬
довавшись, Иония во тьме ночи отрадно зачала с мужем
желанпый плод, после чего раскинулась на широком
ложе и долгим молчанием приготовилась к безмятеж¬
ному сну. Но когда оп проник в ее ревностную душу и
объял отяжелевшие члены, бодрствующим очам души
предстало такое видепие: будто бы, выносив плод, она
сама призвала Люцину н — подобно тому как во спе
Астиага Мандана разрешилась лозой, осенившей всю
Азию,— разрешилась облаком дивных размеров, которое
одним концом облегло небо, а другим придавило землю
и простерлось за видимые пределы; дважды его раско¬
лоли ужасные молнии, но оно снова сходилось, в третий
раз его пронзило и воспламенило могучим огнем, иосле
чего оно изошло паром н все кругом прояснилось. Это
диво прервало ее сон, и, пробудившись, она в испуге
чуть было не раскаялась в своих мольбах. Но вскоре
вещее предзнаменование раскрыло ей судьбу будущего
потомства, и она стала радостно дожидаться срока тя¬
гостных родов. Однако прежде, чем он подошел, Оркам,
раненный, пал на кровавых полях от руки Тидея, и то¬
гда, в скорби, надев траурные одежды, Иония стала то¬
ропить время, надеясь, что плод ее чрева возместит Фи¬
вам потерю Оркама. Срок пришел, но Люцина, призван¬
ная к печальному ложу, не даровала ей беспечальных
родин за то, что она больше радела о своем благе, чем
о благе отечества, и, позволив сотворенному сыну беспре¬
пятственно явиться на свет, отняла душу у матери. То¬
гда Йемена, зная об уготованной младенцу судьбе, за¬
ботливо взяла его на свое попеченье, вскормила как соб¬
ственного сына и нарекла Ахеменидом. Но после того
как пагубные распри, несмотря на мольбы Иокасты,
окончились гибелью братьев, узнавших равную участь,
126

п при Тессе рухнули бряцанием лиры возведенные стены,
Йемена бежала спачала от гнева Креонта, а потом от
гнева богов и укрылась вместе с Ахеменидом в царстве
Лаэрта, где ребенок едва остался жив без матернпского
молока; там, бедствуя, Йемена взрастила его как чело¬
века простого звания до возмужалости, после чего вру¬
чила ему отцовское оружие и доспехи.
Меж тем Фортуна, рушительнпца земных благ, за¬
жгла меж Фригией и Аргосом смертную распрю за
похищенную Елену и содвинула в битвах рати. Славные
мужи со всей Греции устремились туда, и с ними слав¬
нейший средь всех красноречивый Улисс; он-то и увлек
за собой в троянские битвы возмужавшего и стойкого
в сражении Ахеменида, полагаясь на его юную доблесть.
А когда хитростью взятая Троя лежала в огне и крови
и страдалец Эней, изгпапный из отечества, начал свои
скитанья в морях, Улисс со спутниками взошел па ко¬
рабль и после мпогих бурь, заброшенпый против воли
в Тирренское море, сошел на Тринакрииский берег. Там
он выжег глаз Полифему и поспешно отплыл в море, по
забывчивости оставив безоружного Ахеменида между
жизнью и смертью во власти разъярившегося Циклопа.
Оттуда юношу, натерпевшегося страху, спасли враждеб-
пые корабли Энея и как союзника в будущих битвах
доставили в спасительные гавани Тибра, где оп, памятуя
о благодеяньях Энея, славно отличился в его победах.
Но когда тот, утвердившись в Лавренте, стал радостно
и безраздельно владеть Лавинией, Ахеменнд, послушный
воле судеб, расстался с сыном Анхиза; не уступая пред¬
кам в величии духа, оп пожелал исполнить обеты, дан¬
ные в пору бедствий среди слепых угроз Полифема, и
иод лучшим небом восстановить павшие Фивы. Получив
испрошенное согласие, а сверх пего оружие, лошадей,
сокровища и многочисленных спутников, он отъехал
прочь, и божественный промысл привел его в эти места,
где в те времена но полю было рассеяно всего с десяток
домов. А надо вам знать, что на Корпт, прекраснейший
холм, что виден отсюда, недолгое время спустя после
похищенья Европы взошел Атлант, сып Япета (хотя
некоторые говорят, что Корит — муж Электры), н там
от пего родилось три сына: Итал, Дардап и Сикул, и
каждый после смерти отца стал домогаться власти. Но
боги устами оракула судили ее Италу, а двум другим
братьям повелели в иных пределах искать владений,
127

которые уготовапы им судьбой для великих дел. Собрав¬
шись в путь, братья с большей частью людей прибыли
в это самое место: в ту пору здесь не было ни храма, ни
дома, ни деревца, дающего тень, а только один исполин¬
ский дуб, выросший, по предапию, еще до того, как Юпи¬
тер обрек мир потопу; высился он примерно в трехстах
шагах отсюда, далеко простирая ветви, густо покрытые
листьями и желудями. Под ним и расположились братья
со своими людьми, затеплили жертвеппые алтари, возло¬
жили на них внутренности ста заклапных ярок и столь¬
ких же тельцов и возгласили благочестивыми голосами:
«О могучий владыка, о предводитель в сраженьях,
о чтимый Марс, чей пламенный луч привел сюда паших
предков, прими благосклонно наши молитвы; и добро¬
вольные жертвы, как они ни просты, прими от нас с тою
же радостью, с какой мы их возносим: ради могущества
твоих царств, ради великих побед, коим свидетельства —
рассеянные кости гигантов па Флегрейских полях; ради
священной любви твоей к матери Купидона благослови
нас в путь и направь во славу себе; и пусть это место
у пределов родпого края, где мы принесли тебе первые
жертвы, вечно будет твоим; и это древо, под чьей сеныо
мы благоговейно возносим тебе молитвы, уповая па луч¬
шее время, пусть разрастется, а всю землю вкруг пего
на полет стрелы мы по наследственному праву посвя¬
щаем тебе, остальную же оставим под властью брата.
Пусть это поле пребудет певозделанпым во веки веков,
и пусть ежегодно в этот же день вершатся на пем игры
в честь твоей божественной силы как вечпое напомина¬
ние о нашем исходе».
Так рекли опи, п небо, излив яркий свет, осияло всю
местпость и тем подало знак, что обет услышап, и тут
же воспряла сникшая под солнцем листва. Тогда все, кто
там был, радостпо уселись вкруг пировать, исполненные
лучших надежд; а после того как все было съедспо,
братья и спутпики их обняли тех, кто оставался с Ита-
лом, и, нежно простившись со всеми, отправились прочь
и достигли краев, где до сих пор жива слава об их дея-
пьях. А коритяне с тех пор чтят это поле, обведя его
межой по завету братьев, и вершат на нем молебствия и
игры, посвященпые могучему богу, и оберегают его
землю от прикосновения гнутого плуга и иных посяга¬
тельств; тяжкая кара ждет всякого, кто оскверпит Мар¬
сово поле. Здесь коритяпе и их соседи рядили нужды
123

убогой жизни, сюда собирались толпы праздповать свадь¬
бы; сюда в дни торжеств приходили девы с возлюблен¬
ными под благодатную сень дерева, чтя сокрытую в нем
священную силу Марса, и под ним на зеленой траве
предавались веселым забавам. Но шли века, и одпажды —
Эней к тому времени одержал пе одпу победу — в депь,
когда умножившиеся толпы стеклись для молебствии и,
звонкими голосами оглашая округу, стали готовить все
нужное для приношений и игр, с великой пышностью
собираясь воздать почести богу, появился Ахеменид
с множеством всадников. Радуясь празднику, они захо¬
тели приблизиться к дубу, чтобы вблизи получше все
рассмотреть, по по веленью жрецов, служителей Марса,
их предупредил человек, сказавший: «Кто бы вы ни
были, о юноши, остановитесь, пе оскверняйте копытом
коня священного поля Марса, убоитесь гнева его и здеш¬
него люда». И показал нм рубеж, который возбранялось
переступать верхом на коне; при этих словах рыцари
натянули поводья и замедлили шаг, опасаясь обидеть
бога; после чего стали издали наблюдать торжество и по¬
сматривать на собравшихся нимф. Но пока они смотрели
по сторонам, Ахеменид верхом на статном темпо-гпедом
коне, могучий, в прекрасных, сияющих золотом латах,
нодарениых, должно быть, Энеем, не удержав поводьев,
перелетел, пикого не задев, через указаппую борозду и
оказался перед священными алтарями средь празднич¬
ного народа и готовивших обряды жрецов; вскинув го¬
лову и звонко заржав, конь встал, подобно Пегасу в вы¬
соких горах, и ударом копыта взрыл неприкосновенную
землю; толпа содрогнулась в ужасе и онемела от удивле¬
нья. Но, видя, что все приостановилось, а священная
земля попрана копытом коня, они со смятенным ропотом
обратились к Ахемсниду; будь у них под руками камни
пли оружие, этот день стал бы для героя последпим. Но
ои, не отступив перед ропотом, властно простер руку, н
спутники его, рипувшиеся на помощь, уняли толпу; по¬
винуясь увещеваньям жрецов, хотя и пылая негодова¬
ньем, опа молча приготовилась слушать.
«О священный парод, жители этого края, зпайте, что
ваши обряды я чту превыше всего; вашему гневу нет
причины, хотя есть повод, ибо я не по своей охоте нару¬
шил запрет, а против воли влекомый конем, как вы сами
могли видеть; и кто знает, не но впушепшо ли богов оп
влечет меня исполнить то, что завещано и чему надлежит
б Дж. Боккаччо
129

совершиться. Пусть чтимое вами божество будет сви¬
детелем правдивости моих слов; я, чужеземец, призы¬
ваю его на помощь, и пусть истипу оно подтвердит,
а ложь чудесным образом покарает. Вы знаете, что боги
разнообразны в замыслах и всегда готовят людям то,
чего они не предвидят; если вы о том наслышаны, как
я полагаю, то не слишком удивитесь моей судьбе и бла¬
госклонно исполните волю моего и вашего бога. Я ро¬
дился от фиванского отца и младенцем в годину бедст¬
вий, постигших мой город, матерью его злополучных
правителей был отправлен в столицу нарикийского вож¬
дя, где и вырос; а когда я последовал за пим, чтобы
отомстить за позор ахейцев, то па обратном пути был
забыт им на огненном острове и там питался травой,
спасаясь от рук обезумевшего слепого Циклопа; и много
круговращений солнца провел в ужасных невзгодах.
Я оброс бородой и космами, ветхие одежды пе скрывали
уже моей наготы, и весь я больше походил па зверя, чем
па человека; при мпе Полифем диким напевом изливал
любовь к Галатее, а потом, скорбя о том, что лишился
света, еще сильней распалялся гневом. Много раз я увер¬
тывался из-под самых его мерзких рук, щупавших каж¬
дый кустик, и пе однажды был близок к тому, чтобы
своим телом утолить его яростный голод; в страхе и
отчаянии, не ведая, что предпринять, я пал на колени
средь диких трав и, возведя глаза к небу, простер к па-
шему богу такие мольбы: «О Марс, тебе служил мой
отец, павший у Огнгийскпх гор, и я пошел по его сто¬
пам, вступив в жестокие битвы, и продолжил бы его
дело, пе окажись я здесь, так обрати же сострадательный
лик к моим бедам. И если ты наделен той божественной
властью, которую воспел Агамемнон, пе допусти, чтобы
я превратился в зверя пли чтобы безоружным был погре¬
бен в жестоких недрах Циклопа. Приди мпе на помощь,
иначе я, не стерпев тоски, в отчаянии сам отдамся в руки,
от которых бежал, чтобы смертью положить конец ужас¬
ным мученьяхм».
Проговорив все это, как мне казалось, на ветер, я ужо
собрался без промедленья лишить себя жизни, обливаясь
слезами от жалости к самому себе, когда горы внезапно
расселись, деревья с треском пошатнулись, и грозный
голос, подобный тому, что поразил Кадма, взиравшего на
дракона, изрек, потрясая слух: «О сын Ионии, сохрани
жизнь для высокого жребия. Тебя выручит с острова сып
131)

пашей Веперы, который плывет сейчас в Италийский
край; с ним па полях Лациума в моих доспехах ты стя¬
жаешь дивную славу. А после того в Этрурии, среди
народов, угодных мне, ты воздвигнешь стены и храмы,
мне посвященные, в том месте, где копь твой, встав,
мощным копытом взроет землю пред моим алтарем, ко¬
торый некогда затеплил Дардан под сеныо плодопоспого
древа; там ты в угоду мне воссоздашь павшие Фивы».
Скорбной волей я укротил слезный ток и с надеждой
долго взирал на волпы до тех пор, пока обещаппые ко¬
рабли пе приплыли к дикому острову и не увезли к тем
полям, где при содействии Марса стяжал предреченпую
славу троянский вождь и я вместе с ним. Но, верный
завету, я расстался с ним, получив дары, и прибыл сюда
отнюдь пе со злом, как подтвердит вам божествеппая
итица, в лучах Аполлона меня хранящая, но для того,
чтобы с миром обрести то, что завещано мне божествен¬
ными устами и чего я покуда нигде не отыскал. А Этру¬
рия ли это, и это ли алтари, освящеппые некогда Дар-
дапом, то вы знаете лучше меня, и если это они, значит,
путь мой окопчеп по знаку коня, здесь щедротами Марса
нас ждет иристапище, и я прошу без обиды уступить
нам ноле; а ты, свящеппый бог, опора в нужде, явись и
благослови дары, обещапные твоему оруженосцу».
Только Ахеменид промолвил эти слова, как старый
дуб дрогнул до основанья, светильники запылали ярче,
на священном поле запестрели цветы, кони, стоявшие
смирно, вдруг мощпо заржали, а сердца людей объял
трепет. Тут все жители убедились в чудесной правдиво¬
сти Ахемепида; не откладывая дела, почтительно заклю¬
чили с пим мир, и все вместе с еще большим весельем во¬
зобновили обряды и игры. А когда наступил конец дня,
толпы людей, изъявив герою преданность, отправились по
домам. Но пеподалеку от того места над приветливыми во¬
дами Сарпо в просторпых домах жила с домочадцами
благородная родом и нравом нимфа Корита по имени Сар¬
ния, отчего все то место прозывалось Сарнским селением.
Услышав о благородном пришельце, она с подругами
ириветила его на празднике, а потом радушно припяла
со спутниками под свой кров. Чая навсегда поселиться
в обретенной земле, Ахемепнд сочетался с ней, еще дев¬
ственной, браком, и опа зажила с ним, довольная таким
мужем. А когда он отдохпул от трудов, то обдуманно
приказал закладывать новые Фивы; расчислив созвездия,
б*
131

он, при содействии Марса, воздвиг в его честь степы,
поначалу небольшие в охвате, так что только обнес
ими священное урочище. А после того как определил
места воротам и башням, он срубил древний дуб и на
его месте воздвиг Марсу храм круглой формы, укра¬
шенный мрамором, до сей поры являющий свое вели¬
чие. Потом он выстроил улицы, высокие башни и дома
горожанам, собрав в стены города и жителей Сарп-
ского селения, и разный окрестный люд, и добрым
правлением возрадовал подданных. Уже престарелый
и убеленный сединами, видя, что возведенный нм
город полон пароду и что переженившиеся его спут¬
ники тоже обильны потомством, оп, довольный, отдал
душу богам. Ему наследовал Иолай, старший сын, а тот,
в свою очередь, умножившись годами и достатком, пере¬
дал власть наследникам. Но к ним Фортуна оказалась
не столь благосклопна. Одарив их сначала слишком щед¬
рой рукой, она возбудила к ним зависть в корнтских
соседях; вспыхнула смертная распря из-за рубежей го¬
родских владений, и началась междоусобная брань, ко¬
торую Фортуна не раз, отдернув благословляющую руку,
обращала в урон горожанам. Опечаленные, непривычные
к бедам, опи пали духом; и часто пеняли на гнев пебо-
жителей, которых, казалось, не могли умилостивить ни
мольбы, пи жертвы, и были бессильны уразуметь, за
какие грехи обрушился па них праведпый гнев богов.
После долгих споров они заключили, что рок преследует
злополучное имя их города, так говоря: «Богам все еще
ненавистно имя Фив, и беды, постигшие Кадмово семя,
постигнут н нас: по неосмотрительности мы навлечем
па себя ту же погибель, какая суждепа была детям того,
кто решил все загадки Сфинкса, если надолго оставим
городу прежнее имя».
После этого дня, с общего согласия, порешили дать
городу новое имя, в падежде ублаготворить Фортупу. Но
так как на совет собрались люди разного звания, то и же¬
лания их оказались различпы. Одпн желали, чтобы город
назывался Маворция по имени чтимого бога, другие гово¬
рили, что столь воинственное имя не погасит, а разожжет
распрю, н предлагали назвать город Сарния по имени
великой жены, третьи желали увековечить имя Ахеме¬
нида, четвертые — старейшие — Дардаиа, и так разо¬
шлись во мпениях, что пи жребий, ни что другое по
могло их привести к согласию; видя это, они единодушно
132

порешили отдаться па суд богов. Но так как в городе
воскуряли фимиам не одному только Марсу, а по оби¬
лию ремесел служили разным богам и всем посвятили
по храму, то каждый затеплил свои алтари и благоче¬
стиво изрек своему богу просьбы. Клубы дыма рассея¬
лись, и боги, тронутые куреньями, жертвами и мольбами,
сошли, как их просили, туда, где сейчас сидим мы
с вами. Тут горожанам предстал и Марс во всеоружии
среди ярких лучей с огромным багряным щитом в левой
руке, и Сатурнова дщерь Юнона, величавая осанкой и
убором, и сдержанная Минерва в блеске доспехов, и
хитроумный Меркурий с жезлом и в крылатой шапочке,
а за ними прекраснейшая Венера с открытой взору кра¬
сой и, наконец, Вертумн, который сбросил личины и
принял свой истинный облик. Эти шестеро, как поведала
нам седая древпость, держали совет, но хоть и были ис-
полпепы разума, все же не пришли ни к какому решенью.
Тогда они призвали в судьи Юпитера, и каждый изложил
убедительно свои доводы, но и судья, колеблясь, воздер¬
жался от приговора. Одпако, измыслив способ положить
конец спорам, сказал: «Никто не может справедливо су¬
дить о том, чья речь мудрее, когда все боги равно ода¬
рены красноречием и ученостыо. Пусть дело покажет,
на чьей стороне правота; кто в деле одержит верх, тому
ii подобает дать новое имя Фивам. А чтобы это узнать,
мы установим такой порядок: каждый возьмет в руки
небольшой посох и ударит им в землю там, где стоит;
перед кем от удара возникнет самый похвальный пред¬
мет, тому и присудим право увековечить желанное ему
имя». Сказав так, он встал, божественными руками сло¬
мил молодую ветку кизила и разломил ее па шесть ча¬
стей, каждому дал по одной и повелел ударить; все ра¬
зом ударили. В тот же миг перед Марсом между тра¬
вами и цветами разверзлась земля, и оттуда с гудепьем
вырвалось пламя, подобпое, быть может, тому, что в клу¬
бах дыма являл папшм предкам Везувий; пе колеблясь,
оно сияло и при дневном свете. Перед свящонпой Юпо-
пой от легкого удара, как перед Арионом на водной
глади выгнутый дугою дельфин, явился маленький холм
н, сбросив листву, засиял чистым золотом. Перед мудрой
Мипервон, сидящей от псе по левую руку, травы при¬
няли форму одежд, дивных искусной работой и красотой,
изменив вид подобно тому, как нолотпа, сотканные
133

дочерьми Мипоя, за грех против Вакха превратились в ви¬
ноградные лозы и листья.
С восхищением смотрел Меркурий на то место, куда
ударил, ибо, как некогда перед фессалийским юношей па
вспаханном поле из змеиных зубов выросли воины, так
перед ним возникла из земли всклокоченная борода, ост¬
рые плечи и все неуклюжее туловище сатира, который,
не сказав ни слова, дико озираясь, тотчас уселся. Перед
милосердной Венерой вытянулись прямые стебли с ярки¬
ми зелеными листьями, увенчанные ослепительно белыми
цветками лилий, точно волей Феба — побег ладанного
дерева над могильным холмом Левкотои. И наконец, как
под ударом Нептунова трезубца из земли возник конь,
так перед Вертумном возник вислоухий осел, огласивший
ревом округу. Рассмеялись боги, а когда смех утих, во-
ирощающе взглянули на Юпитера, ожидая его решенья.
Погрузившись в высокие думы, Громовержец размыслил
над всем, что увидел, и про себя вынес непререкаемый
приговор. Прежде всего оп отверг, как недостойного, осла,
убогого и ленивого, от которого больше шума, чем толка;
потом лилии, хоть и прекрасные, но недолговечные и
бренные; сатира, скверного и злобного, неуклюжего видом
п любителя пакостить, он счел дурным предзнамепо-
ваньем; отверг оп и одежды, хоть и полезные, но быстро
ветшающие, и гору золота за то, что располагает к без¬
делью и вызывает раздоры и беды и только глупцам ка¬
жется благородным; и наконец, после долгих раздумий,
заключил, что всего полезней огонь, который к тому же
вечен п сродеп божественным его перунам. Так он и воз¬
гласил ожидавшим богам: «О вы, кто вместе со мной пре¬
бывает в горппх жилищах, окончательным приговором мы
даруем честь переименовать этот город воинственному Мар¬
су: он явил дела более замечательные, чем каждый из вас».
Ни малейшего ропота пе поднялось в ответ, все, за¬
таив дыхание, ждали, какое же имя произнесет Марс.
А оп от слов Юпитера озарился светом и запылал, но
оглядел богов и увидел, что лик его возлюбленной омра¬
чился, ибо она сама втайне пламенно желала удостоиться
этой чести. Посмей оп ослушаться Юпитера, оп велико-
душпо уступил бы ей свое право, по, пе смея, измыслил
другой способ ей угодить.
«Вот мне дана власть избрать городу имя, над кото¬
рым ломало голову столько людей. Я бы охотно пазвал
его в свою честь или в честь свойственных мне деяний,
134

по так как они грозны и папомипают о битвах, я желая
бы избрать более приятное имя,— и, взглянув Венеро
в лицо, взял в руку ее цветы и продолжил: — Время года
и эти цветы располагают к тому, чтобы по ним наимено¬
вать город: пусть же отныне он зовется Флоренцией.
И пусть это имя пребудет вечным и неизменным в веках.
Ilo так как жители его склонны к битвам и восстают не¬
престанно против врагов, то залогом побед я оставлю ему
свой щит; а для того чтобы согласить мой дар с новым
именем, я хочу к его алому цвету прибавить одну из этих
ослепительно белых лилий».
Так он и сделал. От этих слов, а еще больше от дел
прояснилось лицо Венеры. Земля вповь поглотила явлен¬
ное богами, а их самих приняло небо; только Марс явился
народу в храме, дабы объявить повое имя, и, оставив
щит, довольный последовал за богами в горние сферы.
Л веселые горожане, ликуя, вознесли хвалы за получен¬
ный дар, повыми жертвами восславили своего бога, уве¬
личили число жрецов его храма и учредили в этот день
ежегодные празднества, имя города и щит они сочли за
доброе предзнаменование и от цветка стали всей душой
ожидать дивных плодов. В скором времени жители города
ощутили милость Фортуны, и все благородной душой
предались высоким делам: расширили сенат, увеличили
число патрициев и, выйдя па бой, сбросили тяжкое иго
коритян; и раньше силой духа и доблестью они превосхо¬
дили соседей, а теперь разбили их наголову — так что те
едва смели показаться из-за горы; и прочим соседям, если
те нападали, они давали отпор. Люцина тоже пе оставила
города милостями; спустя педолгое время в старых сте¬
нах стало теспо, и жители расселились до самого берега
Сарно; благоденствие их росло с каждым днем, и вскоре,
если не считать Рима и великой Капуи, их город вознесся
над всеми италийскими городами. Но Фортуна не долго
длит свои милвсти, и чем выше возносит на своем колесе,
тем скорее приуготовляет крушенье; пе пощадила опа и
города: как раз когда всем казалось, что дела идут как
нельзя лучше, она зажала руку и отказала в щедротах,
показав людям, как переменчиво счастье. На горожан
напала пемилость Луция Суллы, и многолюдные толны
рассеялись, а богатства пошли с молотка; этот первый
удар, как мпогпе предрекали, был лишь началом поги¬
бели; покинутый богами, охваченный пожаром, город об¬
ратился в пепел, оставив по себе единственный след:
135

древний храм Марса. И Сарно, видя, что город постигли
крайние бедствия, ие стал удерживать в берегах своих
вод, в досаде на людей за то, что они не призвали его
вместе с другими богами на суд, и, дождавшись своего
часа, явил долго скрываемый гнев; воды его вздулись и,
выйдя из берегов, затопили равнину; замутившись от лег¬
кого пепла, осевшего на месте печальных развалин, они
понеслись в Океан, там очистились и, радостные, верну¬
лись в своп пределы. В столь плачевном виде город просу¬
ществовал до времен Катилины, который был вынужден
скрыться во Фьезоле после того, как заговор его был ра¬
зоблачен Цицероном; Фьезоле о ту пору был могучим го¬
родом, как еще и сейчас можпо видеть, и укрыл у себя
большую часть приверженцев Катилины. Но все они были
разбиты на Эпиценском поле, и римские патриции, чтобы
положить конец процветанию города, порешили восста¬
новить павшие стены Флоренции. Сюда явились, словно
бы для того чтобы пополнить оскудевшие богатства рес¬
публики, римские вожди: Гней Помпей, Гай Цезарь и
прочие; па тесном пространстве опи возвели дивные зда¬
ния, уподобив Флоренцию Риму, и, призвав римские
знатные семьи и могущественнейшие из фьезолапских,
возвратили городу некогда рассеянных горожан. После
восстановления степ имя города вызвало в римском се¬
нате ожесточенные споры, но спорящие пе пришли
к согласию и в течепие века его величали кто так, кто
этак. Однако в конце концов он обрел истинное имя, ко¬
торое удерживает и поныне, и счастливо, но не расши¬
ряясь, дожил до времен жестокого вандала, губителя
Италии и ярого врага Римской империи, еще раньше об¬
ратившись в веру того, кто создал все сущее. Но ковар¬
ными деяньями подлейшего из тиранов после с-ражепий,
еще более кровопролитных, чем прежние, он спова был
предан огню; только и осталось от города, что несколько
башен и круглый храм; заросший терновником и бурья¬
ном, он оставил по себе пе больше следов, чем павшая
Троя. Однако после того, как великий предводитель гал¬
лов вместе с королем Дезидерием прекратил распри лан¬
гобардов, город, с благословения патрициев, был возведен
в третий раз; и, населенный ими вместе с фьезолапцами,
с тех пор и поныне прозывается своим настоящим име¬
нем. И хотя его благополучие не раз пытались разру¬
шить Вулкан ужасным огнем, Фетида — бурными водами,
не чтимый более Марс — грозным оружием, Тисифона —

раздорами, Юнона — ипыми напастями, и не раз оп стоял
на краю гибели, владения его все разрастались, и, пре¬
одолевая невзгоды, он день ото дня становился прекрас¬
нее; стены его раздвинулись, и, многолюдный, оп пере¬
бросился на другой берег враждебной реки. А в наши
дни, достигнув могущества, какого прежде не знал, занял
обширнейшее пространство; управляемый народом, он
обуздал спесивую знать и соседние города, чем стяжал
себе славу; оп и большее совершит, если не помешают
тому царящие в пем безмерная зависть, хищная алчность
п нестерпимейтная гордыня. В этом городе, в заречной
его части, и родились мои предки, а за ними отец мой
и я, носящие имя, уменьшительное от слова «подарки».
Мой отец, которого нарекли по имени небесных послан¬
цев с алыми и золотыми крыльями, на берегах той же
реки женился на моей матери и породил меня, исполнен¬
ную благости. В должный срок отдал меня супругу, чей
век был недолог, отчего мпе пришлось теми же узами
связаться с другим, а как мне с ним живется, здесь не
место рассказывать. С самого детства я всей душой пре¬
далась Кибеле и по ее наставленьям с луком и стрелами
обошла горы и долы, а недавно, сама пе ведаю как, воз¬
горелась огнем Венеры. И хотя лицом я не выдала лю¬
бовного пламени, голос мой бессилен был его скрыть;
распевая часто на берегу ближней реки, я полюбила
Амето, а оп меня, как вы можете видеть. Он невежествен¬
ный охотник и родился от простолюдина отца неподалеку
от моих родных мест; предки его, может быть, за добро¬
детели, носили имя Лучший, а мать его — благородная
нимфа. Родители его матери, люди почтенного и старин¬
ного рода, проживают на берегах Сарно в пижнем конце
города на противоположной отсюда стороне; и если бы
у первой буквы его имени была еще одна черточка, то он
прозывался бы как зубцы на городских стенах. Но, служа
мне, он прозрел от умственной слепоты; я даровала ему
свет и обратила к высоким помыслам, к которым он
охотно устремился по моим наставленьям; теперь из гру¬
бого и неотесанного оп стал способен к совершенство¬
ванию, кроток и благороден. Вот почему я не мепыне
вашего благодарна Венере и, подобно вам, чту ее припо-
шеньями и всегда буду чтить.
И, соблюдая заведенный порядок, она запела такие
стихи:
137

XXXIX
О вы, чей разум прозорлив и ясен,
душа чиста, желапия скромны,
и грудь тверда, и пыл в пей неугасеп,
достигнуть жаждущие той страны,
в которой средоточие желаний
и впе которой — цели не важны,
послушайтесь моих увещеваний
и приобщитесь к истине одной,
достойной неустанных познаваний.
Кибела то открыла предо мной,
что заслоняют ложные личины
от слабых взоров мудрости земпой;
но ум в божественные те глубины
проникнет, если верой утвержден
и не взыскует видимой причипы.
И в них я пребываю испокон
и то, во что я верю без зазренья,
воочыо созерцаю без препон.
Я знаю, что двоичпость появлепья
и низких, и высоких дел земных
являлась целью божьего творенья,
я верую, что предваряло их
единосущно и треипостасно
иное благо в вечностях иных,
п что дитя — природе несогласпо —
во чрево девствепное снизошло,—
и племя Прометея неподвластно
Плутону стало, победивши зло;
и таково на свет дитя явилось,
что девственности вред не нанесло,
и в Иордане в свой черед крестилось,
принявши омовенье от того,
к кому всех боле сердцем обратилось,
138

явив начало таинства сего,
в котором, возрождаясь, мы смываем
грех первородный предка своего;
и крестник сей был мучим и терзаем
п смерть на древе тяжком восприял
за нас, и мы о том не забываем.
Я верю, что из мертвых оп восстал,
Дит посрамил — ив небо возвратиться
к отцу решил в венце земных похвал,
о том рекли и лев, и вол, и птица,
и тот, кем благовещена засим
без кривословья каждая страница,
и много прочих сообразно им
повествовали о Его державе
и кистью верной, и пером благим.
Я верую — верпстся Оп во славе,
и мы ему предстанем все, дабы
то получить, что присудить он вправе;
пророки — небу вознося мольбы,—
Святого Духа силой вдохповенны,
предвозвестили ход его судьбы,
и Дух, Отцу и Сыну равноценный,
равно от них обоих исходя,
сияет вечный, вечно совершеппый.
Я верю — церковь, верных ей ведя,
их попремеппо выведет из мрака,
п вне ее пет правого вождя,
я подтверждаю также святость брака,
и — что причастье грешников целит,
а исповедь им помогает всяко,
и — что Церера с Бахусом таит
высокий смысл причастия святого,
и этот смысл от слабых глаз сокрыт;
139

и быть достойным таипства такого
обязан совершающий его,
и звания он должен быть благого.
Так в проповедях звучных ничего
не утаила от меня Кибела,
уча меня для блага моего.
И если б знали суть господня дела
и Аристотель, и ученики,
притом чтоб вера в их душе созрела,—
кому-кому, а им весьма легки
пути бы оказались в царство света,
коль в знанье прочем были высоки.
Как Моисей для божьего обета
приверженцев от мира отвратил,
дабы пе знали ложного завета,—
вот так и я, поверив в бога сил,
устремлепа душой к его пределам,
храня в груди неистощимый пыл,
и полагаю это главным делом,
и прославляю господа везде,
горда и польщена таким уделом,
и, следуя ведущей мир звезде,
душой благой, уверенной и ясной
я счастья не смогу найти нигде,
как только в нем, и чистой, и прекрасной
ему я вверю душу,— тем скорей
с Кибелой повстречаюсь сладкогласной,
всевечно в небесах ликуя с ней.
XL
Покуда нимфы рассказывали, Лия молча внимала.
Теперь наступил ее черед, и, любуясь ею, Амето спра¬
ведливо хвалил ее повесть; по о том, что будет дальше,
Соялся и думать, каждый миг со страхом в груди ожи¬
140

дая услышать: «Пойдемте». Зной уже спал, и все дамы,
раздумывая, что делать дальше, выжидательно смотрели
на Лию, распорядится она продолжать или скажет, что
время прощаться. Но тут их взгляды были привлечены
другим: по небу, поднявшись, должно быть, с ближнего
берега, летело семь белоснежных лебедей и столько же
журавлей; с великим шумом, застилая крыльями небо,
они вдруг остановили полет. Вглядевшись, нимфы и
Амето увидели, что птицы разделились на две стаи и
жестоко бьются, сшибаясь грудью, клювами и когти¬
стыми лапами; воздух казался полон перьев, как
хлопьев снега в ту пору, когда Аполлон входит в созвез¬
дие Юпитеровой кормилицы; но после долгой битвы по¬
бежденные журавли улетели. Амето зрением не умел
еще постигать божественный замысел и, удивленный, га¬
дал, что знаменует собой эта битва, любопытствуя, куда
повернут победившие лебеди; но вдруг неведомый свет
излился с пеба. И как пред израильским народом в пу¬
стыне, так пред ними вслед за дивным мерцанием опу¬
стился столп света, за которым остался след, видом
точь-в-точь как дочь Фавмапта. Едва столп опустился,
как Амето отвел взгляд от семи лебедей, пе в силах
вынести блеска, подобно Фаэтону, когда тот, явившись
впервые пред очи отца, оглушенпый и чуть не ослеп¬
ший от грома и блеска, перепугался и пряпул назад;
что означал этот слепящий столп света, Амето был не
в силах уразуметь. Но недолго он ждал, ибо его ушей
вдруг достиг нежный голос, промолвивший:
XLI
Я — свет небес, единый и тройчатиый.
я есмь начало и конец всему,
н все постиг мой разум необъятный.
Я — истина и благо; посему
за мпою поспешающий избудет
и путь печальный, и стези во тьму,
и к ангельским урочищам прибудет,
где, вечные сокровища храня,
я их тому отдам, кто стоек будет.
141

Кто обо мпе речет и для мепя,
стремясь умом и сердцем к высшей цели,
презрев мирской соблазн и злобу дня,
которые от века власть имели
над душами, того я в свой черед
в моей очищу пламенной купели.
Живите с миром, п пускай цветет
надежда в вашем благородном круге,
не грозен громозвучный мой приход
и свет высокий в темной сей округе.
XLII
Ободрепный речью, Амето постиг, что Вепера пе та
богиня, которую глупцы призывают в разнузданном лю-
бострастии, а та, что одаряет смертных истинной, пра¬
ведной и святой любовью. И нимфы показались ему ещо
прекрасней, чем прежде, их проясненные лики обра¬
щены были к свету и озарялись им так, что порой он
опасался, как бы опи пе воспламенились, особеппо Ага-
пея и его Лия. Но радость на их лицах прогнала от него
опасенья, и, папрягая взор, он вместе с ними силился
проникнуть зреньем столп света. Но как ни трудно ему
было, все же, подобно тому как в пламени вдруг удается
различить горящие уголья, так оп увидел паконец све¬
тящееся тело, затмевающее разлитый кругом блеск. Как
раскаленное железо, выхвачепное из горнила, оно рас¬
сыпало вокруг себя множество искр, и от пих вся
окрестность сияла светом. Но сам божественный образ
ее и очи оп так и пе мог разглядеть; и вдруг, покуда он
напрягал зренье, богиня возговорила:
XLIII
О сестры драгоценные, вестимы
немногим в царствие мое врата,
чтоб их достичь — крыла необходимы.
Усердность ваша явственна, чиста,
добра, свята, пряма, полна привета,
похвальна, добродетельна, проста,
142

от слепоты уберегла Амето,
и созерцать обрел способность оп
мои красоты — средоточье света;
п для того был в тайны посвящеп,
чтобы друзьям с пристрастьем и стараньем
смог описать столь сладостный полон.
Глядите ж па пего — ведь оп желаньем
постичь меня воспламенеп стократ,
но не умеет совладать с пыланьем,
земною дрожью будучи объят.
XLIV
Едва смолкли божествеппые слова, нимфы поднялись
п подбежали к Амето; он же, ошеломленный явлепьем
Венеры, и не почувствовал, как его схватила за руку
Лия; в тот же миг опа совлекла с него убогое платье и
окунула в прозрачпый источник, в котором оп весь
омылся. А когда скверпа сошл^ с него, Лия чистым
передала его в руки Агапеи, и та вернула его на место,
где он стоял пред очами богини; там Мопса краем
одежды отерла ему глаза и сняла с них пелепу, скры¬
вавшую Венеру от его зренья. А Эмилия радостно и за¬
ботливо доброй рукой обратила его взгляд к лику бо¬
гини; тотчас Акримопия наделила силой проясненное
зрение; Адпопа набросила сверху драгоценные покровы;
Агапея дохнула ему в уста и зажгла неизведаппой силы
огопь. Убраппый, прекраспый, сияющий яспым светом,
он радостно обратил взор к священному лику и, дивясь
песказаппой его красоте, испытал то, что ахейцы при
виде волопаса, обернувшегося Язоном. Созерцая богиню,
он говорил про себя: «О богиня Пегасова, о высокие
Музы, укрепите мой слабый ум, изощрите меня в лице-
зренье богипи так, чтоб я мог выразить словами эту бо¬
жественную красоту, если смертному языку дано об этом
поведать, хоть и боюсь я, что напрасно тщусь удер¬
жать в душе зримый образ».
Долго взирал оп па богиню, и чем дольше вгляды¬
вался в се облик, прскраспее которого не видел, тем
более прозревал; по какой срок отпущен ему для
143

блаженства, он не ведал, хотя желал бы, чтобы оно дли¬
лось вечность, и потому взмолился:
—	О священное божество, единый свет небес и
земли, если ты доступно мольбам, взгляни на меня и
ради твоего святого и невыразимого тройственного имени
не откажи мне в помощи: бессмертной рукой даруй то,
о чем я молю. Вот пред тобой душа, которая велико¬
душно с горних высот сведена тобой в эту бренную
оболочку, откуда она пламенно желает к тебе вернуться;
до этого самого дня, памятного навеки, душа моя вся
пылала огнем, превыше всего радуя и услаждая Лию,
а сегодня, предвестьем сего благого мгновенья, семь раз
душа моя была охвачена пламенем так, как вяз охвачен
цепким плющом. Но это пламя не сушит жизненпых
соков и не лишает силы, поэтому я не чувствую боли и
не хотел бы его погасить водой; напротив, оно нудит
меня раствориться в тебе и быть вечно с тобой. Дай жо
мне силу выдержать это пламя; пусть любовь моя ста¬
нет неотделимой от меня и долговечной, пусть пощадят
ее судьба и небо, и пусть их лики всегда предстают мне
такими, какими они сегодня мепя пленили, чтобы я,
угождая прекрасным, мог в остаток дней моих помечать
каждый белым камешков; а когда Атропос, по общему
закону, отторгнет меня от них, пусть моей душе беспре¬
пятственно будет указан путь в горние выси, откуда она
сошла, дабы за все тяготы я удостоился чаемой награды
в твоих вышних владеньях.
А когда смолк, в ответ услышал такую речь:
—	Веруй в нас — и познаешь благо, и да исполнятся
твои упованья.
И с этими словами богиня исчезла в небе, и сиянье
померкло. А блистающий новым убранством Амето, об¬
ретя признание покоривших его красавиц, увидел себя
сидящим в их кругу и, принимая от них почести, гор¬
дился собой. Только богиня пропала, как все, радостно
окружив Амето, апгельскими голосами запели:
XLV
О ты, душа счастливая, благая,
средь сущих и рожденных в добрый час
блаженней ты, чем всякая другая;
144

и здесь ты видишь каждую из пас,
стократ затмившую красой прекраспои
всех в мире проживающих сейчас;
так в небесах сверкающей и ясной
звезда любая мнится в дни весны,
с Титаном схожа чистотой алмазной.
В дни первые мы были рождены
любовью той божественного лона,
чьи силы высочайших благ полны;
мы призвапы затем, чтоб без урона
доставить благо это в мир слепой,
не знающий порядка и закона.
И каждая, воспламепясь тобой,
душою влюблена в твои услады
(а Цитерея — светоч для любой).
И ты пас не лишай своей награды,
и мысли добронравные внуши,
и разума открой благие клады,
и скольким же возлюблеипым — реши —
мы дать могли б любви взаимной сладость,
сумей они коснуться струн души;
в груди своей ты ликов паших младость
запечатлей и ощути до дна
их вечную плепителыгость и радость;
и в пих ты силу обретешь сполна
перебороть любовные напасти,
и твердость будет в том тебе дана.
И той любовью — коль постыдной страсти
не покоришься — вечно будешь пьян,
с годами множа меру пылкой сласти;
тебя минует всяческий обман
(житейской суеты обременитель),
тебе же уготовивший капкан.
145

Однако нам пора в свою обитель,
вот-вот сюда придет иочная тень;
но мы вернемся, если вседержитель
опять верпет па землю божий депь;
и лицезреть тебе позволим снова
себя — очам желанную мишень.
Хоть мы под сепь уйдем почпого крова,
однако же пе разлучим сердец —
и в том союза нашего основа;
и ты дождись, когда мы наконец,
к тебе благоволя, тебя доставим
туда, где всякой радости венец,
где будешь ты пред божьим ликом славим.
XLVI
Украшенный, Лмето с радостной душой слушал пе¬
ние нимф и постигал куда больше, чем прежде, слухом
внимая пению, а сердцем погрузившись в отрадные
мысли. Он сравнивал свою прежнюю простую жизнь
с нынешней и со смехом вспоминал, каким был; как
праздно растрачивал время в охоте среди дриад и фав¬
нов, как испугался собак, потом посмеялся над пылким
своим желанием узнать, что такое хвалимая всеми лю¬
бовь; и ясным умом проник в истинный смысл той пер¬
вой песни, что услыхал от Лии. Ощутил, какая великая
польза сердцу в тех пастушеских песнях, которые
прежде только тешили его слух. По-иному он увидел н
пимф, которые прежде радовали ему зренье больше, чем
душу, а теперь душу больше, чем зренье; попял, какио
храмы и каких богинь опп воспевали ц о чем были их ре¬
чи; а припомнив все это, немало устыдился сладостных
мыслей, обуревавших его, покуда текла их повесть; оп по¬
нял и какими были те юноши, которых они любили, и ка¬
кими стали благодаря любви. Только теперь оп должным
образом разглядел одежды и правы пимф. По больше
всего возрадовало его то, что опи открыли ему на все это
глаза и позволили увидеть святую богиню, узнать Лию
и в новом убранстве обрести способность любить столь¬
146

ких прекрасных и стать достойным их любви: из дикого
зверя они обратили его в человека. От всех этих мыслей
он почувствовал столь несравненную радость, что, лю¬
буясь то одной, то другой пнмфой, едва они кончили
песнь, сам запел:
XLVII
О триединый свет единосущный,
земли и неба разум н оплот,
дарящий нам любовь и хлеб насущный,
дающий звездам сообразный ход,
а государю их — круговращепье:
заход к ночй, а поутру восход,
горячее прими благодарепье,—
тебя и милых нимф боготворю
и посвящаю вам души горснье.
Я пылко так за то благодарю,
что ты пришел, не погнушавшись мпою,
и я тебя, непосвященный, зрю,
что, пренебрегши мерзостью земною,
явил мне волю в надлежащий срок,
грозящую мирскому злу войною;
пускай туман мне душу заволок,
пускай сиял ты в дальнем эмпирее,
но Мопса прорекла мпе твой урок.
Эмилия затем, чтоб я быстрее
пришел к святому лику твоему,
держала речь, подъемля меч Астрой.
И мпого помогла еще тому
та, что хвалила доблести Помоны,
и я к прозренью ближе потому;
затем преподала твои закопы
мне Акримония, и я обрел,
тебя познав, мирской тщете заслоны.
147

И Агапеи пламенный глагол
меня сподобил огненного света,
и я узрел, пылая, твой престол.
А та, что всех прелестпее — Фьямметта —
велела мне, тобой вдохновлена,
во всех делах в тебе искать совета.
Со мною схожа, ласкова, ясна,
мне Лия указала смысл подспудный —
и я в него уверовал сполна.
И ты, всевиденьем и силой чудный,
направь мой ум с собою заодно,
чтоб среди лучших был я к вехе судиой;
да будет навсегда утверждепо
в моей душе твое святое имя,
и пусть в веках прославится оно.
Такая ж слава да пребудет с ними,
которых за любовь и доброту
превознесу я песнями своими.
И коль необходимым я сочту
потомкам песпи жаркие оставить
и юных нимф прославить красоту,
ты сделай так, чтоб злоба строк ославить
не смела бы, не переврал бы лжец
и чтоб невежда пе дерзнул исправить
(переплети их в шелк или багрец,
дабы — красиво скатанные в свитки —
в чужой стране их не разъял глупец),
не дай в них женкам завернуть пожитки,
которые на грош приобретут,
полученный за проданпые нитки,
пусть на припарки их пе раздерут
целители, пе знающие дела,
не тем здоровье хворому вернут,
148

не допусти, чтоб зло и закоснело
была твоя краса искажена,
когда перекроят их неумело.
И если жизнь им злая суждена,
то лучше пусть избегнут горькой долп,
в веселые попавши пламена.
Вручаю их твоей пебесной воле,
душа пылает — но кончаю речь;
от милых донн бреду к своей юдоли,
дабы желать и жаждать новых встреч.
XLVIII
Умолк Амето; потяпулись по домам со своими овечками
пастухи, резвые птицы укрылись па ночь в густых ветвях,
уступив место петопырям, рассекающим туманный вечер¬
ний воздух; не слышно было цикад, но пронзительно вере¬
щали кузнечики из трещин сухой земли, уже виднелся
Геспер в теплых лучах закатного Феба, и вслед за ним
возжелал покоя ленивый Зефир. Посвежело, и нимфы,
подхватив одежды, венки, луки и стрелы, любезно прости¬
лись с Амето и отправились по домам. А он, навеки запе¬
чатлев в груди их облик, все узнанное твердил про себя
п сетовал на скорую разлуку, но, в надежде па новую
встречу, радостный расстался с ними и вернулся домой,
пылая любовыо.
XLIX
Среди весенней пышности и пыла,
в лугах благоуханных и густых,
в тени дерев даровано мпе было
увидеть нимф прелестных и младых
и слушать песпи дивные украдкой
и про любовь, и про любимых их.
И, трепетно внимая речи сладкой
и нежным херувимским голосам,
звучащим слуху нашему загадкой,
149

и восхитительным дивясь глазам,
сиявшим столь же дивпо и лучисто,
как звезды с поднебесья по утрам,
я ощутил, что запылал пречисто
Амур в груди взволнованной моей
(его доселе я не знал почти что);
неудержимый в дерзости своей,
он душу мпе наполнил красотою,
и песнями, и музыкой речей,
и тотчас я охвачеп был мечтою,
стремительным волнением в крови
и нежностью сладчайшей и святою.
И вот, для новой возродясь любви,
которая раздула жар дремавший,
годами ждавший — только растрави, —
и, сердцем загоревшимся позпавши
их благо, свыше посланное мпе,
я пламень в нем узнал, меня снедавший,
и, попачалу чистое вполне,
смешалось благо с пламенным влеченьем,
и оказался я в тройном огне,
и радостью я полон, и мученьем,
и радуюсь, ловя условный знак
иль жаркий шепот слыша с вохищеньем,
и мучаюсь — не обретя никак
того, что запрещепнее запрета,
хоть мпе и без того достало благ.
Так постигал я своего Амето,
порывы и желапия его,
взиравшего на совершенство это
столь жадно, что порой, боясь того,
что нимфам в тягость пристальные взгляды,
я порицал героя моего,
150

завидуя счастливцу; из засады
я было выйти даже захотел,
но остерегся — вдруг не будут рады.
И я терпел такой порядок дел,
пока он верховодил в том собранье
и был в суждоньях и словечках смел;
и горечь превращалась в ликованье,
едва прелестный лик одпой из них
иль пепие влекли мое вниманье.
Но близилась чреда часов почных,
и вот луна из Ганга появилась,
и солнце скрылось в пропастях земных,
п верепица ппмф поторопилась
допеть последний сладостный папев
н в свой приют укромный удалилась;
я ж вышел из укрытья, просидев
весь день украдкой в потаепном место,
откуда созерцал прелестных дев.
И вышли в небо звезды честь по чести,
п, пежпых нимф очами проводив,
ушел и я — уьы! — пе с ппми вместе.
И пусть ответит тот, кто прозорлив,
не сожалел ли я о расставанье,
пе поступил ли сердцу супротив?
Тут — красота, сиянье, обаянье,
приятны речи, безупречна честь,
тут сердца и ума соревповапье,
тут во спасенье людям средство есть,
оно — в любви, здесь неуемна младость,
веселье тут в избытке, здесь не счесть
утех мирских, которых вкус и сладость
я ощущал, а там, куда иду, —
тоска царит и невозможна радость.
151

Там смех услышишь разве раз в году,
там темен дом, и мрачен, и печален,
и в нем я жизнь затворника веду;
там, в лабирппте мрачных зал и спалеп,
дрожащий, жадный, дряхлый скопидом,
и я ему все больше подначален;
и каково ж вернуться в этот дом,
в постылую вовлечься неминучесть
и сладкий горьким заменить плодом!
О, сколь счастлива и завидна участь
того, кто может быть самим собой
и волен жить, оковами не мучась!
О, сколь Амето ублажен судьбой
и награжден таким высоким чином,
какому позавидует любой;
простолюдин, он полным властелином
в кругу прелестниц дотемна царил
и зритель был пленительным картинам.
А я, душой и скорбеп, и уныл?
к себе вернулся; ожидая худа,
измыслил пару оперенных крыл,
чтоб к смерти мчать, ее молю покуда
явиться мне решеньем всех скорбей —
какое же еще на свете чудо
конец положит маете моей?
L
Пущенная из моего лука стрела в стремительном
полете коснулась цели; и белые голуби, кормившиеся на
приволье в полях, весело возвращаются в башни; усталые
кони, окончив бег, просятся на покой; так и моя повесть,
ведомая через равпипы, из опасения познать печальную
участь Икара, пришла к концу. Пусть же примет сей
фимиам святая богиня, подавшая мне помощь в трудах;
152

а заслуженный венец да увенчает чело той прекраспоп,
что подвигла меня взять в руки перо. И ты, о единствен¬
ный друг, истинной дружбы истиннейший пример, о Ник¬
коло ди Бартоло дель Буоно ди Фиренце, чьи достоинства
не под силу воспеть моему стиху, и потому я умолчу
о пих, хотя они и без того сияют так, что в моих стара¬
ниях нет нужды, прими же от меня эту розу, расцветшую
среди шипов моих горестей; когда я был подавлен невзго¬
дами, с трудом из диких зарослей извлекла ее флорентий¬
ская красавица и наградила меня краткой отрадой. Прими
ее так же, как от Вергилия добрый Август, или Гереиний
от Цицерона, или от Горация его Меценат принимал дра¬
гоценные строки, и вспомни совет Катона: когда бедный
друг подносит тебе скромный дар, прими его с радостью.
Тебе, доблестному, я посылаю ее, ибо ты один, Никколо,
для меня Цезарь, Геренний и Меценат. И если среди
лепестков этой розы ты отыщешь изъян, знай, что тому
виной пе дурпой умысел, по малое умение. Поэтому я вру¬
чаю ее на суд и исправление матери и наставнице нашей
Святой Римской Церкви, мудрецам и тебе. Храпи ее, как
свою, на священной груди, где всегда с неизменной лю¬
бовью ты храпишь того, кто ее создал; оставленную дале¬
кой госпожой, утешь се нежным голосом, пока она не
ощутит во всей полноте свою радость.

ФЬЯММЕТТА

Перевод М. Кузмина
Пояснения Боккаччо к «Фьямметте»
перевела О. Мартыненко

Начинается книга,
называемая элегией мадонны Фьямметты,
обращенная к влюбленным женщинам
ПРОЛОГ
Отрада жалоб у людей несчастных обыкновенно увели¬
чивается, когда они подробно разбираются в своих чув¬
ствах или видят в ком-либо сочувствие. Поэтому, так как во
мне, желающей жаловаться более других, причина жалоб
от долгой привычки не уменьшается, а увеличивается,
мне хочется, благородные дамы, в чьих сердцах пребывает
любовь, быть может, более счастливая, нежели моя, — мне
хочется, если это возможно, своим рассказом возбудить
в вас сострадание. Я не забочусь, чтобы моя повесть дошла
до мужчин; напротив, насколько я могу судить о них по
тому, чья жестокость так несчастливо мне открылась, с их
стороны я скорей дождалась бы шутливого смеха, чем
жалостных лиц. Прочитать эту книгу прошу лишь вас,
кого по себе знаю кроткими и благостными к несчастным:
вы здесь не найдете греческих басен, украшенных выдум¬
кой, ни битв троянских, запятнанных кровью, но любов¬
ную повесть, полную нежной страсти. Через нее увидите
вы жалкие слезы, порывистые вздохи, жалобные стоны
и бурные мысли, которые, муча меня непрестанно, отняли
прочь пищу, сон, веселые забавы и любезную красоту.
При этом рассказе, прочтет ли его каждая из вас отдельно
или все вместе собравшись, если вы обладаете женским
сердцем, то, уверена, нежные лица ваши зальете слезами,
а мне, которая больше ничего и не ищет, послужат они
утешеньем в вечной скорби. Молю вас, не удерживайтесь
157

от слез; думайте, что ваша любовь, как и моя, может быть
пе весьма прочпой, если же опи схожи (чего не дай бог),
напоминая, я сделаю вам ее милой. Но так как рассказы¬
вать дольше, чем плакать, скорее приступлю к обещанной
повести моей любви, более счастливой, нежели прочной,
начиная со счастливых дней, дабы теперешпее мое поло¬
жение явилось вам более несчастным, а затем доведу свое
слезное повествование, как могу, до дней несчастных, от
которых справедливо плачу. Но раньше, если мольбы пе-
счастпых бывают услышаны, я, удручепная, заливаясь
слезами, молю: если есть божество на пебе, чей бы дух
тронулся моей скорбью, молю укрепить мою скорбную
память и трепещущую руку к предстоящему делу, чтобы
печали, что в сердце я испытала и испытываю, далп па¬
мяти силу пайти слова, руке же, более желающей, чем
способной к такому труду, возможность их паписать.
ГЛАВА ПЕРВАЯ,
в которой госпожа описывает, кто опа, какие предзпамепонапня
указывали ей грядущие несчастья, когда, где, как и в кого она
влюбилась и последовавшее за тем счастье
Я родилась от благородпых родителей, воспринятая
благостной и щедрой судьбою, в то время года, когда воз¬
рожденная земля кажется особенно прекрасной. О, про¬
клятый и противнейший из всех дней день моего рожде¬
ния! Сколь счастливей было бы мне не родиться или быть
погребенпой тотчас после печального рождения! Если б
имела я не более долгий век, нежели зубы, посеятшыо
Кадмом *, если б Лахесис *, свою нить начавши, оборвала
тотчас! В младенческом возрасте прекратились бы беско¬
нечные скорби, что ныне печально пудят меня к писанию.
Но к чему эти жалобы! Тем пе мепее я живу — такова
воля господпя, чтобы я существовала. Итак, рожденная,
как я уже сказала, среди благ жизни и вскормлеппая
в них, отданная с детства до пежного отрочества под над¬
зор почтенной наставницы, я приобрела привычки и ма¬
неры, свойственные знатным девицам. И как мой рост
с годами увеличивался, так усиливалась и моя красота,
источник моих необычайных бедствий. Увы, когда еще
маленькую мепя хвалили многие за красоту, я гордилась
этим и старалась с усердием и искусством сделать еще
большею свою прелесть.
158

Сделавшись более взрослой и угадав, научепная при¬
родой, какие желания возбуждают прекраспые дамы
в юношах, я узнала, что моя красота (несчастпый дар для
тех, кто желает жить добродетельно) рождала любовный
пламень в моих сверстниках и в других благородных
людях. И они различными способами (мало мне тогда из¬
вестными) пытались неоднократно возжечь во мне тот же
огопь, которым сами горели и от которого я впоследствии
больше, чем кто бы то ни было, пе только согрелась, но и
сгорела; многие усердно ко мне сватались, но так как
я вышла замуж за одного из них, вполне подходящего ко
мне во всех отношениях, то вся толпа влюбленных, как бы
лишенная надежды, перестала меня добиваться. Л я, со¬
вершенно довольпая таким супругом, жила в полном
счастье до той поры, пока неистовая страсть с небывалою
силой не овладела молодою душой. Увы, пе было ничего,
способного успокоить мое пли какой-либо другой жен¬
щины желание, что тотчас же не приходило бы к моим
услугам. Я была единственным благом и радостью для
молодого супруга п любила его не менее, чем им была
любима. О, как могла бы я считать себя счастливейшею
в мире, когда бы вечпо длилась подобная любовь!
В то время как я в непрерывном празднике проводила
счастливую жизнь, судьба, внезапная рушительпица зем-
пого благополучия, позавидовала мне за те дары, что сама
дала, захотела отдернуть руку и, не зная, куда направить
яд свой, искусно сумела к глазам моим найти доступ не¬
счастью; и правда, как глаз моих несчастье достигло, так
там и пребывает до сих пор. Но боги, еще благостные ко
мне и более, чем я сама, пекущиеся о моей судьбе, зная
тайные козни, хотели дать оружие моей груди (если б
я сумела взять его), чтобы пе безоружною я вышла в бой,
где пасть мне было суждено, — и ясными виденьями
в спах моих в ночь перед днем, когда началась моя гибель,
открыли мпе будущее следующим образом.
Когда лежала я в глубоком спе на широкой кровати,
приснилось мне, будто в прекраснейший, пеобычайно яс¬
ный день я радуюсь, как никогда, сама но знаю почему; и
так-то радуясь, одна, среди зеленых трав, хочу я сесть па
луг, защищенный от солнечных лучей тенью дерев, одетых
молодой листвою; нарвав различных цветов (а ими разу¬
крашено было все то место), белыми руками кладу их
в полу одежды, цветок к цветку подбирая; и, сделав из
отобранных милый веночек, надела его на голову. И так
159

украсясь, поднялась — что Прозерпипа*, когда Плутон ее
от матери похитил, так с песней шла я раннею весною;
потом устала, что ли, в траву погуще я легла и отдыхала.
И так же, как Эвридику * в нежную ногу сокрытая ужа¬
лила змея, меня, что растянулась па траве, ядовитая, со¬
крытая змея, казалось, под левую ужалила грудь; невзви¬
дела я света от того укусу, как зубы острые вошли; потом,
придя в себя и будто худшего еще боясь, себе на грудь
холодную змею я положила, смягчить воображая гнев ее
теплом горячей груди. Но змея, моею добротою ободрив¬
шись, приникла злою пастью к прежпей ране и долго
кровь мою пила, пока — так снилось мне,— вдруг откло¬
нившись от меня, с груди не соскользнула и не исчезла
с моим дыханьем вместо, виясь, виясь по молодой траве.
И день, сначала такой солнечный, с псчезновеппем змеи
стал хмуриться, и все небо надо мною покрылось тучами,
и следом за ее уходом все как бы смешалось, как будто
она потянула за собой множество туч, которые, следуя за
нею, облепили небо; и вскоре, как камепь белый, что бро¬
шен в глубокую воду и словно тает, понемногу исчезая, так
и опа исчезла из глаз моих. Тогда я увидела пебо, все за¬
крытое мраком, будто, казалось, солнце затмило и настала
ночь, как случилось это у греков после преступления
Атрея *, и беспорядочные блистания пробегали по небу, и
трескучие громы ужасали меня и землю. Л рапа, доселе
одним укусом отмеченная, наполнилась змеиным ядом и,
казалось, все тело мое обратила в гнойный нарыв; и
я прежде, казалось, пе знаю как остававшаяся без дыха¬
ния, почувствовав, что яд подступает к сердцу, в тоске
предсмертной по свежей траве начала кататься. II смерт¬
ный час, казалось, уже наступал; страх ужасной грозы
и предсмертная боль в сердце так усилились, что потрясли
спящее тело и разрушили крепкий сои. Проснувшись,
я тотчас (еще в страхе от виденного) схватилась правою
рукою за укушенный бок, ища там того, что лишь в буду¬
щем ему предназначалось, но, найдя его невредимым, раз¬
веселилась, успокоилась и начала смеяться над нелепыми
снами, пе придав значения небесному знамению. Ах, я не¬
счастная! Как справедливо, что, презревши предзпамено-
вания вначале, потом я им поверила с тяжкой болыо и
бесполезно плакалась, жалуясь на небеса, что открывают
нам так темно, что почти не открывают тайны, которые
можно назвать уже свершившимися. Итак, проснувшись,
я подняла сонную голову и, увидев, что в комнату сквозь
1G0

щель вливалось утрепнее солнце, отбросив думы, быстро
вскочила.
Тот день был одним из самых торжественных дней, по¬
чему я и оделась тщательно в златотканые одежды и, ис¬
кусно украсившись, как богини, сошедшие к Парису *
в долину Иды, приготовилась идти на величайший празд¬
ник. И меж тем как я, что павлин, собою любовалась, ду¬
мая понравиться другим не меньше, чем самой себе, цве¬
ток из моего венка, зацепившись за постельный полог или,
быть может, невидимой пебеспою рукою с головы у меня
сорванный, упал на землю, — но я, не заботясь о тайных
божеских знаках, как ни в чем не бывало подняла его,
воткнула в волосы и направилась в путь. Увы, какой более
ясный знак будущего могли мне дать боги? Конечно,
никакого. Этого достаточно было, чтоб показать мне, что
с сегодняшнего дня моя свободная и независимая душа,
отложив свою власть, должна стать рабою, что и случи¬
лось. О, если бы я не была безумной, конечно, я узнала бы,
что этот день несчастен, и провела бы его, не выходя из
дому. По боги, хотя и указывают путь спасенья тем, на
кого разгневаны, лишают их должной способности пони¬
мать эти знаки, в одно и то же время исполняя свой долг
и утоляя гнев свой. Итак, судьба толкнула меня из дому,
беззаботную и суетную; в сопровождении многих женщин
я не спеша достигла святого храма, где уже шла служба,
соответствующая празднику.
Вследствие моего благородного происхождения, по ста¬
ринному обычаю, мне было оставлено достаточно почетное
место между другими женщинами; заняв ого, я по при¬
вычке обвела глазами храм, наполненный мужчинами и
женщинами, расположенными разнообразными группами.
Не успели во время священной службы заметить, что
я вошла в храм, как случилось то, что случалось во все
прошлые разы, а именно: не только взоры мужчин обрати¬
лись ко мне, но даже женщины смотрели па мепя, будто
никогда ими не виданная Венера или Минерва сошла па
то место, где я стояла. Как смеялась я про себя над всем
этим, довольная сама собою, гордясь но менее богини!
И почти все юноши, перестав смотреть на других женщин,
окружили меня, как венком, и, рассуждая о моей красоте,
единогласно прославляли ее. Но я, смотря в другую сто¬
рону, делала вид, что занята другой заботой, и прислуши¬
валась к желанной сладости их слов, которая как бы
обязывала меня взглянуть на них более благосклонно; и
6 Дж. Боккаччо
161

я глядела пе раз, пе два, так что некоторые, пленившись
тщетной надеждой, суетно хвастались моими взглядами
перед товарищами.
Меж тем как я таким образом изредка взглядывала па
пекоторых и упорно созерцалась многими, думая пленить
другого своею красотою, случилось, что сама постыдно
в плен попалась. Уже приближаясь к тому моменту, кото¬
рый был причиной или вернейшей смерти, или прискорб¬
нейшей жизни, не знаю, каким подвигнутая духом, под-
пяла я с должной важностью глаза и острым взором
различила в толпе окружавших мепя юношей одного, сто¬
явшего прямо против меня, прислонившись к колонне, от¬
дельно от других, и я стала наблюдать его и его манеры
(чего прежде никогда не делала). Скажу, что, по моим
наблюдениям (еще свободным от любви), ои был прекра¬
сен по наружности, приятен по манерам, приличен по
одежде; кудрявый пушок, ясный признак молодости, едва
опушал его щеки, а на меня он взирал чувствительно и
робко. Конечно, я нашла бы силы воздержаться от взоров,
но мысль о всем замеченном, что я выше перечислила, не
что другое, как меня самое, влекла к тому. Воображая
себе с каким-то молчаливым наслаждением его черты,
уже запечатленные в моей душе, я находила новое под¬
тверждение справедливости моих наблюдений; довольная
тем, что оп па меня смотрит, я изредка поглядывала
украдкой, продолжает ли он делать это.
Когда, пе боясь любовных силков, один раз я замед¬
лила свой взор па нем, его глаза, казалось, говорили:
«Госпожа, ты одна — наше блаженство». Я солгала бы,
сказав, что это было мне неприятно, мпе это было так при¬
ятно, что из груди я испустила было нежный вздох, ска¬
зать готовый: «А вы — мое». Но, спохватившись, я его
подавила в себе. Но что из этого? Что не было выражено,
сердце попимало, в себе оставляя то, что, выйдя наружу,
может быть, сделало бы его свободным. С этой минуты,
дав большую волю неразумным глазам, я услаждала их
тем, к чему они уже возымели желание; конечно, если бы
боги, ведущие все дела к известному концу, не отняли
у меня разума, я бы еще смогла сохрапить свободу; но,
отложив все соображения, я отдалась влеченью и тотчас
стала готового попасться в плен. Подобпо тому как огонь
сам перелетает с места на место, так из его глаз тончай¬
шими лучами сгет проник в мои глаза и, не довольствуясь
остаться в них, сокрытыми путями проникпул в сердце.
1G2

Л сердце, в страхе от впезаппо нашедшего огня, призвало
к себе все мои силы, так что я осталась бледною и почти
похолодевшею; но недолго длилось такое состояние, скоро
наступило противоположное, и сердце не только почув¬
ствовало себя согретым, по и все силы, вернувшись па свои
места, принесли с собою такой жар, что вогнали меня
в сильную краску и распалили, как пламя, и я вздыхала,
видя, отчего все это происходит. С той поры ни о чем
я больше пе думала, как только чтобы ему поправиться.
Меж тем юноша, не сходя с места, осторожно взгля¬
дывал и, быть может, зная, как опытпый не в одном лю¬
бовном бою, чем достичь желапной добычи, всякий раз
с крайним смирепием делал вид благоговейный и полный
влюблеппого желания. Увы! Какой обман скрывался под
этим благоговением, которое, как сейчас последствия пока¬
жут, уйдя из сердца (куда никогда более не возвраща¬
лось), лживо на его лице пачертаио было. Но, не имея
намерения рассказывать о всех его поступках, исполнен¬
ных всецело обмана как в замысле, так и в осуществлении,
скажу только о том, что всем могу сказать,— о впезаппо
охватившей меня неожиданной любви, которая и до сих
нор меня держит.
О сострадательные дамы, это был тот, кого мое сердце
в безумном влечении меж стольких знатных, прекрасных,
смелых юпошей всей моей Партенопеи выбрало первым,
последпим, единственным властителем моей жизни; это
был тот, кого любила и люблю я больше всех; это был тот,
кому суждепо было стать первой причиной моих бедствий
и, думаю, жалкой моей смерти. В тот день впервые из сво¬
бодной я сделалась презренною рабой, в тот день впервые
я узпала любовь, неведомую мпе дотоле, в тот день впер¬
вые любовный яд мпе сердце чистое и целомудренное
отравил. Увы мне, жалкой! Сколько бед принес мпе этот
дспь! Увы, скольких мук и тоски не знала бы я, когда бы
обратился в ночь тот депь1 Увы, сколь был враждебен
моей чести этот день! Что говорить? Прошлые проступки
гораздо легче порицать, чем исправлять. Как я уже ска¬
зала, я полюбила: и была ли то адская сила, или враждеб¬
ная судьба, позавидовавши моему чистому счастью, посяг¬
нула на него, но она зарапее могла торжествовать несо¬
мненную победу.
Итак, охваченная новою страстью, как бы впе себя от
пзумлепия, сидела я среди жепщип, пропуская мимо ушей
святую службу, которая еле достигала моего слуха, но но
6*
163

попимания, п различные разговоры подруг. И так вся
я занята была новой внезапною любовью, что все время
то мысленно, то глазами смотрела на возлюбленного
юношу, сама почтп не зная, какой конец предвидеть столь
пламенному желанию. О, сколько раз, желая видеть его
ближе, я осуждала, зачем стоит он там с другими позади,
ценя в то же время его осторожную сдержанность; как
надоедали мне молодые люди, что его окружали, а некото¬
рые из них, в то время как я смотрела на него, думали,
что на них направлен мой взгляд, и считали, что они лю¬
бимы мною. Меж тем как мои мысли находились в таком
состоянии, окончилась торжественная служба и уже под¬
нялись, чтобы уходить, мои подруги, когда я догадалась
об этом, придя в себя от мечтаний о любимом юноше.
Итак, вставши с другими, я подняла на него глаза и уви¬
дала в его взорах то, что мои хотели бы сказать: «Как
горько уходить!» Но все-таки, вздохнув не раз, я удали¬
лась, не зная, кто ои.
Сострадательные дамы, кто бы поверил, что в один миг
сердце так может измениться? Кто бы сказал, что можпо,
не видя ни разу прежде, с первого взгляда так сильно по¬
любить? Кто бы подумал, что желанье лицезреть может
так возгореться, что, перестав видеть, мучишься жестокою
скукой, единственно желая снова встретить? Кто бы вооб¬
разил, что все другое, что прежде веселило, вдруг разо¬
нравится от нового пристрастья? Никто, конечно, кто по
испытал или пе испытывает того, что сталося со мною.
Увы, как теперь любовь ко мне песлыхапно жестока, так
и вначале, чтобы схватить меня, угодпо было ей приме¬
нить отличные от обыкновенных средства! Я слыхала не¬
однократно, что у других желания сначала бывают лег¬
кими, потом же, возрастая в мыслях, крепнут и делаются
глубокими; у мепя же ие так: с какого силою вошли они
в сердце, с такой же там пребывали и пребывают. Любовь
с первого дня всецело овладела мною; как сырое дерево
трудно загорается, по загоревшись, тем дольше и пламен¬
ней горит, так и со мною. Дотоле никогда не побеждаемая
никаким желанием, несмотря па многие искушения, нако¬
нец одним побежденная, воспламенела и пламенею и, как
никто никогда, служила и служу огню, меня охватившему.
Оставляя в стороне многие мысли, что в это утро мне
приходили, и другие обстоятельства, кроме вышеупомяну¬
тых, скажу только, что, зажженная новым огпем, верну¬
лась я, раба душою, туда, откуда вынесла ее свободной,
164

'Гам, оставшись одна в своей комнате, воспламенеппая’
различными желаньями, полная новых дум, томимая мно¬
жеством забот, устремленных к запечатленному образу
желанного юноши, я подумала, что, будучи но в силах
отогнать любви, должна я тайно и бережно сохранить ее
ii скорбной груди; лишь испытавший знает, сколь это
тяжко, поистине считаю, что тяжелее это, чем сама любовь.
Укрепившись в таком намерении, сама себе себя я назы¬
вала влюбленною, не ведая в кого.
Долго было бы говорить, какие и сколько мыслей эта
любовь во мне родила. Но некоторые из них понуждают
меня, как бы мимо воли, объяснить, как некоторые вещи
начали, против ожидания, мне нравиться. К тому же при¬
знаюсь, что, все забыв, одну отраду я находила — мечтать
о любимом юноше, и, думая, что такая настойчивость мо¬
жет обнаружить то, что я желала скрыть, часто я упре¬
кала себя в этом, — но что пользы? Мои упреки уступали
моим желаньям и, бесполезные, улетали с ветром. Я с каж¬
дым днем все сильнее хотела узнать, кто он, любимый
мною, к которому влекли мепя думы, и тайком, к пемалой
радости своей, узнала это; наряды, к которым прежде, по
нуждаясь в них, была я равнодушна, стали милы мне от
мысли, что в убранстве я более понравлюсь; и больше
прежнего ценить я стала одежды, золото, жемчуг и дру¬
гие драгоценности. До той поры я посещала церкви, празд¬
ники, сады и лодочные гонки лишь для того, чтобы быть
с молодежью, теперь же с новым жаром искала этих мест
из желанья видеть и показать себя на радость всем. Обыч¬
ная уверенность в своей красоте стала меня покидать, и
я ни разу не вышла из своей комнаты, не посоветовавшись
с верным зеркалом, а мои руки, не знаю какому новому
искусству научившись, каждый депь находили новые, все
более прекраспые убранства, к природпой красоте приба¬
вив мастерство, и делали меня блистательнейшей между
всеми.
Так же и знаки уважения, оказываемые мне другими
женщинами из чистой любезности или вследствие моего
знатного происхождения, начали считаться мною долж¬
ными, так как я думала, что чем более возлюбленному
буду казаться пышной, тем более я буду ому угодной;
свойственная женщинам скупость, покинув меня, сделала
щедрой, так что я свои вещи считала как бы не принадле¬
жащими мне; смелость возросла, и даже женской мяг¬
кости стало не хватать— так запальчиво я относилась
165

к тому, что мпе правилось; ко всему этому глаза мои,
дотоле глядевшие скромно, изменили привычку и стали
удивительно искусны в своих взорах. Кроме этих перемен,
много других произошло со мною, которых пе стоит пере¬
числять, во-первых, потому, что это было бы слишком
долго, потом вы сами, думаю, знаете, если, как я, влюб¬
лены, сколько всяких вещей происходит в подобных слу¬
чаях.
А юноша был очепь благоразумен, как доказал неод¬
нократно опыт. Он редко и достойно приходил туда, где
я бывала, и, будто приняв одно со мной решение скры¬
вать от всех любовный пламень, лишь осторожно на меня
взирал. Конечно, если бы я стала отрицать, что при
взгляде на него моя любовь (сильней которой пичего не
знаю) росла, как бы переполняя душу,— я отрицала бы
правду. Его присутствие раздувало горевший во мне пла¬
мень и зажигало какие-то потухшие огни, если такие
были; по сколь радостно было начало, столь печалей был
конец: когда я лишилась его лицезрения, тогда глаза,
лишенные отрады, песносную причину скорби давали
сердцу, все чаще и тяжелее я вздыхала, и желанье, всеми
чувствами моими овладев, делало меня как бы вне себя,
так что я почти не сознавала, где я; все удивлялись, видя
мое состояние, которое потом я должна была объяснять
различными предлогами, которые подсказывала мне лю¬
бовь. А часто, лишившись сна и питанья, я поступала бо¬
лее безумпо, чем неожиданно, и произносила необычные
слова.
Но вот мое щегольство, вздохи, новые маперы, порывы
бешенства, утрата покоя и другие перемены во мне, про¬
изведенные новою любовью, возбудили, среди прочих до¬
мовых слуг, удивленье моей кормилицы, древней годами
и разумом, которая зндла, не подавая вида, что за печаль¬
ный пламепь меня сжигает, и часто упрекала меня за
перемены. Однажды, увидя меня меланхолично лежащей
на кровати с челом, омраченным думами, убедившись, что
мы одни, так начала она говорить: «Драгоценная моя
дочка, что за заботы тяготят тебя с педавних пор? Ни
часа ты не проведешь без вздоха, а прежде я видела тебя
всегда веселой, без всякой меланхолии».
Тогда я, вздохнув глубоко, краснея и бледнея, притво¬
рилась, будто я сплю и не слышу, повертываясь то в ту,
то в другую сторону, чтобы иметь время обдумать ответ, и
наконец, еле выговаривая, ответила: «Меня, кормилица
1G6

дорогая, ничто не тяготит, я все такая же; по время всех
меняет, вот и я стала задумчивее».
«Ну, это, дочка, ты меня обманываешь, — ответила
старая мамка, — нехорошо уверять старых людей в одном,
i\ на деле показывать совсем другое; да и нужды нет тебе
скрывать от меня то, что я давно отлично знаю».
Услышав это, я сказала, как бы рассердившись и оби¬
девшись: «Если ты зпаешь, чего ж ты спрашиваешь? Не¬
чего тебе и говорить, раз ты знаешь».
Тогда она сказала: «Поверь мне, все в тайне сохрапю,
чего другим не следует знать; провалиться мне па этом
месте, если я расскажу что-нибудь, что б тебе было не
к чести; научилась я за жизнь-то держать язык за зубами.
За меня будь покойна, смотри, как бы кто другой не про¬
ведал о том, что я знаю не от тебя, не от людей, а по
одному твоему внду. Коль тебе самой правится дурь, что
на тебя нашла, и тебе угодно упорствовать, делай как
хочешь: тут уж мои советы ис помогут. Но так как этот
жестокий тиран, которому так просто ты подчинилась, но
остерегшись по молодости лет, с свободой рместе отнимает
н рассудок, хочу тебе напомпить и просить: вырви из
чистой груди постыдные мысли, угаси пламень бесчестный,
не рабствуй мерзостной надежде; теперь время бороться:
кто противостал вначале, тот прогоняет преступную лю¬
бовь и, побеждая, остается целым; но кто питал ее долгими
п льстивыми мыслями, тому поздно свергать иго, которое
добровольно наложил на себя».
«Увы, — сказала я тогда, — насколько легче это гово¬
рить, чем делать!»
«Хоть п не очень легко это сделать, — ответила она, —
однако можно и следует. Ну что ж, ты хочешь из-за
одного дня потерять и забыть знатность твоей родии,
славу о твоей добродетели, красу цветущую, честь и, глав¬
ное, своего мужа, столь любящего и любимого тобою?
Конечно, ты не должпа этого хотеть, и я уверена, что,
здраво поразмыслив, ты не захочешь этого. Ради бога,
удержись и отгони обманчивые радости, что обещает тебе
нечистая надежда и с ними страсть. Умильно я тебя
прошу, заклинаю этою старою, иссохшею грудыо, которою
ты первая питалась, — спаси сама себя и честь свою п не
отвергай моей помощи: ведь тот, кто хочет быть здоровым,
отчасти уже выздоравливает».
Тогда я начала: «Дорогая кормилица, я зпаю хорошо,
что говоришь ты правду, по страсть меня влечет в другую
167

сторону, моя душа и чрезмерные желания с нею заодно;
напрасно ты свои советы тратишь, рассудок мой побеж¬
дается страстью, во мне царит и владеет мною любовь
и бог любви, а ты знаешь, никто не в силах противиться
его могуществу». И, так сказав, словно сраженная, упала
ей в объятья.
Но она, сперва слегка смутившись, опять начала более
строгим голосом: «Вы, толпа прелестной молодежи, рас¬
паленная пламенпым желаньем и движимая им, вы сочли
за божество любовь, которую вернее было бы назвать
страстью. Называя это божество Венериным сыном и рас¬
сказывая* что оно получило свое могущество от третьего
неба, вы ищете свое безумье оправдать неизбежностью.
О, вы лжете и совершенно лишены позпанья! Что гово¬
рите? Тот, кто, побуждаемый адскою яростыо, внезапным
лётом всю землю обтекает, — но божество, а скорее бе¬
зумье тех, кто его принимает, хотя он посещает только
тех, чьи души знает пустыми от излишка и светского до¬
вольства и склонными ему дать место, — это достаточно
очевидно. И правда, разве мы не видим, что святейшая
Венера * часто под скромной кровлей обитает, довольная
лишь пользой необходимого нашего размножения? Ко¬
нечно, так. Но страсть, что зовется любовью, всегда стре¬
мясь к разнузданности, пристает лишь к богатству. Там
она владеет жалкими душами, внушая отвращенье к пище
и одежде, необходимым лишь для жизни, и побуждая
к блеску и изысканности, куда она и примешивает свои
яд; охотней посещает высокие дворцы, чем хижины, куда
заходит редко или никогда; итак это — зараза лишь
изысканных мест, всего более подходящих для ее неспра¬
ведливых действий. В простолюдинах мы наблюдаем здо¬
ровые чувства, но богачи, окруженные блеском богатства
(к которому они ненасытны, как и ко всему), всегда
ищут большего, чем надлежит; кто имеет большую власть,
стремится достигнуть той, которой еще не имеет, и я чув¬
ствую, что ты, несчастная девушка, одна из них и от из¬
бытка благополучия влечешься к новым заботам и новому
позору».
Выслушав ее, я сказала: «Молчи, старая, и пе спорь
с богами. Теперь, бессильная к любви и справедливо всеми
пренебрегаемая, ты поневоле порицаешь то, что прежде
хвалила. Если другие женщины более зпаменитые, муд¬
рые, могущественные, чем я, звали его богом, я но могу
дать ему другого имени; и я подчинена тому, что может
163

Пыть причиной либо моего счастья, либо горя; сил моих
больше не стало: побежденные в борьбе с ним, они меня
покинули. Один конец моим страданьям: или смерть, или
желанный юноша; коль ты мудра, как я тебя считаю, ты
бы мне оказала помощь н совет (хотя бы отчасти, прошу
тебя), или ты увеличишь мои муки, пороча то, к чему
теперь единственно могут стремиться все силы души
моей».
Тогда кормилица в гневе (вполне понятном), не отве¬
чая, а бормоча что-то себе под нос, вышла из комнаты,
оставив меня одну.
Уже ушла милая мамушка, умолкли советы, которые
я так плохо опровергала; оставшись одна, я все думала
о ее словах, которые оказали действие на мой ослеплен¬
ный рассудок, заколебались только что высказываемые
мною намеренья, мелькала мысль, пе бросить ли столь
справедливо осуждаемые замыслы, хотела я вернуть кор¬
милицу себе на помощь, как вдруг новый случай остано¬
вил меня. В тайную мою комнату пе зпаю как войдя,
моим глазам предстала прекраснейшая жена, окруженная
таким сияньем, что его едва выдерживало зрепье. Она
стояла еще молча передо мною, и по мере того как я на¬
прягала свое зрение и до моего созпапия достигало пре¬
красное виденье, я узрела ее нагою, потому что, хотя тон¬
чайшее пурпуровое покрывало и обвивало отчасти ее бело¬
снежное тело, но от взоров скрывало его не более, чем
прозрачное стекло скрывает человека, за пим стоящего; па
голове ее (а кудри настолько блеском золото превосхо¬
дили, насколько это последнее превосходит наши золоти¬
стые волосы), на голове ее была гирляида из миртов, ко¬
торая оттеняла посравнпмой красоты сияющие глаза,
чудесные для созерцания, и все в лице ее было исполнено
прелести, которой равной не найти. Она ничего не гово¬
рила, не то довольная, что я любуюсь ею, пе то сама лю¬
буясь моим созерцапием;.по понемногу через блистающее
сиянье открыла мне свою красу, чтобы я узнала, что нет
возможности, не видя, представить или описать такое со¬
вершенство. Когда она поняла, что я насытилась лице-
зреиьем, и увидела мое удивленье ее приходу и красоте,
с веселым ликом и голосом нежнейшим, чем голос смерт¬
ных, так начала мне говорить: «О дева, ветреппейшая из
всех, что замышляешь делать, вняв советам кормилицы?
Не знаешь разве, что следовать им гораздо труднее, чем
любви, которой ты бежать желаешь? Ты не гадаешь,
169

сколько и какого онп тебе готовят горя? Ты, глупая, едва
«ступивши к нам, уж хочешь быть не нашей, как тот, кто
не зпает, какие и сколько у пас наслаждений. О неразум¬
ная, остановись и зри, довольно ли тебе того, чего хватает
небу и земле. Над всем, что видит Феб* в своем пути от
тон мипуты, когда он подымает с Ганга* свои светлые
лучи, до того часа, когда для отдыха он погружает уста¬
лую колесницу в Гесперидские воды*, над всем, что за¬
ключает холодный Арктур* и раскаленный полюс, над
всем царпт, бесспорно, наш сын крылатый *. И на небе, где
много есть богов, нет его могучее, потому что никто пе
избежал его оружья. На золоченых крыльях, легчайший,
ои в одно мгновенье облетает свое царство и всех посе¬
щает, положив на тугую тетиву стрелы, памп сделанные
и в наших водах закаленные; п, выбрав достойнейшую
себе на служение, быстро ее направляет куда хочет.
Оп возжигает жесточайшее пламя в молодых и в уста¬
лых старцах вызывает потухший пыл, воспламеняет не¬
ведомым огнем чистую грудь девственниц и замужних со
вдовами вновь зажигает. И богов, загоревшихся от его
факела, оп принуждает, покинув небо, сходить па землю
иод личинами. Разве Феб, победивший великого Пифопа *
и настроивший парнасскую кифару *, разве он пе был
много раз под его игом, то из-за Дафны *, то из-за Кли-
мены, * то из-за Левкотои *, то из-за многих других*? Ко¬
нечно, да; и паконоц, заключив свое сиянье в форму па¬
стушка, влюблепный, пас оп стада Адмета *.
Сам властитель неба, Юпитер, побуждаемый любовью,
принимал низшие формы, то под видом белой птицы *,
хлопая крыльями, издавал более нежные звуки, чем пред¬
смертная песнь лебедя, то, обернувшись тельцом* , украсив
лоб рогами, мычал в полях, свою спину унизил девичьей
пошей и чрез братское владенье греб раздвоепными копы¬
тами, избегая пучин, и насладился своей добычею. То же
он сделал для Семелы *, не мепяя лика, для Алкмепы *,
обратившись в Амфитриона, для Каллисто *, приняв
вид Диапы, для Данаи *, сделавшись золотым дождем, —
всего не перечислить. И гордый бог войны *, чья сила вну¬
шает до сих пор страх гигаптам, иод властью любви укро¬
тил свой дикий нрав и сделался влюбленным. И привыкший
к огню Юпитеров кузнец, сделавший трезубую молпию *,
был поражен еще более могучею, и я сама, хоть и мать, пе
смогла уберечься, ибо все видели, как я открыто плакала
о смерти Адониса *. Но для чего утруждаться словами? Ни
170

один пебожнтель не остался целым, кроме Дианы; одна
она, любительница лесов, избежала любви, хотя н думают
другие, что скрыла ее только, не избежала.
Но, может быть, примеры небожителей тебя не убеж¬
дают и ищешь ты услышать земных подтверждений, — их
столько, что начинать почти не стоит, упомяну лишь те,
что отличались наибольшей силой. Посмотри прежде все¬
го на сильнейшего сына Алкмены, как, отложив стрелы и
грозную львиную шкуру *, он украсил пальцы изумру¬
дами, причесал растрепанные волосы и рукою, что прежде
носила палицу, убила великого Антея * и вывела из ада
пса* , прял пряжу за Полиной прялкой, а плечи, что вместо
Атланта груз высокого неба припимали, теперь впервые
заключенные в объятья Иолой, покрылись, чтоб ей по¬
нравиться, тонкими пурпурными одеждами. А что сделал
Парис, любовью движимый? Елена? Клитемнестра *?
А Эгист? Всему миру это известно; пе нужно говорить
также об Ахилле, Скилле*, Ариадне, Леандре, о Дидоно
и мпогих других. Верь мне, это пламя свято и могуче.
Ты видела, как все на пебе и на земле, люди и небожи¬
тели, подчинены моему сыну, по что сказать тебе о его
власти, простирающейся даже на бессловесных животных
и итиц? Чрез пего горлица следует за своим самцом и
паши голубки * с теплым чувством возвращаются к своим
п никогда их не покидают, а в рощах робкие олени сви¬
репеют, когда другой коснется с желанием той, которой
первый боями и мычаньем давал своей любви пламенпыо
признаки, дикие вепри бесятся и скалят клыки, покрытыо
пеной от любви, а африканские львы, пораженные лю¬
бовью, трясут шеей. Но, оставляя леса, замечу, что стрелы
моего сына даже через холодную воду поражают стадо
морских и речпых божеств. Не думаю, чтоб неизвестно
тебе было свидетельство Нептупа *, Главка, Алфея * и
других, которые своею мокрою водою не то что залить,
но утишить не могли того пламени, которое, всем будучи
известно на земле и под водою, проникает в глубь земли
до самого властителя темных болот.
Итак, небо, земля, море, ад по опыту зпают его ору¬
жие; и чтобы ты из кратких слов могла понять всю вели¬
чину его могущества, скажу тебе: все подчинено природе,
ничто от нее не свободно, опа же покорствует любви. Ко¬
гда она повелевает, стихает древняя вражда и новый гнев
смепяется огнем любви; так широка ее власть, что даже
мачехи становятся благосклонными (о, днво!) к насыпкам.
171

Итак, чего ищешь? В чем сомневаешься? Чего бе¬
жишь, безумная? Когда столько богов, людей, зверей по¬
беждены любовью, стыдишься быть ею побежденною? Ты
не знаешь, что делать, но если ты боишься нареканий за
то, что поддалась любви, они не должны иметь места, по¬
тому что примеры тысячи поступков людей, более тебя
знаменитых, тебе, менее сильной и менее впавшей
в ошибку, будут служить оправданием.
Если же эти слова тебя не трогают и ты все-таки хо¬
чешь сопротивляться, значит, ты думаешь быть доблест¬
нее Юпитера, мудрее Феба, богаче Юноны и краше
меня, — а мы все побеждены. Ты одна думаешь победить?
Ты обманываешься и наконец погибнешь. Тебе довольно
того, что только вначале было достаточно всем, но пусть
это не понуждает тебя равнодушно говорить: у мспя есть
муж, святые законы и обет мне это запрещают, — потому
что пусты эти доводы перед доблестыо любви. Она, силь¬
нейшая, небрежет другим законом, уничтожает его и дает
свой. И Пасифая имела мужа, и Федра, и я, а мы любили.
Сами мужья, будучи женаты, часто любят других: возьми
Ясона, Тесея, сильного Гектора, Улисса. Не будь к нпм
несправедлива, судя их другим законом, чем сами они
судят, им преимущества перед женами не дано; итак,
брось глупые мысли и спокойно продолжай любить, кого
полюбила. Ведь если ты не хочешь подчиниться любви,
тебе следует бежать, а куда убежишь ты, где бы любовь
тебя не догнала? Во всех местах ее могущество равно: ты
все равно будешь во владениях Амура, где нельзя
скрыться, когда ои поразить захочет. Достаточно того,
что он тебя воспламенил не нечестивым огнем, как Мирру,
Семирамиду *, Библиду *, Канаку и Клеопатру *. Ничего
необычайного мой сын с тобой не сделал; как всякое боже¬
ство, он имеет свои закопы, не ты первая, не ты, наде¬
юсь, и последняя будешь им следовать. Если ты считаешь
себя теперь единственной, ты ошибаешься. Не будем го¬
ворить о всем мире, наполненном любовью, но возьмем
только твой город, тебе подруг могу указать бесчислен¬
ное количество, и помни, что делаемое столькими людьми
пе может заслуживать названья позорного поступка.
Итак, следуй за мной и благодари нашу божественность
п красоту, на которую столько любовались, за то, что я
вызвала тебя из ряда простых женщин, чтоб узнала ты
радость моих даров».
172

О жалостливые дамы, если любовь благосклоппо при¬
нимает ваши желания, что можно отвечать таким словам
богини, как только не «да будет воля твоя». Она уже
умолкла, когда я, рассудив ее слова, нашла их исполнен¬
ными бесконечного милосердия, и опа уже зпала, к чему
меня подвигла, когда я быстро поднялась с кровати и со
смиренным сердцем опустилась на колени, так говоря
к ней робко: «О дивпая и вечпая краса, небесная богиня,
госпожа моих мыслей, чья власть тем могучее, чем больше
ей сопротивляются, прости мне неразумное противлеппе
оружию твоего сына, не узнанного мною, и пусть со мною
будет ио твоему желапию и обещанью; ты же в урочное
время оправдай мою веру, чтобы, взысканная тобою меж
другими, я увеличила число твоих бесчисленных поддан¬
ных».
Едва произнесла я эти слова, как она двинулась с того
места, где стояла, подошла ко мне и с пламенным же¬
ланьем па лице, обнявши, поцеловала меня в лоб. Затем,
подобно лживому Асканпю, который дыханием зажег
в Дидоне тайное пламя, она, дохнув мне в уста, сделала
первые мои желания более пылкими, как я почувство¬
вала. И, приоткрыв пурпурное покрывало между нежных
грудей, показала мне изображение возлюбленного юноши,
завернутое в тонкий плащ с предосторожностями, вроде
моих, и так сказала: «Взирай на него, юная жепа,— не
Лисса, не Гета, не Биррия, не кто-нибудь тебе в возлюб¬
ленные дан, достоин он любви богини; по нашей воле
тебя он любит и будет любить больше самого себя; итак,
без страха, радостно его любви предайся. Твои молитвы
тронули наш слух, достойные, и потому надейся, что без
ошибки награда ждет твои поступки».
И тут, умолкнув, вдруг из очей моих скрылась.
Увы мне, несчастной! Во мне не явилось ни тени по-
дозренья, что, как показало будущее, не Венера являлась
ко мне, но скорее Тисифона, что, скрывши свои волосы,
наводящие ужас, подобно Юпопе, скрывшей некогда
блистание своей божественности, облекшись в светлый
вид, как та в старческий, ко мне пришла будто к Семеле,
подобным же советом побуждая мепя к копечной гибели;
и я, приняв его, к несчастью, вас, верность благоговейпая,
ночтспный стыд, святейшая чистота, единственное сокро¬
вище честных женщин,— вас прогнала я. Но простите
мне, ведь можно о прощепии молить, хотя бы наказание
грешника и продолжалось.
173

Когда богиня скрылась, я осталась с открытого душой
к ее наслажденьям, и будто повый разум мне дала пе-
истовая страсть, которую я сдерживала не знаю как; из
всех потерянных мною благ одно осталось: сознание, что
редко или никогда так открыто пе давалось обещапие
любви конца счастливого. И потому, часто раздумывая
о трудно исполнимых замыслах, я решила пе рассуждать
о желании довести до конца эту именно волю. И правда,
как ни теспил меня неоднократно случай, мне была ока¬
зываема такая милость, что я проходила горе, муже¬
ственно и без промаха борясь. И верно, силы эти мои еще
не исчезли, потому что, хотя я описываю одпу правду,
но так ее расположила, что, исключая того, кому, как мне,
известны все причины, никто, как бы остро у пего ни
было соображенье, пе узнает, кто я. И я молю того, если
когда-нибудь случайно эта книжечка попадется ему в
руки, любовью молю скрыть все, что не клонится, оче¬
видно, к его пользе или чести. И если оп лишил мепя
чести, незаслуженно с моей сторопы, то пусть он пе захо¬
чет лишить меня той чести, которую несправедливо я по-
шу и которую, как бы он ни хотел, не сможет мне вер¬
нуть обратно.
Итак, имея такое намерепие и изнемогая под тя¬
жестью страданий, я дала волю заветнейшим желаниям
и сумела незаметным образом, когда представился слу¬
чай, зажечь юношу тем же огнем, каким пылала я, и
сделать -его осторожным, подобпо мне. По правде, это не
стоило больших трудов; если лицо — зеркало сердца, то
я скоро увидела, что мое желание увенчалось успехом,
и его я увидела пе только полным любовного жара, но
и совершенной осторожности, чему была я крайне рада.
Он, питая полное уважение, желая не подвергать опас¬
ности мою честь и в то же время, насколько возможно,
удовлетворить своим желаниям, с большим трудом и хит¬
ростью достиг близкого знакомства с некоторыми моими
родственниками и, наконец, с моим мужем; с последним
он не только познакомился, но так мило поддерживал это
знакомство, что тот не находил большего удовольствия,
как находиться с ним. Я думаю, вы знаете и без меня,
как было это мне приятно, притом кто был бы на¬
столько глуп, чтоб пе понять, что эта близость давала
нам возможность иногда разговаривать в присутствии
других лиц?
174

Но ему уже казалось, что пастало время приступить
к более тонким вещам, и вот, когда он видел, что я могу
его слышать, говоря то с тем, то с другим, он разговари¬
вал о предметах, из которых я узнала, пламенно желая
научиться, что словами не только можно выразить свою
любовь кому-либо и получить ответ, но что разными дви¬
жениями рук и лица можно многое показать; мне это
очень понравилось, и я поняла, что пет ничего, чего бы
мы не могли друг другу изъяснить и правильно понять.
Не довольствуясь этим, чтобы точнее выразить мне свои
желапия, он придумал называть себя Панфило, а меня —
Фьямметтой. О, сколько раз, разгоряченный пиром, едой
и любовью, перенося Панфило и Фьямметту в Грецию, он
рассказывал, как он в мепя, а я в пего с первого взгля¬
да влюбились и какая нас постигла судьба, давая местам
и людям, упоминавшимся в этом рассказе, подходящие
названия. Конечно, я часто смеялась не столько над его
хитростью, сколько над простодушием слушателей, ино¬
гда я боялась, как бы, увлекшись, он не проболтался, по
он был умнее, чем я думала, и всегда с большою ловко¬
стью избегал подобных ошибок.
О сострадательные дамы, чему только пе паучит лю¬
бовь своих подданных и кого не сделает способным к на¬
уке! Я, совсем простая девушка, едва могущая раскрыть
рот между подругами о житейских вопросах, с таким
увлечением переняла у него манеру говорить, что в корот¬
кое время выдумкой и красноречием превзошла поэтов;
и мало было предметов, на которые, узнав положенно
дела, я не могла бы тотчас ответить вымышленной по¬
вестью, а этому, по-моему, не так легко научить девушку,
а тем более заставить ее рассказывать или действовать.
Если бы нужно было по ходу рассказа, я могла бы сооб¬
щить (положим, неважную мелочь), с какою тонкою
опытностью мы убедились в верности одной приближен¬
ной служанки, которой мы решили открыть тайный огонь,
никому еще не известный, рассудив, что, не имея посред¬
ников, мы не сможем более скрываться без серьезных
несчастий. Так же долго было бы писать о рептепиях, ка¬
кие мы с пим принимали по поводу различных вещей; мо¬
жет быть, подобные решения другими не только никогда
не приводились в исполнение, но даже в голову не прихо¬
дили; хотя все они, как я вижу теперь, клонились к
моей гибели, одпако не потому мне горестно было их
узнавать.
175

Если меня, женщины, но обмапываст воображение,
не мала была стойкость наших душ, если представить
себе, как трудно двум молодым влюбленным столь долгое
время не сойти с благоразумного пути, хотя бы обоих
толкало к тому сильнейшее желание; неплохо поступили
тот и другая, если за этот поступок, соверши его бо¬
лее сильные люди, они достигли бы высокой и достойной
похвалы. Но перо мое более приятное, чем достойное, го¬
товится описывать то состояние любви, когда никто уже,
ни волею, ни делом, не может заставить ее уклониться
с пути. Но прежде, чем перейду к этому, как только
могу, с мольбой взываю к вашему состраданию и к той
любовной силе, что, находясь в вашей нежной груди, к
такому же концу склоняет и ваши желания, прошу вас,
если мой рассказ оскорбит вас (не говорю о фактах, так
как знаю, что, если вы не находитесь в таком положении,
то желаете находиться в нем), пусть любовь быстро
встанет на мою защиту. А ты, почтенная стыдливость,
поздно мною узнанная, прости мне; прошу тебя, оставь
без угроз робких женщин спокойно прочитать в моей по¬
вести о том, чего они сами себе, любя, желают.
День за днем проходили в привычной надежде: оба
переносили с трудом такое промедленье, друг другу тайно
говоря, как трудно это, свыше сил, как сами вы, которые
желаете, чтобы насильно случилось то, чего хотите до¬
бровольно, знаете обычаи влюбленных женщин. Итак, он,
не доверяя в этом отношении моим словам, выбрав под¬
ходящее время и место, более смело, чем мудро, болео
пламенно, чем искусно, получил от меня то, чего и я
(хотя и притворялась в противном) желала. Если бы я го¬
ворила, что это было причиной моей любви к нему, я бы
призналась, что без сильнейшей скорби не могу об этом
вспомнить; но бог свидетель, этот случай был только не¬
значительнейшею причиною моей к нему любви; однако
не отрицаю, что это и теперь, и тогда было мне всего до¬
роже. И кто бы был так неразумен, чтобы не желать лю¬
бимый предмет иметь подле себя раньше, чем расстаться?
И как усиливается любовь после того, как почувствуешь
его близко к себе? Признаюсь, что после этого случая, до¬
селе знаемого мною лишь в мечтах, не раз, не два, по ча¬
сто судьба и разум наш дарили нас тем счастьем полной
радости долгое время, хотя теперь мне кажется, что оно
пролетело быстрее и легче ветра. В течение этих веселых
176

дней ни разу не было, и подтвердить это может любовь,
единственная возможная свидетельница, чтоб мой страх,
дозволен ли его приход, не был тайным образом им пре¬
одолен. О, как дорога была ему моя комната и с какою
радостью она его встречала! Оп чтил ее, как храм. Увы,
сладкие поцелуи, любовные объятья, ночи, до света без
сна, проводимые в нежных речах! Сколько других ласк,
дорогих любовникам, узнали мы в это блаженное время!
Святейшая стыдливость, узда вольным умам, зачем ты не
ушла, как я тебя просила об этом? Зачем удерживать мое
перо, готовое описывать прошлое блаженство затем, что¬
бы последующее несчастье тем сильнее тронуло состра¬
данием влюбленные сердца? Как ты мешаешь мне, думая
оказать помощь! Я хочу рассказать гораздо больше, а ты
пе допускаешь.
Но пусть те из вас, кто имеет преимущество по ска¬
занному догадываться о том, что умалчивается, расскажут
это другим, менее догадливым. И пусть какая-нибудь не¬
разумная, будто ничего не понимая, не говорит мне, что
было бы приличнее не открывать того, что я написала:
кто может противиться любви, когда ее все силы на вас
направлены? Я часто клала перо, по вновь брала его, по¬
буждаемая любовью; притом же приличествует, чтобы
послушно повиновалась я тому, чему, свободная, сопро¬
тивляться сначала не сумела. Я знаю от нее, что радость
скрытая такую же имеет цену, как клад, зарытый в
землю. Но почему в этом рассказе я так охотно медлю?
Тогда неоднократно я благодарила святую богиню, что
обещала и дала мне такие наслаждения. О, сколько раз в
се вепкс я приносила фимиам к ее алтарю и хулила со¬
веты кормилицы-старухи! Кроме того, довольная больше
всех моих подруг, я высмеивала их любовь, издеваясь
над тем, что сердцу моему было всего дороже. И часто
сама с собой я говорила: никто так не любит, как я; ни¬
кто более достойного юноши не любит, никто так радостно
плодов любви не собирает, как я их собираю. Скоро весь
мир стал мне нипочем, казалось, что головой я достигаю
неба, и я считала, что для полного блаженства не хва¬
тает лишь одного: открыто объявить причину моей радо¬
сти, полагая, что всем должно нравиться то, что нравится
мне. Но меня удерживала, с одной стороны, стыдливость,
с другой — страх, угрожая вечным бесчестием и потерей
того, чего впоследствии судьба меня лишила. И так
но воле любви жила я, не завидуя другим женщинам,
177

радостпо любя, в довольстве, не думая, что наслаждепье,
которому с открытым сердцем предавалась, было кор¬
нями дерева грядущих бедствий, которое теперь я с жа¬
лостью вижу бесплодпым.
ГЛАВА ВТОРАЯ,
в которой Фьямметта рассказынает, почему ео возлюбленный
разлучился с нею, н скорбь, произошедшую от этой разлуки
Меж тем как я, дорогие дамы, проводила дни своп
в вышеописапной веселой и радостной жизни, мало о бу¬
дущем думая, враждебная ко мне судьба втайне готовила
свои отравы, с непрерывною гневностью мепя, пе знаю¬
щую этого, преследуя. Не довольствуясь тем, что из сво¬
бодной женщины сделала меня любви рабою, видя, сколь
радостпо мне это рабство, она, словпо жгучей крапивой,
стала бичевать мою душу. И когда наступило ожидае¬
мое ею время, приготовила она, как скоро услышите,
свои горькие травы, вкусить которые довелось мне про¬
тив воли, и они веселье в печаль обратили мне, а в горь¬
кий плач — смех сладкий. Не только вытерпеть все это,
но одна мысль, что я должна рассказать это другим, на¬
полняет меня таким состраданием к самой себе, что я по¬
чти лишаюсь чувств, на глаза навертываются слезы, не
знаю, как вести свою повесть; однако, как могу, буду ее
продолжать.
Однажды я и он в скучную, дождливую пору (когда
молчаливая ночь тянется дольше обычного) отдыхали в
моей комнате па богатом ложе; утомленная нами Венера
почти сдавалась побежденная, а яркий свет, зажженный
в одной части комнаты, давал возможность взорам воз¬
любленного веселиться моей красотою, моим же — его.
Но пока во время разговора мои глаза впивали высшую
сладость красоты и блеск их был как бы опьянен ею, слу¬
чилось, что, не знаю, каким обманчивым спом побежден¬
ные, прервав мою речь, они сомкнулись. Когда этот сон
так же сладко прошел, как и пришел, мой слух был по¬
ражен грустными стонами моего дорогого возлюбленного;
внезапно обеспокоенная за его здоровье, хотела уже я
спросить: «Что с тобою?» Но, побежденная новой мыслью,
я промолчала и, острым взором смотря тайком на него,
лежавшего по другую сторону кровати, слушала некото¬
рое время, навострив уши. Но больше iih4tq пе дошло до
<178

моего слуха, хотя я видела, что оп рыдает и что лицо его
и грудь омочены слезами.
О, как выразить состояние моей души, когда я видела
его в таком положении, причины же не знала! Тысяча
мыслей в один миг пронеслась в моей голове, и все све¬
лись к одной, что он любит другую женщипу и потому
так страдает. С уст моих готов был сорваться вопрос: «Что
тебя мучит?» Но я удерживалась из боязни, как бы ему
не было стыдно, что я видела его слезы; также я остере¬
галась смотреть на него, чтобы мои теплые слезы, упавши
на него, не дали ему понять, что он наблюдаем мною.
13 нетерпении сколько способов придумывала я, чтобы он
не догадался, что я его видела, и пи в чем меня не запо¬
дозрил. Наконец, побежденная желанием знать причину
его рыданий, чтобы оп обернулся ко мне, я сделала так,
как люди, которые просыпаются от страшного сна, паде¬
ния, диких зверей или другой какой опасности, прерывая
сновидение вместе со сном; я в ужасе закричала, уронив
ему и а плечи одну из рук своих. Обмап, очевидно, удался,
потому что тот, перестав плакать, обернулся быстро ко
мне с бесконечною радостью и ласково сказал: «Душа
моя, чего страшишься?» На это я немедленно отвечала:
«Казалось мне, тебя я потеряла».
Увы! Насколько слова мои, к которым не зпаю какой
дух меня побудил, оказались пророчеством и верными
предвестниками будущего, как я теперь вижу!
Но оп ответил: «Милая, ты лишь мертвым можешь
меня потерять».
Непосредственно за этими словами оп тяжело вздох¬
нул, и не успела я, желая знать причину прежних сто¬
нов, спросить его об этом, как слезы хлынули из глаз его
ручьем и вновь обильно смочили еще не высохшую грудь;
и долго он держал меня в тяжелой скорби, уже плачу¬
щую, не будучи в состоянии произнести слова от рыда¬
ний, пока смог ответить на мои расспросы. Но, освобо¬
дившись несколько от напора чувств, часто прерываясь
рыданьями, так он ответил мне: «Дорогая моя, превыше
всего мною любимая, как можешь видеть из ясных дока¬
зательств, если мои стоны заслуживают какой-пибудь
веры, ты убедишься, что не без горькой некой причины я
так обильно проливаю слезы, как только вспомню о том,
что меня мучит в столь радостном свидании с тобою, —
подумать только, что не могу, как я хотел бы, раздво¬
иться, чтоб удовлетворить и любви, и должной жалости,
179

в одпо и то же время здесь оставаясь и идя туда, куда
насильно влечет необходимейшая нужда. От этой невоз¬
можности сердце мое песчастное в тяжкой пребывает
скорби, как у того, кого жалость, с одной стороны, выры¬
вает из твоих объятий, любовь, с другой стороны, с всею
силою в них удерживает».
С неиспытанною доселе горечью входили эти слова
в мое несчастное сердце, и разум их не вполне еще по¬
стигал, однако чем более они доходили до слуха, чуткого
к их враждебности, тем скорее, в слезы обратившись, они
выходили из моих глаз, оставляя в сердце горький оса¬
док. Тогда впервые я узнала скорби в моем счастье, то¬
гда впервые я узнала такие слезы, которых ои ни сло¬
вами, пи утешеньями, хотя в них не было недостатка,
сдержать не мог. Проплакав достаточное время, я стала
просить яснее пояснить мне, что за жалость вырывает
его из моих объятий: тогда он, не переставая плакать,
мне сказал: «Неизбежная смерть, конец наших дней, из
всех сыновей теперь одного меня оставила моему отцу,
один я из братьев могу быть опорой вдового старца; не
имея более надежды иметь детей, не видя меня долгие
годы, теперь он призывает меня себе в утешенье. Многие
месяцы я придумывал всякие отговорки, чтобы избежать
разлуки с тобою, но теперь он не принимает больше ни¬
каких, постоянно заклиная меня приехать к пему моим
детством, в лоне его пежио взращенном, его непрерывною
ко мне любовью, моею, что должен я питать к нему, сы¬
новним долгом и другими еще более важными доводами.
Кроме того, он заставляет родственников и друзей по¬
буждать меня к тому торжественными мольбами, говоря,
что безутешно душа его покинет тело, если он меня
не увидит. Увы! Как сильны законы природы! Я не мог,
не могу сделать, чтобы при всей моей любви к тебе
у меня пе нашлось места и этой жалости; итак, решив,
с твоего согласия, поехать повидаться с отцом и пробыть
там короткое время ему в утешенье, не знаю, как про¬
живу без тебя, и лишь вспомню об этом, небеспричинно
зальюсь слезами».
Тут он умолк.
Если с кем из слушательниц случались такие случаи
в горячей любви, те поймут, какова была печаль души
моей, безмерпо пламенпой, его любви уже вкусившей,
если же пет, то не понять вам: так скудны все слова и
все примеры, Скажу только, что при этих словах душа
180.

моя была готова покинуть тело и покинула бы, если бы
я по почувствовала себя в объятиях возлюбленного; но
долго от ужаса и горькой скорби я слова вымолвить сил
по имела. Но чрез некоторое время, как бы привыкнув
к доселе неведомой скорби, вернулись мои испуганные
силы, глаза застывшие вновь получили слезный ток и
язык способность говорить, — и так я обратилась к госпо¬
дину дней моих:
«Последняя надежда дум моих, пусть мои слова найдут
силу, войдя в твою душу, изменить новое твое решенье,
чтобы, если ты меня так любишь, как говоришь,, не рас¬
ставаться нам обоим с печальной жизнью раньше срока.
Ты колеблешься между любовью и жалостью, но если
верны прежние твои неоднократные уверения в любви, ни¬
какая жалость не должна превозмогать этого чувства и
отрывать тебя от меня, пока я жива, и вот почему. Тебе
очевидно, что, исполняя свое намерение, ты в большой
опасности оставляешь мою жизнь, когда я едва день могу
прожить, не видя тебя; ты можешь быть уверен, что с то¬
бою вместе покинет меня всякая радость. И этого было бы
достаточно, но кто будет сомневаться, что всякая неожи¬
данная печаль меня, вероятно или даже наверное, убьет?
Сегодня ты должен был понять, каких усилий стоит мо¬
лодым и нежным женщинам спокойно вынести такие не¬
счастья. Ты, может быть, скажешь, что прежде, любя так
сильно, я выносила большие; отчасти я согласна, но тогда
были совсем другие причины, надежда и желанье делали
мне легким тг, что теперь будет непереносимым. Когда
желание мепя томило выше меры, кто отрицал бы, что
и ты, влюбленный, как и я, испытываешь то же? Никто,
конечно; когда ж ты будешь разлучен со мною, сознанья
этого не будет. Кроме того, тогда тебя я знала только с
виду, хотя и уважала, теперь же вижу и знаю на деле,
что ты дороже мне, чем я могла воображать, и сделался
настолько моим, насколько может возлюбленный своей
быть даме. И вне сомненья, что горестнее нам терять то,
что имеем, чем то, что лишь надеемся иметь, хотя бы на¬
дежда и готова была осуществиться. Итак, приняв все это
во вниманье, я ясно вижу неизбежность моей смерти.
Что ж, предпочтя жалость к старому отцу законной жало¬
сти ко мне, ты будешь причиной моей смерти? Ты пе воз-
любленпым, а врагом окажешься, если так поступишь. Ты
захочешь (и сможешь, так как я согласна) предпочестьпе-
долгие уже годы отца сохранить, а не мои, кому разумно
т

долгий век еще предположить? Увы, несправедлива будет
эта жалость! И ты думаешь, Панфило, что кто-нибудь,
связанный с тобою родством, кровыо или дружбой, любит
тебя, как я тебя люблю? Считаешь плохо, если так счи¬
таешь; по правде, никто тебя, как я, не любит. Если же я
люблю тебя больше других, то больше заслуживаю и жа¬
лости, справедливо и достойно будет, если ты, сжалившись
надо мною, всякую другую жалость, противоречащую
этой, отбросишь, а отца оставишь одного на покое; как
прежде долго жил он без тебя, так и теперь пускай живет
иль умирает. Уж много лет, если я не ошибаюсь, он избе¬
гал смерти и зажился на свете; и если тягостно живет,
как старики, то большею жалостью с твоей стороны будет
оставить его умереть, чем своим присутствием поддержи¬
вать тягостную жизнь.
Но мне, которая без тебя не жила и не проживет без
тебя, мне надобно помочь; я еще так молода и ожидаю
долгих и веселых лет с тобою вместе. Да, если бы твой
приход помог отцу, как помогли Ясону Медеины снадобья,
тогда, конечно, твой поступок был бы справедлив и я сама
тебя послала бы, как бы это ни было мне тяжело, по зна¬
ешь сам, что это не так и не может быть так. Но вот ты
оказываешься более жестоким, нежели я думала; если
меня, которую ты полюбил и любишь по вольному вы¬
бору, ты так мало ценишь, что моей любви хочешь пред¬
почесть напрасную жалость к старику, с которым ничего
особенного нет, то пожалей хоть себя, если пе его и не
меня; ведь ты, пробывши час без меня, ни жив, пи мертв
(если твое лицо и слова меня не обманывают), здесь жо
столь долгое время, которого потребует некстати пришед¬
шая жалость, ты думаешь прожить, не видя меня? Боже
мой! Рассуди хорошенько: ведь ты можешь умереть от
этого пути (если правда, как я слышала, что долгая скорбь
убивает людей), а видно по твоим слезам, по биению
твоего сердца, которое беспорядочно стучится в твоей
стеспеинон груди, что этот путь будет очень тяжел для
тебя; если же смерть тебя не постигнет, то жизни худшей,
нежели смерть, не избежишь. Увы, как томится влюблен¬
ное мое сердце состраданием к себе самой и к тебе! И я
прошу тебя, не будь так безрассуден, чтобы из жалости к
кому бы то ни было подвергать себя самого большой опас¬
ности! Подумай, ведь кто себя пе любит, ничего в миро
не имеет. Разве твой отец, к которому ты нынче так жа¬
лостлив, дал тебя миру, раз ты сам можешь уйти из него?
182

Без сомпепия, если бы ему можпо было открыть паше по¬
ложение, он сам бы, будучи мудрым, посоветовал бы тебе
остаться. И если бы рассудительность его к этому пе по¬
будила бы, побудила бы жалость; я думаю, что тебе са¬
мому это очевидно. Представь, что это решепне, которое оп
посоветовал бы, зная дело, он уже сделал,— по его совету
и оставь это путешествие, столь гибельное для пас обоих.
Дорогой мой повелитель, конечно, я привела доста¬
точно убедительные доводы, чтобы послушаться их и
остаться, принимая в соображение, куда ты едешь; поло¬
жим, ты едешь па родипу, для каждого естественно
дорогую, но, судя по твоим словам, она тебе опостылела.
Ведь, как ты сам говорил, твой город исполпен хвастли¬
вых речей и малодушпых поступков, подчиняется не за¬
кону, а произволу людей, всегда раздираем внешними и
междоусобными войнами, населен гордыми, скупыми и
завистливыми людьми и полон бесчисленных забот; все
это отнюдь не подходит к состоянию твоей души. Город
же, который ты собираешься покипуть, тебе представля¬
ется веселым, мирным, обильным, щедрым и подчинен
одному королю; если я тебя хоть немного знаю, тебе это
должпо было бы быть приятно; кроме же всех перечис¬
ленных вещей, тут пахожусь я, которой ты не найдешь
в другом месте. Итак, брось мучительное намерение и,
переменив план, позаботься о твоей и моей жизни, остав¬
шись здесь, прошу тебя».
Мои слова увеличили его слезы, которые я пила, сме¬
шанные с поцелуями. Но он, после мпогих вздохов, так
мне ответил:
«Сокровище души моей, я вижу, что ты безусловно
права, и мпе очевидны все опасности; чтобы ответить
кратко, не как я хотел бы, а как заставляет мепя нужда,
скажу, что, мпе кажется, ты должна позволить мне иметь
возможность краткою скорбью расплатиться с давним и
большим долгом. Ты должна быть уверена, что мепя по¬
буждает не только законная жалость к старому отцу, по
еще больше жалость к нам самим, которая, если бы поз¬
волено было открыться и предположить, что твой совет
оставить отца умирать одного, мог быть услышан, кроме
отца, еще кем-нибудь,— мепя бы оправдала; по так как
эта жалость должна быть тайной и пе обнаруживаться,
я не вижу, как я могу поступить ипаче без того, чтобы
навлечь на себя жестокие упреки и бесчестье. Чтобы из¬
бегнуть этих упреков исполнением долга, я буду лишен
183

счастья три или четыре месяца, по истечепии которых:
или даже раньше, я, безусловно, вернусь к тебе, к нашей
обоюдной радости. А что то место, куда я еду, так не¬
приятно (по сравнению с этим, где ты находишься), так
это должно тебя радовать, убеждая, что не какая-нибудь
другая причина меня увлекает отсюда и что в силу пе-
благоприятности места я вернусь оттуда сюда. Итак, поз¬
воль мне уехать, и как прежде всего ты заботилась о моей
чести и пользе, так и теперь будь терпелива, чтобы я,
зная, насколько тебе тяжел этот случай, был более уверен
на будущее, что всегда моя честь тебе так же дорога, как
моя жизнь».
Он сказал и замолчал, тогда я начала так говорить:
«Ясно вижу, что ты решил в непреклоппой своей
душе! Мне кажется, что ты почти совсем не думаешь,
в жертву каких забот предаешь ты меня, уезжая; ни дня,
ни ночи, ни часа не пробуду я без страха, всегда буду
в трепете за твою жизнь, о которой молю бога, чтоб он
продлил ее в счет моих дней, поскольку ты захочешь. Но
зачем напрасно я буду все перечислять! Не столько песка
в море, не столько в пебе звезд, сколько опасностей и
несчастий грозят смертным, н когда ты уедешь, без со¬
мнения, все они будут представляться мне. Увы! Печаль¬
ное житье! Мне стыдно сказать, что мне приходит в голову,
по так как, по рассказам, это возможно, скажу все-
таки. Если на родине, где, по слухам, есть много прекрас¬
ных женщин, очень способных любить и быть любимыми,
ты встретишь кого-нибудь, кто тебе поправится, и меня
для нее позабудешь, что за жизнь моя будет? Если ты
меня так любишь, как говоришь, подумай, что бы ты сде¬
лал, когда бы я тебя променяла на другого? Этого никогда
не будет, лучше руки на себя наложу, чем допустить это.
Перестанем говорить об этом и не будем искушать
небо, чтоб не накликать, чего не желаем. Раз ты твердо
решил ехать, мпе нужно подчиниться необходимости, так
как мне все нравится, что тебе нравится. Однако, если
возможно, исполни мое желание, отложи немного свой
отъезд, чтобы за это время, постоянно думая и воображая
разлуку, я приготовилась, как перенести жизнь без тебя.
Это тебя не очень стеснит, тем более что погода, которая
все портится, со мною заодно. Разве ты пе видишь, что
все небо заволоклось тучами, того и гляди, пойдет дождь,
снег, подымется ветер и ударит гром. И ты знаешь, что
теперь от непрерывных ливней все ручьи разлились в ши-'
184

рокие реки. Кто же сам себе враг, чтобы отправляться в
путь по такой погоде? В данном случае, если ты не хо¬
чешь исполнить моего желания, так исполни свой долг.
Подожди, когда дожди пройдут и установится погода,
тогда лучше и безопаснее ты отправишься, а я, привык¬
ши уже к печальным мыслям, более терпеливо буду ждать
твоего возвращенья».
На это он мне проворно ответил:
«Дорогая моя, тягостные муки и разные заботы, в ко¬
торых я тебя, наперекор желанью, оставляю и которые,
несомненно, уношу также с собою, смягчаются веселой
надеждой на возвращенье; не надо думать о том, что и
здесь, как в другом месте, может меня постигнуть (то есть
о смерти), пи о предстоящих случаях, которые могут как
повредить, так и принести пользу. Где бы ни нашли чело¬
века гнев или милость божья, там и надлежит неизбежно
испытывать благополучие и несчастье. Итак, предоставь
все это покорно рукам божьим, который лучше нас знает,
что нам нужно, и только моли его, чтоб все обратилось
в благо. Любовь такою цепью приковала мое сердце к тво¬
ему владычеству, что едва ли, даже если б я захотел,
когда-нибудь я полюблю другую женщину, кроме Фьям¬
метты. В том будь уверена, что скорее па земле засияют
звезды, а небо, вспаханное быками, произрастит спелую
пшеницу, чем Панфило полюбит другую женщину. Охот¬
нее, чем ты просишь, я отсрочил бы свой отъезд, если бы
считал это полезпым для нас обоих, но чем дольше его
откладывать, тем нам все будет больнее. Если я уеду сей¬
час, я вернусь раньше того срока, что ты назначила для
подготовления к разлуке, и, вместо того чтобы тосковать,
думая о предстоящем отъезде, ты будешь горевать в
моем отсутствии. Что же касается дурной погоды, то, как
прошлые разы, прибегну я к спасительному средству, ко¬
торое с помощью божьей будет действовать даже и на
обратном пути. Итак, лучше решись с добрым сердцем
сразу подвергнуться тому, что неизбежно, чем ждать в
печали и трепете».
Мои слезы, приостановившиеся было во время моей
речи, при этом ответе, совсем пе таком, какого я ожидала,
полились с удвоенною силою; положив отяжелевшую го¬
лову ему на грудь, я долго молчала, не зпая, согласиться
ли с ним или противоречить. Но увы! Кто бы на эти слова
не ответил: «Делай как хочешь, возвращайся скорее!»
Никто, конечно; я так и ответила с большою грустью и со
185

слезами, прибавив только, что будет большим чудом, если
по возвращении он найдет меня в живых.
После этого разговора, утешая друг друга, мы отерли
слезы и в эту ночь больше не плакали. По обыкновению,
до своего отъезда, который был через несколько дней, он
часто виделся со мпою, хотя пе мог пе заметить перемены
в моих привычках и желаниях. Последнюю же ночь моего
счастья мы провели не без слез в различных беседах, и
хотя по времени года она была одной из самых длинных,
мне показалась опа кратчайшей. И день, враждебный
любовникам, начал уже тушить звезды, когда, услышав
приближепье утра, я крепко обняла друга, сказав:
«О пежный господин мой, кто тебя от меня отнимает?
Какой бог с такою силою свой гнев направил на меня,
что при моей жизни скажут: «Панфило нет там, где его
Фьямметта!» Увы! Если б я знала, куда уходишь! Когда
теперь доведется мне обнять тебя? Боюсь, что никогда».
Я не знаю, что говорила, сердцем чуя недоброе, и,
горько плача, утешаемая им, его целовала. Крепко обни¬
маясь, мы медлили вставать, пока не поднял нас, торопя,
утренний свет. Когда же оп готовился поцеловать мепя
в последний раз, заговорила я со слезами:
«Вот ты уходишь, господин мой, и обещаешь скоро
быть обратно; если тебе нетрудно, поклянись мне в этом
(пе думай, чтоб я не верила твоим словам), чтобы я могла
черпать силы в надежде на будущую верпость».
Тогда он, склонившись на мою шею, как бы в изне¬
можении, мешая свои слезы с моими, слабым голосом
молвил:
«Любимая моя, клянусь тебе лучезарпым Аполлоном,
который теперь, быстро подымаясь против нашего же¬
ланья, побуждает к скорому отъезду и чьих лучей я жду
как вожатых, и нерасторжимой любовью нашей, и жа¬
лостью, что разлучает нас, клянусь: по окончится четвер¬
тый месяц, как (с соизволенья неба) ты увидишь меня
вернувшимся! — Засим взял меня за руку правою рукою,
обернулся к тому месту, где виделись священные изобра¬
жения наших богов, и сказал:— Святейшие боги, владыки
неба и земли, будьте свидетелями этого обещания и клят¬
вы, что я даю своей десницей; а ты, Амур, будь соучаст¬
ником; а ты, прекраснейшая горница, что мне желан¬
ней, чем небеса богам, была ты тайною свидетельницей
паших желаний, сохрани же и эти слова; если я по своей
вине их не сдержу, пусть боги на меня разгневаются, как
186

в старипу Церера па Эрпсихтона*, Диапа па Актеопа и
Юнона па Семелу».
Сказав это, ои обнял меня от всей души и стал про¬
щаться прерывистым голосом. При этих словах, залив¬
шись горькими слезами, я пе могла вымолвить пи слова,
пока наконец, поборов себя, не произнесла печальными
устами следующего:
«Пусть клятву, что мои уши слышали и что моя дес¬
пица от твоей получила, так в небесах Юпитер запечат¬
леет, как Изида* мольбы Телетусы, а на земле пускай она
вполне исполнится, как ты хочешь и как я желаю».
Провожая его до дверей своего дворца, хотела сказать
«прости»,— вдруг языка лишилась и свет в глазах померк.
И как надломленная роза в открытом поле среди зеленых
трав, почуя солнечные лучи, никнет, теряя цвет, так я,
полуяшвая, упала на руки моей служанки и долго пре¬
бывала так, пока верпейшая прислужница холодной вла¬
гой меня не возвратила к печальной жизни; думая, что
он все еще у дверей, как бешепый бык, получив смертель¬
ный удар, в ярости прыжками подымается, так подня¬
лась я, ошеломленная, почти не видя, побежала, раскрыв
объятья, и заключила в них свою служапку, думая, что
это мой господин, и хриплым голосом, вконец рыданьями
разбитым, сказала: «Прощай, душа моя!»
Служанка промолчала, видя мою ошибку, я же, очнув¬
шись и увидев, что я обозналась, едва сдержалась, чтобы
снова не лишиться чувств.
Уже совсем был белый день, когда, увидя себя в гор¬
нице без своего Панфило, обвела я глазами стены и, долго
помолчав, спросила, будто сама не зная, у служанки, что
с ним сталось. Плача, та отвечала: «Уж много времени
прошло, как он сюда принес вас на руках и днем был
принужден, заливаясь слезами, расстаться с вами»,
Я ей сказала: «Значит, он уехал?»
«Да»,— ответила служанка.
Тогда я спросила дальше: «С каким же видом он
уехал? С мрачным?»
«С печальным,— ответила опа,— я никогда не видела
пикого грустнее».
«Что он делал, что говорил, когда уезжал?»
Она ответила: «Вы как мертвая остались на моих ру¬
ках, душа ваша блуждала неведомо где; когда он увидел
вас в таком положении, нежно взял к себе на руки, ища
рукою, не покинула ли вас боязливая душа, но, услыша,
187

что ваше сердце сильно бьется, заплакал и сотню раз
призывал вас к последним поцелуям. Но, видя вас недвиж¬
ною, как мрамор, принес вас сюда и, опасаясь худшего,
со слезами целовал ваше лицо и говорил: «Высшие боги,
если в моем, отъезде есть какая-нибудь вина, пусть кара
падет на меня, а не на невинную женщину; верните ее
блуждающую душу, чтоб мы были утешены последним
утешением увидеться перед разлукой и поцеловаться на
прощанье». Но, видя, что вы не приходите в чувство,
растерявшись, пе зная, что сделать, потихоньку положил
вас на постель, и как морские волны, гонимые ветром и
дождем, то набегают, то отступают, так он отходил от вас,
медлил на пороге, смотрел в окно на небо, неблагоприят¬
ное его пребыванию, потом снова возвращался к вам,
снова звал вас, проливал слезы и целовал ваше лицо.
И повторялось это несколько раз; паконец, видя, что
дольше не может оставаться, обнял вас со словами: «Неж¬
нейшая нз жен, единственная надежда печального сердца,
которую я против воли оставляю лишенною чувства, пусть
бог тебя укрепит и сохранит, чтобы счастливые еще мы
свиделись, а не разделились горькой разлукой неутеш¬
ные!» При этих словах он так горько плакал, что иногда
я боялась, как бы его рыданий не услышал кто-нибудь
из домашних или соседей. Но, видя, что яркое утро не
дает ему возможности оставаться дольше, заливаясь сле¬
зами, он простился и, будто изнемогая, запнулся о порог
и вышел из вашего дома. Выйдя на улицу, он будто со¬
всем не мог идти, так оборачивался на каждом шагу,
словно надеясь, что вы пришли в себя и я его верну».
Тут она умолкла; я же, милые дамы, можете пред¬
ставить, в какой скорби об уехавшем любезном безутешно
осталась плакать.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
в которой описывается, что думала и делала Фьямметта до дня,
когда ее возлюбленный обещал вернуться
В таком состоянии, как я описала, любезные дамы, я
осталась после отъезда моего Панфило и много дней в
слезах горевала о его отсутствии, все время мысленно го¬
воря: «О Панфило мой, как могло случиться, что ты меня
покинул?» И, вспоминая это имя, я несколько утеша¬
лась. Я обводила глазами, полными желанья, свою ком-
138

пату, говоря себе: «Здесь Панфило мой сидел, там лежал,
здесь обещал мне вернуться скоро, там я его поцеловала».
И всякий уголок был мил мпе. Иногда я воображала, что
оп вернулся и придет ко мне, и, как будто он в самом
деле пришел, обращала взоры свои к двери; и, одурачен¬
ная собственной выдумкой, так страдала, будто в самом
деле была обманута. Часто, чтобы не предаваться беспо¬
лезным мечтаньям, я хотела приняться за какое-нибудь
дело, по иод властью новой фантазии бросала его, и не¬
счастное сердце непрерывно меня мучило необычным бие¬
нием. Я вспоминала многое, что я хотела бы ему сказать
и что сказала, его слова про себя повторяла, и так, равно¬
душная ко всему, многие дни провела я в печали.
Ilo когда боль первых минут после разлуки под влия¬
нием времени песколько смягчилась, ко мпе стали прихо¬
дить более здравые мысли и доводы более правдоподоб¬
ные. Через несколько дней, находясь в своей комнате, я
так рассуждала сама с собою: «Вот теперь твой милый
уехал и едет, а ты, несчастная, не могла ни проститься с
ним, ни ответить на иоцелуи, данные твоему помертве¬
лому лицу, пи видеть его отъезда; может быть, он но-
мнпт это и, если случится с ним какое-нибудь затрудни¬
тельное положение, приняв твою молчаливость за дурное
предзнаменование, может упрекнуть себя за тебя». Эта
мысль меня сначала очень огорчила, но потом ее вытес¬
нило другое соображение, а имепно: «За это нечего упре¬
кать, потому что если ои не глуп, то случай со мною
скорее сочтет за счастливое предзпаменовапие, говоря:
„Она пе простилась, как прощаются с уезжающими на¬
долго или навсегда, но молча, как бы считая меня около
себя, она указала на кратковременность нашей раз¬
луки44». И, так утешая сама себя, я предавалась новым и
новым мыслям.
Иногда я начинала беспокоиться, что он запнулся
о порог, уходя, как рассказывала мне верная служанка,
и приходило мпе на память, что не по иному какому при¬
знаку была у Лаодамии уверенность, что не вернется
Протесилай, и много раз я об этом плакала, думая, что
это предвещает то, что случилось. Но, не понимая еще,
что грядущее мне готовит, я думала, что мысли эти, как
пустые, нужно гнать прочь. Но они не уходили по моему
желанию, а иногда уступали место другим, столь много¬
численным и разнообразным, что даже количество их
вспомнить я затруднилась бы.
189

И всякий раз, как я пспомппала, что оп в дороге, мпо
приходили на ум стихи Овидия, прежде читанные, что
труд и усталость у молодых прогоняют любовь из головы.
А зная, что это — немалая докука тем особенно, кто де¬
лает против воли и привык к покою, я опасалась, во-пер¬
вых, как бы оп меня не забыл, а потом, как бы не захво¬
рал или не случилось с пим чего-нибудь еще худшего от
непривычного утомления и дурной погоды. Помню, что
этим я больше всего была озабочена, хотя, принимая во
внимание, как он плакал, что я видела собственными гла¬
зами, и что я не теряю верности от утомления, предпола¬
гала, что невозможно такому незначительному горю уга¬
сить столь сильную любовь, и надеялась, что его молодость
и осторожность в опаспых случаях оставят его в целости.
Так сама с собою сомневалась, вопрошала, отвечала и
провела в этом столько дней, что не только считала его
приехавшим на родину, но даже была извещена об этом
его письмом. По многим причинам было приятно мне это
письмо, открыто выражавшее весь его пыл и клятвен¬
ными обещаньями оживившее мои надежды на его воз¬
вращение.
С этих пор, оставивши прежние думы, внезапно пре¬
далась я новым мыслям, родившимся вместо тех. Иногда
я размышляла: «Теперь Панфило, как единственный сын
старого отца, который его много лет пе видел, принимает¬
ся с большим ликованьем, я не думаю, что он не вспоми-
пает обо мне, но боюсь,что проклипает те месяцы, что оп
по разным причипам промедлил из-за любви ко мпе, и,
чествуемый то тем другом, то другим, может быть, пори¬
цает меня, которая только и умела, что любить, пока он
был здесь; а сердце, преданное празднествам, готово за¬
быть одно место п привязаться к другому. Увы, возмож¬
но лп, чтобы я его потеряла таким образом? Едва ли ве¬
роятно. Боже, не допусти, и как я принадлежала и при¬
надлежу ему среди своих родственников и в своем городе,
так и его сохрани моим на его родине среди своих». Увы,
с какими слезами смешивались эти слова, но с еще боль¬
шими были бы смешапы, если б я верила тому, что они
как бы предвидели, так как те, что тогда я пе доплакала,
впоследствии вдвойне, но втупе пролила.
Помимо этих размышлений, сама душа моя, вещунья
грядущих зол, часто охваченная неведомым страхом, тре¬
петала, и этот страх иногда выражался в таких сообра¬
жениях: «Теперь Панфило на своей родине посещает вс-
190

ликолепные храмы, которых там так много, торжествен¬
ные богослужения и, без всякого сомнения, видит там
множество женщин, они же (как я неоднократно слы¬
шала) не только славятся красотою, по и веселостью, пре¬
лестью и уменьем, как никто, завлекать в свои сети. А
кто так бдительно себя устережет, чтобы при таком сте-
ченье обстоятельств, положим, против воли, насильно не
был бы увлечен? Я сама влюбилась против воли, к тому
же новое всегда приятно. Поэтому легко может случиться,
что он им, а те ему понравятся как новинка». О, как было
тяжело мне представить это! Насилу могла я прогнать
мысль о том, чего с ним не должно было случиться, так
рассуждая: «Как же может Панфило, любящий тебя боль¬
ше самого себя, полюбить кого-нибудь сердцем, которое
занято тобою? Разве ты не знаешь, что здесь была одна,
вполне достойная его, которая усиленно, не только взгля¬
дами, хотела проникнуть в его сердце и не могла? Едва
ли вероятпо, чтобы он так скоро, как ты говоришь, влю¬
бился, даже не будучи твоим, которой ои уже столько
времени принадлежит, и предположив, что те женщины
по красоте и искусству равняются богиням. К тому же
неужели ты веришь, чтобы оп для какой-пибудь другой
нарушил клятвы, данные тебе? Он этого никогда бы не
сделал, и ты должна иметь доверие к его скромности. Ты
рассудительно должна подумать, что не настолько он не¬
разумен, чтобы не знать, что глупо бросать, что имеешь,
чтобы приобретать то, чего не имеешь, если только не
бросаешь ничтожнейшей вещи, чтобы приобресть очень
значительную; итак, имей иеложную надежду, что всего
этого по может быть. Кроме того, если тебе говорили прав¬
ду, то в его городе нет ни одной такой богатой и привлека¬
тельной женщины, как ты; к тому же кого он найдет, ко¬
торая так же сильно, как ты, его любила бы? Если он че¬
ловек опытный, то знает, как трудно склонить женщину
к новой любви; даже если опи полюбят, что редко случает¬
ся, то всегда показывают вид, противоположный нх же¬
ланию. Даже если б он тебя не любил, то, занятый свои¬
ми делами, не нашел бы времени ухаживать за новыми
женщинами; а потому не думай об этом, а считай уста¬
новленным, что насколько ты любишь, настолько ты лю¬
бима».
О, как ошибочпо я рассуждала, софистику противопо¬
лагая истине! Но всеми своими рассуждениями я не мог¬
ла искоренить из сердца ревности, присоединившейся ко
191

всем моим горестям. Ilo будто действительно придя к вы¬
воду, несколько облегченная, я добровольно удалялась от
этих мыслей.
Дорогие дамы, чтоб мне не тратить времени на пере¬
числение каждой моей мысли, послушайте внимательней,
что я сделала, хотя я продолжаю свой рассказ не для
того, чтобы вы удивлялись моим поступкам, хотя бы они
и были странны, ибо я действовала не по своему жела¬
нию, а по внушению любви. Редкое утро проходило без
того, чтобы я, вставши, не поднималась па вышку дома
и оттуда, вроде моряков, которые с корабельного марса
смотрят, не мешает ли им близкий берег или скалы, не
смотрела на весь небосвод, потом, остановив свой взор
на востоке, наблюдала, сколько вставшее над горизонтом
солнце протекло из нового дня; и чем более высоко под¬
нявшимся я его видела, тем ближайшим считала срок
возвращения Панфило. И много раз так созерцала его,
почти не видя, в упоенье смотря его пройденный путь то
по уменьшению моей тени, то по увеличению расстояния
между землей и солнцем, и говорила про себя, что ле¬
нится оно в течении и больше дней представляет Козе¬
рогу, чем Раку их дается обыкновенно; когда оно всхо¬
дило на зенит, я упрекала, что слишком долго оно любу¬
ется землею, и даже когда оно стремительно клонилося
к закату, мне казалось, что оно медлит. И когда оно,
скрыв свет свой от земли, светить пускало звезды, я ра¬
довалась и, считая дни и этот наравне с другими протек¬
шими, отмечала маленьким камешком, как древние, что
знаменовали счастливые и несчастные дни белыми и чер¬
ными камнями. Вспоминаю, что часто я раньше времени
отмечала, думая, что чем больше камешков будет в про¬
шедших днях, тем скорее пройдет время, и хотя отлично
наизусть знала число их, однако все пересчитывала то про¬
шедших, то оставшихся дней отметки, будто надеясь, что
первые будут увеличиваться, а вторые уменьшаться. Так
желание меня переносило к концу срока.
Сделав эти тщетные работы, чаще всего возвращалась
я в свою комнату, где больше любила оставаться одной,
нежели в обществе. Чтобы бежать тягостных мыслей,
когда я оставалась наедине, открывала я один сундук, из
которого вынимала по очереди разные вещи, принадле¬
жавшие Панфило, смотрела на них, будто на него самого,
любовалась, едва сдерживая слезы, вздыхая и целуя, и
спрашивала их, будто разумные существа: «Когда-то бу¬
192

дет здесь гоеподпп ваш?» Тут, оставя их, я вынимала бес¬
конечные письма его ко мпе и, почти все перечитывая,
будто беседуя с ним, немного утешалась; часто звала слу¬
жанку и разговаривала с нею о нем, спрашивала ее мне¬
ние, когда вернется Панфило или что она о нем думает п
не слыхала ли чего. На что она, или чтоб угодить мне,
или действительно так думая, говорила утешительные
речи; иногда так без скуки полдня и проходило.
Кроме этих утешений, жалостливые дамы, любила я
еще посещать храмы или сидеть у дверей, хотя иногда
разговоры и заставляли меня снова беспокоиться; часто
находясь в этих местах, я видела молодых людей, с кото¬
рыми я неоднократно видела Панфило; я всегда вгляды¬
валась в них, будто ища среди них Панфило. Часто я
ошибалась, но, несмотря на ошибки, мне было отрадно их
видеть, ибо казалось (если их вид не лгал), что они со¬
чувствуют моим страданиям и сами будто не так веселы,
как обыкновенно, покинутые своим товарищем. Если бы
соображенье не удерживало меня, так бы и спросила
у них, по знают ли они чего о своем друге. Один pa;ì
судьба была ко мпе благосклонна: пе предполагая, что
мне слышен их разговор, опи как-то рассуждали о нем
и говорили, что он скоро вернется. Напрасно я трудилась
бы выразить, как это меня обрадовало. Таким-то и подоб¬
ным образом проводила я дни, тяжкие для меня, несмотря
на свою краткость, ожидая ночи, не потому, чтобы я счи¬
тала ее более легкой, но чтобы с ее наступлением скорей
проходило время.
Но когда день, окончивши свои часы, сменялся почыо,
повые заботы мною овладевали. С детства я боялась тем¬
ноты, но любовь меня приучила быть храброй; и вот,
услышав, что в доме спят, одпа взбиралась я не раз туда,
откуда утром смотрела на солнечный восход, и, как
Арунс *, что среди белых мраморов Лукапских гор следил
небесные светила и их ход, зная, что заботы не дадут мно
уснуть, смотрела я на небо, п быстрый бег луны казался
мне медлительным. Не раз, вперив внимательные взоры
в рогатую луну, я думала, что она стремится не к пол¬
ноте, но все остреет с каждой почыо. И тем иламепнео
было мое желание, чем скорее увидеть я хотела пройден¬
ными четыре фазы быстрым бепш. О, сколько раз подолгу
любовалась я холодным светом, воображая, что, может
быть, глаза Панфило в это врехмя, как и мои, прпкованы
к луне! Теперь я не сомневаюсь, что я была безумна и
7 Дж. Боккаччо
193

оп пе думал даже смотреть на луну, а преспокойно спал
в постели. И помню, что, мучимая медлительностью луны,
я, согласно древним суевериям, хотела музыкой помочь
ей достигнуть полнолунья; когда же она достигала пол¬
ноты, как бы довольная своим сияньем, казалось мне, что
медлит она и не заботится опять к рогам вернуться, хотя
в душе подчас я ее оправдывала, понимая, что ей милее
оставаться с матерью, чем возвращаться в темные владенья
супруга. Но хорошо помню, что часто, привыкши обра¬
щаться к ней с молитвою, вдруг начинала ей угрожать,
говоря: «О Фебея, скупая паградителышца полученных
услуг! Моими жаркими молитвами старалась я умень¬
шить твои мученья, тебе же все равио, что медленпой
ленью мои ты увеличиваешь, и вот, рогатая, когда опять
за помощью ко мне придешь, я тоже буду лепиться, как
ты теперь. Разве ты не знаешь, что чем скорее и трижды
себя покажешь рогатой и столько же раз круглой, тем
скорее ко мне Панфило мой возвратитсй? Вернется он,
тогда как хочешь бегай по своим кругам, быстро или мед¬
ленно».
Конечно, то же безумье, что мне подсказывало эти
молитвы, заставляло меня видеть то, будто она, испугав¬
шись моих угроз, по моему желанью быстрей катилась,
то, будто пренебрегая мною, тащилась медленнее, чем
всегда. Это частое созерцанье сделало мепя такой осве¬
домленной в пзмепепиях луны, что, будь она видима вся,
или частью, или соединена с какой-нибудь звездою, я оп¬
ределенно могла сказать, какая часть почи прошла; так
же, если луна еще пе взошла, могла я узнавать по Боль¬
шой и Малой Медведице. Кто бы поверил, что любовь мо¬
жет научить астрологии, науке, свойственной тончайшему
уму, а не обуреваемому страстью сердцу? Когда тучи и
бури скрывали небо совершенно от глаз, я собирала
в свою компату служанок (если не была занята чем-ни¬
будь другим), рассказывала сама и заставляла рассказы¬
вать разные истории, которые чем были неправдоподоб¬
нее, как имеют обычай рассказывать эти люди, тем более,
казалось, были способны разогнать мою тоску и развесе¬
лить мепя, так что я при всей своей меланхолии весело
смеялась. Если по каким-нибудь законным причинам
этого нельзя было, то я разыскивала в разных книгах жа-
лостпые истории и, приурочивая их к себе, чувствовала
себя мепее одинокой и проводила время но так томитель¬
но. И не знаю, что было мне отраднее: наблюдать, как
194

идет время, или, будучи занятой другим занятием, уви¬
деть, что оно уже прошло.
Но после того как долгое время занималась я такими
и другими занятиями, почти против воли, отлично зная,
что это будет тщетно, я шла спать, или, вернее, лечь
спать. И одна, лежа на кровати в тишине, почти все ду¬
мая, что за день имела, я вспомппала, повторяя все до¬
воды за и против, хотела думать о другом, по редко это
удавалось; все-таки иногда, с усилием отделавшись от них,
лежа на том месте, где мой Панфило лежал, и чувствуя
будто его запах, была довольна, и про себя его звала, и,
словно бы он мог меня услышать, просила скорей вер¬
нуться.
Потом, воображая, что он вернулся, представляла его
со мною, рассказывала, спрашивала, сама вместо него от¬
вечая; случалось, что так на этом и засыпала; и сон та¬
кой бывал часто мне приятней бдения, потому что, будучи
продолжительным, как живое мне представлял, что наяву
я лишь воображала. Иногда мне снилось, что он вернулся
и я брожу с ним в прекраснейших садах, украшенных
деревьями, цветами и разными плодами, брожу, как пре¬
жде, без страха, рука в руку, и ои рассказывает свои
приключения, и, раньше чем он кончал говорить, я пре¬
рываю речь его поцелуем и говорю, как будто вижу наяву:
«Как, в самом деле ты вернулся? Конечно, вот я тебя ка¬
саюсь!» — и снова его целую. Другой раз спилось мне, что
я с ним на морском берегу в веселый праздник, и я сама
себя убеждаю, говоря: «Да, я не сплю, я в самом деле его
обнимала». Ах, как было горько, когда сон проходил!
Я носила в себе то картины, что без труда во сне мне
представлялись, и хотя была в печали, весь следующий
день ходила, радуясь, в надежде, что скоро ночь вернется
п мне вернет во сне то, чего наяву я лишена. И хотя
случалось, что сны мне были так приятны, но не дано
мне было их видеть без горькой примеси, потому что
бывали почи, когда я видела его в рубище, всего в пятпах,
бледного, дрожащего, как изгнанник, кричащего мне:
«На помощь!» Иногда мне казалось, что мне говорят о его
смерти, и я его видела перед собою мертвым или в дру¬
гом печальном образе, и никогда сон не мог преобороть
моей скорби. Внсзаппо проснувшись и видя, что это но
более как пустой сон, я почти благодарила бога за это
сновиденье, но продолжала оставаться смущенной, боясь,
что сны мои изображают если не всю действительность,
7
195

то часть ее. Всегда бывала этим расстроепа, хотя слы¬
шала от других и сама знала, что все сны призрачны и
лживы; не имея от него сведении, я усердно старалась
всеми путями их иметь.
Так проводила, ожидая, я дни и ночи. Когда прибли¬
зился срок назначенного возвращенья, я решила, что по¬
лезней будет веселиться, чтобы красота моя, несколько
стертая скорбью, опять вернулась и, подурневши, я бы не
отвратила его от себя при его приезде. Сделать это было
тем легче, что, привыкши к страданьям, я их переносила
с меньшею тягостью, а близкая надежда на обещанное воз-
вращепье наполняла меня все дни непривычною радо¬
стью. Прервав пемного развлечения вследствие мрачного
времени, с его переменой снова я к пим вернулась; как
только замкнутая в тяжелую горечь душа начала преда¬
ваться увеселениям, я снова сделалась прекрасною, как
никогда. И как рыцарь к будущей битве готовит нужное
ему вооружение, так я улучшала дорогие наряды и драг
гоценные уборы, чтобы быть блистательнее к его приезду,
которого я тщетно ждала в обманчивой надежде.
С моими поступками изменились и мои мысли. Боль¬
ше не приходило мне на ум ни то, что я его с отъезда но
видела, ни то, что он заппулся (дурная примета), ни
труды, им подъятые, ни скорби,— и еще за восемь дней до
назначенного срока я говорила: «Панфило соскучился по
мне в разлуке и, видя, что приближается срок, готовится
к обратному пути и, может быть, оставя старого отца, уже
находится в дороге».
Как сладко мне было так рассуждать! Как часто не¬
произвольно обращалась я к этим мыслям, думая, как
лучше встретить его. Увы! Сколько раз я говорила:
«Когда ои вернется, я зацелую его так, что оп пе сможет
сказать ни одного слова, чтобы я не прервала его поце¬
луем; сторицей выплачу ему те поцелуи, которыми он
покрывал мое помертвелое лицо при отъезде».
Боялась только, что, если первая встреча будет при
посторонних, я не выдержу и брошусь его целовать. Ilo
об этом позаботилось небо самым неприятным для меня
образом. Кто бы ни входил в мою комнату, я думала вся¬
кий раз, что приходят возвестить мпе приезд Панфило.
Я прислушивалась ко всем разговорам, думая услышать
весть о приезде Панфило. Непрестанно я вскакивала
с места и бежала к окну под разными предлогами, на са¬
мом деле от неразумной мысли, что, может быть, Пап-
190

фило ужо перпулс-я и идет ко мне. И потом, видя свою
ошибку, возвращалась почти в смущенье. Пользуясь тем,
что оп должен что-то привезти моему мужу, я часто уз¬
навала и посылала узнавать, не приехал ли он и когда
его ждут. Но никакого утешительного ответа я ио полу¬
чала, как будто ои никогда и пе должен был вернуться,
что оп н сделал.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
в которой Фьямметта рассказывает, что она думала и как
проводила время после того, как срок прошел, а Панфило ее но
возвращался
В таких для мепя заботах, жалостливые дамы» ио
только наступил столь желанный и в тоске ожидаемый
срок, ио еще многие дни сверх него; и сама еще не зная,
порицать ли его или нет, не потеряв окончательно на¬
дежды, я умерила радостные мысли, которым, может
быть, излишне предавалась; новые мысли забродили
у меня в голове, и. укрепившись прежде всего в желании
узпать причину, почему он просрочил, я стала придумы¬
вать оправдания, какие он сам лично, будучи здесь, мог
бы привести. Иногда я говорила: «Фьямметта, зачем ты
думаешь, что Панфило твой пе возвращается по другой
причине, чем простая невозможность? Часто непредвиден¬
ные случайности постигают людей, и для будущих по¬
ступков нельзя так точно определить срок. Без сомнения,
жалость к людям, с которыми мы находимся, сильнее
сострадания к отсутствующим; я уверена, что ои меня
искренне любит и, побуждаемый любовыо и жалостью
к горькой моей жизни, хотел бы вернуться домой, по,
может быть, старик отец слезами и просьбами убедил
его остаться дольше, чем тот хотел; когда сможет, он
приедет».
Эти оправдательные рассуждепия часто побуждали
мепя к новым и более важным мыслям. Я думала так:
«Кто знает, может быть, у него желание приехать к сроку
и видеть меня преодолело состраданье, н он, пренебрегши
всеми делами и сыновним долгом, отправился в путь и,
не дождавшись тихой погоды, доверился морякам, сме¬
лым из выгоды и лживым, сел на судно и в бурю погиб?
Ведь совершенно таким образом Геро лишилась Леандра.
Кто может знать, не занесла ли его судьба на необитаемый
197

остров, где, спасшись от утопления, оп пашел голод¬
ную смерть или растерзан дикими зверями? Или просто
забытый там, как Ахемепид*, ждет, кто его возьмет от¬
туда? Кто пе знает, как море коварно? Может быть, он
взят в плеп пиратами или другими врагами и закован
в цепи». Все эти вполне возможные случаи я себе пред¬
ставляла.
С другой сторопы, и сухопутное путешествие мне
представлялось не менее опасным, и там много случай¬
ностей могли его задержать. Переходя мысленпо к худ¬
шим возможностям и тем более находя его заслуживаю¬
щим извинения, чем более важные прпчипы его отсут¬
ствия я полагала, нередко думала я так: «Теперь от более
горячего солнца тает снег в горах, откуда стремятся не¬
истовым п шумным потоком реки, которых немало ему
придется переезжать; если он, желая переправиться, всту¬
пил в одпу из них, упал, вместе с лошадыо его закру¬
тило, понесло и он утопул, то как оп может приехать?
А ведь не редкость такие случаи, что при переправах
люди тонут. Избежав этой опасности, оп мог попаст:»
в разбойничью западню, обокрадеп ими и держится
в плену или заболел в дороге и приедет, когда выздоро¬
веет».
Думая об этом, я обливалась холодным потом и так
боялась, что часто молилась богу, чтоб это прекратилось,
как будто перед моими глазами он подвергался всем этим
опасностям.
Помню, я часто плакала, будучи вполне уверена, что
одно из воображаемых мною несчастий с ним случилось.
Но потом говорила себе: «Что рисуют мне жалкие мысли?!
Боже, не допусти! Пусть он не возвращается, живет там,
сколько хочет, только бы не случилось с ним тех несча¬
стий, мысли о которых меня, конечно, вводят в заблуж¬
дение. Потому что, если, допустим, они и возможны, но
невозможно, чтобы они оставались скрытыми, гораздо
правдоподобней, что смерть такого юноши сделалась бы
известна, особенно мне, которая, в беспокойстве, наводила
непрерывные и очень ловкие о нем справки. Несомненно,
что если б какое-нибудь из воображаемых мною песчастий
было на самом деле, то молва, быстрейшая вестница бед,
донесла бы сюда слух об этом; а случай, столь неблаго¬
приятный для мепя теперь, открыл бы широкую дорогу
этим слухам, чтоб еще более меня опечалить. Скорей, я
думаю, он, к большому горю для себя (как и для меня,
198

если оп пе приедет), задержан против воли и скоро вер¬
нется или в утешенье мне пришлет извинительное письмо
о причинах своей задержки».
Конечно, я и эти мысли, столь сильпо меня обуревав¬
шие, довольно легко преодолевала и все старалась удер¬
жать надежду, готовую улететь, когда срок возвращения
был просрочен, больше значения придавая нашей взаим¬
ной любви, обетам, клятве и горьким слезам; мне каза¬
лось, что нзмепа не сможет побороть всего этого. Но
в моей было власти, чтобы, надежда, так удерживаемая,
не уступила моста оставлеппым было мыслям, которые,
медленно и молча вытесняя ее понемногу из моего серд¬
ца, водворились па прежние места, приводя мпе па па¬
мять дурные предзнаменования и другие явления, и я
заметила это уже тогда, когда почувствовала себя в их
власти, надежда же почти совсем исчезла. Но более всего
(в течение многих дней ие слыша ничего о возвращении
Панфило) я ревностью была томима. Она язвила меня
против моей воли, она все оправдания, что ему я пахо-
дила, как будто зпая его вину, уничтожала, она опять
забытые уже мысли па память мпе приводила, говоря:
«О! Как можешь быть ты так неразумна, чтобы не знать,
что ни сыновпяя любовь, ни важные дела, ни развлечения
не могли бы удержать Панфило, если бы ои тебя так лю¬
бил, как говорит? Но знаешь разве ты, что любовь все
побеждает? Конечно, оп, позабывши тебя, влюбился в дру¬
гую, и эта новая любовь его там держит, как здесь дер¬
жала любовь к тебе. Эти женщины, как ты уже сказала,
всячески способны любить, он сам имеет к этому наклон¬
ность и весьма достоин любви любой из них, и они снова
влюбят его для обоюдного счастья. Что же ты думаешь,
что ие у всех женщин глаза во лбу, как у тебя, и что опи
не знают, что ты знаешь? Отлично знают. А ему, ты ду¬
маешь, ии одна из них ие может понравиться? Конечно,
полагаю, что, если бы он мог тебя видеть, он бы но полю¬
бил другой; но теперь он тебя не может видеть и сколько
месяцев уж не видал. Должна ты знать, что пи одно мир¬
ское явление не вечно; как он в тебя влюбился и ты ему
нравилась, так может ему понравиться другая, и он, лю¬
бовь к тебе забывши, ее полюбил. Новое всегда больше
нравится, пежели виденное, и всегда человек сильнее
желает того, чего пе имеет, чем того, чем обладает, и пет
ничего, что бы от времени становилось милее. И кто не
предпочтет любовь новой дамы в своей стране любви
199

старинной на чужбине? Может быть, оп тебя вовсе не
так горячо любил, как показывал, а ничьи слезы не. мо¬
гут служить залогом такой любви, какую ты ему припи¬
сывала.
Ведь случается, что люди, побыв вместе всего не¬
сколько дней, уже мучатся и горько плачут, клянутся, обе¬
щают то, что наверное думают исполнить, йотом случится
что-нибудь новое,— п все клятвы вылетают вон из головы.
Разве так редко, что молодые люди слезами, клятвами и
обещаниями обманывают женщин? Они умеют это рань¬
ше, чем любить, непостоянство этому их учит: всякий из
них предпочтет в один месяц переменить десять женщин,
чем десять месяцев любить одну и ту же; они всегда ищут
новые лица и характеры и хвастаются, что многих любят.
11а что надеешься? Зачем напрасно предаешься пустой
доверчивости? Ты пе в силах отвлечь его, перестань лю¬
бить и покажи, что таким же способом, как ты была об¬
манута, ты сама можешь обмануть».
Такие речи возбуждали во мне неистовый гнев, ужас¬
ным жаром воспламеняли душу и побуждали к бешеным
поступкам. Но тотчас ярость сменялась горькими слезами
(иногда очень продолжительными), из груди вырывались
тяжкие вздохи; чтобы успокоиться, гнала я вещие мысли
и насильно надежду возвращала. II так долгое время про¬
вела, то надеясь, то отчаиваясь, то непрерывно стараясь
узнать, что с ним случилось, что он не едет.
ГЛАВА ПЯТАЯ,
л которой Фьямметта рассказывает, как до пее дошли слухи, что
Панфило женился, и как, отчаявшись в его возвращении, печально
она проводила жизнь
До сей поры, жалостливые дамы, все слезы покажутся
легкими, все мои вздохи приятными в сравнении с темп,
что печальное перо мое, более ленивое к описанию, чем
сердце к чувствованию, готовится изобразить вам. И прав¬
да, если предыдущие горести могли рассматриваться как
злоключения молодой женщины, более страстной, нежели
несчастной, то последующие будут совсем другого рода.
Итак, укрепитесь духом, чтобы вас, если вам рассказан¬
ные происшествия казались тягостными, пе испугали мои
обещания, что последующие будут еще тягостнее, и, пра¬
во, я побуждаю вас к этому иечальпому занятию но
200

столько для того чтобы разжалобить вас моею судьбою,
сколько для того чтобы вы, узнавши причипу моих бед,
остереглись так доверяться всякому юноше; и может
быть, в одно и то же время себя я привлеку к повество¬
ванию, вас отвлеку советом и излечу, поведав, что со
мной случилось.
Скажу вам, женщины, что, больше месяца по истече¬
нии обещанного срока проведя в вышеописанных домыс¬
лах, однажды я услыхала новость о любимом юноше.
С благоговейной душою отправилась я посетить святых мо¬
нахинь и помолиться, чтобы господь или вернул MITO
Панфило, пли, изгнав его из моей памяти, потерянную
крепость мне возвратил; и случилось, что, когда я скром¬
но беседовала с сестрами, соединенными со мною узами
родства и давнишней дружбы, пришел туда купец, кото¬
рый нам, что Улисс и Диомед Дейдамии* и ос сестрам,
стал показывать различные убранства, приличные таким
женщинам.
По его выговору я узнала, что ои земляк Панфило, что
он и сам подтвердил, будучи спрошеп одною из монахинь.
Показав свой товар и продав кое-что из него, оп весело
стал болтать с сестрами; покуда ои ждал платы, одна
из них, молодая, красивая, благородного происхождения,
та самая, что прежде узнавала, кто и откуда он, теперь
спросила, не зпал ли ои когда-ппбудь Панфило, своего
земляка. О, как такой вопрос совпал с моим же¬
ланьем!
Копечпо, я была очень довольна и прислушалась к от¬
вету. Купец проворно ответил: «Да кто же лучше мепя его
знает?»
Девушка с притворным любопытством спросила:
«А что с ним теперь?»
«О,— ответил купец,— довольпо с него и того, что
отец, у которого он единственный сын, к себе его вы¬
звал».
Девушка опять спросила: «Как давно ты имел о пем
последние новости?»
«Я думаю, еще нет и двух педель, как я с ним рас¬
стался»,— ответил тот.
Женщина продолжала: «А тогда как он поживал?»
Тот ей ответил: «Отлично: в тот самый депь, когда я
уезжал, я видел, как в его дом входила с большою пыш¬
ностью прекрасная госпожа, которая была, как я узнал,
его молодою супругою».
201

Меж тем как купец это говорил (хотя я слушала
с горчайшей скорбью), я пристально смотрела на лицо
вопрошающей, думая с удивлением, что ее побуждает
узнавать такие близкие подробности о том, кого считала
я едва знакомым с другими женщинами. И я увидела, что
лишь только до ее слуха достигло, что Панфило женился,
как она, опустив глаза, покраснела, быстрая речь замерла
на устах, и я заметила, что она едва удерживается от
слез. Потрясенная словами купца и внезапно пронзенная
еще новою скорбью, насилу я сдержалась, чтоб с руга¬
тельствами не упрекать ее за ее смущенье, ревнуя, зачем
так явпо выдает она свою любовь к Панфило, меж тем
кр,к я больше ее имела бы законных причин страдать от
слышанного. Однако я сдержалась и тоскливым усилием,
подобное которому вряд ли найдется, скрыла сердечное
волненье, пе изменившись в лице, скорей готовая запла¬
кать, чем слушать дальше.
Но девушка, тоже скрывши скорбь, быть может, с та¬
ким же усилием, как и я, будто и не она это так смути¬
лась, попросила подтверждения этой новости, по чем
больше расспрашивала, тем более убеждалась в том, что
так противоречило ее и моему желанью. Потом, простив¬
шись с купцом и смехом скрыв свою печаль, я провела
там в веселой беседе гораздо больше времени, чем
хотела.
Когда беседа прекратилась, мы разошлись, и я с ду¬
шою, исполненною мучительного гнева, трепеща, как ли¬
вийский лев, что в западне охотников завидел, пошла
к себе домой, то краснея, то бледнея, то замедляя шаг, то
ускоряя его больше, чем позволяет женское достоипство.
И как только я нашла возможным отдаться своим чувст¬
вам, войдя в свою горницу, принялась я горько плакать;
а когда долгие слезы отчасти умерили мою печаль, так что
дар слова мне вернулся, так слабым голосом я пачала:
«Теперь, несчастная Фьямметта, ты знаешь, почему Пан¬
фило твой не возвращается; теперь ты знаешь, почему
так медлит твой желанный; теперь нашла ты, чего ис¬
кала! Чего же еще ищешь? Чего просишь? Довольпо. Пан¬
фило уже не твой, отбрось желанье снова его иметь, по¬
кинь напрасную надежду, прекрати горячую любовь,
оставь неразумные мысли, но лучше доверяйся предчув¬
ствиям вещей твоей души и научись распознавать обманы
юношей. Вот ты пришла туда, куда приходят все слиш¬
ком доверчивые люди».
202

Прп этих словах снова охватывал меня гпев, и слезы
еще сильней струились. И снова более твердые слова я
начинала: «Вы, боги, где вы? Куда взираете? Куда вы
правите свой гнев? Зачем пе падает оп на того, кто на¬
смеялся вашей власти? Юпптер-клятвопреступиик, что
делают твои перуны? Куда теперь их мечешь? Кто пече-
стивее их заслужил? Как не поразишь негодиейшего
юношу, чтобы другие впредь боялись нарушать клятву?
О светлый Феб, где ныне твои стрелы, их меньше заслу¬
жил Пифои пронзенный, чем тот, кто лживо призывал
тебя в свидетели своих обманов? Лиши его света лучей
твоих, нежалостливым будь к нему, как прежде был к
несчастному Эдипу *. Вы боги и богини, и ты, Амур, чья
власть осмеяна лживым любовником, что ие покажете
теперь своей власти и праведного гпева? Зачем не обра¬
тите вы небо и землю против новобрачного, чтоб не слу¬
жил он примером обмапщика, презревшего вашу власть,
и ие оставался, чтоб еще дольше длить надругательство!
Ведь мпого меньших проступков побуждали ваш гнев
к менее справедливому отмщенью. Что ж медлите теперь?
Достаточно жестокими к иему вы быть ие можете в за¬
служенном наказанье.
О, я, несчастная! Когда бы возможпо было, чтоб вы,
как я, почувствовали на себе последствия его обмана,
чтоб загореться вам, как мне, желаньем наказать! О боги,
пусть часть несчастий или даже все те, которых для пего
я опасалась, и обратятся на него! Пошлите ему какую
угодно смерть, чтоб я в последний раз всю боль из-за
него испытала,— и отомстите зараз ему и мне! Не допус¬
тите, чтоб я одна страдала за его грехи, а он, позорно на¬
смеявшись пад вами и надо мною, спокойно наслаждался
с новою супругой, в то время как меч правосудия пора¬
жает безвинного! »
Потом пе с гневом, ио со слезами к Панфило обраща¬
ясь, так, помнится, я говорила: «Панфило, теперь я знаю
причину твоего отсутствия, теперь твои обманы мне от¬
крылись; теперь я вижу, какая жалость тебя удерживает.
Теперь ты празднуешь свой брак, а я, словами твоими
обманутая и обманувшаяся, томлюсь, рыдая, и смерть
себе готовлю; она придет, проворпая, твоей жестокостью
влекомая, и прекратятся дни, которые я так желала бы
продлить,— и ты будешь причиной этого. О негодный
юноша, быстрый к моему горю! С каким сердцем женился
ты? Ты думаешь и ее обмануть, как обманул мепя?
203

Какими глазами ты на нее смотрел? Темн, что обольстили
меня, несчастную, слишком доверчивую? Какую клятву
ты ей дал? Ту же, что и мне? Но как ты мог это делать?
Разве ты пе знаешь, что раз обещанная вещь не может
быть обещапа в другой раз? Какими богами клялся ты?
Теми же, клятвы которым ты нарушил? Я не знаю, какое
превратное желание тебя так ослепило, что ты, чувствуя
себя моим, другой предался. Увы, че*м заслужила я такое
отношение? Куда от нас так быстро отлетел легкий Амур?
Увы, как тягостно теснит печальная судьба несчастных!
Теперь ты все: клятвы, что произнес и подтвердил дес¬
ницей, богов, которыми ты поручился о возврате, но не
вернулся, свои льстивые слова, что так часто дарил мне,
слезы, которыми не только свое, но и мое лицо ты оро¬
шал,— все бросаешь по ветру и весело живешь с новой
женою, надо мною издеваясь?!
Увы, кто мог подумать, что ложь таится в твоих сло¬
вах и что твои слезы искусственны? Ile я, конечно, так
как мне казалось, что твои слова и слезы искренни, я их
за таковые и принимала. Может быть, ты скажешь, что
слезы были искрении и клятвы даны от чистого сердца,
тогда какое оправдание найдешь ты, что их не сохранил
так же свято, как дал их? Ты скажешь, что прелость но¬
вой женщины была причиной этого? Причина слаба и
только явственно доказывает непостоянство. И кроме того,
разве она меня удовлетворит? Конечно, нет. Злой юноша!
Разве пе видишь, как пламенно тебя любила и люблю по¬
мимо воли? Конечно, ты это знал, тем легче было тебо
меня обманывать. Но ты, чтобы показаться тоньше, все
искусство слова хотел пустить в ход. Ты не подумал, что
честь невелика ввести в обман женщину, столь доверяв¬
шую тебе. Моя простота заслуживала бы большей вер-
пости, чем та, которую ты выказал. Что говорить! Я ве¬
рила тебе самому так же, как богам, которыми ты клялся;
теперь же молю их: пусть это будет славпейшим по¬
двигом твоим, что ты обманул ту, что любила тебя боль¬
ше самой себя.
Скажи, Панфило, сделала ли я что-нибудь, чтобы ты
мне так хитро изменил? Против тебя ни в чем я не про¬
винилась, кроме того, что неразумно в тебя влюбилась,
и любила, и верила тебе больше, чем пужно; но эта вина
не заслуживает, особенно с твоей стороны, такого на¬
казанья. Действительно, я знаю за собою преступленье,
которым навлекла я на себя небесный гнев: это — при¬
204

пять тебя, негодного п безжалостного юношу, себе в по¬
стель и терпеть, чтоб ты лежал со мною рядом и касался
меня, но, может быть, ты в этом был более меня ви¬
новен, как они сами видели; ты же сам, будто привык¬
ший ранее к обманам, искусно нашел случай застать
меня среди тихой ночи мирно спящей и, заключив в объ¬
ятья почти насильно, победил стыдливость,— я была
почти еще всецело во власти сна. Что было делать мне,
видя это? Кричать — и этим криком навлечь па себя
вечное бесчестье, а на тебя, которого любила я больше,
чем самое себя, накликать смерть? Видит Бог, я сопро¬
тивлялась, насколько могла, но ты победил и овладел
своей добычей. Увы, день, предшествовавший этой ночи,
был последним, в который я могла бы умереть честной!
Какая скорбь теперь меня настигла! Ты, находясь
с избранной девушкой, чтобы поправиться ей больше,
будешь рассказывать про старые любви, меня, несчастную,
во многом обвинишь, унизишь мою красоту и повадки,
которыми, вслед за восторженными хвалами моих това¬
рок, прежде так восхищался; теперь же ее хвалить лишь
будешь, и то, что сделала тебе я от полноты любви и
сожаленья, сочтешь за происшедшее от буйной похоти.
Но пе забудь средь выдумок сказать о твоем невыду¬
манном обмане, упомяни, как ты мепя, несчастную, в сле¬
зах оставил, о почестях и уважении к тебе, чтоб сделать
очевидною всем слушающим твою неблагодарность. Ile
премипи сказать, какие и сколько юношей добивались
моей любви различным способом, как украшали цветами
мои двери, дралися по ночам, днем выказывали храбрость
и никогда пе могли меня отвлечь от твоей обманчивой
любви; а ты, едва завидев незнакомую тебе девушку, уж
изменил мне. Когда она не так проста, как я, поостере¬
жется твоих поцелуев, твоих обманов, как я их остеречься
не сумела; пускай опа с тобой поступит, как с Атреем по¬
ступила его возлюбленная, как дочери Даная* со своими
мужьями, как с Агамемноном Клитемнестра или, по край¬
ней мере, как я, подстрекаемая твоею злобой, поступила
со своим мужем, не заслужившим такого оскорбления;
чтоб привела тебя к такому состоянию, что у меня исторг¬
ло бы из глаз слезы, как ныне плачу над самой собою; и
если боги имеют сострадание к несчастным, пусть это все
скорей тебя постигнет!»
Кроме того, что подобные жалобные мысли меня пре¬
следовали пе только этот день, но возвращались часто ц
205

в последующие, кроме того, немалое волпенис, выказан¬
ное вышеупомянутой девушкою, меня повергло в тягост¬
ные думы, и, по обыкновению, я так сама с собою рас¬
суждала: «Увы, чего жалеть мне, Панфило, что ты далеко
и принадлежишь другой женщине, когда, будь ты здесь,
ты все равно не был бы моим? Злой юпоша, па сколько
частей делится твоя любовь или может делиться? Можно
предположить, что таких, как я и эта девушка (теперь ты
к ним присоединил еще третью), было у тебя много, а я
считала, что я у тебя одпа; и вышло, что, думая забо¬
титься о своем счастье, я заботилась о чужом. Кто может
зпать, еслй это возможпо знать, не просила ли у пеба кто-
нибудь более меня достойпая милости божией, чтобы за
обиду, за мои злые к ней поступки я получила эту тя¬
гостную скорбь, в которой пребываю? Но кто бы опа ни
была, если таковая есть, пусть простпт мне, что согре¬
шила я по неведению, и мое неведение мне будет оправ¬
данием, но ты как мог с таким искусством притворяться?
С какою совестью ты это делал? Какая нежная любовь
тебя толкала к этому? Я слышала не раз, что возможно
только одпу любить в одно и то же время, но, очевидно,
не для тебя такое правило, ты многих любил или делал
вид, что любишь.
Что ж, со всеми или только с нею, что пе сумела
скрыть то, что тобой скрывается так хорошо, ты связан
такой же клятвой, обещаниями, как и со мной? Если так,
ты можешь быть спокоен, как бы не связанный ни с кем,
ибо то, что дается безразлично всем, никому не дается.
Как может случиться, чтоб тот, кто столько покорил сер¬
дец, свое сохранил свободным? Нарцисс*, любимый мно¬
гими, ко всем суровый, влюбился наконец в свое отраже¬
ние; Аталанта *, быстрейшая беглянка, ко всем влюблен¬
ным строга была, пока, добровольно не поддавшись обману
Гиппомена, не была побеждена. Но зачем прибегать
к древним примерам? Я сама, никем рапьше не побеждае¬
мая, была покорена тобою; ты меж многих не мог пайти,
кому бы сдаться? Не верю, убеждепа, что и ты был взят;
а если так, то почему со всею силой та не вернет тебя
к себе? И если ты ко мне прийти не хочешь, так возвра¬
щайся к той, что пе сумела скрыть вашу любовь. Если ты
хочешь, чтобы меня преследовало песчастьс (может быть,
ты считаешь, что я заслуживаю этого), то не отмщай на
других мои проступки, возвращайся хоть к ним, сохрани
хоть клятву, данную, может быть, раньше, чем мпе, и не
206

оскорбляй пз желания досадить мпе столько других, кото¬
рых ты оставил здесь в падежде; что значит одна в срав¬
нении со многими? Та. принадлежит уже тебе, не может,
при всем желанье, не быть твоей, и так оставь ее падеж¬
ною и поспеши сюда, чтобы своим присутствием сохра¬
нить тех, которые могут сделаться и ие твоими».
После таких слов, пространпых и напрасных, так как
онп пе доходили пи до слуха богов, ни до ушей неблаго¬
дарного юноши, иногда и вдруг переменяла намерение и
говорила: «Несчастная, зачем ты хочешь, чтоб Панфило
сюда вернулся? Ты думаешь, тебе легче будет вблизи пе¬
реносить то, что, отдаленное, тебя так мучит? Своей по¬
гибели ты хочешь? Теперь ты сомневаешься, любит оп
тебя или пет, когда же он вернется, ты сможешь убе¬
диться, что ои вернется ие для тебя. Издали он держит
тебя в сомпении насчет своей любви, вблизи же сделает
уверенной, что он тебя не любит. И тем будь довольна,
что пе одна страдаешь, утешься, как все несчастные, что
есть у тебя товарки по несчастью».
Трудпо, о жепщины, мне было бы передать, с каким
пламенным гневом, горькими слезами, стеснением сердца
я каждый день почтп так размышляла, по как всякая тя¬
жесть с течением времени смягчается, так и у мепя, про¬
ведшей мпого дней таким образом, скорбь но могла ужо
усиливаться и пачала понемногу стихать. И, по мере того
как она покидала мое сердце, туда возвращались горячая
любовь и теплая надежда, и, пребывая там вместо печали,
они заставляли меня мепять желанье и снова хотеть воз¬
вращения Панфило; и чем более преобладала надежда,
тем сильпео становилось желание; как огонь от ветра
усиливается в большое пламя, так любовь от противоре¬
чащих мыслей становится сильнее, и я раскаивалась
в своих думах.
Разбирая слова, что в гпеве я говорила, как будто мог
меня оп слышать, я стыдилась и упрекала порыв, что
в первые мгновенья закрывает от глаз истину; по чем
сильнее я воспламенялась, тем холоднее делалась с тече¬
нием времени и ясио видела, что дурно поступала; и,
вновь обретши должное состояние духа, так говорила:
«О неразумная, чего мятешься? Зачем гневаешься без
проверенной причины? Положим, то, что сказал купец,
верно (а может быть, и пет), а имеппо, что он женился, —
разве это так важно и неожиданно для тебя? Необходимо,
чтобы в подобпых случаях молодые люди слушались
207

родителей. Если его отец пожелал этого, то как же мог оп
ослушаться? Ты должна знать, что пе все, кто женятся
или женаты, любят своих жен, как других женщин; необ¬
ходимость иметь всегда жену парой производит быстрое
разочарование, даже когда они сначала очень правятся,
а ты не знаешь, как она ему понравилась. Панфило, мо¬
жет быть, против желания женился на ней, любя еще
тебя, и уже скучает с нею, а если она ему нравится, то
скоро надоест. Конечно, ты не можешь его обвинять
в клятвонреступничестве, потому что, вернись он в твою
комнату, он бы исполнил свои обещания.
Помолись Богу, чтобы любовь, которая сильнее клятв
п обещаний, побудила его снова вернуться. Кроме того,
почему ты по смущению той девушки заключаешь что-то
о нем? Разве мало юношей, влюбленпых в тебя бесплодно,
которые бы смутились, узнав, что ты принадлежишь Паи-
фило? Возможно, что и его любят многие, которым непри¬
ятно слышать то, что и тебя огорчило, хотя и по другим
причинам!»
Таким образом сама себя опровергая, я возвращалась
почти к прежним надеждам, н там же, где кляла ii
хулила, молилась о противоположном.
Однако вернувшаяся ко мне таким образом надежда
пе имела силы развеселить меня, но я была вся в волне¬
нии и не зпала, что делать. Прежние заботы исчезли;
в порыве гнева я выбросила камешки, бывшие отметками
дней, сожгла его письма и испортила много других ве¬
щей. Смотреть на небо мпе больше не нравилось, так как
прежде я была не уверена в его возвращении, теперь жо
твердо уверилась. Охота к рассказам прошла, да не было
и времени в бессонные ночи, так как я проводила их то
в плаче, то в думах, а когда случалось мне засыпать, то
я все видела сны, то веселые, то очень печальные. Празд¬
ники и церкви мне падоели, и я, будто не зная, куда де¬
ваться, только изредка посещала их; мое лицо побледнело
и наводило уныние на весь дом и давало повод к раз¬
личным толкам; и так, сама не зная в ожидании чего,
была я печальна п грустна.
Обуреваемая сомнительными мыслями, не знала я це¬
лые дни, радоваться ли мне, печалиться ли, но с наступле¬
нием ночи, удобнейшего времени для скорби, одна в своей
комнате, сначала пролив слезы и предавшись размышле¬
нию, так я молилась Венере: «О высшая небесная кра¬
сота, милосерднейшая богиня, святейшая Венера, чей об¬
208

раз с пачала моего горя пребывал в этих покоях, дай
помощь мне в скорбях, молю тебя священною и несомнен¬
ною любовыо, что к Адонису ты питала, умерь мои го¬
рести; взгляни, как мучаюсь я из-за тебя; взгляни, сколь
часто ужасный призрак смерти вставал уже передо мною;
взгляни, заслужила ли моя незапятнанная верность то,
что я переношу. Будучи молодой и ветреной, не знала
я твоего оружия и подчинилась тебе, не говоря ни слова,
ио первому твоему желанию. Ты знаешь, сколько благ ты
мне обещала, не отрицаю, что часть их я испытала; но
если это горе, что ты мне даешь, считается за счастье, то
пусть погибнут сейчас небо и земля и подчинятся, преоб¬
разовавшись, таким законам, по которым так выходило
бы. Если же это — несчастье, как я его ощущаю, исполни,
милая богиня, свое обещание, чтобы не могли сказать
про божественные уста, что они, как человеческие, могут
лгать.
Пошли своего сына с факелом и стрелами к моему
Панфило, что от меня далече, и пусть (если, не видя
мепя, тот охладел или к другой воспламенился) опять
воспламенит его, как я пылаю, чтобы ничто его там
больше пе держало и я, укрепившись, пе умерла иод тя¬
жестью скорбей. Прекраснейшая богиня, пусть мои слова
дойдут до твоего слуха; если не хочешь снова вложить
огня в Панфило, вынь из моего сердца свои стрелы, чтоб
я, как оп, могла без тягостных печалей жить».
После таких молитв, неспособных, казалось бы, быть
услышанными, однако какая-то надежда облегчала мое
мученье, и снова я начинала шептать: «О Панфило, где
ты теперь? Что делаешь? Плачешь ли бессонною ночыо,
как я, или тебя обнимает девушка, о которой я, к несча¬
стью, слышала? Или просто, нисколько не вспоминая обо
мне, сладко спишь? Возможно ли, чтобы любовь двумя
влюбленными по столь различным законам управляла,
когда каждый так пламенно любит, как я, а может быть,
и ты? Пе знаю, но если так, какие темницы, какие цепи
могли бы тебя удержать от возвращения ко мне? Что ка¬
сается меня, я пе знаю, что меня удержало бы, чтобы ие
прийти к тебе, разве мой пол, который, несомненно, во
многих местах мешал бы мне и заставлял стыдиться. Все
дела, что ты там нашел, должны уже кончиться, твой
отец насытился тобою, его-то я считаю (боги знают, что
я всегда молюсь о его смерти) причиной твоей задержки,
во всяком случае, ои отнял тебя от мепя. Но, несомненно,
209

моп молитвы о его смерти только продолжат его жизпь,
настолько боги мпе неблагосклонны и пе внимают моим
мольбам. О, победи их силы своей любовыо, если опа та¬
кова, какова была, п приезжай! Подумай, я все ночи
лежу одна, тогда как ты мог бы быть со мпою, если б
здесь находился, как это делал прежде! Увы, сколько но¬
чей в протекшую зиму я провела, длиннейших, без тебя,
дрожа на громадной постели! Увы, вспомни, сколько раз¬
личных радостей от разных вещей мы получали; если
вспомнишь, никто тебя уж не отнимет от меня. Эта вера
больше всего заставляет меня не верить новости о твоей
женитьбе, да если бы это было и так, я не боюсь, зная,
что это тебя если п отнимет, то лишь па время. Итак,
возвращайся! И если милые наслажденья не в силах вы¬
звать тебя сюда, пусть вызовет желание спасти от жалкой
смерти ту, что любит тебя больше всего на свете. Если бы
ты сейчас приехал, я думаю, меня бы не узнал — так из¬
менили меня страдапья; конечно, то, что слезы взяли,
быстро вернется от радости тебя видеть, и снова обра¬
щусь в прежнюю Фьямметту.
О, приди, приди, сердце зовет тебя! Не дай погибнуть
моей юности, что готова к твоему наслаждению! Я но
знаю, как обуздаю свою радость, когда ты вернешься,
чтобы не всем она была очевидна; потому что я пе без
основания думаю, что паша любовь, так долго и усиленно
скрываемая, никому не известна. Если бы ты был здесь,
чтобы решить, пужио ли прибегать к одинаковым улов¬
кам и при счастливых и при несчастных обстоятельствах.
Если б ты уже приехал, то будь что будет — я на все
сумею найти средство».
После чего, будто он мог слышать моп слова, я вска¬
кивала и бежала к окну, обманчиво слыша то, чего по
было слышно, а именно: будто в мою дверь он постучал,
как обыкновенно. Если бы мои ухаживатели зпали это,
сколько раз опи мепя могли бы обмануть, да и обманули
бы, если б кто-нибудь из них был хитер притвориться
Панфило. Открыв окно и посмотрев па дверь, я своими
глазами убеждалась в ошибке, моя напрасная радость
сменялась смятенностью, как корабль носится бурей, ко¬
гда мачта с парусами, сломанная ветром, рухнула в море;
и, к обычным слезам верпувшись, печально плакала я, пы¬
таясь успокоиться и нагнать сои на закрытые, еще влаж¬
ные глаза, так говорила я: «О сон, отраднейший покой
для всех, истинный мир душам, кого, как враг, бежит вся¬
210

кая забота, приди ко мне и своим действием прогони па
время беспокойство из моей груди! Что не приходишь ты,
что тело в тяжком горе укрепляешь п для новых трудов
готовишь? Ты всем даешь покой, дай же его и мпе, кото¬
рая в нем так нуждается; покинь глаза тех веселых мо¬
лодых, что теперь в объятьях любовппков предаются Ве¬
нериной борьбе, лети к моим, ведь я одна, покинутая,
сломленпая горем, вздыхаю. О укротитель горести, луч¬
шая часть человеческой жизни, утешь меня п сохрани,
покуда Панфило своей прелестной беседой не усладит
мой слух, такой жадный к ее слушанью, о томпый брат
жестокой смерти*, мешающий правду с неправдою, слети
к моим глазам 1 Ты усыпил сто Аргусовых глаз *, желавших
бодрствовать, усыпи же два моих, желающих тебя! О га¬
вань жизни, покой света, товарищ ночи, ты одипаково
желанно приходишь к высоким королям и к смиренным
рабам, сойди в мою скорбную грудь и восстанови не¬
сколько мои силы! Сладчайший сон — человечество, стра¬
шащееся смерти, попуждает тебя приготовить его к дол¬
гой власти этой последней, — паполпи меня своей силой
п избави от болезненных волнений, бесполезно терзаю¬
щих мою душу».
Случалось, что этот бог, более других жалостливый
к моим мольбам, медлил исполнить их, по после продол¬
жительного времени, неохотно, лениво приходил и молча,
незаметно для меня, прокрадывался в мою усталую го¬
лову, которая, так нуждаясь в нем, охотно давала себя
окутать.
Хотя con ii приходил, покой не возвращался, и думы
слезные заменялись страшными сновидениями. Я думаю,
ни одна фурия не оставалась в городе Днте, которая
не появлялась передо мною неоднократно в различных
устрашающих формах, грозя бедами, так что мой сон пре¬
рывался от их ужасающего вида, чему я бывала почти
рада. Немпого было ночей после злосчастного известия
о его свадьбе, которые бы радовали во сие, как бывало,
видениями моего Папфило, о чем немало печалилась я и
печалюсь. О всем этом: о печали моей, слезах, конечно,
не о причине пх, стало известно моему милому мужу;
видя, как я побледнела, прежде цветущая, как мои бле¬
стящие глаза запали и обведены синеватыми кругами, оп
не знал, чем себе все это объяснить; но, видя, что я поте¬
ряла аппетит и сон, спросил однажды, с чего бы это.
Я ему отвечала: «Это от желудка; он что-то не в порядке,
21 i

вот я и похудела так безобразно». Оп, пскреппе поверив
моим словам, велел приготовить мпе снадобья, которые
я и употребляла для его успокоепия, но не для пользы.
Какие целебные средства для тела могут исцелить страст-
пую душу? Думаю, что никакие: только изгнав страсть
из души, можно ее уврачевать. Одно лекарство могло бы
мие помочь, но оно было слишком далеко.
Обманутый муж, видя, что леченье безуспешно почти,
хотел разными способами разогнать мою меланхолию,
вернуть потерянную веселость, более нежный ко мие, чем
я этого заслуживала, ио напрасно прилагал усилия. Ино¬
гда оп обращался ко мие с такими словами: «Жена, как
тебе известно, недалеко отсюда, у Фалернскпх гор между
древними Кумами и Поццуоли, находятся очаровательные
бухты на морском берегу, красивее и прелестнее которых
по положению нет ничего в мире. Они окружены прекрас¬
ными горами, покрытыми разнообразными деревьями и
виноградниками, в долинах в изобилии водятся звери для
охоты, невдалеке широкая равнипа, где можпо охотиться
на птиц; близко острова Пнттакузскпе и Низида, богатые
кроликами, и гробница великого Мнзена*, откуда идет
путь п Плутоново царство; там прорицалище Кумской си¬
виллы *, Авернское озеро, Театр (обычное место древних
состязаний), купальни и Варварская гора, бесплодные
усилия нечестивого Нерона, — эти очень древние вещи
представляют большой интерес для наших современников
и служат немалой приманкой, чтобы совершить прогулку
для их осмотра. Кроме всего этого, там находятся ку¬
панья, целительные от различных недугов, а чрезвычайно
мягкий климат, особенно в это время года, побуждает по¬
сетить эти места. Там веселое времяпрепровождение и
изысканное общество; мне хочется, чтобы ты со мной
туда поехала ввиду твоего желудка и, как мне кажется,
меланхолии, овладевшей твоею душою; там ты найдешь
облегчение от обеих болезней, так что наше путешествие
конечно, ие будет бесполезным».
Слыша эти слова и опасаясь, как бы в паше отсутствие
пе вернулся мой дорогой возлюбленный, так что я могла
бы его не увидеть, я долго медлила ответом, но потом,
видя его желание и рассчитав, что, если тот приедет, я и
оттуда узнаю об этом, отвечала, что готова исполнить его
волю, и мы отправились.
О, насколько были противоположны моей скорби ле¬
карства, которые предоставил мне мой супруг! Положим,
212

там внимательно относятся к телесным педомогапьям, но
если кто туда приехал в здравом разуме, то уедет без
него, а не то что поправит расстроенный; близость ли
к морю, месту рождения Венеры, время ли года, когда
там обыкновенно собираются, то есть весна, располагаю¬
щая к таким чувствам, но неудивительно, как мне неод¬
нократно казалось, что там даже самые порядочные жен¬
щины, несколько забыв женскую стыдливость, вели себя
в некоторых отношениях значительно свободнее, по-мо-
ему, чем где бы то ни было; пе я одна так думаю, но
почти все, даже привыкшие к местным правам. Там боль¬
шую часть дня проводят в праздности, а если зани¬
маются, то рассуждениями о любви или одни женщины
между собою, или с молодыми людьми; пища сал\ая изы¬
сканная, благороднейшие старые вина, способные в каж¬
дом не только пробудить уснувшую Венеру, но умершую
воскресить; а сколько свойств имеют различные купанья,
про то знает, кто их испытал; морской берег, прелестные
сады, всегда всевозможные развлечения, новые игры,
танцы, со всех сторон звучит музыка, молодые люди и
дамы поют любовные песни. Попробуй кто и такой жизни
противостоять Купидону, который, я думаю, с помощью
всего этого в данном месте больше чем где бы то ни было
распространяет свою власть.
И сюда-то, о жалостливые госпожи, мой супруг взду¬
мал меня везти, чтобы исцелить от любовной лихорадки;
как только мы туда приехали, не замедлил Амур на меня,
как и па всех, простереть свою власть; и как не мог взять
уже взятое сердце, то стал согревать его, и, усталое от
долгой разлуки с Панфило, от слез п скорбей, оно вдруг
разгорелось таким пламенем, каким, казалось, никогда
еще не пылало. Ile только вышеперечисленные причины
тут действовали, но, без сомнения, любовь мою и печаль
усиливало воспоминание о тех разах, когда я бывала
здесь с Панфило, которого теперь не видела. Пе было ни
горы, ни долины, где бы прежде я с ним и с другими не
бывала, то расставляя сети и капканы зверям, то с соба¬
ками охотясь на них, вынимая их из сетей; но было ни
островка, ни утеса, который бы мне пе говорил: здесь я
была с Панфило, там оп мне то-то сказал, тут то-то де¬
лали. Так же ни на что другое я не могла взглянуть без
того, чтобы, во-первых, не вспомнить о нем, во-вторых,
не пожелать увидеть его здесь или в другом месте или
вернуть вчерашний день.
213

По желанию супруга, я начала принимать участие
в различных увеселениях. Иногда, поднявшись до рас¬
света, мы садились на лошадей и то с собаками, то с со¬
колами, то и с теми и с другими отправлялись в окрест¬
ности, богатые дпчыо, то тенистым лесом, то открытым
полем; вид обильной дичи всех радовал, только меня не¬
сколько печалил. И, видя прекрасный полет или заме¬
чательный бег, я шептала: «О Панфило, если бы ты был
здесь, как прежде!» Увы, как часто, прежде без такой
скуки принимая участие или любуясь, теперь при воспо¬
минании, как бы побсжденпая скорбью, я все бросала.
Сколько раз, помню, при этой мысли лук и стрелы падали
у меня из рук. Ни одна из спутниц Диапы не могла
искуснее меня управлять луком, расставлять сети и вы¬
пускать свору. И не раз, не два, а очень часто, охотясь
с какой-нибудь подходящей птицей, я будто вне себя но
выпускала ее, так что она сама уже слетала с моей руки,
па что я, прежде весьма заботливая об этом, как бы пе
обращала внимания. Объездив все горы, долы и равнины,
с обильной добычей я и мои спутники возвращались до¬
мой, где обыкновенно находили уже веселье и разпыо
развлечепия.
Ипогда же, расположившись пад морем у высоких
скал, выбрав тенистое место, мы ставили па песок столы
и большой компапией из дам и молодых людей там заку¬
сывали; вставши из-за столов, под музыку молодые люди
затевали разные танцы, в которых и я иногда против
воли принимала участие; но у меня пе было особенного
настроения, да и я была слишком слаба, чтобы танцевать
долго, отчего я скоро уходила к разостланным коврам,
где сидели некоторые из компании, говоря про себя:
«Где-то теперь Панфило?» Иногда, слушая музыку, неж¬
ные звуки которой входили в мою душу, полную мыслей
о Панфило, я забывала праздник и тоску, потому что ми¬
лые звуки будили заснувшие во мие любовные чувства и
приводили на память счастливые дни, когда я в присут¬
ствии моего Панфило имела обыкновепис играть ие без
искусства иа разных инструментах; по, не видя здесь
Папфило, готова я бывала разрыдаться, если бы это по
было непристойно. Такое же действие оказывали на меня
и песни, которых там немало пелось; если какая-нибудь
напоминала мпе горе, я слушала ее со всем впиманием,
чтоб выучить и потом при чужих людях иметь возмож¬
ность вылить свою тоску более открытым способом, осо¬
214

бенно ту часть горя, которая совпадала бы с содержанием
песни.
Когда же тапцы, много раз повторенные, утомляли
молодых женщин, эти последние присаживались к нам,
а молодые люди, толпясь около пас, образовывали как бы
венок; и никогда я не могла этого видеть без того, чтобы
не вспомнить, как я первый раз увидела Панфило, позади
других стоявшего, и часто я поднимала на них глаза,
будто снова надеясь увидеть меж ними Панфило. Смотря
на них, я замечала, как пекоторые пристально взирают на
предмет своего желания, и, будучи опытна в этом, наблю¬
дала, кто любит, кто смеется, хвалила то того, то другого,
часто думая, что мой здесь был бы краше всех, если б я
поступала, как опи, была бы свободна душою, как они
свободны, только в шутку любя. Затем, осуждая себя за
такие мысли, говорила: «Я более довольна (если можно
быть довольной в несчастье), сохраняя верность». Снова
обращая глаза свои и мысли к поведению влюбленных
юношей, как бы почерпая некоторое утешение в тех, ко¬
торых примечала более пламенно влюбленными, хвалила
их про себя и, долго наблюдая, так молча начинала ду¬
мать: «Счастливы вы, не лишенные лпцезрепья любимых,
как я этого лишена! Увы, как часто прежде я поступала,
как и вы! Пусть больше продлится ваше благополучие,
чтобы я одпа могла являть миру образец несчастья. Но
если любовь (делая меня недовольною моим возлюблен¬
ным) сократит мои дни, пусть будет мне вечной печаль¬
ная слава Дидоны».
Подумав так, я молча принималась наблюдать различ¬
ные поступки разных влюбленных. Скольких я видела,
которые, все осмотрев и не найдя своей дамы, меланхо¬
лично удалялись, ни во что почитая праздник; тогда
в своей скорби для них я находила слабую улыбку, видя
в них товарищей по несчастью и научившись узнавать
страдания других по своим.
Так-то настраивали меня, дражайшие дамы, изыскан¬
ные купанья, утомительные охоты и развлечения на мор¬
ском берегу; мой супруг и доктора, видя мою бледность,
ностоянпые вздохи, сои и аппетит невозвращающимися,
сочли мой недуг неисцелимым, и, почти отчаявшись
в моей жизни, мы верпулись в оставленный город, где на¬
ступившее время праздников готовило мне причины но¬
вых мук. Случалось неоднократно, что меня приглашали
на свадьбы родственники, друзья или соседи, часто муж
215

мепя принуждал идти на них, думая этим рассеять мою
очевидную меланхолию. Нужно было опять вынимать
оставленные уборы и причесывать волосы, бывало всеми
сравниваемые с золотом, теперь же более походившие на
пепел. И, живо вспоминая, что они ему больше всего во
мпе правились, новой печалью волновалось мое взволно¬
ванное сердце; иногда, помпю, я так забывалась, что слу¬
жанки, будто из сна меня вызывая, возвращали к поки¬
нутому занятию, подымая уроненный гребень. Желая, по
обычаю молодых женщин, посмотреть в зеркало надетые
уборы и видя в нем себя ужасною, по помня, какой
я была, я думала, что в зеркале ие я, а какая-нибудь ад¬
ская фурия, озиралась я вокруг в сомнении. Но раз я бы¬
вала одета (соответственно состоянию моего духа), я шла
с другими иа веселые праздпества, веселые, говорю, для
других, потому что я знала, как человек, от которого нет
ничего скрытного, что с отъездом Панфило все может
доставлять мне только печаль.
Прибыв иа место, предназначенное для свадьбы, хотя
разные в разпых местах происходили, я всегда была одпа
и та же, то есть с притворпым весельем на лице и с пе¬
чалью в сердце, так что, что бы ни случилось грустного
или радостного, от всего моя тоска только увеличивалась.
Когда меня с почетом принимали, я озиралась пыт¬
ливо, пе для того чтобы видеть роскошные убранства, но
обманывая самое себя, что, может быть, увижу я Пап¬
фило, как в первый раз увидела его в подобном же месте;
не видя его, уверившись в том, в чем была и без того
вполпе уверена, как бы побежденная, садилась я с дру¬
гими, отвергая знаки почтения, так как по видела того,
ради кого они мпе были дороги. Когда бракосочетание
бывало совершено и гости вставали из-за пиршественного
стола и то иод звуки пения, то под ипструментальную
музыку начинались разные танцы и весь свадебный покой
звучал, я, чтобы не показаться гордой, из любезности не¬
сколько раз приняв участие в танцах, снова садилась
предаваться новым думам.
Мне приходило на память, как торжественно было по¬
добное этому празднество в мою честь, когда я, свободная,
в простоте, беспечально смотрела на свое нрославленье;
и, сравнивая то время с теперешним, видя, как разнятся
они друг от друга, я испытывала сильное желание рас¬
плакаться, если бы это не было здесь неуместным. Во мпе
пробегали быстрые мысли при виде веселящихся дам и
21G

кавалеров, что прежде в подобных случаях я искуспо ве¬
селила Панфило, — и больше мепя томило, что пет при¬
чины мне радоваться, чем само веселье. Поэтому, при¬
слушиваясь к любовным разговорам, музыке и пению,
вспоминая прошедшее, я вздыхала с притворным удо¬
вольствием, ждала окончания праздника, недовольная и
усталая, предоставленная самой себе. Но часто, смотря на
толпу дам и молодых людей, я замечала, что многие, если
не все, смотрят на меня и тихонько между собою говорят
про мою впешность; по большая часть их шепота дохо¬
дила до моих ушей, то потому, что я слышала, то потому,
что догадывалась. Одни говорили: «Посмотри на эту мо¬
лодую женщину! Прежде никто в нашем городе не
превосходил ее красотою, а теперь какою она стала!
Пе находишь ли ты се вид растерянным, какие бы ип
были причины этого?»
Сказав это, смотрели па меня с сожалением, будто со¬
страдая моему горю, и проходили, оставляя меня более
обычного расстроенною. Другие спрашивали друг у друга:
«Что? Эта дама нездорова?» — и отвечали: «Кажется, что
да: она сделалась такой худой и бледной; какая жалость,
прежде она была красавицей». Некоторые, более точно
зная мою болезнь, говорили: «Бледпость этой госпожи
выдает ее влюблеппость, какая болезнь сушит так, как
пламенная любовь? Конечно, она влюблена, и жесток тот,
кто причиняет ей такую тоску, что так ее иссушила».
В таких случаях, признаюсь, я не могла удерживаться
от вздохов, видя гораздо большее сострадание в других,
нежели в том, кто, естественно, должен был бы его иметь;
и смиренно про себя молилась за них богу. Мис помнится,
что мое благородство имело такое значение для говорив¬
ших, что многие меня оправдывали такими словами: «Не
дай бог, чтобы так думали об этой госпоже, то есть что
любовь ее томит; она честна более других, ничего подоб¬
ного за ней не замечалось, никогда в кругу влюбленных
пе было ничего слышно об се любви, а страсть не скроешь
так долго».
«Увы! — думала я про себя. — Как orni ошибаются, по
считая меня влюбленною только потому, что, как дура,
пе выставляю ее напоказ, как делают другие!»
Часто приходили туда знатные, красивые и нарядные
молодые люди, прежде всячески добивавшиеся моего
взгляда, чтобы привлечь меня к их желанию. Посмотрев
на меня немного и видя такой обезображеппой, может
217

быть, довольные, что я не отвечала им на любовь, удаля¬
лись со словами: «Пропала ее красота!»
Зачем я скрою от вас, женщины, то, что пе только мне,
но вообще никому неприятно слышать? Призпаюсь, что,
хотя Папфило, ради которого главным образом я доро¬
жила своею красотой, здесь пе было, однако пе без укола
в сердце я слышала, что она пропала. Еще мне случа¬
лось на таких праздниках сидеть в кругу женщин, веду¬
щих любовные беседы; и, жадно прислушиваясь к рас¬
сказам о любви другихг легко я поняла, что не было столь
пламенной, столь скрытной, столь горестной, как моя;
а более счастливых и менее почетных — большое количе¬
ство. Так, то слушая и наблюдая, что делалось, задумчи¬
вой я пребывала среди вольного времяпрепровождения.
Когда через некоторое время, отдохнувши, сидевшие
дамы поднимались, чтоб танцевать, иногда приглашая
меня вместе с собою, они п молодые люди всей душой от¬
давались этому занятию, не имея в голове других мыслей,
побуждаемые к танцам или пламенной Венерой, или же¬
лая показать свое искусство, а я почти одна оставалась
сидеть, презрительно смотря на внешпость и манеры дам.
Случалось, конечно, что я их осуждала, желая страстно
последовать их примеру, если бы это было возможно, если
бы Панфило мой паходплся здесь, и всякий раз, как он
приходил мпе на память, печаль моя умпожалась; впдит
Бог, оп не заслуживал такой любви, какою я его любила
и люблю.
Но долгое время со скукой смотря на танцы, от посто¬
ронних мыслей сделавшиеся мпе пепавистиыми, будто чем
обеспокоясь, я удалялась от общества и под каким-либо
предлогом уходила в уединенные места, желая нодавить
свою печаль; и там, дав волю искренним слезам, возна¬
граждала свои глаза за суетное зрелище. Слезы текли
с гневными словами, и, сознавая свою несчастную судьбу,
так, помнится, я к ней обращалась:
«О Судьба *, враг страшный всех счастливых, несчаст¬
ным единственная надежда! Ты премепяешь царства и
видишь дела земные, возносишь и пизводишь своей деспи-
цей, как тебя учит твой бесстыдный суд; всецело никому
не хочешь ты принадлежать, то здесь возвеличишь, то там
подавишь и после счастья повые заботы даешь душе, чтоб
смертные, пребывая в постоянной нужде, как им кажется,
всегда тебе молились и поклоиялись слепому божеству.
Незрячая, глухая, ты отвергаешь мольбы несчастных, со
218

взысканными радуешься, смеясь и льстя, их крепко об¬
нимаешь, пока они пеждаппым случаем пе бывают тобою
низвергнуты, тогда в несчастье познают, что ты отвер¬
нула от иих свое лицо. В числе таких несчастных нахо¬
жусь и я, пе знаю, что сделала я против тебя, чтоб побу¬
дить тебя так меня преследовать. О, кто доверяет великим
подвигахМ и имеет высшую власть и господство, взгляните
на меня: из знатной женщины я сделалась ничтожнейшей
рабою и хуже чем презренной и отверженною Богом.
Если здраво посмотреть, пет более поучительного примера
твоей изменчивости, о судьба! Ветреная Судьба, ты при-
пяла меня в мир, осыпала благами, если, как я думаю,
благородное происхождение и богатства суть блага; кроме
того, я возросла в них, и никогда своей руки ты не отни¬
мала. Всегда в избытке этими благами я обладала и, со¬
образно женской природе и сознанию их бренности,
щедро ими пользовалась.
Но я влюбилась, еще не зиая тебя подательницей люд¬
ских страстей, не предполагай, что ты такую власть
в любви имеешь; я полюбила юношу, которого пе кто
иной, как ты, послала мне тогда, когда в мыслях у меия
не было влюбиться. Когда ты увидела, что неразрешимо
сердце мне связала эта радость, ты, непостоянная, стре¬
милась часто мне ее испортить, подстрекая пустыми об¬
манами то наши души, то глаза выдать нашу любовь и
тем ей повредить. Не раз по твоему желанию до моих
ушей доходили брапные речи возлюбленного, а до его
слуха мои такие же, ты думала этим возбудить непависть;
по в этом ты не достигла своей цели, так как хоть ты и
богиня, и руководишь внешними событиями, но душев¬
ные добродетели тебе но подвластны, наше чувство всегда
здесь тебя побеждало. Но что за прибыль сопротивляться
тебе? У тебя тысяча путей нанести вред своим врагам;
и где ты не можешь сделать этого прямым путем, ты мо¬
жешь этого достигнуть окольным. Не будучи в состоянии
породить между нас ненависть, ты ухитрилась сделать
равнозначащее ей и, сверх того, скорбь и горе.
Твои козни, отраженные нашим чувством, нашли себе
другую дорогу, и, равно враждебная ко мне и к нему, ты
пашла случай разделить далеким расстоянием меня
с моим милым. О, как я могла подумать, что с твоею по¬
мощью в местности, отдаленной от этой столькими го¬
рами, долинами, реками, морем, может возникнуть при¬
чина моих бедствий? Конечно, никак этого нельзя было
219

подумать; но хотя это так, и, разделенный со muoio, по
сомневаюсь, он меня любит, как я его, а я его люблю
больше всего па свете. Но последствия неизменны, любим
ли мы друг друга пли иенавидпм, и паше чувство ничего
пе значит перед твоим гоненьем. С ним вместе ты меня
лишила всей радости, счастья и удовольствия, а также
нарядов, праздников, убранства, веселого житья, оставила
в замену печаль, жалобы и невыносимую тоску; по если б
я его не любила, ты бы не в силах была сделать эту
перемену.
Если я в детстве провинилась перед тобою, ты могла
бы меня простить за молодостью лет, по если теперь ты
хочешь мстить мне, зачем пе касаешься только подвласт¬
ных тебе областей? В чужой ты хлеб с своей косою за¬
бралась! Что общего у тебя с любовными делами? От тебя
я получила высокие прекрасные дома, обширные поля,
скот и сокровища, почему не на эти предметы ты распро¬
стерла гнев свой, предав их огню, потопу, мору и хи¬
щенью? Все это, откуда утешение ко мне прийти не мо¬
жет, ты мне оставила, как в басне Мидасу * Вакхово бла-
годеянье, а унесла с собой того, что был мне всего дороже.
А прокляты да будут любовные стрелы, что стремятся
Фебу отмстить *, а сами от тебя такое несправедливое по¬
ражение терпят. О, если бы тебя они поразили, как пора¬
зили меня, подумала бы ты, может быть, как обижать
любовников! Но вот меня настигла ты и довела до того,
что, богатая, благородная, могущественная, я сделалась
несчастнейшей в своей земле, — ты это ясно видишь. Все
празднуют и веселятся, одна я плачу; не сегодня это на¬
чалось, но так давно, что твой гнев должен был бы уже
смягчиться. Но все тебе прощу, если ты, милостивая, как
прежде разлучила меня с Панфило, теперь опять с ним
соединишь; а если твой гнев еще продолжается, излей
его на мое имущество. Жестокая, сжалься надо мною;
смотри, я до того дошла, что стала притчей во языцех
там, где прежде славили мою красу. Начни быть жалост¬
ной ко мпе, чтобы я, обрадованная, что могу тебя хва¬
лить, нежными словами прославила твою божественность;
если ты кротко исполнишь мою просьбу, я обещаю (богп
свидетели), я сделаю в твою честь изображение, украшу
его, как только могу, и пожертвую в какой тебе любо
храм. И все увидят подпись, гласящую: «Это Фьямметта,
из пучины бедствий Судьбою вознесенная па вершину
блаженства»,
220

Сколько еще я говорила, но долго и скучно было бы
псе рассказывать, но все слова быстро прерывались ры¬
даньями; случалось, что женщины, услышав мои стена¬
ния, приходили и, подняв с утешениями, вели против
воли снова к танцам.
Кто бы поверил, влюбленные дамы, что в груди моло¬
дой женщины так сильно может укорениться печаль, ко¬
торую ничто не только не может развеять, ио, наоборот,
еще более все укрепляет? Разумеется, всем это покажется
невероятным, кроме тех, кто по опыту знает, как это
верно. Часто случалось в самую жару (какая стояла соот¬
ветственно времени года) многие дамы и я, чтобы легче
переносить зной, на легкой лодке со многими веслами
рассекали морские волны с пением и музыкой и искали
далеких скал или пещер, где было прохладно от тени и
ветра. Увы, телесный жар они легко мне облегчали, но
жар души — нисколько, и даже увеличивали, ибо, когда
прекращался внешний зной, к которому, конечно, чув¬
ствительны нежные тела, тотчас открывался больший до¬
ступ любовным мыслям, которые, если хорошенько рас¬
смотреть, без сомнения, служат не только для поддержа¬
ния Венериного пламени, но и к его усилению.
Достигну» цели нашей прогулки и выбрав самые удоб¬
ные места для наших желаний, мы видели компании дам
и молодых людей здесь, там, так что все — малейшая
скала, малейший уголок берега, защищенный теныо горы
от солнечных лучей, — было наполнено нами. Какая ра¬
дость для душ, не пораженных печалыо! Во многих местах
виднелись разостланные белоснежные скатерти, так хо¬
рошо уставленные, что один вид их возбуждал аппетит
у тех, кто его лишен, в других местах уже виднелись ве¬
село завтракающие компании, которые радостными кри¬
ками приглашали проходивших мимо принять участие
в их веселье.
Напнровавшись, как и другие, потанцевав, ио обыкно¬
вению, после обеда, мы снова садились па лодки и ката¬
лись, иногда встречая зрелище, приятнейшее молодым
взорам, а именно: прелестные девушки в одних легких
шелковых сорочках, босые, с голыми руками, отдирали
раковины от твердых камней, и при этом, наклоняясь,
выказывали сокрытую дотоле прелесть роскошных своих
грудей; иные рыбачили сетями, а то другим каким при¬
способлением. Что пользы пересказывать все тамошние
развлечения? Все равно не передашь. Пусть представит
221

себе сам их сообразительный человек, не будучи там,
а если и будучи, то видя кругом только молодость и ве¬
селье. Там души делаются свободными и открытыми и
едва могут отказывать в какой бы то ни было просьбе.
Признаюсь, чтоб пе расстраивать компанию, я там при¬
творялась веселой, не забывая о своем горе; если кто
испытал подобное положение, может засвидетельствовать,
как тягостно это делать. И как могла бы я от души радо¬
ваться, вспоминая, что в подобных развлечениях видела
я Панфило со мной ли, без меня лп, а теперь чувствовала
его крайне далеким п не надеялась на его возврат? Даже
если б у меня пе было других забот, разве одной этой
не достаточпо было бы? И как я могла пе думать об этом,
раз пламепное желапие снова его увидеть до такой сте¬
пени лишало меня рассуждения, что, зпая наверное, что
его здесь нет, я думала, что, может быть, он здесь, и, как
будто это было несомненно, все смотрела, не увижу ли
его где. Не было пи одной лодки (из тех, что шныряли
туда и сюда, так что поверхность моря казалась небом,
чистым и ясным, усеяпным звездами), па которую я бы,
обернувшись, пристально не смотрела. Ни одного звука ин¬
струментов (на которых, я знала, оп умел играть) я не
пропускала мимо ушей без того, чтобы пе прислуши¬
ваться, кто играет: пе тот лп, воображая, может быть,
кого искала я. Не пропускала пи одного места на берегу,
ни одной скалы, ни пещеры, пи одной компании. При¬
знаюсь, эта надежда, то пустая, то притворная, мпогие
вздохи во мпе порождала; когда же она улетала, они
копились в моем мозгу, искали выхода и изливались по¬
током слез из скорбных глаз моих; так-то притворная ра¬
дость в тоску пепритворпую обращалась.
Наш город, более обильный увеселениями, нежели
другие итальянские города, пе только развлекает своих
граждан то свадьбами, то купаиьями, то морскими бере¬
гами, но веселит их еще разнообразными играми; по
блестящее всего предоставляются частые состязания в ору¬
жии. У нас старинный обычай: когда пройдет зимнее не¬
настье и весна спова заблистает цветами и свежей травой,
побуждая юношеские сердца более чем всегда выказать
свои желапия, сзывать по большим праздникам благород¬
ных дам в рыцарские ложи, куда они собираются, укра¬
шенные драгоценнейшими уборами. Не столь пышное и
благородное зрелище было, когда снохи Приама и другие
фригийские женщины украшенные являлись перед све¬
222

кром па праздник, нежели вид нашего города, когда они
собираются в театр (каждая украся себя, насколько
могла); несомпеппо, каждому приезжему человеку пока¬
жется при виде их высокомерпых манер, замечательных
нарядов, почти царских уборов, что это пе современные
женщины, по древние вернулись к жизни; ту по величию
сочтет Семирамидой *, другую по убору Клеопатрой *,
третью rio прелести Еленой, другую, наконец, кто бы не
принял за Дидону?
К чему сравненья? Вы сами по себе скорей богини, чем
земные жены. И я, несчастная, когда Папфило еще но
был потерян, часто слышала, как молодые люди мепя
сравнивали то с девой Поликсепой, то с Кипрейской Ве¬
нерой *, причем одпи утверждали, что я подобна богине,
другие говорили, что пе похожа я на смертную женщину.
Там в таком многочисленном и благородном обществе пе
сидят долго, по молчат, не шепчутся, по меж тем как
старые люди смотрят, милые юпоши, взявши дам за неж¬
ные руки, танцуя, громкими голосами ноют про свою лю¬
бовь и таким образом весело проводят жаркую часть дня;
когда же солнце смягчит лучи, приходят почетные лица
нашего Авзоинйского королевства в подобающих их по¬
ложению одеждах; полюбовавшись некоторое время на
красоту дам и на танцы, по данному приказу опи уда¬
ляются почти со всеми молодыми людьми, господами и
слугами и через короткий промежуток спова являются
большим обществом совсем в другом наряде.
Где пайти достаточпо блестящее красноречие, доста¬
точно богатый язык, чтобы точно описать благородство и
разнообразие одежд? Не мог этого сделать пи греческий
Гомер, пи латинский Вергилий, описавшие в стихах
столько битв греческих, троянских и италийских! Попы¬
таюсь отчасти рассказать, чтобы дать хоть слабое понятие
тем, кто этого сам не видел, и кстати будет это описание:
тогда скорее поймется вся глубина моей печали, равной
которой пе испытывали женщины ни прежде, ни теперь,
когда узнают, что даже все великолепие подобпых развле¬
чений пе смогло ее прервать. Возвращаясь к рассказу,
скажу, что наши почетные лица выезжали иа конях, быст¬
рейших но только всех остальных животных, по даже
ветра, который они обогнали бы в беге; молодость, кра¬
сота, очевидно, достоинства их делали песказанпо прият¬
ными на взгляд. Они были одеты в пурпур и в индийские
ткани, пестро затканные вперемежку с золотом, жемчугом:
223

ti драгоценными камнями; лошади же были в чепра¬
ках; белокурые кудри, локонами спадавшие на белоснеж¬
ные плечи, сдерживались тонкими золотыми обручами
или венками из свежен зелени; на левой руке легкий щит,
в правой — копье; и при звуках многочисленных труб
один близ другого, с большой свитой, в таком убранство
опи начинали перед дамами свои игры, где главная за¬
слуга заключалась в том, чтобы проскакать верхом, не
двигаясь телом, закрывшись щитом и опустив копье кон¬
цом как можно ближе к земле.
Мепя, несчастную, часто звали па эти праздничные
игры; и пе могла присутствовать без большой тоски, так
как при этом виде всетда я вспоминала, что мой Панфило
всегда заседал между почтенных пожилых людей, доступ
куда, несмотря на его молодость, давали ему его достоин¬
ства. Иногда он рассуждал в кругу старших, будто Да¬
ниил со священниками о Сусанне (а из них кто по власти
походил па Сцеволу *, другой по важности на Катона
Цензора, либо Утического *, кто по внешности на велико¬
го Помпея, другие, более могучие, на Сципиопа Афри¬
канского * пли на Цинципиата *, они, как и он, смотрели
на бега, вспоминая свою юность, трепеща, ободряя то
того, то другого, а Папфпло подтверждал их слова, и я
слышала, как говорили, что за его доблесть пожилые
люди приняли его к себе.
Как отрадпо мпе было это слышать и за пего, и за па-
ших граждан! Он имел обыкновение сравнивать знатных
юношей, выказывавших царственные души, того с Парте-
поиеем Аркадским *, выказавшим наибольшую доблесть
в Фивской резне, куда тот послап был матерью еще в дет¬
стве, другого — с приятным Асканием *, того с Вергилием,
чему лучшим свидетельством были стихи, написанные
юношей, кого с Деифобом *, четвертого за красоту с Гапи-
медом. Переходя к более пожилым, которые следовали за
первыми, ие менее приятные сравнения придумывал. Ры¬
жебородого с белокурыми волосами, спадающими иа белые
плечи, он сравнивал с Гераклом*; украшенного тонким
венком из зелени, одетого в узкий шелковый наряд, искус-
по вышитый, с плащом, с золотой пряжкой на правом
плече, щитом покрывающего левый бок, несущего в пра¬
вой руке легкое копье, подобающее игре, паходил похо¬
жим па Гектора *; того, кто следовал за предыдущим в по¬
добном же украшенном наряде, с лицом не мепее пла¬
менным, закинув край плаща па плечо, искуспо правя
224

лошадыо левой рукою, сравнивал с новым Ахиллом *. Сле¬
дующего, который играл копьем, закинув щит за спину,
а на белокурых волосах имел тонкую золотую сетку, по-
лучепиую, может быть, от своей дамы, он сравнивал с Про-
тесилаем*; следующего, с веселой шапочкой па голове,
смуглого, с большой бородой и диким видом, называл
Пирром *; того, кто был кроток видом, очень белокур и рас¬
чесан, более других украшен, он считал троянским Пари¬
сом, а может быть, Менелаем *. Мне пет надобности про¬
должать свое перечисление; в длинном ряде он находил
Агамемнона *, Аякса *, Улисса, Диомеда и всех достойных
похвал героев греческих, фригийских и латинских. И эти
уподобления он делал пе голословно, но доказательствами
подтверждал свои положения, из качеств названных лиц
выводя правильность сравнения, так что столь же при¬
ятно было слушать его рассуждения, как и любоваться
па тех самых, о которых ои говорил.
Веселые ряды, проехав раза три, чтоб показаться зри¬
телям, начинали свое состязание: поднявшись па стреме¬
нах, покрывшись щитами, опустив острия копий почти
до земли, все одинаково, они неслись на конях быстрее
ветра; крики зрителей, звуки труб и других инструментов
побуждали их скакать все быстрее и энергичнее. И не раз
опи справедливо считались достойными похвалы в серд¬
цах зрителей. Сколько я видела женщин в радости, у
которых участвовали в состязании то муж, то возлюблен¬
ный, то близкий родственник! Даже посторонние весели¬
лись. Одпа я печально взирала (хотя видела моего мужа
п родственников), не видя Панфило и вспоминая, что он
далеко. Не удивительно ли, госпожи, — что бы я пи ви¬
дела, все меня печалило и ничто не могло развеселить?
При таком зрелище не почувствовали бы радости даже
душп, томящиеся в преисподней? Конечпо, думаю, почув¬
ствовали бы. Они, заслушавшись Орфеевой кифары *, на
время забывают муки, а я при звуках стольких инстру¬
ментов, среди такого ликования не только позабыть,
но слабое от скорби облегченье получить была не в
силах.
И хоть иногда на подобных праздниках я скрывала
под личиной свою печаль и удерживалась от вздохов, од¬
нако потом, ночыо, одна оставшись, вознаграждала себя
слезами, которые тем обильнее лила, чем больше днем
скрывала вздохов; вспоминая о празднестве, видя их сует¬
ность, скорее вредную, нежели полезную, как я по опыту
О Дж. Боккаччо
225

отлично видела, иногда ушедши домой по окончании
праздника, я справедливо нападала па светские услов¬
ности, так говоря:
«Как счастлив тот *, кто в уединенной усадьбе под от¬
крытым пебом живет невинно! Кто думает только о кап¬
канах для диких зверей, о силках для глупых птичек; пе¬
чаль пе может поразить его душу, а телесную усталость
он врачует отдыхом па свежей траве, переходя то на бе¬
рег быстрого ручья, то в тепь тенистой рощи, где зали¬
ваются нежными песнями жалостные пташки, а ветки,
трепетно колеблемые легким ветром, как будто слушают
их пение. Если бы, Судьба, мне суждепа была подобная
жизнь, мпе, для которой твои желаемые всеми щедроты
несут пагубное волнение! Увы, к чему мие высокие
дворцы, богатые постели, многочисленная челядь, когда
душа моя, исполненная тоски, летит в неведомую страну
к Панфило и нет отдохновения усталым членам?
О, что милее, что насладительпее, как бродить с спо¬
койной п свободной душою вдоль бегущих речек и под ку¬
стами спать сном легким, что безмятежио навевают струя¬
щиеся волны сладким журчаньем? Такой сои, даруемый
без спора бедным обитателям деревии, насколько желан¬
нее сна горожан, которые, окруженные большими изы¬
сканными удобствами, то городскими заботами, то шумом
беспокойным слуг бывают пробуждаемы. Если те ощу¬
щают голод, его удовлетворяют яблоки, сорванные в лесу,
а молодая трава, сама собой растущая по небольшим хол¬
мам, в свою очередь представляет для них вкусную пищу.
Для утоления жажды как сладко пригоршней зачерпнуть
речной или ключевой воды! Несчастные заботы светских
людей, для пропитапия которых природа должпа искать
и приготовлять наиболее изысканные продукты! Мы ду¬
маем бескопечиым множеством яств пользоваться для на¬
сыщения, не рассчитывая, что тайпые свойства их служат
скорее к разрушепию, чем к сохранению нашего организ¬
ма; делая для хитрых напитков золотые и драгоценные
чаши, часто пьем холодный яд, а если пе яд, то любовный
напиток; и кто с излишней уверенностью этому предается,
часто того постигает несчастная жизпь либо постыдная
смерть. Часто же пыощие делаются хуже безумцев. Тому
товарищами служат сатиры *, фавпы, дриады, наяды и
нимфы, тот пе ведает, что такое Венера и ее сын двоевид-
иый *, а если и знает, то полагает ее грубой и непривле¬
кательной.
226

О, если бы была божья милость, чтобы п я никогда ее
пе знавала и встретила ее простою, находясь в простом
обществе! Тогда далеко были бы от меня неизлечимые за¬
боты, которыми томлюсь я, и душа моя, пребывая в свя¬
той неприкосновенности, небрегла бы светскими праздни¬
ками, что как ветер летящий, а созерцая их, не тосковала
бы, как теперь. Сельский житель не заботится пи о высо¬
ких башнях, ни о домах, ни о челяди, ни о нежных па¬
жах, пи о блестящих одеждах, ни о быстрых копях, ни
о тысяче других вещей, на что уходит лучшая часть
жпзпи. Не преследуемый злыми людьми, оп спокойпо жи¬
вет в уедипепни; не ища сомпительных отдохновений
в высоких палатах, находит их на воздухе и свете, всю
жизнь свою провождая под открытым небом. О, как нынче
мало знают и избегают подобной жизни, меж тем как
к ней-то, как паиболее драгоценной, и пужно бы стре¬
миться. Я полагаю, что такова именно и была первона¬
чальная жпзпь, когда боги не покидали людей. О, нет
лучше жизпи, более свободной, более невиппой, пежели
та, что вели первобытные люди п которую теперь ведут
те, что, покипув города, живут в лесах! Как счастлив был
бы мир, если бы Юпитер не низверг Сатурна и если бы
золотой век еще царил непорочными закопами! Тогда бы
все мы жили, как в первом веке. Никто из следовавших
первобытпым уставам пе был бы воспламенен слепым
огнем болезненной любви, как то со мною сталось; никто
из жителей горных склонов пе подчинен ничьей власти,
ни народу, что как ветер, пи неверной черни, ни губи¬
тельной зависти, пи хрупкой милости Фортуны, которой
слишком доверяясь, вот я теперь среди воды от жажды
умираю. При скромной доле достигается глубокий покой,
а при высокой немалых усилий стоит поддерживать су¬
ществование. Кто стремится к высокому положению или
желает стремиться, тот гоняется за призрачными поче¬
стями преходящих богатств; часто фальшивым людям
нравятся громкие имена; но кто живет свободным от
страха и надежды, тот пе зпает пеправедных укусов чер¬
ной зависти; кто обитает в уединепном месте, тот пе знает
пи пепависти, ни безнадежной любви, ни грехов город¬
ского населения, пе сомневается, как искушенный чело¬
век, не хочет разносить ложпых известий, чтобы уловить
в пх сети людей простодушпых; другие же, хотя и стоят
на высоте, всего боятся, даже пожа, что носят у собствен¬
ного пояса.
8*
227

Как хорошо ничему ис противиться и, лежа на земле,
безопасно собирать себе пищу! Редко, почти никогда,
большие грехи посещают малые хижины. В том веке по
было никакой заботы о золоте, никакие свящеппые камни
пе разделяли одного поля от другого; смелые корабли но
рассекали моря; каждый знал только свой берег, пи высо¬
кие частоколы, ни глубокие рвы, ни высокие степы не
окружали тогдашних городов; не было изобретено ни
смертоносного оружия, пи всаднических затей, пи стено¬
битных орудий; а если случалась небольшая распря, сра¬
жались голыми руками и обращали в оружие древесные
суки и камни. Ile было еще тонких и мягких кизиловых
копий с железным паконечником, ни острых пик, мечи
пе опоясывали никого, и косматые гребни не украшали
блестящих шлемов; ио что лучше всего, не был рожден
еще Купидои, так что целомудренные груди, впослед¬
ствии пронзенные пернатым летуном, могли пребывать
в покое.
Ах, если б дано мпе было жить в те времена, когда
люди, довольствуясь немногим, знали лишь спасительную
страсть! Если бы из всех тогдашпих благ мне было устуи-
лепо одно — пе знать печальпой любви и стольких вздо¬
хов, как теперь я знаю, то и тогда сочла бы я себя более
счастливой, нежели живя в наше время, исполненное та¬
ких наслаждений, очарований и прелестей. Увы, как нече¬
стивая алчность, безмерный гнев, дух, пораженный не¬
сносным сладострастием, нарушают первоначальные
договоры природы с людьми, столь святые, столь удобопе-
репосимые! Явилась жажда господства, грех кровавый,
и меньший сделался добычей большего; явился Сардаиа-
нал *, первый придавший Венере изысканные формы (хотя
Семирамида ей придавала распущенные), а также Церере
и Вакху; явился воипствующий Марс, нашедший тысячу
искусных средств для убийства; вся земля была занят-
папа кровью, и море покраснело. Тогда, пес-омпенно, во
все дома вошли тягчайшие грехи, и вскоре ни одно пре¬
ступленье не осталось без примера; убит брат братом, сы¬
ном отец, отцом сын, муж убит по вине жены, нечестивые
матери часто умерщвляют собственных детищ, пе говорю
о суровости мачех к пасынкам, что можно ежедневно на¬
блюдать. И привели с собою богатство, скупость, гордость,
роскошь и все другие грехи, — и с ними вместе вошла
в мир водительница всех зол, искусница в грехах — раз¬
нузданная любовь, через которую многие многолюдныо
2 28

города пали *, пожарища дымятся и бескопечпые кровавые
ведутся войны. О, пусть будут обойдены молчанием дру¬
гие, еще худшие се действия п те, что сделали меня при¬
мером ее жестокости, столь сильно меня поразившей, что
ни к чему другому я не могу направить мысли!»
Так рассуждая, иногда я думала, что содеянное
мною — тяжко перед Господом; но страданья, невыносимо
тяжелые для меня, облегчили несколько мою скорбь, так
как главной виновницей была не я, почти невинная, то и
кара, понесеппая за другого (хотя, я думаю, никому не
доставалось такой тяжелой), как не я единственная и
не первая терпела, придавала мпе силу ее переносить;
и часто я молила пебо положить конец моим мученьям
либо смертью, либо возвращением Панфило.
Вот какое утешенье, как видите, судьба дала мне в
горькой жизни; не думайте, что это утешенье прогоняло
печаль, как всякое другое; нет, оно только иногда пре¬
кращало слезы, переставая оказывать мне свои благодея¬
ния. Продолжая рассказ о своих муках, скажу, что, прежде
бывши прекраспейшей меж своих горожанок, я не про¬
пускала ни одной праздничной службы, которая считалась
не пышною, если мепя не бывало; продолжать этот обы¬
чай мепя уговаривали мои служанки и, приготовляя, по
старой привычке, мне наряды, случалось, говорили: «Гос¬
пожа, оденься, настал престольный праздник, только тебя
ждут для полного торжества».
Случалось, вспомипаю, что в бешенстве я к ним обра¬
щалась, как укушенпый вепрь на свору собак, и отвечала
резким и взволнованным голосом: «Прочь вы, отребье!
Убрать эту мишуру! И жалкой ветошки хватит, чтоб при¬
крыть безутешное тело, и если вам дорога моя милость,
не заикаться о храмовых праздниках».
Часто, я слышала, эти храмы посещались больше,
чтобы посмотреть на меня, чем из благочестия, и, пе видя
меня, знатные люди уходили недовольными, говоря, что
без меня праздник не в праздник. Но, песмотря па мои
отказы, иногда приходилось мпе посещать храмы в обще¬
стве моих подруг, но тогда я одевалась просто, в буднич¬
ное платье, и там избегала почетных мест, а становилась
в толпу женщин и на скромные места; там, слушая то
одну, то другую, со скрытою печалыо, кое-как проводила
время службы. Сколько раз слышала совсем близко от
себя: «Что за чудо, как изменилась эта госпожа, редкоо
украшенье нашего города? Что за божественный дух па
229

нес нашел? Где пышпые одежды? Где гордая осанка?
Куда девалась дивная ее красота?»
Если бы можпо было, ответила бы я на это: «Все это
и драгоценнейшее еще унес Панфило с собою, уезжая».
Но, окружонпая женщипами, я принуждена была с дс-
лапным лицом отвечать на их колкие расспросы; одна из
них так ко мне обратилась: «Фьямметта, и я, и другие
дамы, мы крайне изумляемся, пе зная, что тебя заставило
оставить драгоценные платья, .дорогие уборы и прочно
вещи, соответствующие твоей юности; такая молодая, как
ты, пе должна бы еще так одеваться; или ты думаешь,
оставя их теперь, впоследствии опять к ним вернуться?
Поступай сообразно возрасту. Почтенная одежда, что ты
надела, от тебя не уйдет; ты видишь, мы ii старше тебя,
но искусно, парядно и пышно одеты; и ты должна была
бы так же делать».
Ей и другим, ожидавшим моего ответа, я отвечала
смиренным голосом: «Приходите ли вы в храм, милые
мои дамы, чтобы нравиться юношам или Господу Богу?
Еслп затем, чтобы угодить Богу, ему достаточно души,
украшенной добродетелями, а плоть хотя бы облачена
была власяницею; а если сюда приходят, чтобы понра¬
виться юношам, то, так как большинство, ослепленное
ложною видимостью, по внешности судит, я признаюсь,
что необходимы те украшения, что посито вы и я носила
прежде. Но я об этом не пекусь и даже, сожалея о преж¬
ней суетности, хочу ее загладить перед Господом, делаясь
презренной в ваших глазах».
Тут иасильно выжатые слезы, как искренние, оросили
мпе печальное лицо, и про себя я начала шептать: «Гос¬
подь сердцеведец, не вмени мпе в грех неверные речи,
ибо, как видишь ты, не для того, чтобы обмануть, а чтобы
скрыть свои мучепья, я принуждепа была их сказать,
скорей поставь мне это в заслугу, что я твоим созданьям
подаю не дурной пример, по хороший; мне очень трудпо
лгать, я с трудом это переношу, по я больше пе в силах».
Сколько раз, любезные мои дамы, окружавшие меня
женщины от этого обмана проливали слезы, говоря, что
вот я из пустейшей сделалась святою! Часто я слышала
такое мнение, что я так взыскана Господом Богом, что ни
в одной моей просьбе пе может быть отказано пебом; и
благочестивые люди меия посещали, как святую, не зная,
какой печальный лик скрываю я и как мои желанья рас¬
ходятся со словами. Обманчивый свет, насколько больше
230

значат для тебя притворпые лица, чем справедливые
души, когда дела неизвестны! Я, грешница из грешниц,
скорбящая о пагубной любви, считалась святою лишь по¬
тому, что скрывала скорбь свою почтенными словами; но,
видит Бог, если бы по было опасности, я тотчас бы от¬
крыла глаза обманутым и объявила бы настоящую
причипу своей печали, но это было невозможно.
После того как я ответила на первый вопрос, другая
соседка, видя, что я перестала плакать, спросила: «Фьям¬
метта, куда девалась прелестная твоя красота? Где пре¬
красный цвет лица? Отчего ты так бледна? Почему твои
глаза, прежде что утрепние звезды, теперь так впали и
окаймлены синими кругами? Отчего золотистые косы,
прежде мастерски уложенные, теперь едва заплетены не¬
брежно? Скажи, ты так всех удивляешь».
На это ей я коротко ответила: «Очевидно, что земпая
красота — хрупкий цветок, увядает со дня на день; кто
ей доверится — увидит ее погибшей. Кто мне ее дал, вло¬
живши тайное желанье отречься от нее, как взял се, так
может и вернуться, когда ему угодно».
После этих слов, пе в силах будучи сдерживать слез,
закрылась я покрывалом и горько заплакала; и так про
себя я сетовала: «О красота, непрочный дар, скоропрехо¬
дящий, скорей приходишь и уходишь, нежели весенпие
цветы и листья цветут под благостью Овна *, а летний
зной пастапет — и увянут; который же сберегся летом,
того осень пе пощадит. Так ты, о красота, часто в цвету¬
щих дпях случайно погибнешь, а если юность пощадит
тебя, то зрелый возраст уж не защитит! Ты, красота, те¬
куча, как воды, что никогда пе возвращаются к своим
источпикам, и не разумен тот, кто полагается па столь
хрупкий дар. Как я, несчастная, тебя любила, тобою до¬
рожила, тебя холила! Теперь заслуженно тебя я прокли¬
наю. Ты первая причина моей гибели, ты завладела ду¬
шою моего возлюбленного, а удержать его была пе в силах
или вернуть его назад, когда оп уехал. Не было бы тебя,
я бы не пригляпулась Папфило; а пе приглянулась бы
я ему, оп бы пе старался мне понравиться; а не понра¬
вился бы оп мне, как нравится теперь, я бы пе мучилась.
Итак, в тебе причина и корень всех моих бед. Блажеппы
те, что лишены тебя, хотя бы их упрекали в грубости!
Они храпят святые законы целомудрия и могут жить без
ран, свободными от власти Амура-деспота; ты причиня¬
ешь пам непрерывное опустошение, заставляя нарушать
231

то, что мы должны были бы блюсти как драгоценность.
Блаженный Спурина *, достойный вечной славы, который,
зная твои последствия, в цветущей юности своею соб¬
ственною жестокою рукою от тебя избавился, выбрав
лучше добродетелью привлечь к себе сердца мудрых, чем
желанною красою покорять сладострастных дев. О, от¬
чего я не поступила так же? Далеки были бы от меня
печали, скорби, слезы, и жизнь могла бы оставаться по-
прежнему достойной похвалы».
Тут снова приступили ко мне женщины, упрекая за
чрезмерные слезы: «Фьямметта, что с тобою? Или ты от¬
чаиваешься в милосердии Божьем? Ты думаешь, что он
не простит твоих маленьких грехов без подобных рыда¬
ний? Так ты скорей добьешься смерти, чем прощенья.
Встань, утри глаза, сейчас будет вознесенье даров вер¬
ховному владыке Юпитеру нашими жрецами».
От их слов я удерживала слезы, поднимала голову, но
не оборочивала ее, как прежде, твердо зная, что моего
Панфило здесь нет, пе обращая внимания, смотрит ли на
меня кто или нет и что обо мне думают соседи; по, погру¬
зив свой дух в мысли о том, кто для спасенья мира про¬
дал себя, молилась жалобно за моего Панфило и за его
возвращение, так говоря: «Ты, высший управитель неба,
судья всего мира, положи предел моим тяжким мукам и
прекрати мои горести. Взгляни, ни дня не проведу я
в покое; всегда конец одного бедствия служит для меня
началом другого. Меня, которая бессознательно оскорбила
тебя, украшаясь в юности более чем было нужно, и счи¬
тала себя уже счастливой, не зпая будущих бедствий, ты
наказал, подчинив неразрушимой любви, и такое горе все
наполняешь повыми заботами; иакопец, разлученная
с тем, кого люблю больше всего, я подвергаю свою жизнь
бесконечным опаспостям. О, если когда-нибудь внемлешь
ты песчастпым, склони свой дух, милостивый слух к моим
мольбам и, невзирая па многие против тебя проступки,
вспомни, кроткий, то пемногое добро, что я когда-нибудь
делала, и ради него услышь моп просьбы и молитвы; тебе
это нетрудно, а мпе будет большая радость. Я ничего пе
прошу, пичего пе ищу, как только чтобы мой Панфило ко
мне вернулся. Я знаю, что перед тобою, справедливым
судьею, эта молитва покажется неправедною!
Но и твоя праведность должна предпочесть меньшее
зло большему. Ты, кому все открыто, знаешь, что никак
пе может выйти у меня из сердца милый возлюбленный
232

и прошлое счастье, память об этом такую боль мне при¬
чиняет, что, если бы не надежда на тебя, не покидавшая
меня, давно я паложила бы па себя руки.
Итак, если меньше зла обладать моим возлюблепным,
как я им прежде обладала, чем погубить вместе с телом
нсчальпую душу, то верни его, отдай его мне! Пусть тебо
дороже будут грешники живые, еще могущие познать,
чем мертвые без надежды на искупление; пусть угодпео
тебе будет потерять часть твоего создания, чем целиком!
Ксли это невозможно исполнить, пошли последний конеч
всем скорбям раньше, чем я, понуждаемая горькой муког*
ие решусь самовольно прийти к пему. Пусть летят к тебо
мольбы мои, если же они пе могут тронуть тебя, пусть
тронут того из небожителей, кто на земле испытал, как
я, любовный пламень; примите мои мольбы и за мепя
принесите их тому, кто от меня их не принимает, чтобы
в радости могла я жить здесь па земле сначала, потом
у вас и чтобы было ясно, что пристало грешникам греш¬
нику прощать и помогать».
Заспм я возложила на алтарь ладан душистый и жерт¬
вы, чтобы действительней были мои мольбы о спасепии
Напфило, и по окончании богослужения с другими жен¬
щинами направилась к своему печальному дому.
ГЛАВА ШЕСТАЯ,
в которой Фьямметта повествует, как, узнавши, что Панфило ио
женился, по полюбил другую даму, она пришла в отчаяпьо и
хотела наложить на себя руки
Как вы могли понять из вышесказанпого, жалостли¬
вые дамы, жизнь моя находилась в любовном боренье или
даже еще в худшем состоянии; если здраво рассудить, то
в сравнепии с тем, что мие предстояло вынести, это поло¬
жение могло бы назваться даже счастливым. Я медлила
и растягивала описание событий менее тягостных, боясь
даже вспомнить, куда завела меня любовь, я старалась
отсрочить рассказ, зипя, что при этом я впаду в ярость,
и стыдясь неистовства; ио теперь нельзя уже избегнуть
этого; итак, я приступаю, не без страха, к продолжеппю
истории. Но ты, святейшая жалость, живущая в нежной
груди томных девиц, крепче, чем до сих пор, патяни по¬
вода, чтобы, злоупотребляя и предаваясь тебе более чем
233

нужно, они пе поступали обратно моим плапам и ие рас¬
плакались моими слезами.
Уже второй раз солнце достигло той части неба*, где
некогда обжегся его заносчивый сын, неудачно направив
колесницу, с тех пор как Панфило от меня уехал; я, не¬
счастная, от времепн уже привыкла переносить свое горе,
более кротко терпела и думала, что не могут бедствия так
долго продолжаться, как продолжаются мои, когда судьба,
недовольная моею гибелью, захотела мне показать, что
еще горчайшая отрава ею для меня припасена. Случи¬
лось, что из Панфилова города вернулся в наш дом один
из любимых слуг; все радовались его приезду, я же
больше всех. Рассказывая, что он видел и свои приклю¬
чения, счастливые и несчастные, оп случайно упомянул
и о Панфило; мне было приятно слышать, как он того
хвалил, вспоминая о любезном приеме, так что я едва
удержалась, чтобы пе расцеловать слугу и пе расспросить
его вволю о Панфило; однако я сдержалась и, подождав,
когда он ответит на расспросы других, спросила в оди¬
ночку с веселым видом: «Что же Панфило делает, не ду¬
мает возвращаться?» На что он мпе ответил так: «Суда¬
рыня, да зачем Панфило возвращаться? Самая красивая
дама в его городе, где вообще очень много красивых жен¬
щин, его любит без ума, как я слышал, да и оп се, навер¬
ное, любит, он ведь никогда не был дураком».
При этих словах сердце у меня дрогпуло, как у Эно-
иы*, когда она с Иды увидела, что се возлюбленный ве¬
зет гречанку на троянском корабле; одпако я сдержалась
и с притворным смехом продолжала: «Конечпо, ты прав;
здесь по его вкусу не нашлось бы дамы; и раз оп там
себе нашел такую, умно поступает, что при ней там и жи¬
вет. Но как же на это смотрит его молодая жена?»
На что он ответил:
«У него никакой жены и пет; а что болтали про
свадьбу в доме, так это его отец женился, а не он».
Услышав это, я из одного мученья попала в другое,
большее, и, обуреваемая гневом и скорбыо, я слышала,
как у меня забилось сердце, что крылья быстрой Прокпы,
когда они при лете быстром по белым быот бокам; и бо¬
язливый дух во мпе затрепетал, как море, когда ветер
нагонит мелкую рябь, или как гибкий камыш, колебле¬
мый легким ветром; почувствовала я, что силы покидают
меня; потому я поспешила удалиться под приличным
предлогом в свою горницу.
234

Итак, уединившись от всех, едва достигла я своего по¬
коя, как из глаз моих полились слезы, будто переполнен¬
ные ручьи по влажным долинам, я едва удерживалась от
громких воплей, и па несчастное ложе, свидетеля нашей
любви, как бы говоря Панфило: «Зачем ты изменил
мие?» — я бросилась или, вернее сказать, упала навзничь;
рыданья прервали мои слова, язык и все члены лишились
сил, и так лежала долго, так что меня можпо было счесть
мертвою, ничто пе в состоянии было вернуть блуждаю¬
щую жизнь в ее телесное обиталище.
Но после того как бедная душа немпого укрепилась
в тоскующем теле и силы вновь собрала, к моим глазам
опять вернулось зрение; подпив голову, я увидела вокруг
себя мпого жепщип, которые хлопотали, плача, п всю
меня поливали дорогими эликсирами; около себя я уви¬
дела разные предметы различного предпазпачепия;
я очень удивилась всему этому и, как дар слова ко мне
верпулся, спросила окружавших о причине их горести;
одна из иих мпе отвечала: «Мы все это принесли, чтобы
привести тебя в чувство».
Тогда, глубоко вздохнув, устало я заговорила: «Увы,
из жалости вы поступили самым жестоким образом! Вы
оказали мне плохую услугу, думая мне помочь; вы силой
задержали душу, готовую покинуть это жалкое тело. Ни¬
кто так страстно пе стремился, как я, к тому, в чем вы
мне отказали; ужо покидая мир волнений, близка была
я к цели, а вы помешали мпе».
В ответ иа мои слова женщины стали меня утешать
разными способами, но вот ушла одна, другая, и все уда¬
лились после того, как я приняла почти веселый вид;
я осталась одпа с моей старой кормилицей и со служан¬
кой, посвященпой в мою гибельную тайну; обе они стара¬
лись исцелить мою истинпую болезнь верными средства¬
ми, если она не была бы неизлечимою; по я, думая только
об услышанном известии, вдруг воспылала гневом против
той неизвестной мне женщины и тяжелую думу стала
думать, и скорбь, что я не могла внутри утаить, так про¬
рывалась из печальной груди неистовыми словами:
«Несправедливый юноша! Безжалостный! Ты хуже
всех, Панфило: забыл меня и живешь с другою. Будь про¬
клят день, когда тебя увидела впервые, и час, и мгпо-
вепье, когда ты мне поправился! Будь проклята богиня,
что мне являлась и совратила против воли с истипного
пути, когда противилась я любви к тебе! Пе верю я, что

то была Венера, нет, в образе ее мепя посетила адская
фурия и паслала на меня безумие, как некогда па не¬
счастного Атаманта *. Жестокий юноша, иа горе себе тебя
я одного избрала средь многих знатных, прекрасных и
достойных! Где теперь твои мольбы, которые ты, плача,
обращал ко мне, и жизнь, и смерть твою отдавал в мои
руки? Где те очи, что плакали, несчастный, где показы¬
ваемая мне любовь? Где нежные слова? Где готовность
на тяжкую печаль, что ты мне предлагал в услуги? Ис¬
чезло ото все из памяти твоей? Или ты снова ими вос¬
пользовался, чтобы завлечь новую женщину?
А, будь проклята моя жалость, что даровала тебе
жизнь с тем, чтобы ты радовал другую, меня же обрекал
темной смерти! Теперь глаза, что плакали при мне, дру¬
гой смеются и ветреное сердце к другой уж обращает
сладкие речи. О Панфило, где те боги, клятву которым
ты нарушил? Где обещанья верности? Где бесконечные
слезы, которые я горестно впивала, считая жалостными
их, в то время как они были исполнены притворства?
Все это ты отнял у меня с собою вместе и передал другой.
Как было мне тяжело слышать, что ты законом Юно¬
ны связал себя с другой женщиной, вступив с нею в брак!
По, зная, что обязательства, данные тобою мне, имеют
преимущество над теми, хотя и горевала, но легче пере¬
носила я эту обиду. Теперь же невыносимую терплю я
муку, узнав, что теми же узами, что был со мною связан,
соединился ты с другою! Теперь мпе ясно, почему ты мед¬
лишь, а также как я была простодушна, веря, что ты вер¬
нешься, как только будешь иметь возможность сделать
это. Разве, Панфило, так много нужно хитрости, чтобы
обмануть мепя? Зачем великие клятвы ты мпе давал,
если задумал так обмануть меня? Зачем ты пе уехал, не
прощаясь и не обещая вернуться? Я, ты зпаешь, крепко
тебя любила, но не держала тебя в заточепье, так что ты
мог уехать без слезных токов. Поступи ты так, конечно,
я была бы в отчаянье, вдруг узнав твое коварство, но те¬
перь смерть или забвенье прекратили бы уже мои му¬
ченья; но ты хотел, чтобы они продлились, питая их
пустой надеждой; этого я пе заслужила.
Как сладки были мне твои слезы, по теперь, как я
узнала цену им, опи горьки мне стали. Если тобою так
же сильно правит любовь, как мною, то почему тебе мало
было один раз быть поймапным, а захотелось второй раз
попасться? Что говорю? Ты никогда пе любил, а только
23G

набавлялся! Если бы ты любил, как я думала, ты был бы
еще моим. Кому бы мог ты принадлежать, кто бы любил,
как я? Кто б ни была ты, женщина, отнявшая его у меня,
хотя ты враг мой, по, зная свое мученье, я поневоле со¬
жалею о тебе; берегись его обманов, ведь кто раз обма¬
нул, уже теряет совесть и не стыдится и впредь обманы¬
вать. Несправедливый юноша, сколько молитв и жертв
я приносила богам, чтоб сохранить тебя, и вот ты отнят
у меня и переда]! другой!
О боги, вы впялп моим мольбам, ио в пользу другой
жепщины; мие скорбь на долю, другим же — счастье! Не¬
годный, разве я тебе не нравилась пли не подходила по
благородству? Поистинс, превосходила. Разве я тебе от¬
казывала в деньгах пли брала твои? Нет. Был ли другой
юноша, кроме тебя, так мною любим на деле или но виду?
Я в этом не призналась бы, если б измена пе отвлекла
тебя от истинной любви. Итак, какой проступок с моей
стороны, какая причина, какая большая краса или силь¬
нейшая любовь от меня тебя отняли и отдали другой?
Ничто, свидетели мне боги, что против тебя я ничего не
делала, кроме того, что безмерно любила. Суди сам, за¬
служивает ли эта вина измены.
О боги, мстители праведные преступлений, взываю
о правой г^сти, ие смерти я его ищу, хоть он моей же¬
лает, одн. .J наказанья прошу ему: если ту женщину он
любит, как я его, да возьмется опа от него и дастся дру¬
гому, как оп от меня отнят, и пусть оп тогда познает
жизнь, какою я живу!»
Так, корчась в беспорядочных судорогах, я каталась
по постели.
Весь этот день прошел в подобных криках, по когда
пастала ночь, всегда тяжелейшая для печали (насколько
мрак ее более соответствует грусти, чем дневной свет),
случилось, чго, лежа рядом с супругом на кровати,
я долго не спала и беспрепятственно в уме перебирала
псе прошлое, веселое и печальное; когда же вспомнила,
что любовь Панфило для меня потеряна, печаль моя так
усилилась, что я жалобно застонала, тщательно тая лю¬
бовную причину этих стопов. И я зарыдала так громко,
что муж мой, уже давно спавший крепким сном, про¬
снулся и, видя, что я заливаюсь слезами, обпял меня и
спросил кротким и сострадательным голосом: «Душа моя,
что заставляет тебя среди ночи так рыдать? Отчего уже
столько времени ты грустишь и печалишься? Если тебо
237

что не нравится, откройся; разве я пе исполпяю, па-
сколько могу, малейшее твсгё жслапие? Разве ты — не
единственное мое благо и утешение? Разве ты не знаешь,
что я люблю тебя больше всего па свете? Очень многое
может тебя убедить в этом. Итак, зачем плакать? Зачем
томиться печалью? Или ты мепя считаешь не парой себе
по возрасту и благородству? Или я в чем-нибудь виновеп,
что можно исправить? Скажи, поведай, открой свое же¬
ланье: я все исполню, что в моих силах. Мне омрачает
жизнь, что ты так изменилась в лице, переменила при¬
вычки, скучаешь, по теперь это мне очевиднее, чем когда
бы то ни было. Сначала я думал, что какой-нибудь те¬
лесный недуг сделал тебя бледною, но теперь мне ясно,
что душевная тоска довела до такого состояния; по¬
чему прошу тебя, открой мне, что за причина всего
этого».
Решивши с жепской сообразительностью сказать
неправду, в чем раньше вовсе пе была я так искусна, я
промолвила: «Дражайший супруг мой, я ни в чем пе нуж¬
даюсь, чего бы ты мне мог достать, я знаю, что ты не¬
сравненно достойнее меня, единственная причина моей
прошлой и теперешней грусти — это смерть моего брата,
о которой тебе известно. Как только о пей я вспомню, так
и зальюсь слезами, и пе столько о смерти я плачу,
ведь все мы должны умереть, сколько о гом, как оп умер;
ты знаешь сам: несчастно и постыдно; после него все по¬
шло так плохо, об этом тоже я горюю. Лишь закрою глаза
или задремлю, как он является мне, бледный, мертвен¬
ный, окровавленный, и показывает на глубокие раны; и
вот теперь, когда ты услышал мои рыданья, оп снова мпе
приснился: в ужасном виде, утомленпый, испуганный, за¬
дыхающийся, едва могущий произнести слово; но паконец
с большими усилиями оп мне сказал: «Сестра дорогая,
сними с мепя позор, что заставляет мепя печально бро¬
дить меж прочих душ, склоняясь смущеипой головой на
землю». Хотя мне было утешительно его видеть, однако
вид его и слова возбудили во мне такую жалость, что
я вздрогнула и проснулась, и тотчас, дань состраданья,
полились слезы, которые теперь ты утешаешь; клянусь
богами, если б мне приличпо было бы обращаться с ору¬
жием, я бы отомстила за брата и дала бы ему возмож¬
ность вернуться с поднятым челом к теням, по это не
в моей власти. Вот, дорогой супруг, пе без причины я
печалюсь».
238

Сколько сострадательпьгх слов сказал мне мой муж,
желая уврачевать рану, давно уже зажившую, и стараясь
удержать меня от слез доводами настоящими, но которые
оказывались фиктивными. Подумав, что я уже утешилась,
он снова заснул, а я, думая о его доброте, еще с большею
тоскою, молча плача, продолжала прерванные горевапья:
«Дикие пещеры, населенные свирепыми зверями! Преис¬
подняя, вечная темница, уготованная для грешных душ!
Какое-либо другое, еще более скрытое место изгнания,
прими меня для заслуженного наказания! Верховный Юпи¬
тер, справедливо па меня разгневаппый, скорей ударь
н брось в меня свои перупы! Священная Юнона, чьи свя¬
тейшие законы я преступно нарушила, отомсти мне;
скалы Каспийские, раздерите мое печальное тело; птицы
быстрые, звери лютые, терзайте меня! Бешеные кони,
разорвавшие невинного Ипполита *, меня, виновную, разо¬
рвите; сострадательный супруг, нропзи меня своим мечом,
пролей кровь, убей душу, так обманувшую тебя! Пусть
пе пробудится ко мпе ни жалость, пи состраданье, ко мне,
что супружескому ложу предпочла любовь чужого юноши.
Преступная женщипа, достойная еще и ие таких нака¬
заний, какой злой дух ослепил тебя, когда впервые ты
увидела Панфило? Куда девала ты уважение к святому
браку? Куда бежало целомудрие, украшение жен, когда
ты мужа покинула для Панфило? Где же теперь жалость
твоего возлюбленного к тебе? Где утешения, что можно
было бы ждать от пего в твоих несчастьях? В объятиях
другой женщины он весело проводит быстролетное время
и пе заботится о тебе; и по заслугам так поступают с то¬
бою и со всеми, кто сладострастье выше ставит закопной
любви. Твой муж, который должен был бы тебя оскорб¬
лять, утешает тебя, а тот, кто должен был бы утешать
тебя, тебя оскорбляет.
Разве твой муж хуже Панфило? Копечно, пет. Разве
по добродетели, по благородству, по всем своим достоин¬
ствам он ие значительно выше Папфило? Кто же в этом
сомневается? Итак, зачем же ты второго предпочла? Ка¬
кая слепота, небрежность и несправедливость тобою во¬
дили при этом выборе? Увы, сама не знаю! Одпо лишь,
что предметы, которыми мы свободно владеем, будь они
драгоценны, пами почитаются ничтожными; а те, что
с трудом достаются, будь они ничтожнейшие, считаются
драгоценными. Я ошиблась, недостаточно ценя достоин¬
ства моего мужа, и горько плачу о том, что, может быть,
239

будучи в состоянии противиться искушепию, я но сделала
этого, и даже наверное могла бы я это сделать, обрати
я внимание на то, что боги во сне и наяву мне являли
ночью и утром перед моим паденьем.
Теперь-то, когда я от любви, как ни желаю, изба¬
виться не могу, я понимаю, что за змея меня ужалила
в левый бок и уползла, моей напившись крови, и также
понимаю, что должен был знаменовать венок, упавший
с моей головы; но поздно приходит истолкование знаме¬
ний. Может быть, боги, решив излить свой гнев на меня,
раскаялись, что послали мпе знамения, но, не имея воз¬
можности взять их обратно, сокрыли от меня их смысл,
как Аполлон, что дал Кассандре * силу прорицания, но
им никто не верил; так я, не без причины обремененная
бедствиями, влачу свое существование».
Так, то жалуясь и ворочаясь с боку на бок, па пос¬
тели всю почь я провела, не засыпая; если слегка и забы¬
валась, то сон был так чуток, чю от малейшего шороха
я просыпалась, и слабый-то, он приходил ко мне с боль¬
шим трудом; и так случалось не только в вышеупомяну¬
тую ночь, но и потом несколько раз, почти всегда; потому
одинаковую бурю пережила моя душа и во сне, и наяву.
Днем не прекращались мои боренья, так как, выдумав
в ту ночь для мужа причины моей печали, я приобрела
как бы право горевать открыю. С наступлением утра вер¬
ная кормилица, от которой ничего не было скрыто (тем
более что опа первая пе только по лицу узнала мою лю¬
бовь, по даже предвидела и ее последствия), присутствуя
при том, как я узнала о измене Панфило, заботясь и бес¬
покоясь обо мне, как только мой муж ушел из комнаты,
тотчас ко мне явилась; и, видя меня еще лежащей, полу¬
живой от проведенной ночи, она различными словами пы¬
талась смягчить мои мученья, обняла меня дрожащей
рукою, гладила печальное лицо и говорила: «Детка, как
горьки мне твои мученья, а были бы еще горше, если бы
я тебя не предупреждала; но ты ведь, упрямая дурочка,
не послушала моих советов, по-своему захотела делать,
теперь сама видишь, что из этого вышло. Но пока жив
человек, всегда он может, если только хочет, сойти с дур¬
ного пути и вернуться на добрый; мне было бы отрадно,
если бы просветлели твои глаза, затемненные этим тира¬
ном неспоспым, и могли взглянуть правильно. Ты ви¬
дишь, что сладость любви кратковременна, печаль же
долговечна. Ты — молодая женщина, своевольная, нерас-
240

судительиая, полюбила и, чего в любви достигнуть можно,
достигла; но как любовная услада коротка, нельзя же
требовать всегда того, что раз имел. Если, скажем, твой
Панфило вернулся бы в твои объятья, радости большой
ты бы не получила.
Страстно желать можно только чего-нибудь нового,
где неизвестно, что таится и таится ли что, такие желанья
трудно переносить, но вещей известных нужно желать
хладнокровнее, а 1Ы же поступаешь наоборот, исполнен¬
ная беспорядочных стремлений и готовая погибнуть.
Осмотрительные люди, зайдя в опасные и трудные места,
обыкновенно возвращаются назад, предпочитая отдохнуть
от того пути, что сделали до данного места, и вернуться
целыми, чем идти вперед и подвергать свою жизнь опас¬
ности. Последуй, если можешь, и ты такому примеру,
успокойся, рассуди и умненько сама избегни опасностей
и мук, в которые так глупо ты попала. Если посмотреть
здраво, благосклонная к тебе судьба вовсе не закрыла и
не загородила тебе правильной дороги, так как ты от-
личпо можешь ио своим же собственным следам вер¬
нуться туда, откуда пришла, и сделаться прежней Фьям-
меттой. Доброе имя твое цело и ие запятнано в глазах
людей; когда оно теряется, многие впадают в пучину
бедствий. Ile ходи дальше, чтобы но потерять того, что
судьба тебе сохранила; ободрись и думай, что ты Пан¬
фило никогда и ие видала или что твой муж — Панфило.
Фаптазия на все способна, а воображением можно управ¬
лять по своему усмотрению. Только таким путем ты мо¬
жешь быть счастливою, и это ты должна желать, если
только твои мученья так невыносимы, как ты доказыва¬
ешь словами и новеденьсм».
Такие и подобные речи пеодпократно я выслушивала,
ничего не отвечая, и, несмотря на свое волненье, я нахо¬
дила их справедливыми, но дух, плохо к тому расположен¬
ный, еще без пользы их принимал; случалось, однако,
мечась от сильного гнева, несмотря на присутствие кор¬
милицы, с жестокими слезами я бешено кричала: «Тиси-
фона, адская фурия, Мегера, Алекто, казнителышцы
душ скорбящих, развейте ваши кудри, что наводят ужас!
К новым ужасам воспламените гнев свирепой гидры!
Летите в комнату той злодейки, пусть от ее соединения
с похищенным любовником возипкпут мерцающие огоньки
и, окружив нежное ложе, будут дурными предзнаменова¬
ниями для негодных! Вы, обитатели мрачного чертога
241

Дита*, о боги Стигийских царств бессмертных*, туда
сбирайтесь и воплями устрашите неверных! Печальный
сыч, плачь на несчастпой крыше, а вы, Гарпии*, пред¬
вещайте будущую гибель, адские тени, вечный Хаос,
мрак непроглядный, обволоките прелюбодейные покои,
чтоб неистовые глаза были лишены света! Пусть ваша
ненависть, о мстители за преступления, войдет в их
ветреные души и породит вражду меж ними!»
После этого, глубоко вздохнув, я продолжала хриплым
голосом: «Злая женщина, хотя ты мпе и неизвестна, те¬
перь ты обладаешь тем, кого я так долго ждала, а я вдали
от него томлюсь; ты собираешь плод моих мучений, а я
свои мольбы вижу бесплодными, я возносила молитвы
и фимиам богам за того, кого ты у меня своровала, так
что мои моленья пошли тебе на пользу; не зпаю, как ты
заменила меня в его сердце, но это — так; по тебе нечего
радоваться этой перемене. И если ему, может быть, не за¬
хочется влюбиться в третий раз, то все-таки боги разру¬
шат вашу любовь, как разлучили гречанку и идейского
судью, молодого абидосца с его печальной Геро и не¬
счастных детей Эола, и против тебя будет суровый при¬
говор, а тот будет оправдан. Злая негодница, ты по его
лицу должна была бы видеть, что у него есть возлюб¬
ленная, а увидев это (а не могла не увидеть), как ты
решилась завладеть чужим имуществом? Конечно, как
враг. И я тебя буду преследовать, как врага, как вора;
пока живу, буду питаться надеждой на твою смерть;
но смерть на тебя я накликаю не обыкновенную; пусть
тебя вместо свинца или камня пращою бросят во врагов,
пусть твое тело пе предают ни огню, пи погребенью, но,
па куски растерзапное, бросят в спедь голодным собакам;
и пусть они, пожравши мясо, из-за костей грызутся и,
растащив, украдкой их глодают, чтоб было ясно, что в
жизни воровски ты наслаждалась. Ни дня, ни ночи, пи
часа пе пройдет, чтоб я тебя не проклинала, и этому
конца пе будет; скорей пебесная медведица * погрязпет в
океане иль остановятся хищные волны сицилийской Ха¬
рибды *, умолкпут Сциллы * псы, на Ионийском море вско-
лосится пшеница, ночью будет свет, согласпо примирятся
огопь и влага, жизнь и смерть, ветер и море! Покуда Ганг
будет тепл, а Истр холоден, на горах будут произрастать
дубы, а в лугах зеленеть пастбища, я буду враждовать с
тобою; смерть сама не прекратит моей ярости; преследуя
тебя среди теней усопших, найду я средства, что и туда
242

проникнут, чтобы мучить тебя, a если случится, что ты
переживешь меня (какой бы смертью я пи умерла), куда
бы дух несчастный ни попал, найдет он силу вырваться
и, вселившись в тебя, сделать безумной, как девы, что
приняли Аполлона, или, являясь страшным призраком
тебе наяву и во сне ужасном, будет к тебе приходить по
ночам; что бы ты ни делала, повсюду я буду перед тобою
жаловаться иа обиду, и нигде ты не найдешь себе покоя;
покуда будешь жить, везде тебя преследовать будет
ярость, умрешь же — будет еще хуже от меня!
Увы, несчастной, мне! К чему эти слова? Я угрожаю,
а ты вредишь и, обладая моим возлюбленным, так же
мало обращаешь внимания на мои угрозы, как верховные
цари на угрозы простых людей. Зачем у меня нет Дедало-
вой хитрости * или Медеиной колесницы *, тогда я, окрылив
свои ноги или вдруг вознесепная на воздух, могла бы очу¬
титься там, где ты скрываешь любовную добычу1 Как бы
я заговорила к лживому юноше и к тебе, воровка! Как
упрекала бы за ваше преступленье! И после того как вы
сознались бы со стыдом в своей випе, без удержу, без про¬
волочки я приступила бы к моей местп; собственными ру¬
ками вцепившись в твои волосы, рвала бы их, таская тебя
туда и сюда, разорвала бы твое платье и пасытила бы мой
гнев в присутствии неверного любовника; но этого мне
было бы недостаточно: острыми ногтями лицо, приглянув¬
шееся лживым глазам, я расцарапала бы, навек оставив на
нем следы своей мести, все тело истерзала бы жадиыми зу¬
бами и, оставив его на излечение тому, кто так прельщался
им, с весельем вернулась бы в свое печальное жилище».
При этих словах глаза мои горели, зубы были стпс-
путы, кулаки сжаты, как будто мщенье отчасти было уже
в моей власти; старая мамушка, чуть не со слезами, мие
говорила: «Дочка, хоть мучит тебя жестокий бог, умерь
свою тоску; а если жалость к самой себе тебя к этому ио
побуждает, то пусть понудит честь твоя, потому что легко
к старой вине новый позор может присоединиться; молчи
по крайней мере, вдруг муж твой услышит, вдвойне он
будет огорчен твоим проступком».
Вспомпив о супруге, о попранных закопах верности, я
еще сильнее заплакала и сказала кормилице: «Верная
подруга моих страданий, мужу моему горевать ие о чем.
Кто был причиной моего греха, тот сам его почистил; я
получила и получаю награду по заслугам, супруг меня не
мог бы больше наказать, чем паказывает любовник; только
243

разве смерть (если опа так мучительна, как говорят)
мог прибавить муж к моим мученьям, — пускай придет и
убьет мепя! Она будет не тягостна мне, а приятна, потому
что я желаю ее, а от его руки мне легче будет умереть,
чем от своей собственной; если он меня не умертвит и
смерть сама пе придет, я найду сределво лишить себя
жизни, лишь в этом полагая конец моим мученьям. Ад,
последнее наказание несчастных, в самом пекле не так
ужасен, как моэ страданье! Древние авторы приводили и
пример самых ужасных мук Тптня*, у которого ястреб
клевал печень, снова выраставшую; не спорю, это нема¬
лая мука, по с моею не сравнится, потому что ослп тому
ястреба клевали печень, то мне постоянно разрывают
сердце тысяча забот, более жестоких, чем птичий клюв;
говорят также, что Тантал * среди воды и плодов умирал
от голода и жажды; конечно, и я среди всех мирских соб¬
лазнов, желая страстно своего возлюбленного и не имея
его, терплю подобную же муку, даже большую, потому
что тот имел некоторую надежду удовлетворить себя
близкою водою и яблоками, я же, отчаявшись совершенна
в том, от чего могла бы получить утешенье, любя все бо¬
лее того, кто добровольно удерживается чужою силой, я
потеряла всякое терпенье. Муку несчастного Икснона,
что вращает тяжелое колесо, я тоже не нахожу такою,
чтобы равпялася с моею; борясь все время с яростпым
напором судьбы враждебной, я гораздо большую терплю
муку. А если дочери Даная * вечно черпают воду дыря¬
выми сосудами, в напрасных усилиях думая их напол¬
нить, то я вечно лыо слезы из печального сердца.
Зачем трудиться перечислять подробно все адские му¬
ки, раз во мне одной соединено больше мук, чем там рас¬
сеяно их разделенных? Да и страданья свои я должна
скрывать или, по крайпей мере, причину их, те же могут
выражать их криком и движениями; если бы я могла так
же поступать, конечно, мои страданья оказались бы мень¬
шими. Насколько сильнее печет огонь стесненный, неже¬
ли тот, что расстилается широким пламенем. Как тяжко
не быть в состоянии пн звуком не выразить своей тоски
и пе открыть ее причины, а с веселым лицом держать ее
у себя в сердце! Итак*, не скорбыо, но облегчением о г
скорби смерть мне была бы; приди, дорогой супруг, и
вместе отмсти за себя и меня избавь от печали; пусть
твой кинжал пронзит мпе грудь, исторгнув вместе с пото¬
ком крови мою душу, любовь и муки, растерзай мое серд*

це, вместилище всего этого, обманщика, укрывателя своих
же врагов, растерзай его, как оно того заслуживает за
свои преступления!»
Когда старая мамушка увидела, что я замолчала п
снова залилась слезами, она начала дрожащим голосом:
«Что говоришь ты, дорогая дочка? Пустые это слова,
а смысл их еще того хуже; я много на своем веку виды-
Еала и знала о любовных историях многих дам; без со-
мнепья, хоть я себя не причисляю к вам, но тем не менее
и я знавала любовную отраву, которая приходит к людям
простым так же, как п к знатным, и к первым даже силь¬
нее ввиду того, что трудовая жизнь дает им меньше путей
к наслаждению, а у вторых, благодаря богатству, всегда
открыта дорога к блаженству; но я никогда не слыхала,
чтобы было так тягостно то, что ты считаешь неперено¬
симым и мучительным. Хотя это печаль, и немалая, но ио
настолько велика, чтобы так терзаться и искать смерти,
которую ты призываешь, конечно, больше в сердцах, чем
сознательно. Отлично знаю, что гневная ярость слепа и по
заботится скрываться, не терпит никакой узды, ие бошся
смерти, даже сама подставляется под смертельные удары
острых шпаг; если дать ей песколько остыть, то, без со¬
мненья, тебе самой будет ясно, что безумствовала, потому,
дочка, сдержись, не бушуй, а послушай, что я тебе скажу,
какие доводы приведу.
Ты горько жалуешься (насколько я поняла из твоих
слов), что тебя покинул молодой человек, жалуешься па
нарушенное обещание, на любовь, иа новую возлюблен¬
ную, и, по-твоему, равной твоей печали нет на свете. Ко¬
нечно, если б ты была умною (как мне того хочется), из
всего этого (послушавшись меня) ты извлекла бы себе
врачеванье. Молодой человек, любимый тобою, разумеет¬
ся, по любовным закопам должен был бы тебе платить
тем же; если он поступает иначе, делает худо, ио ничто
ие может его принудить к этому. Всякий может пользо¬
ваться данной ему свободой как ему угодно. Если ты его
настолько сильно любишь, что тебе это невыносимо, оп в
этом не виноват и и а него жаловаться нечего; ты сама
главным образом виновата; Амур хоть и могущественный
властитель и силы его несравнимы, по он тебя никуда но
тяпет, ты могла выбросить из головы молодого человека;
твое чувство и праздность мысли заставили тебя любить
его; если бы ты сильпо противостала, ничего бы не слу¬
чилось, ты осталась бы свободиой и могла бы смеяться
245

над шш и над другими, как, по твоим словам, он иад то¬
бою смеется. А так, раз ты свою свободу подчинила ему,
тебе нужно сообразоваться с его желаньями: хочет он на¬
ходиться вдали от тебя, ты должна это безропотно при¬
нять; что оп со слезами клялся тебе в верности и обещал
вернуться, тут ничего удивительного нет, всегда любов¬
ники так поступали; это придворные обычаи твоего бога.
А что оп не сдержал своего обещания, тут пикто не
рассудит, можно только сказать: «Он поступил нехорошо»
и успокоиться, думая, что, может быть, Судьба заставила
его так поступить (если только она вмешивается в подоб¬
ные дела), как она же заставила тебя ому отдаться; пе
он первый так делает, и не с тобою первой это случается.
Ясон от Ипсипилы уехал с Лемноса * и прибыл в Фесса¬
лию к Медее*; Парис* от Эноны ушел из идейского леса
и пришел в Трою к Елене; Тесей* от Ариадпы уехал с
Крита, в Афинах же соединился с Федрой; но ни И пси-
пила, ни Энона, ни Ариадна пе наложили на себя рук, но
позабыли неверных возлюбленных. Амур, как я тебе ужо
сказала, но большую обиду папсс и наносит тебе, чем ты
сама желала; мы ежедневно видим, что оп свои стрелы
пускает без всякой осторожности; а должпо было бы тебе
быть ясно по тысяче примеров, что в том, что от него ис¬
ходит, должны впнить мы самих себя, а не его. Оп — ре¬
бенок, прелестный, голый и слепой, летает и кружит, и
сам не зиает где; просить у него жалости, утешенья, со¬
страданья — только слова терять напрасно.
Та новая жепщипа, что овладела твоим возлюбленным
пли которою он овладел и которой ты так страшно угро¬
жаешь, может быть, не по своей випе его взяла; может
быть, он па этом настаивал, та же не могла устоять про¬
тив его просьбы; может быть, и она такая же, как ты, по¬
датливая, не могла па пих не разжалобиться. Ведь если
он так искусно плачет, когда захочет, как ты говоришь,
то, очевидно, слезы, соединенные с красотою, неотрази¬
мую имеют силу; положим, что эта дама его и завлекла
словами и поступками, — так что же? Теперь все стремят¬
ся к собственной выгоде и преследуют се, как могут, по
обращая внимания па других. И милая госпожа, может
быть, пе глупее тебя, видя его искусным воипом Венеры,
привлекла его к себе; кто поручится, что ты не могла бы
сделать того же самого? Я не хвалю этого, но если ты по
можешь не следовать Амуру и захочешь (если сможешь)
от того свое сердце взять обратно, то многие юпоши, болео
246

того еще достойные, охотно, по-моему, пойдут в твое под¬
данство, и, наслаждаясь с ними, ты так же о нем поза¬
будешь, как оп позабыл о тебе с новой возлюбленной.
Над этими клятвами и обетами Юпитер смеется, когда
опи парушаются, и кто поступает по отношению к друго¬
му так, как тот поступил ио отношению к нему, не гре¬
шен перед небом, а по мирским обычаям делает, как и
все. Теперь считается глупым хранить верность тому, кто
се нарушает, и высшею мудростью зовется изменою пла¬
тить за измену. Ясоном покинутая, Медея взяла Эгея, и
Ариадна, брошенная Тесеем, в супруги Вакха получила—
так плач их обратился в ликованье; итак, терпеливо снеси
свою скорбь, а жаловаться тебе, кроме как на самое себя,
не па кого; оставить печаль есть много способов, если за¬
хочешь, имея в виду, что мпогие подвергались и не таким
еще испытаниям. Что скажешь ты о Деяпире *, покинутой
Гераклом для Иолы, о Филлиде*, брошенной Демофоп-
том, и о Пенелопе *, для Цирцеи Улиссом оставленной?
Покрупнее твоих были их невзгоды, если у более за¬
мечательных мужей и жен и любовь бывает более пламен¬
ной, да выдержали же! Итак, не с одной и пе с первой
тобой все это случается, а если есть товарищи по несча¬
стью, значит, это ие так уже пеперспосимо, как ты гово¬
ришь. Итак, развеселись, брось пустые заботы и остере¬
гайся своего мужа, как бы все это не дошло до его ушей,
потому что хоть ты и говоришь, что он может наказать
только смертью, по и самую смерть (ввиду того, что уми¬
рают только один раз в жизни) нужно выбирать получше.
Подумай, если исполнится то, что без ума на себя ты на¬
кликаешь, каким бесчестием и вечным позором покроется
твое имя. Нужпо к мирским явлениям относиться как к
преходящим и пользоваться ими как таковыми, никто ио
должен слишком доверяться счастью, ни отчаиваться в
несчастье. Клото* их смешивает вместе, запрещает судь¬
бе быть постоянной и мепяст всякую случайность, ни к
кому боги пе бывают так милостивы, чтобы обязаться и
впредь быть такими же; Господь наши дела, начатые в
грехе, ниспровергает, а судьба помогает сильным, робких
же припижает. Вот время доказать, есть ли в тебе какая-
либо доблесть, хотя и всегда следует се выказывать, но
счастье часто ее скрывает. Надежда же имеет обычай
скрываться в несчастье, так что, кто при всяком положе¬
нии дел надеется, никогда не может прийти в отчаяпье.
Мы все — игрушки Судьбы, — и верь мпе, не так легко
247

заботами изменить ее предначертания. Что бы мы, смерт¬
ное племя, ни делали, ни предпринимали, все в большей
мере зависит от неба; Лахесис * при своей пряже руково¬
дится установленным законом и все ведет определенной
дорогой, первый депь твоей жизни назначает и последний,
непозволительно направлять в другое русло раз установ¬
ленное течение. Многим вредит боязнь незыблемого по¬
рядка, другим — отсутствие этой боязни; пока Судьбы
своей трепещут, она уже пришла. Итак, отбрось печали,
что ты сама себе избрала, живи весело, надеясь на Бога;
часто случается, что человек считает счастье далеким от
себя, а оно неслышными шагами ужо пришло к нему.
Много кораблей, благополучно пройдя глубокие моря,
разбивается у входа в спокойные гавани, для других же,
казалось бы, вся надежда потеряна, а они целыми и не¬
вредимыми входят в порт; я видела часто, как Юпите-
рова палящая молния поражала деревья, а через несколь¬
ко дней опять они кудрявы; иногда же и при тщательном
уходе они засыхают неизвестно отчего. Судьба дает нам
различные дороги; как дала тебе скорбный путь, так,
если ты поддержишь жизнь надеждой, может даровать и
путь радости».
Не раз говаривала мне мудрая мамушка такие речи,
пытаясь разогнать мою печаль, но мало что принимала я
из этих слов, большая часть которых разлеталась на воз¬
дух, а тоска с каждым днем все больше овладевала скор¬
бящею душою, и часто, лежа па кровати, уткнув голову
в руки, думала я тяжкие думы. Такие жестокие вещи ска¬
зку я, что можно бы не поверить, что о них даже может
подумать женщина, если бы будущее пе доказало нам
этого. Удрученная пебывалою скорбью, чувствуя себя без
надежды покинутой своим возлюблеппым, так говорила
я сама с собою: «Вот Панфило заставляет мепя умереть,
как умерла сидопская Элнсса * или даже еще хуже; он хо¬
чет, чтобы я, покинув этот мир, ушла в другой; и я, по-
корпая ему, исполню его волю и расплачусь и за свою
любовь, и за свой грех, и за измену мужу; и если на том
свете души, освобожденные от телесной темницы, имеют
некоторую свободу, немедленно я с ним соединюсь, и,
чего плоть не смогла сделать, душа возможет. Вот я
умру! И жестокость эту (чтоб избежать несносных мук)
сама я иад собою совершу, потому что ничья другая рука
не будет так тверда, чтобы достойно надо мпою свершить
заслужеппое паказапье. Без промедленья умерщвлю себя,
248

хоть смерть нам неизвестна, ио ожидаю ее более благо¬
стной, пежели плачевная жизнь».
И, остаиовясь иа таком решении, я стала выискивать,
какой способ из тысячи выберу я, чтобы лишить себя
жизни; прежде всего иа мысли мне пришло холодное ору¬
жие, которым многие, а в том числе и вышеупомянутая
Элисса, иокончили свою жизнь; потом я думала умереть,
как Библида * и Амата *, но более чувствительная к мо¬
ему доброму имени, нежели к себе самой, не столько
боясь смерти, сколько опасаясь ее способа, я откинула оба
предположения, потому что людям один мог бы показать¬
ся бесчестным, другой же слишком жестоким. Потом я
вздумала поступить, как жители Сагупта * и Абидоса *,
одпи из страха перед Гапиибалом Карфагепским, другие
перед Филиппом Македонским, когда со всем своим иму¬
ществом они сожгли себя; но, рассудив, что при этом
пострадает ни в чем не повинный мой муж, и этот план
отбросила, как оба предыдущие. Вспомнились мне и ядо¬
витые напитки *, что в старину причинили смерть Сократу,
Софонисбе, Ганнибалу и многим другим героям; эта
мысль пришлась мне но душе, но, подумав, что много
времени пройдет, покуда я буду искать отравы, и мое
намерение может пройти, я стала искать другого способа;
подумала было я удушиться коленками, как многие де¬
лали, но, найдя этот способ смерти сомнительным и не¬
сколько затруднительным, перешла к другим: по таким
же соображениям оставлены были мною и уголья Порции,
и смерти Ино и Меликерта, а также и Эрисихтона мепя
останавливала медлительность и, кроме того, болезнен¬
ность последней. Больше всего, казалось мне, подходила
смерть Перднка, бросившегося с высокой критской степы,
эта смерть мне нравилась как песомпенная и лишенная
всякого бесчестья; я так размышляла: «Брошусь с вышки
своего дома, тело разобьется на сотню частей и отдаст
через сотню кусков окровавленную и разбитую душу пе¬
чальным богам; никто не обвинит мепя в неистовой же¬
стокости к самой себе, по припишут это несчастному слу¬
чаю и поплачут обо мпе, кляня судьбу».
На этом я остановилась, думая, что если я и ожесточи¬
лась против самой себя, то возможпую жалость все-таки
сохрапяю.
Решив, ждала я только удобного времени, как вдруг
впезаппый холод проник в мои кости, и, задрожав, я так
сказала: «Несчастная, что хочешь делать? Ты хочешь
249

исчезнуть, побуждаемая гневом и тоскою? Разве, если бы
ты была больна, при смерти, ты пе должна была бы употре¬
бить все усилия, чтобы остаться в живых и перед смертью
хоть один раз еще увидеться с Панфило? Ты думаешь,
что, умерев, ты сможешь его увидеть? Ты думаешь, что
жалость ни к чему его не может подвигнуть по отноше¬
нию к тебе? Что припесло Филлиде* петерпеливой запоз¬
далое возвращение Демофонта? Цветущим деревом опа по
чувствовала его прихода, который мог ее удержать, если
бы пе растепие, а женщина его встретила. Живи, когда-
нибудь он сюда верпется, пусть возвращается любящим ли,
враждебным ли! Каким бы оп пи вернулся, все равпо
ты его будешь любить, и, может быть, он заметит это и
сжалится над тобою; ведь пе от дуба, пе от пещеры, но
от скалы родился он, пе тигровым и не другим каким зве¬
риным молоком вспоен, не стальное пли алмазное у пего
сердце, чтоб ои не знал ни жалости, пи состраданья; а
если он не тронется, то, будучи живою, тогда скорее мо¬
жешь паложить па себя руки. Ты, год печально прожив¬
ши без пего, можешь потерпеть и другой; кто смерти
ищет, опа всегда к его услугам, тогда она быстрее и луч¬
ше будет, чем теперь, и ты уйдешь с надеждой, что, ка¬
ким бы врагом оп тебе ни был, прольет несколько слез
о тебе. Итак, отложи слишком поспешно взятое реше¬
нье, — кто спешит с решепьем, часто раскаивается, а в
том, что ты замыслила сделать, раскаиваться невозможно,
а если было бы и возможно, то бесполезно».
С душой, охваченпой такими мыслями, я долгое время
колебалась, ио Мегера, подстрекнув меня острою болью,
заставила склониться в пользу первого плана, и молча
стала я думать о его исполпении; и я, изобразив иа своем
печальном лице ложное успокоение, так кротким голосом
обратилась к молчавшей кормилице с тем, чтобы она
ушла: «Вот, милая матушка, твои правдивые слова на
пользу проникли в мое сердце, по чтобы вышла совсем
дурь из головы, оставь меня заспуть и помолчи не¬
много».
Она, будто догадываясь о моих намерениях, похвали¬
ла, что я засну, и, чтобы исполнить приказапие, отошла
немного, но из компаты совсем уйти пи за что но хотела.
Я ие хотела возбуждать подозрений, ие протестовала про¬
тив этого, думая, что, видя мепя спокойною, опа уйдет.
Итак, лежа молча, желая обмануть своим видом, в по¬
следние часы, как я предполагала, своей жизни, пе выда-
250

кая себя никакими внешними проявлениями, я стала так
» печали размышлять: «Несчастная Фьямметта, несчаст¬
нейшая из всех женщин, вот наступил сегодня твой по¬
следний день, и, бросившись с высокого дворца, ты разо¬
бьешься; душа покинет тело, кончатся твои слезы, вздохи,
иечали и желанья, и ты с Панфило свободны будете от
данных обещаний. Сегодня ты получишь от него заслу¬
женные лобзанья; сегодня повлекут твое тело к позорной
муке воинствепныо знамена Амура; сегодня душа твоя
узрит Панфило; сегодня узнаешь ту, ради которой он
тебя покинул; сегодня заставишь его силой сжалиться, се¬
годня начнешь отмщенье ненавистной сопернице. Но,
боги, если есть в вас хоть капля жалости, услышьте по¬
следние мои молитвы: пусть смерть моя не будет позор¬
ною между людей; если я совершаю грех, вот уж готово
ему и наказанье, потому что я умираю, пе открывая при¬
чину своей смерти, что было бы мне немалым утешеньем,
если б я была уверена, что не заслужу этим порицания.
И дайте еще дорогому супругу вынести мою смерть, —
когда бы я, как должна, хранила любовь к нему, теперь
не воссылала бы этих молитв, а радостно старалась бы
сохранить свою жизнь. А я, как неблагодарная, как те,
что худшего всегда себе ищут, вот какую награду себе
готовлю! О Атропос *, умоляю тебя для всех безошибочным
твоим ударом, смиренно умоляю, сильней стреми твоею
силой падающее тело и безболезненно пресеки мою жизнь
от пытки твоей Лахесис; тебя же, Меркурий *, подземный
восприемник, — твоей любовью, что тебя палит, моею
кровью, что жертвую тебе, — молю, чтоб кротко душу ты
мою провел в моста, ей уготовленные твоим судом, и
чтоб не столь ужасные ты ей определил, что в сравнении
с ними прошедшее страданье казалось бы легким».
При этих словах мне предстала Тисифона и неслыш¬
ным шепотом, ликом своим ужасным устрашила сильнее,
чем дни протекшие. Потом более явственною речью пове¬
дав мне, что раз свершенпое не тяготит, смущенный дух
мой новым пламенем подвигла к смерти. И видя, что ста¬
рая кормилица все не уходит, и опасаясь, как бы от дол¬
гого ожидания не поколебалась моя решимость или ка¬
кой-нибудь случай пе помешал мне привести в исполне¬
ние мой замысел, я простерла свои руки па ложе, будто
обнимая его, и со слезами проговорила: «Постель моя,
останься с богом, которого молю, чтобы для других он
сделал тебя счастливее, чем для меня!».
251

Потом обвела я глазами горпицу, которую не чаяла
больше видеть, невзвидела от скорби света божьего и,
охваченная каким-то трепетом, ощупью хотела подняться;
по члены, пораженные страхом, мне не повиновались,
и я трижды падала ничком; во мне поднялась страшная
борьба между неукротимым духом и боязнью, что первый
силою держала; наконец дух победил, холодный страх бе¬
жал, воспламенилась скорбь, — и силы ко мне вернулись.
Уже смертельной бледностью покрытая, я поднялась по¬
рывисто; как мощный бык, получивший смертельный
удар, бьется и мечется, так, перед глазами имея блуждаю¬
щую Тисифону, я соскочила наземь с ложа, пе сознавая
своих движений, как опьяненная, за фуриею вслед я до¬
бежала до лестницы и устремилась па верхнюю часть
дома; уже выскочив из печального покоя, рыдая, блуж¬
дающим взором обвела я весь дом и говорила прерыви¬
стым и хриплым голосом: «Жилище, для меня несчастное,
стой вечно и будь свидетелем моего падения перед воз¬
любленным, коль он вернется, а ты, супруг мой, утешься
и впредь найди Фьямметту поумнее. Сестрицы милые,
родители, подруги и товарки, служанки верные, пусть
вас Господь хранит».
Я, в ярости все это говоря, стремилась несчастным бе¬
гом, как вдруг старая кормилица, как человек, от сна пе¬
решедший к возбуждению, оставя пряжу, при виде всего
этого подняла свое дряхлое тело и, крича насколько было
мочи, пустилась за мпой вдогонку. Я даже пе предпола¬
гала, что она может так кричать: «Дочка, куда бежишь?
Что за фурия тебя гонит? Так-то моими словами ты успо¬
коилась? Постой, куда бежишь?»
Потом еще громче принялась вопить: «Девушки, мо¬
лодцы, бегите скорее, держите сумасшедшую!»
Ее крик не достигал цели, ее преследовапье еще того
мепыие; у меня, казалось, выросли крылья, и я быстрее
гетра к своей погибели стремилась; но непредвиденный
случай, помеха добрым делам, как и злым, сделал так,
что вот жива я; мои длиннейшие одежды, враги моего
замысла, не будучи в состоянии воспрепятствовать моему
бегу, не знаю как зацепились за какой-то сучок, покуда я
бежала, и остановили меня, помешав мпе привести в ис¬
полнение, что я задумала; потому что, покуда я стара¬
лась их отцепить, меня догнала кормилица; помню, я к
ней обернулась и закричала: «Несчастная старуха, беги
отсюда, если тебе дорога жизнь, ты думаешь мпе помочь,
252

по лишь оскорбляешь мепя! Дай умереть мпе теперь, ког¬
да я к этому готова и стремлюсь; кто жаждущему уме¬
реть препятствует, тот сам его убивает; ты делаешься
моим убийцей, думая спасти мепя от смерти и, как враг,
пытаешься продлить мою погибель!»
Уста кричали, сердце пылало, а руки в спешке вместо
того, чтобы распутать, только напутывали платье; я не
поспела догадаться скинуть одежду, как подоспевшая с
криком мамка, как смогла, стала мешать мпе в этом; ко¬
нечно, она сделать ничего не могла бы, если бы сбе¬
жавшиеся па ее крик со всех сторон слуги не удержали
меня; я пыталась вырваться у них из рук, но, обессилен¬
ная, была отведена в ту же комнату, которую не надея¬
лась больше увидеть. Сколько раз жалобно я им говорила:
«Подлые рабы, что за усердье? Кто вам позволил вашу
госпожу немилостиво так хватать? Какой бес вас толкал?
А ты, мамка, что на горе меня выкормила, зачем ты по¬
мешала мне? Теперь мне большей милостью был бы
смертный приговор, нежели пощада; если ты меня лю¬
бишь, оставь меня располагать собою по моему усмотре¬
нию, п если так жалостлива, употреби свою жалость на
то, чтобы после меня спасти мое доброе имя, потому что
ты напрасно стараешься помешать мне в том, что я за¬
думала; что ж ты думаешь удалить от мепя все острые
оружия, концы которых готовы к моему желанию?
И петли, п травы ядовитые, и пламя? Чего достигла ты
своим вмешательством? Продлишь немного горестную
жизнь и к смерти, которая теперь была бы не позорной,
прибавишь, может быть, своей отсрочкою бесчестье, при¬
смотром ты меня по убережешь, потому что смерть мож¬
но всегда и везде найти, даже в пище; оставь меня уме¬
реть прежде, чем, онечалясь еще более, я с новым бешен¬
ством ее не запросила».
Печально говоря эти слова, я своих рук но оставляла
п покое, то ту, то другую служанку бешено схватывая,
кому выдирала почти все волосы, кому в кровь царапала
лицо ногтями, некоторым, помнится, все платье в клочья
изодрала. Но пи старая кормилица, ни терзаемые слу¬
жанки ничего мне в ответ не говорили, а плача исполняли
свои печальные обязанности. Пыталась я их словами
уговаривать, тоже ничего но действовало; тогда я с кри¬
ком возопило: «Вы, неправедные, быстрые ко злу руки,
что украшали мепя, делая желанной для того, кого сама
люблю безумно, — пусть же, после того как меня постигло
253

злое следствие вашей работы, теперь ожесточаетесь на
собственное тело, рвите его, терзайте его и исторгните
с потоком крови жестокую, неукротимую душу. Вырвите
сердце, пораженное слепым Амуром, и, раз вы лишены
оружия, ногтями безжалостпо растерзайте его, перво¬
источник ваших бедствий».
Напрасно криками сама себе я угрожала и приказы¬
вала послушным рукам, — быстрые служанки мне меша¬
ли, удерживая силою.
Потом несносная кормилица печальпым голосом ска¬
зала: «Дочка, молю тебя этою несчастною грудыо, тебя
вскормившею, послушай, что я скажу тебе. Я не буду
тебя просить, чтоб ты не горевала или чтобы ты пе гнева¬
лась, забыла все, скрывала, — нет, ио лишь папомию то,
что должно было бы быть для тебя жизнью и честыо.
Тебе, известпой женщине пемалой добродетели, не при¬
стало поддаваться скорбям и уступать перед бедствиями;
это не доблесть — искать смерти и страшиться жизни, как
это делаешь ты; по высшая добродетель бороться с по¬
стигшими несчастьями и пе бежать грядущих. Я пе зпаю,
почему люди, которые борются с судьбою и не дорожат
земными благами, ищут смерти и страшатся жизпи, и то
и другое суть поступки робких душ. Итак, если ты же¬
лаешь себя довести до крайних бедствий, тебе пе следует
искать смерти, которая все их упраздняет, беги этого
неистовства, которым, думаю, в одно и то же время ты
обретешь и потеряешь любовника. Ты думаешь, уничто¬
жившись, достать его?»
Я ничего пе отвечала, по ропот голосов уже распро¬
странялся по обширпому дому и соседней улице; и как
на вой одного волка все остальные сбегаются, так и к нам
стекались все слуги, спрашивая, что случилось. Но я уже
запретила рассказывать тем. кому было известно, так что
от вопрошающих ужасный случай был скрыт ложыо.
Прибежал милый супруг, сестры, родственники, друзья;
и все, введенные в обман патнею ложыо, жалели меня,
единственную виновницу; и все, пролив слезы, оплаки¬
вали мою жизпь, стараясь всячески мепя утешить. Неко¬
торые думали, что я сошла с ума, и смотрели на меня как
на безумную; другие же, более жалостливые, видя мою
кротость и печаль, смеялись над предположениями пер¬
вых и сожалели меня. Так я была много дпей как бы
ошеломленная, тайно охраняемая мудрою мамушкой; и
многие меня тогда посещали.
254

Нет столь пламенного гнева, что с течопием времени
пе остывал бы. После нескольких дней, проведенных в та¬
ком состоянии, я пришла в себя, и ясно увидела справед¬
ливость кормилицыных слов, и стала горько оплакивать
бывшее безумие. Но если моя ярость от времени умень¬
шилась и прекратилась, моя любовь не подверглась ника¬
кому измепеиыо, я осталась при обычной печали, ii мне
было тягостпо знать, что я брошена для другой женщины,
и часто советовалась об этом с преданной мамушкой, при¬
думывая, как бы вернуть к себе возлюблонпого; иногда
мы решали жалостпым письмом известить его о всем слу¬
чившемся, то думали, что лучше будет с опытпым по¬
сланцем устно сообщить ему о моих мучениях, и хотя
кормилица была стара, а дорога длинна и тяжела, однако
для меня опа хотела сама предпринять это путешествие,
но по ближайшем рассмотрении мы подумали, что письма,
хотя бы и самые жалостные, пе смогут отвлечь его от су¬
ществующей повой любви; так что от них мы отказались,
и, так как мы и и одного пе написали, то рассуждали о
другом исходе; если послать туда кормилицу, то я от¬
лично знала, что живою она туда пе доберется, никому же
другому я не могла довериться; и так, считая все эти
мненья легкомысленными, я не видела никакого другого
средства, как пойти самой к нему, но все рассуждения,
как это сделать, которые приходили мне в голову, основа¬
тельно опровергались моей кормилицею. То я думала
одеться паломником и с какой-нибудь верной спутницей в
таком виде достигнуть его страны; хотя это мне казалось
исполнимым, однако я знала, что очепь рискую при этом
своею честыо, так как странствующие паломники часто
попадают по дороге в руки разбойников, кроме того, я
считала, что без супруга или без его позволенья я бы пе
могла отправиться, а разрешения бы он мне никогда не
дал; поэтому от этой мысли я отказалась, как от пустой,
и перешла к другой, довольно хитрой, которую я И при¬
вела бы в исполнение, не случись одпого случая; по
в будущем, если буду наша, не премину ее выполнить.
Я сочипила, что во время моих бедствий и болезни я
дала обет (в случае, если Господь мепя от пих избавит),
для выполнения которого я могла бы и могу пасквозь про¬
ехать страну моего возлюбленного, при каковом проезде
я найду причину, по которой бы мне желательно и даже
должно было его увидеть и скрыть от него причину ну-»
тешествия.
255

Я сообщила это мужу, который охотно согласился па
ото и предложил свои услуги, но пришлось отложить эту
поездку, а так как всякая отсрочка была мне тяжела и
казалась пагубною, то я принуждена была искать других
путей, из которых мне по душе пришелся только один,
а именно: обратиться к волхвовапию Гекаты *, о чем я и
вела частые переговоры с лицами, утверждавшими, что
они знают, как это делается; одни утверждали, что я вне¬
запно перенесусь к нему, другие обещали отвлечь его от
всякой другой любви и вернуть ко мие, третьи уверяли,
что ко мпе верпется прежняя свобода; желая достигнуть
одного из этих результатов, я паходила у советчиц больше
слов, чем дела, так что неоднократно была обманута в
своих ожиданиях, и к лучшему, так как, отложив об этом
попечение, я стала ждать, когда настанет время, что мой
супруг найдет благоприятным для выполнения вымыш¬
ленного обета,
ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой Фьямметта рассказывает, как в то место, где опа
находилась, приехал другой Панфило, не ее, и когда ей сказали
об этом, как она понапрасну обрадовалась, когда же увидела, что
это пе тот, к прежней своей печали воротилась
Мои печали продолжались, песмотря па ожидаемое пу¬
тешествие, солнце в своем непрерывном движении сменяло
день за днем, любовь и скорбь во мне пе уменьшались, по
дольше, чем того желала я, под властью своею мепя дер¬
жала напрасная надежда. Уж Феб своим лучом достиг
тельца, похитившего Европу *, и дпп, поборая почи, из
кратчайших сделались длиппыми, вернулся цветопоспый
Зефир * и усмирил свирепого Борея *, проптл тумапы с не¬
ба и с гор снега, просохли от дождей луга сырые, трава,
цветы явились в новой красоте, деревья, белые зимою, зо¬
леною листвой покрылись, везде настало время, когда
весна с улыбкой сыплет свои дары, земля же, будто звезда¬
ми, цветами и травой пестреет, фиалками и розами, красою
споря с восьмым небом *, во всех лугах видпы парцнссы *,
мать Вакха * признаки беремеппости уж подала, обреме¬
нив больше обычного дружественный вяз, что и сам отя¬
желел, плащом покрывшись; Дриопы и унылые Фаэтона
сестры* возрадовались тоже, покинув жалкие одежды се¬
дой зимы; со всех сторон послышался приятный голос
25G

веселых пташек, и Церера в поля открытые сошла с пло¬
дами. К тому же мой властелин жестокий еще пламенней
заставлял чувствовать в сердцах свои стрелы, а потому
девицы и молодые люди, одетые каждый как мог лучше,
изобретали, как бы понравиться тому, кого любишь.
Наш город увеселялся радостными праздниками, изо¬
билуя ими больше, чем древний Рим, театры, полные пе-
1шя и музыки, зазывали к своему веселью всех влюблен¬
ных. Молодые люди когда сражались на быстрых конях,
когда боролись при звуках труб, когда показывали искус¬
ство управлять вспененными лошадьми. Охочие до таких
зрелищ молодые женщины, увенчанные зеленою листвою,
смотрели на своих возлюбленных то через двери, то из
верхних окон, и каждая своего избранника ободряла, кто
цветком, которая улыбкой, кто словами; лишь я одна,
будто богомолка, держалась в стороне и, безутешная, сер¬
дилась на веселое время года, отчаявшись в надежде; ни¬
что мне не нравилось, ничто не веселило, ничто не уте¬
шало, пе прикасалась я ни к зелени, ни к цветам, пе
любовалась я на них радостным глазом; я стала завист¬
лива к чужому веселью, я страстно желала, чтобы всо
женщины, как я, узнали немилость судьбы и любви. Как
утешительно, помню, мне было слушать о любовных не¬
счастьях, недавно случившихся.
Меж тем как боги держали меня в таком состоянии,
обманщица Судьба, которая иногда, чтобы причинить еще
большие страдания несчастным, среди бедствий вдруг,
будто изменившись, оборачивается к ним с веселым видом,
чтобы они, доверившись ей, еще глубже после радости
впали в пучину горя (опи же, понадеявшись на нее, так
низвергаются, как Икар * злосчастный, что с середины
пути, слишком полагаясь на свои крылья, вознесшие его
на высоту, рухнул в море, до сих нор хранящее его на¬
званье), судьба, видя, что я из таких же, ие довольству¬
ясь уже претерпенными мною бедствиями, но готовя но¬
вые, ложною радостью заглушила несколько муки, чтобы,
разбежавшись, как делают африканские бараны, издали
тем сильнее нанести удар, — итак, тщетною веселостью
она сменила мою горесть.
Однажды, когда уже четыре раза прошел срок, назна¬
ченный неверным любовппком, в комнату, где я сидела и,
по обыкновению, горевала, вошла старая кормилица более
быстрой походкой, чем свойственна ее возрасту, вся в ис¬
парине; вошла и села, чтобы отдышаться, весело иа меня
9 Дж. Боккаччо
257

глядя, несколько раз пачинала говорить, но одышка все
ей мешала; тогда я в удивленье сказала ей: «Милая ма¬
тушка, что ты так уморилась? Что тебе так поспешно
нужпо рассказать, что ты не дашь себе дух перевести?
Дурные или хорошие известия? Что мне делать: бежать
или умирать? Ile знаю, почему-то твой вид скорее сулит
мне надежду; но так долго меня преследовали неудачи,
что я уж боюсь, как бы еще хуже чего не случилось. Ну
скажи только, пе томи, отчего у тебя такая прыть? Кто
тебя гнал: веселый бог или адская фурия?»
Тогда старая, немного отдышавшись, прервала мепя и
еще веселее заговорила: «Доченька сладкая, радуйся, не¬
чего тебе бояться! Выкинь печаль из сердца, по-прежнему
будь весела: вернулся твой милый».
Эти слова, дойдя до моего сердца, обрадовали мепя,
глаза мои внезапно засияли, но привычная печаль, быстро
прервав веселье, не доверять меня побуждала, и я сквозь
слезы так промолвила: «Кормилица дорогая, прошу тебя
твоею старостью, костями, что на покой просятся, по
смейся надо мпою, несчастной, ведь мою печаль и ты
должна бы разделять. Ведь прежде реки потекут к исто¬
кам и Веспер * приведет нам ясный депь, скорей Феба *
лучами брата осветит ночь, чем возвратится неверный воз¬
любленный. Всем известно, что веселится он теперь с дру¬
гою женщиной, которую он любит больше меня. Где бы он
ни был, он вернется к ней, не то что от нее сюда уехать».
Но она меня прервала: «Клянусь спасением души,
Фьямметта, нисколько не врет твоя мамка; прилично ли
было бы в мои годы так шутить, да еще с тобою, которую
люблю я больше всего па свете?»
«Как же, — сказала я, — ты это знаешь, откуда услы¬
хала? Скажи скорей, чтоб я обрадовалась, если это похо¬
же иа правду».
И тогда я поднялась со своего места и, повеселев, по¬
дошла к старухе, которая так начала: «Сегодня утром по
домашним делам шла я но спеша вдоль морского берега
и смотрела на суда, что были в бурном море, как вдруг
какой-то молодой человек выскочил из лодки, но, не рас¬
считав расстояния, наскочил па меня; я обернулась было,
чтобы обругать его хорошенько, но он сейчас же вежливо
извинился. Посмотрев на него, я по платью и по лицу
признала в пем Панфилова земляка и спросила: «Позволь
тебя спросить, молодой человек, ты — дальний?» — «Да,
госпожа»,— отвечал он. Тогда я говорю: «А позволь тебя
258

спросить откуда?» А оп мне: «Я из Этрурии, из славпого
города, там родился и там живу». Услышав, что он зем¬
ляк с твоим Панфило, я спросила, не знает ли он его и
как тот поживает; тот ответил, что знает, много про пего
рассказывал и прибавил, что тот собирался приехать вме¬
сте с ним, да немного задержался, но через песколько
дпей, наверное, приедет. Меж тем сошли на берег това¬
рищи молодого человека с вещами, и он с ними ушел. То¬
гда я, бросив все дела, скорей, скорей — сюда, запыхалась,
как ты видела, но радуюсь и прочь гошо твою печаль».
Тогда я обняла старуху, радостно в лоб ее поцеловала
и все спрашивала, правду ли она мпе рассказала, боясь,
как бы она не сказала, что нет, да и поверить опасаясь;
но после того как она неодпократно клятвенно все мпе
подтвердила, пусть правда или ложь, я поверила ей, и го¬
лова у мепя закружилась, и, радостная, так богов я
благодарила: «Юпитер верховный, пебес правитель, о луче*
зарпый Аполлоп, всевидец, о благостная Вепера, милости¬
вая к своим рабам, о сып святой, посящий милые стре¬
лы, — хвала вам! Бесспорно: кто в надежде на вас но
ослабевает, тот не погибнет. Вот не за мои заслуги, но
по благости вашей вы возвращаете моего Папфило, кото¬
рого не прежде я увижу, чем принесу фимиам на ваши
алтари, что прежде омывала я с горячими мольбами сле¬
дами горькими. Тебе же, милостивая к моей погибели
Судьба, в дар принесу я изображение обещанное, свиде¬
тельство твоих благодеяний. Со всем смирением и благо¬
говением я молю вас: устрапите всякое препятствие, что
помешало бы Панфило возвратиться, пусть благополучно
приедет здоровым и невредимым, каким был рапыне!»
Окончив молитву, захлопала я в ладоши, радуясь, как
сокол, с которого сняли шапочку, п так заговорила: «О лю¬
бящая грудь, теснимая так долго скорбыо, брось заботы,
вернется, вспомнив о пас, милый, как обещал. Прочь,
скорбь и стыд времен печальных, пусть уходят судьбы
туманы и всякое подобие ненастья, с веселым лицом смот¬
рю я па настоящее счастье, и старая Фьямметта вся об¬
новляется душою обновленной!»
Меж тем как в радости я про себя так говорила, за¬
колебалось сердце, и, но знаю откуда нашедшая, всю мепя
охватила слабость, что остановило готовность веселиться
и прервало мои мечтанья. Увы, как присущ песчастпым
отот недостаток — никогда не быть в состоянии верить
счастью; хотя и обернется к ним благосклонно судьба, но
9*
259

радость у несчастных не увеличивается, и будто видят
все во сне, так неохотно предаются радости; и в удивленье
так я начала сама с собою: «Что помешало моей начав¬
шейся радости? Разве Панфило мой не возвращается? Да,
да, так что же побуждает меня к слезам? Нет никакой
причины, чтобы печалиться, так что же удерживает меня
украситься цветами и нарядиться? Что это — я не знаю,
ио что-то меня удерживает».
И так, потерянная в сомнениях, не желая, я стала
плакать, и в голосе моем зазвучали обычные жалобы; гак
грудь, привыкшая к долгим страданиям, все стремилась
проливать слезы. Моя душа, будто провидя будущее пла¬
чем, давала внешние предзнаменования того, что должно
было случиться, через которые я верно теперь знаю, что
тогда сильнейшая буря грозила мореходцам, меж тем спо¬
койным казалось безветренное море; но страстно желая
преодолеть то, чего душа моя преодолевать не хотела,
я сказала: «Несчастная, что за предвестья выдумываешь
ты? Поверь пришедшему счастью; ты опоздала с беспо¬
лезным страхом того, что предвещаешь».
Так рассудив, я снова предалась веселью и отгоняла,
как могла, мрачные мысли; побуждаемая старой корми¬
лицей, уверенной в возвращении моего милого, перемени¬
ла я печальные одежды на веселые и стала заботиться
о себе, чтобы не отвратить его, когда приедет, унылым ви¬
дом. Бледное лицо начало принимать прежние краски, я
несколько пополнела, слезы пропали, а с ними вместе и
синие круги под глазами, глаза стали не такие впалые и
приобрели прежпий блеск, щеки, которые от слез несколь¬
ко погрубели, по-прежнему стали нежны, мои волосы, хотя
и сделались вдруг, как прежде, золотистыми, были приве¬
дены в порядок, и дорогие, драгоценные платья, так долго
лежавшие без употребления, опять были надеты мною.
Что еще? Одним словом, я совершенно обновилась и воз¬
вратилась к прежней красоте, так что соседи, родствен¬
ники, муж мой пе могли надивиться и говорили: «Что за
чудо, что уже прошла ее столь продолжительная тоска
и печаль, которую прежде пи просьбами, пи утешеньями
нельзя было прогнать? Это прямое чудо». Ilo, несмотря па
удивленье, все были очень рады. Наш дом, долго оставав¬
шийся унылым во время моих переживаний, теперь по¬
веселел вместе со мпою; и как мое сердце изменилось,
так и все вокруг, казалось, изменилось и стало ра¬
достным.
200

Дни, казавшиеся вообще мпе длинными, теперь от на¬
дежды близкого возвращения Панфило, казалось, тянутся
бесконечно; я их считала, как и прежде, и, вспоминая
прошлые печали и думы, жестоко себя за них упрекала,
говоря: «Как плохо ты думала о своем милом, коварно
осуждала его отсутствие и слено верила, что он другой при¬
надлежит, а не тебе! Проклятые сплетни! Боже мой, как
могут люди так прямо в глаза врать? Конечно, я должна
была со своей стороны не так безрассудно относиться ко
всему этому, я должна была противопоставить клятву
моего милого, его слезы, его любовь ко мпе — словам лю¬
дей, которые без всякого ручательства болтают, что им с
первого взгляда показалось; доказательства налицо. Один
увидел, что в доме Панфило свадьба (а других молодых
людей, он знал, что в доме нет), забыл, что и старики мо¬
гут иметь непозволительную похоть, вообразил, что это
женится Панфило, так и болтает, не думая, что говорит.
Другой увидел, может быть, что Панфило раз или два по¬
смотрел пли пошутил с какой-то красивой женщиной, ко¬
торая к тому же могла быть его родственницей, и естест¬
венно, что просто с ним обходилась, — и вообразил, что
это его любовница; сам глупости врет, и сам им верит.
Если б я на все это здраво посмотрела, избежала бы
стольких слез, вздохов, мучении!
Но разве влюбленные умеют поступать разумпо? Наши
мысли порывисты; любовники всему верят, потому что
любовь — дело беспокойное и опасное. Они по привычке
всегда ждут, что случай им повредит; а кто желает силь¬
но, тот всегда думает, что все может препятствовать его
желанию, а не помогать; но ко мпе эти упреки не подхо¬
дят, потому что я всегда молила богов, чтобы мои подо¬
зрения оказались ложными. Вот мои молитвы услышаны,
но он всего еще пе узнает, а если б и узнал, что мог ска¬
зать бы, кроме как: «Да, пламенно она меня любила»?
Ему должны быть дороги мои мученья, опасности прой¬
денные, как наглядное доказательство моей верности,
ведь н в причине его опоздания я сомневалась едва ли не
для того, чтоб испытать, хватит ли у меня силы духа, но
изменяясь, ждать его; вот храбро его ждала я.
Уже теперь, узнав, какими усилиями, трудами и сле¬
зами его я заслужила, не иначе как меня полюбит. Боже
мой, когда же он придет и мы увидимся? Всевидец Гос¬
поди, сдержусь ли я, чтобы не расцеловать при всех, когда
иго увижу в первый раз? Ile верится, чтобы сдержалась.
2(>1

Боже, когда смогу, обняв его, верпуть те поцелуи, какими
он, уходя, покрывал безответно мое помертвелое лицо?
То предзнаменование, что мпе сулило пе дать ему про¬
щенья, оправдалось, но в этом боги ясно указали мне на
будущее его возвращение. Боже, когда смогу поведать
ему свою тоску и слезы и он расскажет мне, почему так
медлил? Доживу ли? Едва верится. Пускай скорей насту¬
пит этот день, потому что теперь мпе страшно смерти, ко¬
торую я прежде не только призывала, но искала; пусть
опа, если мольбы доходят до ее слуха, удалится и даст
мне провести молодые годы с моим Панфило в ра¬
дости!»
Я беспокоилась, если хотя бы один день прошел без
вести о прибытии Панфило; и часто посылала я корми¬
лицу найти опять того юношу, что сообщил радостную
новость, чтобы вернее подтвердил свое известие, она не¬
сколько раз делала это и каждый раз уверяла, что его
нриезд все близится. Я не только ожидала обещанного
срока, но, предупреждая события, думала, что, может
быть, он уже приехал, и беспрестанно на дню подбегала
то к окнам, то к двери, смотря вдоль улицы, не видать ли
его; кого бы я вдали ни завидела, все думала, что это, мо¬
жет быть, он, и с волнением ждала, покуда он ие прибли¬
жался настолько, что я могла убедиться в своей ошибке;
немного смутясь этим, я ждала других прохожих; а если
случалось, что меня звали домой или я уходила по другой
какой причине, то на душе у меня будто собаки грызли,
так меня мучило, и я говорила: «Может быть, он теперь
идет или прошел, пока ты пе смотрела, вернись». Я воз¬
вращалась, и уходила, и снова возвращалась, так что
почти полвремени проходило в том, что я переходила от
окон к двери и от двери к окнам. Несчастная, с часу на
час так поджидая, сколько я намучилась из-за того, чему
случиться не суждено было!
Когда настал день, в который он должен был при¬
ехать, как неоднократно предупреждала меня кормилица,
я убралась подобно Алкмене *, услышавшей о прибытии
ее Амфитриона, искусною рукою придала себе наиболь¬
шую красоту, насилу удержалась, чтобы не выйти на мор¬
ской берег, чтобы скорей его увидеть, узнав, что прибыли
галеры, на которых, как уверяла мепя кормилица, ои дол-
жеп был приехать; но, рассудив, что первое, что он сде¬
лает, это придет ко мпе, я сдержала горячее желанье. Но
ои пе пришел, как я воображала; я крайне этим была
202

удивлепа, и среди радости опять в уме возникли те со¬
мненья, которые с трудом я победила веселыми мечтами.
Тогда я снова послала старуху узнать, что с ним, приехал
он или нет; опа отправилась, как мне показалось, лепивее,
чем всегда, и я проклинала ее медлительную старость,
но чрез некоторое время она вернулась с печальным
лицом и медленной походкой. Я чуть не умерла, уви¬
дев ее, и сейчас же мне в голову пришло, не умер ли в
дороге или не приехал ли больным мой милый. Мепяясь
в лице, я бросилась навстречу ленивой старухе и сказала:
«Скорее говори: какие вести? Мой милый жив?»
Она не прибавила шагу, ничего не ответила, по, придя,
посидела немного, смотря мне в лицо. Я вся, как молодая
листва, что ветер треплет, затрепетала и, еле сдерживая
слезы, прижав руки к груди, сказала: «Коль ты сейчас не
скажешь мне, что значит твой унылый вид, пи одна часть
моих одежд пе останется целой! Только песчастье может
припуждать тебя к молчанию; не таи, открой, а то я худ¬
шее подумаю: Папфило мой жив?»
Побуждаемая моими словами, потупилась она и тихо
молвила: «Жив».
«Что ж, — продолжала я,— ты ие говоришь, что с ним
случилось? Что ты меня томишь? Оп болен? Что его удер¬
жало, что, сойдя с галеры, он не пришел ко мне?»
Она сказала: «Не знаю, здоров ли он и что с пим».
«Значит,— сказала я, — ты его ие видела, или ои, быть
может, не приехал».
Тогда она сказала: «Я его взаправду видела, и точно
приехал, ио не тот, кого мы ждали».
Тогда я ей: «Почем ты знаешь, что приехал ие тот,
кого мы ждали? Видела ли ты его прежде и хорошо ли
его теперь ты рассмотрела?»
Она в ответ: «По правде, того я не видела рапыне,
пасколько я знаю; по теперь привел меня к нему тот мо¬
лодой человек, что первый мне объявил о его приезде,
и сказал, что я о нем часто справлялась; он у меня спро¬
сил, о чем я узнавала, на что я ответила, что о его здо¬
ровье; а на мои вопросы, как поживает его старый отец,
как его дела и почему он так долго был в отпуске, он от¬
вечал, что отца своего оп ие знал, родившись после его
смерти, что дела его, слава богу, идут хорошо, что здесь
оп никогда пе бывал и долго пробыть не собирается.
Я очень удивилась и, чтобы не быть обманутой, спросила
его имя, которое оп мне сказал совершенно просто; ii
263

лишь я его услыхала, как поняла, что тождество пмсп и
ввело нас с тобою в обман».
Услышав это, невзвидела я света божьего, дух меня
покинул, п силы осталось в теле лишь настолько, чтобы
вскричать «увы!», падая на ступеньки. Старуха заголо¬
сила и, созвавши других домашних, перенесла меня за¬
мертво в унылый мой покой, где положили на постель,
холодною водою приводя в чувство, долгое время не зная,
осталась ли в живых я или нет; придя в себя, со слезами
и вздохами опять спросила я у кормилицы, верно’ ли все,
что опа мне сказала.
Кроме того, вспомнив, насколько Панфило всегда был
осторожен, поду .мал а я, что, может быть, он скрывался от
кормилицы, с которой прежде никогда не говорил, и по¬
просила ее описать мне его наружность. Она сначала
клятвенно подтвердила мне правдивость своего рассказа,
потом по порядку описала мне рост, сложение, главным
образом лицо и костюм его, каковое описание также под¬
твердило мне рассказ старухи; почему, покинув всякую
надежду, вернулась к прежним я стенаньям, поднявшись,
в бешенстве скинула праздничные наряды, сложила
уборы, причесанные волосы рукою растрепала и безутеш¬
но плакать принялась, кляня обманщицу судьбу и невер¬
ные мысли о ветреном любовнике. И вскоре впала я в
прежнюю тоску и еще больше захотела умереть, чем
прежде, и если я избежала смерти, так только надеясь на
будущее путешествие, что меня удерживало в жизни
с немалой силой.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
в которой Фьямметта, сравнивая свои бедствия с таковыми жо
многих женщин древности, доказывает, что ее были болео
тягостные, и окончательно заключает свои жалобы
И вот, о жалостливые мои дамы, осталось мне вести
жизнь, какую сами можете вы предположить по вышс-
сказапному; и неблагодарный мой повелитель, чем больше
видел, что от мепя бежит надежда, тем больше, оже¬
сточаясь против меня, раздувал во мне пламя; с его уси¬
лением увеличивались и мои муки; они же, никогда пе
имея возможности быть облегченными каким-нибудь це-
леньем, все обострялись и, обостренные, сильнее удру¬
чали унылый дух мой. Несомненно, что, естественно раз¬
264

виваясь, опи мепя сами собой привели бы к смерти, не¬
когда столь мною желанной; но, крепкую надежду воз¬
ложив (как я уже сказала) па будущее путешествие, во
время которого предполагала я увидеться с виновником
моих бедствии, я старалась ие то чтобы бороться с ними,
ио их выдерживать; для этого мне представился один
только способ, а именно: сравиить мои страданья с преж¬
де бывшими; причем я разбирала их с двух сторон: во-
первых, что не я одна несчастна, как в утешенье мне
уже говаривала кормилица; во-вторых, что (по моему
суждению) мои страданья значительно превосходят все
другие; по-моему, я делалась очень горда, что никто из
смертных не нерепес таких жестоких мук, как я. Не
будучи в состоянии избежать этой славы, как никто, в на¬
стоящее время так провожу я печальное время, как
услышите.
Скажу, что обремененной скорбыо, при воспоминаньях
о чужих печалях, первою иа ум приходит мне Инахова
дочка *, которую себе я представляю красивою и томною
девицею, счастливой от сознанья, что Юпитером она лю¬
бима, что всякой женщине, несомненно, должно казаться
высшим блаженством; потом воображая себе ее обращен¬
ною в телушку и отданною по настоянию Юноны под
надзор Аргусу, сознаю, что она должна была испытывать
невыразимое мученье; конечно, ее страданья были бы
несрагпенно сильнее моих, если бы она ие паходилась
под постоянным покровительством влюбленного бога.
Ведь если б мой возлюбленный служил мие помощью в
бедствиях или, по крайней мере, был к ним сострадателен,
разве какое-нибудь страданье мне было тяжело? Кроме
того, конец ее страданий сделал их, как протекшие, весь¬
ма легкими, ибо, по смерти Аргуса, хотя обремененная
тяжелым телом, ио без труда перенесенная в Египет и
приведенная в прежний образ и данная в жены Озирису,
она оказалась счастливейшей царицей. Конечно, если бы
я могла надеяться хотя бы в старости увидеть моего
Панфило, сказала бы, что мои страдания нельзя и
сравнивать с бедствиями этой женщины; но один Бог
знает, случится ли это, как я себя обманывала ложной па-
деждой.
После этой мпе представляется любовь злосчастной
Библиды*, что все бросила и последовала за неподатли¬
вым Кавпом, а вместе с нею преступная Мирра *, что,
вкусивши позорного счастья, бежать хотела смерти от
265

отцовской руки, по к более несчастному концу пришла;
еще мне видится грустная Канака *, которой, но рожде¬
нии преступно зачатого ребенка, ничего не оставалось де¬
лать, как умереть; и, размышляя над их судьбою, я край¬
не бедственной ее находила, хотя любовь их была
преступною. Но муки их кончались скоро, ибо Мирра
с помощью богов тотчас обратилась в дерево, одного
с нею названия, и пе чувствовала своих мучений (хотя и
точит слезы даже обращенная в другой вид), так что, как
только явилась причина скорби, явилось и ее целенье.
Также Библида (как некоторые говорят) немедленно по¬
кончила свои страданья петлей, хотя другие утверждают,
что нимфы, сжалившись над ее бедствиями, обратили ее
в ручей, одноименный с нею; и случилось это, как только
она узнала, что в счастье ей Кавном отказано. Скажу
только, что, утверждая, что мои муки больше их, сошлюсь
на то, что опи были гораздо кратковремепнее.
Вот долго страдали песчастные Пирам * и Тисба, кото¬
рым я всем сердцем сострадаю, представляя их себе мо¬
лодыми, долго и горестно любившими, погибшими, ища
соединить свои желанья. Как попятно горе юноши, когда
он в молчапье ночи под тутовым деревом у светлого ру¬
чья нашел одежды своей Тисбы окровавленными, разо¬
дранными дикими зверями, ясные доказательства, что его
возлюбленная растерзана! Конечно, он решил себя
убить. Затем, обращаясь мыслями к Тисбе, представляю
себе, как опа увидела перед собою милого, окровавлен¬
ного, но еще сохраняющего остаток жизни, я вижу нх
слезы и знаю, как они горючи, я думаю, горючее всех, ис¬
ключая моих, потому что эта пара, как я уже сказала,
свои бедствия прекратила, едва начавши. Блаженны души
их, что в другом мире так же друг друга любили, как п
в этом! Какая мука может быть сравниваема с блаженст¬
вом вечного соединения?!
Потом мне вспоминается настойчиво печаль покину¬
той Дпдопы *, паиболее мпе близкая. Я вижу, как она
строит Карфаген, торжественно даст народу законы в хра¬
ме Юноны, благостно принимает потерпевшего корабле¬
крушение Энея, влюбляется в него, себя и все свое Цар¬
ство отдает в распоряжение троянскому вождю, который,
насладившись царской прелестью и со дня на день все
более в Дидопе раздувая любовный пламень, бросил ее и
уехал. Как достойна жалости она мне видится, когда ее
представляю себе смотрящей на море, покрытое кораб-
260

лямп бежавшего любовника! Но в конце концов, прини¬
мая в соображение ее смерть, она мне кажется скорее
нетерпеливой, нежели скорбной; конечно, в первые ми¬
нуты после отъезда Панфило я чувствовала печаль, ту
же самую горечь, что и она, когда Эней уехал; если б боги
тогда соизволили, чтобы после краткой скорби я тогда же
себя умертвила! Тогда, по крайней мере, как и она, я из¬
бавилась бы от моих мучеиий, которые все усиливались
беспрерывно.
Затем мне представляется Геро* из Сеста: вот, вижу,
сошла она с высокой башни на морской берег, где обыкно¬
венно принимала она в свои объятья усталого Леандра,
вот смотрит с горьким плачем на мертвого возлюбленного,
вынесенного дельфином, лежащего голым на песке, вот
своей одеждой с мертвого лица вытирает соленую влагу,
орошая его слезами. Ах, как сожалею я ее! По правде, я
сострадаю ей больше, чем какой-либо из прежде упомя¬
нутых женщин, настолько, что часто, забыв о своих горе¬
стях, оплакиваю я ее. И никакого утешения я для нее но
нахожу, кроме одного из двух: или умереть, или погиб¬
шего забыть, и, выбрав одно из двух, положить предел
страданьям; ничто потерянное, чего вернуть надежды но
имеем, ие может долго нас томить. Но если бы со мною
это случилось, чего не дай бог, я выбрала бы смерть; но
этого случиться не может, пока Панфило мой жив, чыо
жизнь да продлят боги, сколько он сам пожелает; поэто¬
му, принимая во внимание постоянное движение земных
событий, я думаю, что когда-нибудь вернется он ко мие
таким, каким был прежде; по надежда эта, не осущест¬
вляясь, делает постоянно жизнь мою тягостной; и по¬
тому свою печаль я почитаю большей.
Вспоминается мне также не раз читанное во француз¬
ских романах, если им можно доверять, что Тристан и
Изотта любили друг друга сильнее, чем кто бы то ни
было, и, проведя юность то в счастье, то в несчастье, при¬
шли, любя, к концу такому, что оба покинули земные ра¬
дости с большим страданьем; это легко допустимо, если
они думали, что в том мире они не могут наслаждаться,
по если опи думали иначе, тогда скорее радость, чем пе¬
чаль, должна была бы принести им смерть, которую мно¬
гие считают жестокой и тяжелой, ио я полагаю иною.
11 как можно доказать тяжесть чего-нибудь, чего не ис¬
пытал? Никак, копечно. В руках Тристана была его
смерть и смерть его возлюбленной; если при сжатии ол
267

бы почувствовал боль, ему стоило только разжать руку, и
боль бы прекратилась. Кроме того, можно ли назвать тя¬
желым то, что бывает только раз в жизни и длится очень
короткое время? Конечно, нет. И радости, н горести Три¬
стана и Изотты вместе кончились, у меня же долгая и не¬
выразимая печаль значительно превосходила мою радость.
К вышеупомянутым присоединю еще и несчастную
Федру *, которая безрассудною яростью погубила того, кого
больше всего любила; наверное мне неизвестно, что с ней
случилось после этого проступка, но зпаю наверное, что,
выпади мне это па долю, я злою смертью искупила бы свой
грех; а если она в живых осталась, как я уже сказала, то
скоро его забыла, как забывают все, что умирает.
К ним присоединю печаль Лаодамии *, Дейфплы *,
Аргпи *, Эвадны *, Деяниры* и многих других, которые
нашли успокоенье в смерти или в неизбежном забвении.
Конечно, можно обжечься об огонь, раскаленное железо,
расплавленный металл, лишь прикоснувшись пальцем и
тотчас отдернув руку, но это не может сравниться с тем,
когда всем телом долгое время лежишь на огне. Так что
все то, что я описала выше как несчастия стольких жен¬
щин, есть как бы подобие того, что я одна претерпевала
и претерпеваю.
Представлялись мне все вышесказанные любовные
муки, а также не менее горестные слезы, что заставляют
проливать внезапные нападения судьбы; о, если бы сдела¬
лось счастливым поколение, обреченное на крайнее не¬
счастье! И эти слезы — слезы Иокасты, Гекубы, Софо-
ннсбы, Корнелии и Клеопатры. О, сколько бедствий
увидим мы, рассматривая злоключения Иокасты; скопив¬
шиеся все в ее жизни, они могли бы поколебать всякого
сильного духом. Выданная в молодости замуж за Лая,
царя фиванского, опа свое перворожденное дитя должна
была отослать «зверям на съедение, чтобы избавить не¬
счастного супруга от того, что неумолимый рок ему пред¬
назначил. Можно подумать, какова была скорбь се, если
мы вспомним, кого она отсылала. Удостоверившись в ис¬
полнении своего приказания и считая своего сына умер¬
шим, через несколько времени, после того как муж ее
пал от руки се ребенка, пе признав сына, сделалась они
ого женою и родила ему четырех детей; и так вместе ма¬
терью и супругой стала отцеубийцы и узнала об этом
тогда лишь, когда тот, лишенный зрения и царства, ис¬
поведал свою вину.
2G8

В каком состояппп была со душа, ужо преклонного
возраста, ищущая более покоя, нежели страдании? Мож¬
но думать, что в прискорбнейшем; ио судьба, этим но
удовлетворившись, еще прибавила печали к се бедствиям.
Пришлось ей видеть, как было разделено по договору
время царствования между двумя ее сыновьями, затем,
как одного из братьев, не сохранившего условия, осадила
большая часть Греции под предводительством семи царей,
как, наконец, после многих битв и пожаров два ее сына
друг друга убили и под другим господством изгнан се
сын-муж, как пали древние родные стены, возведенные
под звуки Амфпоновой кифары, и погибло ее царство,
и, повесившись, двух дочерей она оставила на произвол
позорной жизпи. Что еще могли сделать боги, люди и
судьба против нее? Кажется, что ничего; во всем аду но
сыщется такой муки; все степени страданья она прошла
и преступленья. Мои страданья не могли бы сравниться
с этими, если бы они не происходили от любви. Можно
ли сомневаться, что, сознавая себя, свой дом и мужа за¬
служивающими божеского гнева, она свои несчастья при¬
нимала как должные? Нельзя, если считать ее смиренной.
Если она была безумной, то едва сознавала свою гибель,
пе зная которой, ие так и чувствовала; а кто считает за¬
служенным зло, которое он терпит, тот переносит его без
тягости или тяготясь пе так сильно.
Я же никогда ничего пе совершала, что возбудило бы
против меня богов, всегда их чтила, всегда им жертвы
приносила и не презирала их, как фиванцы. Может быть,
скажут: «Как можешь ты утверждать, что никакого на¬
казания не заслужила и ничего преступного не соверши¬
ла? А разве ты пе нарушила святых законов и не запят¬
нала супружеского ложа?» Конечно, да. Но, по правде,
только этим и грешна я и ие заслуживаю подобной кары;
нужно подумать, могла ли я в нежной юности противить¬
ся тому, чему не могут противостать сами боги и сильные
мужчины? И в этом я — не единственная, не первая и ио
последняя; почти все женщины так поступают, и законы,
против которых я грешна, ие могут не быть снисходи¬
тельными ввиду такого множества. К тому же мой про¬
ступок держался в большой тайне, это обстоятельство
должно значительно смягчить отмщенье. Кроме того, если
бы боги заслуженно па меня и гневались, не нужно ли
было бы такой же местыо отомстить и виновнику моего
греха? Я не знаю, кто побудил меня попрать священные
2CU

законы: Амур или паружпость Паифило? Кто бы там ни
был, по оба они имели власть необычайно меия беспо¬
коить; так что это случилось не по моей вине, притом
было только новым горем, отличным от других по остроте,
с которой оно мучит носителя, и которое, если разбирать
ого как грех, сами боги против своих законов и припятых
обычаев совершают; они должны бы соизмерять наказа¬
ние с проступком, потому что, если сравнить грех Иока-
сты и месть, постигшую ее, с моей виною и мукою, что
я терплю, станет очевидным, что та недостаточно иака-
зана, я же сверх меры.
Кто-нибудь придерется и скажет, что та была лишена
царства, сыновей, мужа и, наконец, самой жизни, я же
потеряла только возлюбленного. Согласна; по судьба
с этим возлюблеппым отняла у меня все счастье; и то,
что в глазах людей осталось мпе как блага, есть совер¬
шенно противоположное, потому что супруг, богатство,
родственники и все прочее только меия тяготят и проти¬
воречат моему желанию; если бы они были отняты от
меня вместе с моим возлюблеппым, тогда мпе была бы
полная свобода привести в исполнение мое намерение, что
я и сделала бы; если же бы я его исполнить не могла, то
тысячу способов смерти были бы к моим услугам, чтобы
прекратить мои мученья. Итак, я справедливо считаю мои
муки более тяжелыми, чем все вышеперечисленные.
Гекуба мие кажется весьма горестной, оставшаяся
одпою зреть жалкие обломки столь великого царства,
столь удивительного города, гибель такого доблестпого
мужа, стольких сыновей и дочерей прекрасных, стольких
невесток, внуков, богатства, власти, убийство стольких
царей, уничтожение троянского народа, падение храмов,
удаление богов; и видела, и вспоминала Гектора, Троила,
Деифоба и Полидора с другими, вспоминала, как опи по¬
гибли у нее на глазах, как пролита была кровь се су¬
пруга, недавно еще почитаемого и державшего в страхе
всех, как Троя, богатая народом и высокими дворцами,
разрушепа и сожжена греческим огпем; и, наконец, с ка¬
кою горечью приходило ей на память, как Пирр припес
в жертву ее Поликсену? С большою, разумеется. Но ко¬
ротка была ее печаль; немолодой и слабый дух не выдер¬
жал всего этого и замутился, так что она в безумии стала
лаять в полях.
Я же твердою и пезамутнеипою памятью, к моему
песчастью, все возвращаюсь к печали и все больше и
270

больше нахожу причин жаловаться, а потому мою про¬
должительную скорбь, как она ни была легка, считаю я
(как уже не раз говорила) более тягостной, нежели бо¬
лее сильную, но длящуюся короткое время.
Полпой досадной горечи мне представляется и Софо-
нисба, которую печаль вдовства и радость свадьбы, со¬
единившись, делали одновременно горестной и веселой,
что была плепницей и супругою, лишенной царского до¬
стоинства и снова им облеченпою, и наконец во время
этих же коротких переживаний отраву выпила. Я вижу
гордую нумидийскую царпцу, как вышла замуж (когда
неудачно пошли дела ее родственников) она за Сифакса,
как стала пленпицею Масспниссы-царя, лишена царства
п снова получила его в неприятельском стане, назвав су¬
пругом Массиниссу. С каким презрепьем должна была
она смотреть на земное непостоянство и печальпо справ¬
лять повую свадьбу, не полагаясь слишком на летучую
судьбу! Ее конец отважный доказывает это; потому что,
не проведя еще дпя одного после свадьбы, она думала
удержаться у власти, не приняв в сердце нового супруга,
как прежнего Сифакса, опа смелою рукою взяла от раба,
подосланного Массинпссою, сильный яд, бесстрашно вы¬
пила его с презрительными словами и вскоре умерла. Как
печальна была бы ее жизнь, если б она продолжилась!
Теперь же ее можно считать не столь бедственной, при¬
нимая во внимание, что смерть почти предупредила
скорбь, мне же давала ее долгое время, дает помимо моей
воли и будет давать, все усиливая.
После нее, исполненной такой печали, мне видится
Корнелия, которую судьба так вознесла, которая сначала
была супругой Красса, затем великого Помпея, что доб¬
лестью достиг владычества над Римом; потом она почти
бежала (когда судьба переменилась) с мужем сначала из
Рима, затем из Италии, преследуемые Цезарем. После
многих песчастий оставленная им па Лесбосе, дождалась
там его самого, потерпевшего поражение в Фессалии п
потерявшего свои войска. Но, кроме того, последовала за
ним в Египет, уступленный самим Помпеем юному царю
и куда он отправился морем, ища восстановить свою
власть покорением Востока, — и там нашла в морских
волнах лишь его обезглавленный, опозоренный труп. Все
эти бедствия вместе и каждое в отдельности должны
были, без сомнения, сильно удручить се душу; по мудрые
советы Катопа Утического и отсутствие надежды на
271

возвращение к жизни Помпея в короткое время утешили со
скорбь; меж тем как я пребываю, тщетно надеясь и не
будучи в состоянии прогнать эту надежду, без утешителя
и советника, кроме старой кормилицы, поверенпой моих
бедствий, более преданной, нежели рассудительной (по¬
тому что, не раз желая исцелить мои муки, она их только
усиливала).
Многим кажется, что бедствия Клеопатры, царицы
Египетской, превосходят значительно все мои, потому что
немала была ее горечь после совместного царствования
с братом быть вверженной в темницу, ио она смягчалась
надеждою па помощь; выйдя из темницы и сделавшись
подругою Цезари, затем покинутая им, она легко могла
бы показаться достигшей высшей скорби, если бы не ко¬
ротка была любовная тоска того или той, у которых же¬
ланье быстро переходит с одного предмета на другой,
чему она частые давала доказательства. Если бы Бог дал
мпе такое утешение! Не было и нет никого (кроме того,
кто законно мог бы это сделать), кто имел бы право ска¬
зать, что ему, а ие Панфило я принадлежала, живу и
буду жить такою же; не думаю, чтобы любовь к кому-ни¬
будь другому смогла вытеснить его из моей памяти. К то¬
му же хотя она и горевала по отплытии Цезаря, но горе
се утешалось более сильной радостью иметь от него сына
и быть восстановленной в царском достоинстве. Такая ра¬
дость смогла бы победить печали и пе такой женщины,
как опа, которая, как я уже сказала, любила ненадолго.
По, к усилению ее печали, она вышла замуж за Анто¬
ния, возбудила его льстивыми ласками к междоусобной
войне против брата, как бы надеясь этой победой достиг¬
нуть высоты Римской империи; после же двойного про¬
игрыша со смертью мужа и лишением надежды она пред¬
ставляется горестнейшей меж женщин. Действительно,
даже если не считать смерти столь дорогого супруга,
огромная печаль — одним сражением потерять высокую
мечту всемирного господства, но она нашла скоро единст¬
венное леченье скорби, то есть смерть, хоть и жестокую,
ио не длительную, ведь в краткий час две змеи из груди
могут высосать и кровь, и жизнь. Сколько раз от горести,
не меньшей, чем се (пусть многим кажется, что по при¬
чинам меньшим), хотела я последовать ее примеру, по
мепя пе допускали или удерживала боязнь позора!
Приходит мне на память величье Кира, кроваво Та-
миридой умерщвленного, огонь и вода Креза, богатое цар-
272

стпо Персея, великолепье Пирра, всемогущество Дария,
жестокость Югурты, тиранство Дионисия, гордость Ага¬
мемнона и многое другое. Все были поражены бедствия¬
ми, подобными вышеописанным, или других оставили
безутешными; всем им внезапные причины помогали, так
что не могли они почувствовать всей тягости, пе будучи
в ней долгое время, как я была.
Меж тем как я в уме перебирала древние бедствия,
как вы слыхали, ища трудов и слез, что были бы подобны
моим, чтоб я, имея сотоварищей, но так печалилась, мне
вспомнились горести Тиеста п Терея, что оба погребли
в себе плачевно своих детей. И я не зпаю, какая сила
уже их удержала вскрыть свои внутренности острым ме¬
чом, чтобы открыть выход непокорным детям, ненавидя¬
щим место, куда они вошли, и опасаясь жестоких укусов,
пе имея иного места для других детей. Но они, как могли,
в одно и то же время угасили и гнев, и печаль и гибелью
почти утешились, сознавая, что без вины несчастными
народ их сделал; со мной же этого не случилось. То, что
боли мне давало, снискивало состраданье, а муки моп от¬
крыть я не смела; а если бы посмела, имела, как и дру¬
гие, утешенье.
Приходят мне па ум слезы Лпкурга и его семейства
при известии о смерти Архемора от змеи, и слезы Аталаи-
ты, матери Партеиопея, павшего под Фивами; их чувства
мне так близки и так понятны, что даже если б я испы¬
тала что-нибудь подобное, лучше оценить их не могла бы.
Полны они невыразимой горести, но каждый с такою сла¬
вой в вечность перешел, что этому почти можно было бы
радоваться; семь царей почтили погребение Лпкурга и
учредили бесчисленные игры, а Аталанта прославлена
жизнью и кончиною своего сына. Мои же слезы ничто не
вознаградило; а если б это было, то я, считавшая себя
несчастней всех на свете и бывшая, может быть, таковою,
скорей могла бы утверждать противное.
Представляются также мне труды Улисса, смертель¬
ные опасности, чрезмерные события, претерпенные им не
без печали; но мои я почитаю большими, и вот почему.
lio-первых, и самое главное то, что он был мужчиною;
следовательно, но природе более вынослив, чем нежная
и молодая женщина, крепкий и смелый, привыкший
к трудам и бедствиям, сроднившийся с ними, он за покой
считал труды; мне же, нежной, среди изнеженности в
компате моей, привыкшей к усладам сладостной любви,
273

малейшее страдапье тяжело; оп был гоним и в разные
края носим Нептуном, и от Эола терпел гонепье, а я му¬
чусь неутомимым Амуром, владыкою и победителем Улис-
совых мучителей; и если ему встречались смертельные
опасности, он сам искал их (а кто может пенять, найдя
то, чего искал?), я же, несчастная, охотно бы жила в по¬
кое, если б могла, и постаралась бы избегнуть того, к чему
была принуждена. К тому же он не боялся смерти и пола¬
гался на свои силы; я же ее боюсь и, вынуждаемая скор¬
бью, часто стремилась к ней. Он ждал от своих трудов
и опасностей вечпой славы; я же от своих, если б они
были открыты, могла бы получить только позор и иа-
реканье. Так что его страдания моих но превосходят,
ио значительно превзойдены; тем более что написано о
нем гораздо больше, чем было на самом деле, мои же бед¬
ствия гораздо многочисленней, чем я могу рассказать.
После всех этих тяжкими мне кажутся вопросы Ипси-
пилы, Медеи, Энопы и Ариадны, слезы и скорбь которых
считаю очень похожими па мои; потому что каждая ил
них, обманутая своим возлюбленным, как я, проливала
слезы, испускала вздохи и бесплодпые страдания терпе¬
ла; хотя, если они скорбели, как я, то слезы их окончились
праведною местью, мои же не пришли еще к такому коп-
цу. Ипсипила, почитавшая Ясона, связанная с ним закон¬
ными узами, увидев его отнятым Медеею, как я, конечно,
имела основанье горевать; но провидепье, праведным на
все взирающее оком (только не на мои страданья), вер¬
нуло ей отчасти желаемую радость, дав увидеть, как Ме¬
дея, отнявшая у нее Ясона, сама покинута им для Креузы.
Конечно, я пе говорю, что мои страданья прекратились бы,
случись подобный случай с той, что у меня похитила
Панфило (если пе я его отняла бы у нее), но скажу,
что отчасти уменьшились бы. Медея также местыо
усладилась, хотя жестокою к самой себе явилась ие ме¬
нее, чем к неблагодарному любовнику, убив в его присут¬
ствии своих детей от него и спаливши царских гостей
вместе с повой возлюбленной. Энона, также пробывши в
горе долгое время, наконец увидела, что неверный и бес¬
честный любовник понес заслуженную кару за попран¬
ный закон и вся страна его попалепа огнем; но я предпо¬
чту свои печали такому мщеныо.
Ариадна, сделавшись супругою Вакха, увидела с неба,
как обезумела от любви к пасынку та Федра, что прежде
согласилась оставить ее па острове, чтобы самой при¬
274

надлежать Тесею. Так что, все передумав, себя считаю я
первой по несчастью.
Но если, милостивые мои дамы, рассуждепия мои вы
почитаете пустыми и слепыми, как доводы ослепленной
любовницы, считая слезы других большими, нежели мои,
тогда последнее, единственное добавление я сделаю. За¬
вистник всегда несчастпее того, кому завидует; из всех
вышеприведепных я наиболее песчастпая, потому что я
завидую их несчастьям, считая их мепыними, нежели мои.
Вот, госпожи, как сделала меня несчастной древняя
обманщица Судьба; к тому же, подобно лампе, которая,
перед тем как погаснуть, вспыхивает большим огнем, так
сделала и она; потому что, дав мне, по-видимому, некото¬
рое облегчепие, снова еще более несчастпой мепя сде¬
лала. И, отложив все другие сравпенпя, одпим вам поста¬
раюсь объяснить новые скорби и утверждаю с тою
серьезностью, с какою могут утверждать подобные мне
несчастные, что теперь мои страдания настолько тяжелее,
насколько возвратная лихорадка при одинаковом при¬
ходе холода и жара сильнее поражает больных, чем пер¬
вая. Но так как усиление страданий, но не выражений
могла бы я вам дать еще, если я вас несколько растро¬
гала, чтобы не падоесть длительностью рассказа, способ¬
ного вызвать слезы, если кто-нибудь пз вас их проливал
или проливает, и чтобы не тратить времени, которое
определено мне на плач, а пе на повествования,— я ре¬
шаюсь умолкнуть, уверяя, что рассказ мой по сравнению
с тем, что я чувствую, есть как нарисовапный огонь по
сравнепию с настоящим, который жжет, пылая. Молю
Бога, чтоб оп ради ли ваших молитв, ради ли моих послал
на это пламя воду моей ли смертью горестной иль ра-
достлым Панфило возвращеньем.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,
в которой Фьямметта обращает речь к своей кпиге: каким
образом, куда и к кому идти ей п кого беречься; и закапчивает
повесть
Маленькая моя кпижечка, как будто извлеченная из
гробницы твоей хозяйки, вот ты пришла к концу, как я
желала, быстрее, чем мои печали идут; влюбленпым жен-
щипам тебя я представляю такою, как ты есть, написан¬
ною моей рукою и часто орошенною моими слезами. Если
275

тебя вести будет сострадание (как я надеюсь), оии тебя
охотио примут, и, если законы любви еще не изменились,
не стыдись в такой скромной одежде явиться хотя бы
к самой знатной из них, раз она тебе в приеме пе отка¬
зывает. Тебе пе нужно другой внешности, кроме той, что
я тебе дать пожелала: ты должна быть довольна походить
по виду па мое житье, что, будучи несчастнейшим, тебя
облекло в плачевную одежду, как и меия. Итак, не за¬
боться ни о каком украшении (как это делают другие),
ни о роскошной обертке, разноцветно украшеппой, ни о
гладком обрезе, ни о прелестных миниатюрах, ни о за¬
ставках: ие подходит все это к тем жалобам, что заклю¬
чаются в тебе; оставь широкие поля, разноцветные черни¬
ла, лощеную бумагу счастливым книгам; тебе же пристало
идти с растрепанными волосами, исполненной пятен туда,
куда тебя я посылаю, и возбуждать рассказом о моих бед¬
ствиях святую жалость в тех, что будут тебя читать;
если знаки ее заметишь на прекраспых лицах, вознагради
за это, как можешь. Не так мы с тобой низвергнуты судь¬
бою, чтобы не быть в состоянии дать того, что могут дать
несчастные; пример для тех, кто счастлив, чтобы они обуз¬
дали свое благополучие, боясь сделаться нам подобными;
поставь (как это ты можешь) им в пример меия, чтобы,
если они и осторожны в любви, то сделались еще осто¬
рожнее ввиду тайных обманов со стороны молодых людей,
страшась подвергнуться пашнм иесчастиям.
Иди; не знаю, какой шаг тебе подходит: спешный или
спокойный, не знаю, в какие места тебе прежде всего сле¬
дует направляться; не знаю, как и где ты будешь при¬
нята; куда судьба тебя направит, туда и иди, твой путь
едва ли может быть определен; все звезды покрыты туча¬
ми, да если б даже все они были видны, жестокая судьба
лишила тебя возможности сообразить по ним свое спасе¬
ние; итак, тебя я покидаю, как судно, без руля и без вет¬
рил брошенное в море; и поступай различным способом
сообразно различию места.
Если ты попадешь случайно в руки тех, что так счаст¬
ливы в своей любви, что наши страдания высмеивают и
принимают за безумные, так смиренно переноси их на¬
смешки, которые лишь незначительная часть наших не¬
счастий, а им напомни о превратности судьбы; она ведь
может пас с ними поменять местами и смехом отплатить
за смех. Если же тебе встретится, которая при чтении
прослезится над нашими бедствиями и свои слезы ирисо-
276

сдшшт к моим, той покажись печальной и жалостной и
смиренно умоляй, чтобы она просила за меня того, кто,
платокрылый, в одно мгновение обтекает свет, пусть он,
слух преклонив к молитвам, может быть, более достой¬
ным, чем моп, страданья мне облегчит; а я, кто бы опа ни
была, возношу за нес свой голос, который дан несчаст¬
ным и который доходчив до неба, чтоб никогда с нею не
случались несчастия, подобные моим, чтоб всегда боги
были милостивы и благосклонны к ней и чтоб ее любовь
счастливо, по ее желанью, длилась долгие годы.
Но если, переходя с рук на руки среди толпы влюб¬
ленных дам, ты попадешь к нашему врагу, воровке сча¬
стья нашего,— беги, как из нечестивого места, и краем
не показывайся на воровские глаза, чтобы вторично не
доставить ей удовольствия чтением о моих несчастиях,
виновницей которых была опа; если же насильно тебя
удержит и захочет прочитать, пусть мои беды исторгнут
у нее не смех, но слезы, чтобы опа засовестилась и вер¬
нула моего возлюбленного. Как будет счастлива такая жа¬
лость и как плодоносны твои труды!
Беги очей мужчин и, если попадешься нм па глаза,
скажи: «Неблагодарная порода, обманщики глупых жен¬
щин, вам не пристало видеть благочестивые вещи». Но
если попадешься тому, кто корнем был моих бедствий,
издали ему закричи: «Ты, что непреклонней дуба, беги
отсюда, не прикасайся ко мне, насильник! Твоя измена
родила все заключенное во мне. Но если хочешь, как рас¬
судительный человек, меня прочесть, читай и, может
быть, раскаешься в вине пред той, что ждет твоего воз¬
вращения, чтобы простить тебя; но если этого желания
ты не имеешь, неприлично смотреть па слезы, что льют¬
ся из-за тебя, особенно если ты упорствуешь в прежнем
желании их усугублять». Если же какая-нибудь дама
удивится грубости твоего языка, скажи ей, что грубое
такого же языка и требует, а украшенной речи лишь души
ясные и времена спокойные ищут. Скорей удивительно,
скажи, что хватило силы у духа и руки папнеать эту
краткую беспорядочную повесть, принимая в соображе¬
ние, что все время печальную душу должны были угне¬
тать любовь и ревность.
Ты можешь совершенно засады пе страшиться, ника¬
кая зависть тебя не укусит, лишь тому позволь это сде¬
лать, кого найдешь, в чем я сомневаюсь, несчастнее себя,
который тебя считал блаженнее, чем он. Я даже не знаю,
277

куда тебя можно поразить, так ты истерзана вся судьбою,
более изранить тебя невозможно, ни ниспровергнуть еще
ниже. Если бы даже судьбе все не хватало и она пожелала
бы нас стереть с лица земли, то мы так закалились в бед¬
ствиях, что теми же плечами, которыми выдерживали и
выдерживаем их доселе, меньшие выдержим легко; итак,
пусть делает что хочет.
Живи, ничто тебя не лишит жизни, служи через стра¬
данья своей хозяйки примером вечным для всех счастли¬
вых и несчастных.

ПОЯСНЕНИЯ БОККАЧЧО
К «ФЬЯММЕТТЕ»
К стр. 158. Кадм был сыном царя Агенора, правившего Сидо-
пом. У него был брат по имени Феникс и сестра по имени Европа,
которую похитил Юпитер, обернувшись быком. Царь Агенор по¬
слал Кадма и Феникса на поиски их сестры Европы. Отчаявшись
найти ее, Кадм прибыл в Беотию, где возле грота сразился со
змеем и одолел его. Там же посеял Кадм зубы змея, из которых
взошли вооруженные воины; едва лишь выбросила их земля на
поверхность, как они поубивали друг друга.
JIaxecuc — одна из трех богинь, отмерявших жизнь человека.
К стр. 160. Прозерпина была дочерью богини Цереры, родом из
Сицилии. Когда Прозерпина собирала цветы у подножия горы
Этны, ее похитил Плутон, владыка преисподней. Он утащил ее
в свое царство и сделал женой. И потому говорит Данте:
Ты кажешься мне юной Прозерпиной,
Когда расстаться близится черед
Церере — с ней, ей —с вешнею долиной.
Эвридика была женой Орфея. Беззаботно гуляя по лугу, па-
ступила она на змею, и та ужалила ее в пятку. Тут же скончалась
Эвридика и очутилась в аду. Ради нее отправился в ад Орфей, и
так дивно он играл на кифаре, что вернули ему Эвридику, но
с одним условием — на обратном пути он не должен смотреть
назад. Но у самого выхода благоразумие покинуло Орфея; желая
увериться, идет ли жена следом, он оглянулся и вновь потерял ее.
Атрей был братом Тиеста, сыном Тантала, отцом Агамемнона
и Менелая. Он изгнал из царства своего брата Тиеста, ибо тот со¬
грешил с его женой. Мысль о мщении пе оставляла Атрея, и под
предлогом, что он хочет помириться с братом, Атрей уговорил
Тиеста вернуться. На самом деле он задумал неслыханное зло:
велел убить сыновей Тиеста и подать их мясо отцу на обед. Раз¬
гневанные боги сделали так, что солпце над землей не поднималось
два дня.
К стр. 161. ...как богини, сошедшие к Парису. — Здесь Фьям¬
метта имеет в виду пир, на который были приглашены все боги и
богини, кроме богини раздоров из долины Иды. Та разгневалась и,
желая рассорить пирующих, подбросила им золотое яблоко ред¬
кой красоты, па котором было написано: «Предназначено са¬
мой прекрасной». Паллада, Венера и Юнона — каждая требовала
яблоко, доказывая, что оно принадлежит именно ей. Рассудить
279

спорящих велено было Парису: ему предстояло решить, кому из
них предназначается яблоко. Суд состоялся в роще Иды возле
Трои, куда и сошли три прекрасные богини, употребив все свое
искусство, чтобы казаться еще лучше. Каждая обещала Парису
свою великую милость: Паллада — сделать его самым разумным,
Венера —дать в жены самую красивую женщину, Юнона — сделать
его самым могущественным и богатым. И судья решил, что яблоко
принадлежит Венере. Потому и говорит Фьямметта, что она пу¬
стила в ход все свое искусство, чтобы показаться Панфило как
можно красивее.
К стр. 168. ...святейшая Венера... — Венера имеет двоякий
облик: Венера законная и Венера запретная. Первая соединяет
жену и мужа, потому и зовется святейшей; вторая внушает мужу
желание обладать чужой женой, как своей, а жене — страсть к чу¬
жому мужу, как к своему собственному.
К стр. 170. Феб — так поэты называют солнце.
Ганг — это река, которая протекает на востоке, отчего пола¬
гают, что Феб поднимается каждое утро из ее вод.
Гесперидские воды — море, омывающее Испанию.
Арктур — это звезда, которая царит зимой.
...наш сын крылатый... — то есть Купидон, который царит
в восьмой сфере, что превыше всех других семи планетных сфер.
Феб, победивший великого Пифона... — Феб был богом мудро¬
сти и красноречия. Пифон — змей, которого Юнона наслала на мать
Феба Латону. Мстя за оскорбление, нанесенное его матери, Феб
убил Пифона.
...настроивший парнасскую кифару... — Парнас — гора в Бео¬
тии, возле города Фивы, где в древности была школа поэтов, по¬
священная Фебу — богу мудрости и красноречия. Там же был
священный источник муз; каждый, кому доводилось испить из
него, становился поэтом.
Дафна, прекрасная юная дочь Пенея, была первой любовью
Феба. Спасаясь от преследовавшего ее бога, Дафна молила о по¬
мощи отца своего Пенея, и тот превратил ее в дерево, которое
назвал лавром. Лавровые гирлянды с тех пор постоянно носил
Феб, ими же венчают поэтов.
Кимена была матерью Фаэтона. В пее влюбился Феб, она по¬
несла от него и родила Фаэтона. Однажды тот попросил у отца
своего Феба позволения править солнечной колесницей. Феб согла¬
сился, но Фаэтон не смог управлять ею, отчего и погиб.
Левкотоя была дочерью Оркама, царя Ахимении, и Эвриномы,
В нее влюбился Феб и, не видя иного способа обладать ею, при¬
нял облик матери Левкотои Эвриномы и таким образом достиг
цели.
280

...из-за многих других. — Феб влюблялся и во многих других,
о которых здесь не упоминается: ни о Цирцее, пи о Клитии, кото¬
рую он превратил в гелиотроп. И потому говорит Овидий:
Vertitur ad Solem mutataque servat amorem.
...влюбленный, пас он стада Адмета.— Феб влюбился в дочь
фессалийского царя Адмета. Горя желанием находиться поближе
к ней, он обернулся пастухом и сторожил стада Адмета. Таким
путем он мог предаваться любви с дочерью Адмета.
...под видом белой птицы... — Юпитер влюбился в Леду и, не
зная, как добиться ее любви, обернулся лебедем. Когда Леда вышла
на берег моря, он в облике лебедя слетел к ее лону и обладал ею.
От этого родились Кастор, Поллукс и Елена, которую затем похи¬
тил Парис, и т. д.
...то, обернувшись тельцом... — На этот раз Юпитер влюбился
в Европу, дочь царя Агенора, сестру Кадма и Феникса, и не знал,
как добиться ее. Однажды, когда Европа собирала цветы на лугу,
Юпитер, обернувшись тельцом, приблизился к ней и стал всячески
ласкаться. Покорность тельца пришлась по душе Европе, и она
решилась сесть ему на спину. В тот же миг Юпитер умчал ее, пе¬
ресек море, прибыл на Крит, где смог обладать ею.
То оке он сделал для Семелы... — Нимфа Семела была дочерью
Кадма, в нее был влюблен Юпитер, от которого она родила
Вакха.
Алкмена была женой Амфитриона, в нее влюбился Юпитер и,
стремясь остаться с нею наедине, принял облик Амфитриона
и таким путем добился ее, отчего родился Геракл.
Каллисто, юная девушка из Аркадии, была дочерью Лика-
диона; она была посвящена Диане, богине лесов и охоты. В Кал¬
листо влюбился Юпитер и обладал ею, приняв для этого облик
Дианы. Каллисто понесла и родила Аркада, который тоже вырос
охотником. Юиопа, стремясь отомстить ей за Юпитера, превратила
Каллисто в медведицу. Аркад, который был, как уже сказано, сыном
Каллисто, пошел на охоту и повстречал медведицу. Никак не подо¬
зревая, что это его мать, он натянул лук, готовясь поразить зверя.
Но Юпитер в награду за любовь, которую дала ему Каллисто,
вознес ее на небо вместе с Аркадом. Вот почему существуют
Большая Медведица и Малая Медведица.
Даная была дочерью царя Акрисия. В нее влюбился Юпитер,
и так как Данаю заточили в башню, он проник к ней в виде дождя.
От их любви родился доблестный воин Персей, который впослед¬
ствии отрубил голову Медузе, чей взгляд превращал людей в ка¬
мень.
281

ч..и гордый бог войны... — Марс, бог войны, влюбился в Ве-
неру, которая была женой Вулкана, кузнеца Юпитера, и преда¬
вался любви с нею. Феб выдал Вулкану их секрет, и тот, желая
отомстить любовникам, выковал железные сети, столь тонкие, что
они были невидимы. Сети он развесил у ложа, где они предавались
любви, и когда Марс возлег с Венерой, оба запутались в них, как
птицы в силке. Так и застиг их Вулкан и, чтобы хорошенько при¬
стыдить, созвал всех богов, и все боги явились.
Трезубая молния. — Молнию называют трезубой, потому что
она производит тройственное действие: расщепляет, сжигает и
изгоняет.
Адонис был сыном Мирры, дочери Кинира. Она влюбилась
в отца и, обманув его, предавалась с ним любви, отчего родился
Адонис, который вырос прекрасным охотником. В него влюбилась
Венера, богиня сладострастия. Адонис погиб на охоте в погоне за
диким кабапом. Венера спешила к нему на помощь, но пе успела.
Безутешно рыдала она над телом возлюбленного и обратила его
р цветок. Обо всем этом рассказывает Овидий в конце десятой
книги «Метаморфоз».
К стр. 171. ...грозную львиную шкуру... ■— По повелению своей
мачехи Юноны, которая давала ему чудовищные поручения, Геракл
отправился в Немейскую рощу, где обитал лев, пожиравший всех,
кто проходил мимо. Тяжело досталась Гераклу победа. Одолев
льва, Геракл снял с него шкуру и в честь этой битвы постоянно
носил ее.
...великого Антея...— Снова Юнона дала поручение Гераклу, па
этот раз она послала его в Ливию, где он сразился с силачом-гиган-
том Антеем. Как только Антей касался земли, силы его удваива¬
лись, и с великим трудом Геракл одолел его.
...и вывела из ада пса... — то есть трехглавого Цербере., охра¬
нявшего вход в ад. Когда ради Тесея, который хотел увести Про¬
зерпину, Геракл направился в ад (о чем рассказывает Сенека
в первой трагедии), то при возвращении ему удалось силой связать
и увести с собой Цербера, адского пса.
Клитемнестра была женой Агамемнона; во время похода мужа
па Трою она осталась дома, и вот в его отсутствие опа влюбилась
в Эгиста и совершила с ним плотский грех. Когда Агамемнон вер¬
нулся победителем из Трои, она убила его, накинув ему на голову
одеяние.
Скилла была дочерью царя Ниса, опа влюбилась в критского
царя Миноса, который враждовал с ее отцом, царем Нисом. На го¬
лове последнего рос золотой волос, который делал его непобеди¬
мым на войне. Чтобы угодить своему возлюбленному Миносу,
Скилла отрубила отцу голову и преподнесла ее Миносу, отчего,
282

указывает Овидий, она превратилась в жаворонка, а отец ее —
л зяблика. Вот почему зяблик — вечный враг жаворонка.
...наши голубки... Поэты полагают, что голубки посвящены
Венере.
Нептун, бог моря, влюбился в прекрасную юную дочь Нития
из Фессалии, которую звали Феникс. Когда она гуляла вдоль моря,
Нептун схватил ее и насладился ею. Желая отблагодарить ее, бог
обещал исполнить любое желание девушки. Феникс захотела стать
мужчиной, так и было. Кроме того, Нептун сделал так, что Феникс
стал неуязвимым для железного оружия. Потом он погиб в бою
с лапифами, ибо на него свалилось дерево, и он превратился
в птицу, которую зовут Фениксом.
Алфей. — Его именем называется река в Греции, в Ахайе. Он
влюбился в Аретусу, служительницу Дианы. Убегая от Алфея,
Аретуса звала на помощь свою богиню и, выбившись из сил
в борьбе с Алфеем, обратилась в реку, названную его именем.
К стр. 172. Семирамида была женой царя Нина, царицей Вави¬
лона. Она влюбилась в собственного сына и издала неслыханные
законы, согласно которым мать могла предаваться любви с сыном,
а сестра — с братом.
Библида была дочерью Милета, мать ее звали Кианой. Библида
влюбилась в собственного брата по имени Кавн. Поскольку любовь
ее была безысходна, Библида обратилась в источник, названный ее
именем, о чем и говорит Овидий:
Sic lacrimis consumpta suis Phoebeia Biblis
Vertitur in fontem, qui nunc quoque vallibus illis
Nomen habet dominae nigraque sub ilice manat.
Клеопатра была сестрой египетского царя Птоломея. Она была
до такой степени сладострастной, что воспылала похотью к брату,
за что тот заключил ее в тюрьму и лишил доли царства. Когда
вслед за Помпеем в Египет пришел Цезарь, Клеопатра влюбилась
в него. Цезарь освободил ее из тюрьмы, обладал ею и вернул при¬
читавшееся царство. После смерти брата Клеопатра стала править
Египтом.
К стр. 187. Эрисихтон, родом из Фессалии, слыл величайшим
богоненавистником. Чтобы доказать свое презрение Церере, он
вырубил рощу, где рос гигантский дуб, посвященный богине. Раз¬
гневанная Церера наслала на него такой голод, что Эрисихтон
ничем не мог насытиться и пожрал самого себя. Церера была боги¬
ней плодородия.
Изида. — На острове Крит жил бедняк по имени Лигд,
у него была жена, которую звали Телетуса. Когда она затяжелела,
283

Лигд наказал ей, что если она родит сына, то пусть выкормит,
а если дочь — утопит, потому что не хотел обручать ребенка
с пищетой. Горько тосковала Телетуса, и однажды привиделась
ей во сне Изида, которой поклоняются египтяне, населяющие
долину Нила. Богиня утешила женщину и велела ей сберечь
девочку, которая должна родиться. Вскоре Телетуса разреши¬
лась от бремени и обманула мужа, сказав ему, что родила
сына. Она нарекла ребенка Ифис — по имени деда, растила его и
одевала как мальчика. Так прошло восемь лет, Телетуса подыска¬
ла ему в невесты девочку по имени Ианта. Подходило время
свадьбы, и мать молила Изиду, по чьей воле опа спасла дочь,
сделать Ифис мужчиной, чтобы он мог предаваться любви с Иап-
той, своей женой. Склонилась к мольбе Изида и в первую же ночь
обратила Ифис в мужчину.
К стр. 193. Арунс. — Согласно Лукану, он был величайшим
астрологом. Для того чтобы созерцать звездное небо, он подни¬
мался на гору возле города Луни, что около города Лукка, где
добывали белый мрамор. Оттуда он предсказал битву между
Помпеем и Цезарем, что случилось в Фессалии.
К стр. 198. Ахеменид. — Согласно Вергилию, Гомеру и Овидию,
это один из спутников Улисса, которы.й остался на острове Сици¬
лия, у подножия скалистой горы Этны, куда Улисса забросила
судьба в его странствиях после разрушения Трои. Ахеменид пахо-
дился там до появления Энея, чьи потомки основали впоследствии
Рим. Эней сжалился над Ахеменидом, несмотря на то, что тот был
греком, и взял его на свой корабль, и таким образом Ахеменид
спасся от рук циклопа Полифема, который хотел пожрать Улисса
и всех его спутников.
К стр. 201. Улисс и Диомед Дейдамии... — Здесь нужно знать то,
о чем рассказывает Стаций в «Ахиллеиде»: когда Фетида разреши¬
лась Ахиллом, она пытала судьбу, чтобы узнать о будущем сына.
Ей было предсказано, что Ахилл погибнет под Троей. И потому,
когда греки задумали идти войной на Трою и разыскивали Ахилла,
Фетида, прослышав об этом, забрала сына у Хирона, который учил
его владеть оружием, и отправила на остров Скирос, препоручив
отцу Дейдамии и переодев в женское платье, чтобы никто пе смог
признать в нем мужчину. На том острове Ахилл предавался любви
с Дейдамией, и она родила от него Пирра. Когда до греков дошла
весть о том, что Ахилл живет на острове Скирос, носит женское
платье, которое делает его неузнаваемым, опи послали туда Улисса
и Диомеда. Те прибыли на остров под видом бродячих торговцев,
сошли с корабля и направились к царю, отцу Дейдамии. Греки раз¬
ложили перед Дейдамией и ее сестрами, среди которых скрывался
Ахилл, богатые украшения. В то время как девушки примеряли.
284

драгоценности, Ахилл схватил меч и щит и стал потрясать
оружием; щит и меч греки взяли с собой специально, чтобы опо¬
знать Ахилла. Преуспев в этом, они увезли его в Трою, где Ахилл
и погиб.
К стр. 203. ...несчастному Эдипу. — Согласно Сенеке и Стацию,
Эдип был сыном Лая, царя Фив, и Иокасты. Когда мать носила
Эдипа в чреве, боги предсказали Лаю, что у него родится сын,
который явится причиной его смерти. Поэтому Лай приказал
Иокасте умертвить ребенка, как только она разрешится от бремени.
Вскоре Иокаста родила мальчика редкой красоты и, увидав, как оп
хорош, раздумала его убивать и велела слугам отнести его в лес.
Те прокололи ему ножки и привязали ивовым прутом к дереву.
Эдипа нашли пастухи и отдали Полибу, царю Коринфа, который
(чо и воспитал. Эдип вырос и однажды встретил, к несчастью, отца
своего Лая, вступил с ним в драку и убил его, после чего Эдипу
выпала судьба жениться на матери своей, Иокасте, которая, не
зная, кем ей приходится супруг, родила ему четырех детей: двух
мужского и двух жепского пола; мальчиков нарекли Этеоклом и
Полиником, а девочек — Исмепой и Антигоной. Впоследствии Эдип
узнал, что убил отца и вступил в брак с собственной матерью.
Безумное отчаяние охватило его при мысли об убийстве Лая и
мерзком беззаконии, которое он сотворил со своей матерью, и Эдип
ослепил себя. Сыновья его поделили Фиванское царство и погибли
в братоубийственной распре. Об их смерти проникновенно говорит
Стаций в одиннадцатой книге:
Ite truces animae funestaque Tartara leto
Polluite, et cunctas Erebi consumite poenas!
Vosque malis hominum, Stygiae, iam parcite, divae:
Omnibus in terris scelus hoc omnisque sub aevo
Viderit una dies, monstrumque infame futuris
Excidat, et soli memorent haec proelia reges.
К стр. 205. Дочери Даная. — У Дапая было пятьдесят дочерей,
а у брата его Эгиста — пятьдесят сыновей, которые женились па
своих двоюродных сестрах. Всем дочерям Дапай наказал убить
мужей в первую же ночь: он боялся наследников и хотел оставить
за собой оба царства. Дочери повиновались, и лишь одна, по имени
Гипермнестра, мужем которой был младший сын Эгиста по имени
Линкей, ослушалась отца. Поэтому из пятидесяти сыновей Эгиста
уцелел лишь один. Данай был сыном Бела.
К стр. 206. Нарцисс был сыном нимфы Лириопы и Кефиса.
Желая узнать, какая судьба ожидает их сына, родители обратились
к прорицателю по имени Тереснй, который был отцом Манто,
285

основавшей впоследствии город Мантую. Тересий сказал им, что
Нарциссу суждена долгая жизнь в том случае, если он не познает
самого себя. Посмеялись над этим ответом Кефис и Лириопа. Время
шло, и в их сына влюбилась нимфа по имени Эхо. Так как Нар¬
цисс не отвечал ей взаимностью, то Эхо посулила ему встретить
такую любовь, которая будет для него недосягаема. Случилось так,
что однажды Нарцисс, утомившись во время охоты, склонился
к ручью, чтобы напиться, и увидел в воде свое прекрасное лицо,
и влюбился в самого себя. Поскольку он не мог соединиться
с самим собой, то исчах от любовной тоски, и боги превратили его
в цветок, о чем и рассказывает Овидий:
Credule, quid frustra simulacra fugacia captas?
Quod petis est nusquam; quod amas, avertere, perdes.
Аталанта была дочерью царя Схенея. Она была дивно хороша
собой и легка на ногу, ни один мужчина не мог превзойти ее
в беге. Аталанта поставила условием, что станет женой того, кто
сумеет ее обогнать, а проигравшему отрубят голову. Многие попла¬
тились за это жизнью, но участь неудачников не испугала Мега-
рова сына Гиппомена, который, пленившись красотой Аталанты,
решил состязаться с нею. Красота Гиппомена поразила Аталанту,
и, когда она узнала, что он хочет бежать с ней, в ее сердце ше¬
вельнулась жалость, и она решила проиграть Гиппомену. Нака¬
нуне состязания Венера подарила Гиппомену три золотых яблока
и сказала: когда будешь на полпути, брось яблоко, Аталанта уви¬
дит его и непременно поднимет, ты же побежишь дальше, затем
брось второе, а третье бросишь в самом конце пути — так тебо
удастся ее опередить. Гиппомен так и сделал, обогнал Аталанту и
взял ее в жены. Он повел ее к себе домой, и путь их лежал мимо
храма Кибелы, праматери всех богов. Они зашли туда передох¬
нуть, и юноша, не будучи слишком воздержан, предался в храме
любви с Аталантой. Оскорбленная таким неуважением, Кибела
превратила их во львов и впрягла в свою колесницу. Эта история
дала Овидию повод написать стихи:
Pro thalamis celebrant silvas; aliisque timendi
Dente premunt domito Cybeleia frena leones.
К стр. 211. ...томный брат жестокой смерти... — То есть Con,
о котором повествует Овидий в «Метаморфозах», где говорится:
Somne, quies rerum, placidissime, Somne, deorum,
Pax animi, quem cura fugit, qui corpora duris
Fessa ministeriis mulces reparasque labori!
Somnia, quae veras aequent imitamine formas..*
286

„.его Аргусовых глаз... — Чтобы понять это, нужно знать, о чем
говорит Овидий в первой книге «Метаморфоз»: у Инаха, царя
Аркадии, была красавица дочь по имени Ио; в нее влюбился Юпи¬
тер и обладал ею, окутав ее облаком. Юнона, жена Юпитера, заме¬
тила мужа и, зная, что он нередко изменяет ей, догадалась, в чем
дело. Она сошла с небес и направилась к облаку, чтобы выяснить,
кто там спрятан. Увидев жену, Юпитер поспешил превратить Ио
в корову. Юнона поинтересовалась, чем занят муж, и тот ответил,
что любуется коровой редкой красоты, которая тут гуляет. Услы¬
шав такое, Юнона попросила мужа подарить ей эту корову, ибо
хорошо знала, что все обстоит не так, как он рассказывает. Юпитер
согласился, и Юнона приставила к корове своего пастуха, сто¬
глазого Аргуса, чтобы тот зорко следил за ней и не давал Юпитеру
возможности ее похитить: когда пятьдесят Аргусовых глаз смыкал
сон, другие пятьдесят бодрствовали. Убитый горем, выпавшим на
долю его возлюбленной, Юпитер направился к богу музыки Мерку¬
рию с просьбой, приняв облик пастуха, усыпить игрой на кифаре
все сто глаз Аргуса. Меркурий выполнил просьбу и, когда Аргус
заснул, отрубил ему голову. Юнона, узнав о гибели своего пастуха,
превратила его в павлина — вот почему у этой птицы такой глаза¬
стый хвост. Не успокоившись па этом, Юнона послала на корову
овода, который непрестанно жалил ее; спасаясь от овода, Ио при¬
бежала в Египет, где тоже испытала немало горя. Юпитеру, дви¬
жимому состраданием к ней, удалось смягчить жену обещанием,
что он больше никогда пе будет искать любви Ио. Он вернул ей
прежний облик и выдал замуж за египетского бога Нубия, и ее
парекли Изидой, богиней реки Нила, и так далее.
К стр. 212. Мизен — сын Эола; был горнистом сначала у Гек¬
тора, потом у Энея. На пути из Трои в Италию он утонул в море
ио время шторма. Эней похоронил его, и когда по предсказанию
Кумской сивиллы направился в ад, то на дороге встретил Мизена.
Об этом так говорит Вергилий в шестой книге:
Misenum Aeoliden, quo non praestantior alter
Aere ciere viros Martemque accendere cantu.
Эней, прибыв в Италию, просил совета у сивиллы, как ему
спуститься в ад, к отцу своему Анхизу. Мпого труда, указывает
Вергилий в шестой кпиге, стоило ей помочь Энею.
...прорицалище Кумской сивиллы... — Кумекая сивилла в юно¬
сти была дивно хороша собой, в нее влюбился Феб, бог мудрости.
Если бы опа уступила ему, то могла бы стать богиней. Добиваясь
се любви, Феб умолял девушку просить у него всего, что она поже¬
лает, и оп все исполнит. Она взяла горсть песку и сказала, что
287

хочет прожить столько лет, сколько песчинок уместилось в ее
ладони. Феб сдержал слово, но она посмеялась над ним; он даровал
ей вечную молодость, но она не просила его. Обитала она в городе
Кумы в жилище, подобном пещере, где и предсказывала будущее
тому, кто ее вопрошал об этом. Ответ она писала на листьях, рас¬
кладывая их по порядку на пороге пещеры, но когда захлопыва¬
лась дверь, ветер разметал листья, так что по ним нельзя было
прочесть приговор судьбы. Прожила она долго, о чем говорит
Овидий:
...nam iam mihi saecula septem
Acta vides; superest, numeros ut pulveris aequem
Ter centum messes, ter centum musta videre.
К стр. 218. О Судьба... — Словами Гекубы о судьбе начинает
Сепека свою трагедию о Трое:
Quicumque regno fidit et magna potens
Dominatur aula пес leves metuit deos
Animumque rebus credulum laetis dedit
Me videat et te Troia...
К стр. 220. Мидас царствовал в одной из африканских стран;
однажды он оказал пышные почести Силену — жрецу Вакха, бога
вина. Когда Мидаса посетил сам Вакх, то царь с большим почетом
принял его и вернул ему Силена. Желая отблагодарить Мидаса,
бог Вакх обещал исполнить любое его желание. Мидас, человек на
редкость жадный и алчный, захотел, чтобы все, чего бы он ни
касался, становилось золотом. Ему была дарована такая милость:
все, чего он касался, превращалось в золото. Скаредному царю
оставалось лишь задохнуться от своего богатства. Уразумев, чем
грозит ему ненасытная алчность, Мидас вновь обратился к Вакху,
умоляя бога лишить его этого дара. Выслушав Мидаса, Вакх велел
ему искупаться в реке Пактол: это омовение избавит его от
неудобной милости, выпрошенной у бога. Мидас так и поступил,
отчего река сделалась золотоносной. Стыдясь самого себя и возне¬
навидев людей, Мидас ушел из города и скитался по лесу. Не отли¬
чаясь большим умом, он захотел состязаться в игре на свирели
с пастушеским богом Паном, утверждая, что превзойдет его в этом
искусстве. Состязание состоялось, и победу присудили Пану. В на¬
казание за безумную затею Феб наградил Мидаса ослипыми
ушами. Мидас долго скрывал это, но кто-то из домочадцев увидел,
как он стрижет волосы, и заметил ослиные уши. Эта тайна не да¬
вала ему покоя, но от страха он молчал и наконец решился пови¬
283

дать ее земле. Тут же вырос из земли тростник и зашумел под
ветром: «У царя ослиные уши». И потому говорит Овидий:
Creber harundinibus tremulis ibi surgere lucus
Coepit, et ut primum pleno maturuit anno,
Prodidit agricolam: leni nam motus ab austro
Obruta verba refert, dominique coarguit aures.
...стремятся Фебу отмстить... — Как было сказано раньше, бог
мудрости Феб убйл Пифона, чудовищного, змея, которого породила
лсмля после потопа при Пирре и Девкалионе. Однажды в руках
у Купидона, бога любви, Феб увидел лук со стрелами и стал насме¬
хаться над ним, похваляясь тем, что он одолел змея. «Зачем, —
говорил он Купидону, — тебе лук п стрелы, которые нам, мужчи¬
нам, носить подобает?» На что Купидон ему ответил: «Я заставлю
тебя испытать силу моего оружия». Натянул он лук, и зазвенела
полотая стрела любви, ранив Феба. В ту же минуту влюбился
Феб в девушку по имени Дафна, дочь Пенея, для которой Купидон
приготовил свинцовую стрелу. Свинец означал целомудрие, которое
бежит всякой любви. Феб сгорал от любви, а Дафна не желала ему
ответить; оп долго преследовал девушку, она уже выбилась из сил,
стала кричать и молить о помощи отца своего Пенея, и тот превра¬
тил ее в лавровое дерево. Сделал Феб из листьев лавра гирлянду
любви и приказал венчать ею поэтов и императоров. Об этом
говорит Данте в начале третьей части «Божественной комедии»,
с такими словами обращаясь к Фебу:
О Аполлон, последний труд свершая,
Да буду я твоих исполнен сил,
Как ты велишь, любимый лавр вверяя...
Ее настолько редко рвут, отец,
Чтоб кесаря почтить или поэта*
К стыду и по вине людских сердец.
Этого же предмета касается Овидий, говоря:
Arbor eris certe — dixit —mea. Semper habebunt
Te com$, te citharae, te nostrae, laure, pharetrae;
Tu ducibus Latiis aderis, cum laeta triumphum
Vox canet et visent longas Capitolia pompas.
К стр. 223. Семирамида.— Она была царицей Вавилона, женщи¬
ной гордой и похотливой до такой степени, что домогалась любви
собственного сына, о чем рассказывает в первой книге Юстин,
10 Дж. Боккаччо
289

Клеопатра. — Опа была дочерью египетского царя Птоломея,
который разбил Помпея. Отличалась редкой красотой и сладостра¬
стием, она была любовницей Цезаря, от которого родила сына по
имени Цезарион; впоследствии Клеопатра стала женой Антония,
племянника Цезаря, брата императора Октавиана. Была чрезвы¬
чайно изысканна в одежде. Покончила с собой, избрав смерть от
укуса змеи.
Кипрейская Венера называется так потому, что ее глубоко
чтят на Кипре.
К стр. 224. Сцевола — римлянин, сподвижник Сципиона Афри¬
канского Старшего и Лелия, большого друга Сципиона. Этот Сце¬
вола был человеком редкого ума, ведал крупными делами в Риме, и
звали его Квинтом Муцием, о чем говорит Туллий в книге «De ami¬
citia»: «Quintus Mutius aghur Scevola», и прочее.
...Катона Цензора, либо Утического... — Известны два Катона —
Катон Цензор и Катон Утический. Этот последний был наиспра¬
ведливейшим человеком своего времени. Он был до конца вереи
Помпею и после его смерти возглавил армию. Сражаясь в Африко
па стороне царя Юбы, он потерпел поражение, после чего посе¬
лился в городе У тике. Покончил с собой под влиянием книги
«De immortalitate animi». Катон Цензор прославился своей удиви¬
тельной храбростью, и прочее.
Сципион Африканский был римлянином: равного ему в доб¬
лести не знал Рим. Его достоинства не в силах перечислить ни
один писатель.
Цинциннат был доблестным и отважным римлянином.
Партенопей Аркадский. — Партенопей был сыном Аталапты,
царицы Аркадии. Вступил в царствование, будучи почти ребенком;
был прекрасно сложен, всех поражал красотой и добродетелью
души. Партенопею было четырнадцать лет, когда греческий царь
Адраст выступил против Фив на стороне Этеокла, сына Эдипа,
о чем уже говорилось; он был в числе семи царей, которые пошли
на Фивы, там он и погиб.
Асканий. — Этот был сыном Энея; оп был хорош собой и любе¬
зен в общении.
Деифоб был сыном царя Приама и многих превосходил в уме¬
нии владеть оружием. Он странствовал по Аттике, почему и гово¬
рит Виргилий:
Deiphebe armipotens, genus alto a sanguine Teucri...
Геракл. — Как уже сказано, сын Юпитера и Алкмены, он был
самым сильным человеком на свете, в знак чего носил гирлянду
из листьев дуба или опия, это подчеркивало его могущество.
290

Гектор — сын царя Приама; искусный и бывалый воин, он
погиб от руки Ахилла.
К стр. 225. ...сравнивал с новым Ахиллом. — Сын Пелея, внук
фессалийского царя Эака. Был искусным и славным воином, погиб
под Троей*
Протесилай. — Этот был царем и, как уже сказано, был
влюблен в Лаодамшо. В битве под Троей он первым пал от руки
Гектора, ибо первым сошел с корабля. И потому говорит Овидий:
Troes, et Hectorea primus fataliter hasta,
Protesilae, cadis...
Пирр был сыном Ахилла, был неумолим в бою и суров с виду.
Жестоко расправился с царем Приамом. И потому говорит Вер¬
гилий:
At non ille, satum quo te mentiris, Achilles
Talis in hoste fuit Priamo; sed iura fidemque
Supplicis erubuit, corpusque exsangue sepulchro
Reddidit Hectoreum, meque in mea regna remisit.
Менелай — брат греческого царя Агамемнопа и сып Атрея, был
женат на Елене.
Агамемнон был братом названного Менелая, сыном Атрея. Был
жесток в бою, командовал всеми греками, выступившими против
Трои, вплоть до победного конца и разорения города. Впоследствии
погиб от руки своей жены Клитемнестры, о чем было сказано
раньше.
Аякс был сыном Теламона, который, как было сказано выше,
был сыном Эака и братом Пелея, отца Ахилла; матерью его была
Гесиопа, сестра царя Приама, которая спасла Теламона во время
первого нашествия на Трою, когда ее разрушили Геракл и Ясон,
искавшие золотое руно. Аякс был доблестным и славным воином;
от отчаяпия, что не ему достались доспехи Ахилла, он наложил
на себя руки.
Орфей был родом из Фракии, сыном Аполлона. Он взял в жены
Эвридику, и когда та скончалась, великая любовь Орфея привела его
за ней в ад. Не было равных Орфею в игре па кифаре, и оп на¬
деялся, что волшебные струны помогут ему вернуть Эвридику.
Столь пленительны были звуки его кифары, что получил оп жену
при условии: выходя из ада, он пе должен оглядываться. Но Ор¬
фей не выдержал и в самом конце обернулся и потерял Эвридику
навсегда. Вот почему он никогда больше не смог прикасаться
пи к одной женщине. Он бежал женской любви и перенес
10*
291

внимание на юношей, за что женщины растерзали его. Об этом
говорит Овидий:
Ille etiam Thracum populis fuit auctor, amorem
In teneros transferre mares, citraque iuventam
Aetatis breve ver et primos carpere flores.
К стр. 226. Как счастлив тот... — Блаженная жизнь считается
уделом тех, кто трудится в поле. Об этом, как указывает здесь
автор, повествует Вергилий во второй книге «Георгик», где гово¬
рится, что если бы крестьянин мог сознавать, насколько он счаст¬
лив, он достиг бы наивысшего блаженства, возможного в этом
мире; тут говорится:
О fortunatos nimium, sua si bona norint,
Agricolas! quibus ipsa procul discordibus armis
Fundit humo facilem victum iustissima tellus.
Лукан следующим образом показывает нам, что человек по
своей натуре может довольствоваться малым и избегать излишних
рассуждений вроде мыслей о смерти, как о том же свидетельствует
и автор нашей книги; Лукан же пишет об этом так:
...О prodiga rerum
Luxuries, numquam parvo contenta paratis
Et quaesitorum terra pelagoque ciborum
Ambitiosa fames et lautae gloria mensae,
Discite, quam parvo licaet producere vitam
Et quantum natura petat. Non erigit aegros
Nobilis ignoto diffusus consule Bacchus:
Non auro murrhaque bibunt, sed gurgite puro
Vita redit...
Сатиры. — Поэты считают сатиров сельскими богами, а фав¬
нов — лесными богами, они же полагают, что дриады — это
лесные богини, наяды — богини водоемов, а нимфы — речныо
богини.
...и ее сын двоевидпьш — то есть сын Венеры Купидон, бог
любви, который являлся нагим и слепым.
К стр. 228. Сарданапал. — Как свидетельствует Юстин, исто¬
риограф и перелагатель Помпея Трога, Сарданапал был третьим
царем Вавилона, правившим после смерти царицы Семирамиды,
известной, как было сказано, своей похотливостью. Вступив на
292

троп, Сарданапал ужаснулся, насколько развратили людей законы,
изданные Семирамидой, и, будучи человеком добропорядочным, он
изменил образ жизни своих подданных, ввел правила, согласно ко¬
торым ограничивались чревоугодия в честь Цереры и возлияния
в честь Вакха, ибо в них — исток распущенности. И поэтому гово¬
рит Теренций:
Sine Cerere et Baccho friget Venus.
...многолюдные города пали... — Троя погибла из-за любви Па¬
риса и Елены.
К стр. 231. Овен — это одно из двенадцати зодиакальных со¬
звездий; Солнце входит в него в середине марта и остается до
середины апреля.
К стр. 232. Спурина. — Как указывает Валерий Максим в раз¬
деле «De Verecundia», Спурина был молодым афинянином, которого
природа столь щедро наградила красотой, что пи одна жепщина,
увидев его, пе могла остаться к нему равнодушной. Будучи чело¬
веком стыдливым и непорочным, Спурина страдал оттого, что его
красота вызывает греховные мысли, и решил устранить причину,
которая склоняет женщин к греху, отчего и обезобразил себя,
отрезал нос, разорвал рот, исказил все черты лица — во имя того,
чтобы сохранить свою чистоту и не знать женщин.
К стр. 234. Уже второй раз Солнце достигло той части неба...—
То есть Солнце снова стало под зпак Скорпиона, одного из две¬
надцати зодиакальных созвездий. Это значит, что прошел год
с той поры, как Панфило покинул Фьямметту, ибо он уехал
в октябре, а Солнце входит в созвездие Скорпиона как раз в сере¬
дине октября. Под знаком Скорпиона оно находилось и в тот
момент, когда Фаэтоп, сын Феба и Климены, управляя солнечной
колеспицей, сжег Землю. Об этом свидетельствует Овидий во вто¬
рой книге «Метаморфоз»:
Est locus in geminos ubi bracchia concavat arcus
Scorpius et cauda flexisque utrimque lacertis.
Энона была молодой пастушкой из деревни под Троей. В пео
влюбился Парис, сын Приама, и жил с ней как с жепон до тех
пор, пока ему не вернули царское имя. Когда Париса признали
сыном Приама, он отправился в Грецию, похитил Елену, жену Ме-
пелая, и привез ее в Трою. Измена Париса была причиной безу¬
тешной скорби Эноны.
К стр. 236. Атамаит был царем Фив. У него была жена по имени
Нно, родившая ему двух сыновей: Леарха и Меликерта. Богиня
293

Юнона, которая без устали преследовала род Кадма, основателя
Фив, ибо матерью Кадма была Семела, возлюбленная Юпитера,
о чем сказано раньше, из ненависти к Атаманту наслала на него
безумие, и тот, увидев однажды свою жену, державшую за руки
малюток, принял ее за львицу с детенышами. С криком: «Расстав¬
ляйте сети, ловите зверей!» — побежал он им навстречу, поймал
за руку JIeapxa и размозжил его о стену. В ужасе мать схватила
Меликерта и, спасаясь от погони, бросилась с обрыва в море.
Нептун, морской бог, просил Венеру даровать Ипо и Меликерту
бессмертие богов, и мать стала называться Левкотоей, а сын —
Палемоном, о чем и рассказывает Овидий:
Annuit oranti Neptunus et abstulit illis
Quod mortale fuit, maiestatemque verendam
Inposuit, nomenque simul faciemque novavit:
Leucotheeque deum cum matre Palaemona dixit.
К стр. 239. ...невинного Ипполита... — Этот был сыном Тесея,
царя Афин, и Ипполиты, царицы амазонок, которая впоследствии
погибла. Когда Тесей отправился на противоборство с Минотав¬
ром, дочери царя Миноса — Ариадна и Федра — спасли его от
неминуемой смерти. Тесей взял Федру в жены. И здесь надлежит
знать то, о чем повествует Сенека в третьей трагедии: когда Тесей
сопровождал в аду своего товарища Пирифоя, он оставил дома
вместо себя своего сына Ипполита. Мачеха Федра воспылала
к нему безумной любовью и домогалась его, но благочестивый
Ипполит ее отверг. Сгорая от стыда и стараясь смыть с себя позор,
Федра оклеветала пасынка перед Тесеем, сказав ему, что Ипполит
хотел взять ее силой. Обезумев от горя, Тесей велел убить сына,
но не смог этого сделать и изгнал его из царства. Ипполит бежал
из Фив и по дороге в Коринф оказался на берегу моря. Тут же
поднялась буря, и бушующие волны вынесли на берег быка, его
пасть и ноздри исторгли чуть ли не море воды. Лошади Ипполита
в ужасе понесли, поводья оборвались, колесница развалилась,
Ипполит упал под колеса и был весь изранен. Затем врачи исце¬
лили его и назвали Вирбием, то есть bis vir. И потому говорит
Овидий в книге «Метаморфоз»:
Hippolitus — dixit — nunc idem Virbius esto.
К стр. 240. Кассандра была дочерью Приама. Природа наделила
ее дивной красотой, и в нее влюбился бог мудрости Аполлон, кото¬
рый умел предсказывать будущее и разгадывать прошлое. Долго
преследовал бог Кассандру, добиваясь ее любви, она убегала от
294

ного и лишь после многих уговоров сдалась и обещала уступить
желапию Аполлона, если он передаст ей дар отгадывать будущее.
Аполлон, сгорая от любви, исполнил ее просьбу, но Кассандра
лпсмеялась над пим и не сдержала обещания. Обманутый Аполлон
уже не мог лишить ее дара предсказывать судьбу, но все же
сделал так, что ей никто не верил и все считали ее безумной.
К стр. 242. Дит — владыка преисподней.
Стигийских царств бессмертных.., — Стикс — это одна из рек
пда, олицетворявшая печаль.
Гарпии — это птицы, у которых головы и шеи были чело¬
вечьи. Их было три: Аэлло, Окипета и Келено. Когда Эней прибыл
па один из островов Строфад и решил передохнуть и подкрепиться,
к его столу тут же слетелись гарпии, утащили пищу и зловонным
пометом испакостили всю трапезу. Когда Эней натянул лук, наме¬
реваясь разогнать мерзких тварей, то, спасаясь от его стрел, про^
возвестницы зла, гарпии, напророчили ему, что, прежде чем он
попадет в Италию, где получит царство и потомки его станут
основателями Рима, ему придется от голода съесть загаженную
пищу. Сильно опечалился Эней от такого предсказания, и потому?
говорит Вергилий в третьей книге «Энеиды»:
Ibitis Italiam portusque iutrare licebit;
Sed non ante datam cingetis moenibus urbem,
Quam vos dira fames nostraeque iniuria caedis
Ambesas subigat malis absumere mensas.
Небесная медведица. — В Аркадии жила красивая девушка по
имени Каллисто. Она была служительницей Дианы. В Каллисто
влюбился Юпитер и, приняв облик Дианы, предавался с ней люб¬
ви. Каллисто понесла от него и родила сына, назвав его Аркадом,
о чем уже говорилось. Каллисто и Аркад были превращены в со¬
звездия — Большую и Малую Медведицу, которые, в отличие от
других светил, никогда не заходят. Поэты считают, что в этом
заключается месть Юноны, которая не дает им возможности
освежиться в океане, подобпо другим звездам.
Харибда — одно из опаснейших мест в. море, омывающем Си¬
цилию, где постоянно бушуют бури. Море там никогда пе бывает
спокойным, и все корабли, проходящие мимо Харибды, тонут.
Поэтому говорит Овидий:
Scylla latus dextrum, laevum inrequieta Charibdis.
Сцилла была дочерью Форкия; в молодости она славилась
красотой, многие просили ее руки, но она всем отказывала и
295

проводила время в обществе нимф. Любимой ее подругой была
Галатея, в которую был влюблен циклоп по имени Полифем. Од¬
нажды, когда Сцилла купалась в море, ее повстречал морской
бог Главк, который раньше был простым рыбаком, а богом стал
после того, как отведал особой травы, оживлявшей рыб. Главк
влюбился в девушку, но она убежала от него, почувствовав к нему
отвращение. Тогда Главк пошел к мадонне Цирцее, дочери Солн¬
ца, которая своими чарами и волшебными травами умела заста¬
вить мужчин и женщин уступать ее воле. Главк поведал ей о сво¬
ей любви к Сцилле и просил о помощи. Но Цирцея, увидев, как
он хорош собой, сама влюбилась в Главка и склоняла его к любви.
Главк отказал ей, ибо его сердце принадлежало Сцилле. Разгневан-
пая Цирцея, зная, где обычно в море освежалась Сцилла, направи¬
лась туда и из мести Главку постаралась внушить ему отвращение
к возлюбленной. С помощью заклинаний и сока трав она превра¬
тила место купанья Сциллы в зловонное и проклятое. Когда
Сцилла пришла туда и, как обычно, погрузилась в воду, ее волосы
мгновенно превратились в псов, которые, не переставая, лаяли и
выли, а потом сама она стала морским утесом. Это место — самое
опасное в море, почему и говорит Овидий:
Scylla venit: mediaque tenus descenderat alvo,
Cum sua foedari latrantibus inguina monstris
Aspicit; ac primo non credens corporis illas
Esse sui partes, refugitque abigitque pavctque
Ora proterva canum: sed quos fugit, attrahit una...
К стр. 243. ...Дедаловой хитрости... — Дедал был необыкно¬
венно талантливым человеком и благодаря своему мастерству со¬
орудил Лабиринт, куда заточили Минотавра. После того как Тессй
убил Минотавра, царь Минос заключил в Лабиринт самого Дедала,
ибо узнал, что при помощи Дедала жена его Пасифая зачала от
быка Минотавра. Не имея возможности выбраться из тюрьмы,
поскольку за ним был установлен неусыпный надзор, Дедал сма¬
стерил для себя и сына своего Икара, который при пем нахо¬
дился, крылья; укрепив их за плечами, отец и сын вылетели из
Лабиринта. Дедал наказал Икару, чтобы он не поднимался
слишком высоко, и объяснил почему. Но Икар не послушал отца
и пожелал полететь выше, чем ему было позволено, упал в моро
и утонул. С тех пор это море называется Икарийским.
...Медеиной колесницы... — Медея была дочерыо царя Эета,
правившего Колхидой. Как сказано раньше, она влюбилась в Ясона
и ушла с пим. Медея родила от Ясона двух сыновей, по когда
узнала, что муж предпочел ей другую женщину, она в ярости
296

убила детей. Желая спастись от гнева Ясона, с помощью магиче¬
ских заклинаний Медея вызвала колесницу, запряженную драко¬
нами, которые мгновенно умчали ее. И потому говорит Овидий:
Sed postquam Colchis arsit nova nupta venenis
Flagrantemque domum regis mare vidit utrumque,
Sanguine natorum perfunditur inpius ensis,
Ultaque se male mater Iasonis effugit arma.
Hinc Titaniacis ablata draconibus intrat
Palladias arces...
К стр. 244. Титий — это гигант, который был хорош собой на¬
столько, что отважился просить о любви Юнону, жену Юпитера,
и та ответила согласием. Но как только они заключили друг друга
н объятия, между ними встало облако, и Титий, полагая, что это
Юнона, обронил семя, отчего и родились кентавры. Желая ото¬
мстить за это отважному юноше, богиня обрекла его на такую
муку в аду: каждый день коршуны рвали ему печень, а когда опи
улетали, печень вырастала снова, и страданиям Тития не было
конца. Поэтому говорит Овидий:
Viscera preabebat Tityos lanianda novemque
Iugeribus distentus erat...
Тантал был отцом Пелопа, был он невероятно жадным челове¬
ком, поэтому ему была предписана в аду такая мука: он стоял по
горло в воде и не мог напиться, ибо не в состоянии был дотянуться
до нее, равно как над головой его висели яблоки, а он не мог их
достать. Окруженный изобилием, он страдал от голода и жажды.
И потому говорит Овидий:
...tibi, Tantale, nullae
Deprenduntur aquae, quaeque imminet, effugit arbor.
...муку несчастного Иксиона.... — Ему было уготовано в аду
место на колесе, которое вечно вращалось и никогда по останав¬
ливалось. И потому говорит Овидий:
Volvitur Ixion et se sequiturque fugitque.
Дочери Даная. — За то, что опи убили своих мужей и двою¬
родных братьев, им было суждено в аду наказание — вычерпывать
корзинами воду из реки, почему они никогда не знали покоя.
В связи с чем говорит Овидий:
Molirique suis letum patruelibus ausae
Adsiduae repetunt, quas perdant, Belides undas*
297

К стр. 246. ...Ясон от Ипсипилы уехал с Лемноса... — В пояс¬
нение этого следует знать то, о чем говорит Стаций в пятой книге
«Фиваиды»: там идет речь об Ипсипиле, дочери царя Тоанта
с острова Лемнос. Тоант отправился покорять враждебные племена
и отсутствовал очень долго. Женщины острова забыли о жертво¬
приношениях Венере, богине любви, за что та разгневалась, и
когда мужчины вернулись с победой домой, она, желая отомстить
их женам, сделала их дыхание столь зловонным, что мужья в ужасе
бежали от них. Разъяренные женщины порешили убить своих
мужей и вообще всех мужчин. Они привлекли к этому Ипсипилу,
и та обещала им убить Тоанта, своего отца. Но из жалости к Тоапту
Ипсипила не смогла этого сделать и рассказала ему о замысле
женщин. Тем времепем женщины убили мужчин и, полагая, что
Ипсипила выполнила обещание, выбрали ее царицей. В это время
на остров прибыл Ясон, искавший золотое руно. Между ним и жен¬
щинами произошло кровопролитное сражение, и оп захватил
остров силой. Потом Ипсипила приняла его с почестями, он обе¬
щал ей взять ее в жены, остался на Лемносе, и опа зачала от пего
двух сыновей, но ради Медеи Ясон покинул Ипсипилу. Впослед¬
ствии женщины острова изгнали свою царицу, ибо узнали, что
она пощадила отца и нарушила обещание. Никому не сказавшись,
Ипсипила бежала к царю Ликургу, который взял ее в кормилицы
к своему сыну по имени Архемор. Вскоре ребенок погиб от укуса
змеи. Это случилось в то время, когда Ипсипила оставила его без
присмотра, отойдя, чтобы показать царю Адрасту и Полинику,
которые шли войной на Фивы, где может напиться их войско.
Вернувшись, она пашла мальчика мертвым. Адраст, стараясь ее
утешить, спросил ее, откуда опа родом, п она поведала о себе.
Чтобы успокоить Ипсипилу, Адраст похоронил Архемора с пыш-
пыми почестями, почти такими же, какие в свое время учинил
Эней при погребении отца своего Анхиза, о чем рассказывает
Вергилий. На похоронах — случайно или по велению судьбы —
Ипсипила узнала своих сыновей, которых родила от Ясона.
,..и прибыл в Фессалию к Медее... — Как сказано раньше, Ясоп
покинул Медею ради другой женщины, о чем рассказывает в своих
трагедиях Сенека. Разгневавшись, Медея убила обоих сыповей,
рожденных от Ясона, сожгла царский дворец вместе с новой женой
и бежала к Эгею, отцу Тесея, который принял ее с большими по¬
честями и женился на ней. Потом Медея задумала отравить Тесея,
но ее злодеяние было раскрыто, и она беячала от Эгея. И потому
говорит Овидий:
Exipit hanc Aegeus, facto damnandus in uno,
Nec satis hospitium est: thalami quoque foedere iungit.
298

Парис, сын Приама, как сказано раньше, в бытность свою па¬
стухом влюбился в Энону и взял ее в жены. Когда Париса при¬
знали сыном Приама, он оставил Энону и женился на царице Елене.
Тесей. — Он был сыном царя Эгея. Он отправился в критский
Лабиринт, где его мог пожрать Минотавр. Но ему удалось вы¬
браться оттуда с помощью Ариадны, дочери царя Миноса. Он
обещал Ариадне взять ее с собой, но, полюбив ее сестру Федру,
которая показалась ему более красивой, оставил Ариадну. Федре
было обещано, что она станет женой Ипполита, а Ариадна впо-
следствии вышла замуж за Вакха, бога вина. И когда Тесей вер¬
нулся, он решил жениться на Федре, хотя та и была недовольна
тем, как обошлись с ее сестрой. Однажды Федра увидела своего
пасынка Ипполита и воспылала к нему похотью, но он не захотел
ответить ей любовью, ибо хранил обет целомудрия, данный богам,
и прочее.
К стр. 247. Что скажешь ты о Деянире... — Эта Деянира была
женой Геракла, которую он покинул, влюбившись в женщину по
имени Иола. Столь безрассудна была страсть Геракла к Иоле, что
он позволил ей обращаться с собой как с малым ребенком, разма¬
тывал по ее приказанию пряжу и вращал веретено — словом,
делал все, что она хотела.
Филлида. — Она была дочерью Ликурга, царя Фракии, родом
с Родопского острова. Опа влюбилась в Демофонта, сына Тесея,
и предавалась с ним любви. Потом Демофонт уехал, обещав Фил-
лиде, что через два месяца он вернется, но не успел к этому сроку*
Филлида ждала его и по прошествии двух месяцев в отчаянии по¬
весилась и превратилась в миндальное дерево. Вернувшись, Демо¬
фонт вместо жены увидел миндальное дерево. Об этом рассказы¬
вает Овидий во втором послании.
Пенелопа. — Она была женой Улисса и целомудренно хранила
верность супругу, ожидая его возвращения из разрушенной Трои.
Другие воины уже прибывали домой, по корабль Улисса буря при¬
била к острову, где царствовала дочь Солнца Цирцея, которая
влюбилась в него и долго не отпускала от себя, и Улисс забыл, что
давно пора вернуться к своей жене Пенелопе.
К стр. 247, 248, 251. Клото, JIaxecuc и Атропос.— Поэты полага¬
ют, что в распоряжении трех этих фей находится жизнь человека:
Клото наматывает кудель на прялку, что знаменует собой рожде¬
ние человека, Лахесис отмеряет длину нити, что означает продол¬
жительность его жизни, Атропос обрывает пряжу, что означает
смерть.
К стр. 248. Элисса. — У нее было три имени: Элисса, Фенисса и
Дидона. Как было сказано раньше, она покончила с собой из-за
любви к Энею*
299

К стр. 249. Библида. — О ней говорилось раньше. Она влюби¬
лась в своего брата Кавна, по не могла предаваться с ним любви
и с горя повесилась.
Амата. — Как рассказывает Вергилий, она была женой царя
Латина и матерью Лавинии, которую хотела выдать за Турна, царя
рутулов. Она обещала это дочери, имея на то позволение мужа.
Однако боги сказали Латину, чтобы он отдал дочь за чужеземца.
Этим чужеземцем был Эней, которому предстояло основать Рим.
Когда Эней появился в городе Лавренте, царь Латин признал
в нем того человека, за которого он должен выдать свою дочь.
Так он и поступил. Вследствие этого вспыхнула война, между
Энеем и Турном разгорелся жестокий бой. Царица Амата, поняв,
что ее желанию не суждено сбыться и дочь должна выйти замуж
за Энея, а не за Турна, в отчаянии повесилась.
Сагунт. — Согласно тому, что рассказывает Тит Ливий о Вто¬
рой Пунической войне, это город в Испании, жители которого были
преданы Риму; поэтому Ганнибал, сын Гамилькара, властителя
Карфагена, пересекая в начале войны Испанию, осадил Сагунт.
Долгая осада привела к падению города, и римляне не пришли
ему на помощь. Население Сагунта стойко держалось, сохраняя
верность Риму; когда в городе вышли припасы, жители пи¬
тались всякой мерзостью, вплоть до крыс. Поняв, что их силы
на исходе, граждане Сагунта решили сгореть заживо вместо
с городом, но не сдаться Ганнибалу. Так они и поступили, и
прочее.
Абидос — населенный остров. Когда Филипп, царь Македон¬
ский, подверг его осаде, жители острова поступили так же, как
упомянутые раньше граждане Сагунта.
...ядовитые напитки... — То есть Фьямметта приняла решение
отравиться — подобно Ганнибалу и философу Сократу. Ганнибал,
как рассказывает Тит Ливий, покинул Италию после восемнадца¬
ти летней воины с римлянами и отправился на помощь Карфаге¬
ну, на который напал Сципион Африканский Старший. Ганнибал
потерпел поражение, и Карфаген был побежден римляпами. После
этого Ганнибал бежал к своему другу царю Ирусию, рассчитывая
на его содействие и помощь. Поняв наконец, что его великий по¬
чет и слава обернулись несчастьем, Ганнибал отравился ядом,
который всегда носил в перстне.
К стр. 250. Филлида.— Как рассказывает Овидий во втором по¬
слании, Филлида, принимая в своем доме Демофопта, влюбилась
в него и предавалась с ним любви. Демофопт женился на ней, но
вскоре уехал, обещав вернуться, но не сдержал обещания, и про¬
чее.
300

К Стр. 251. ...тебя же, Меркурий... — Он был сыном Майи, до¬
чери Атланта, и Юпитера, был посланником богов, как указывает
Овидий во второй книге, где он говорит:
Pleionesque nepos ego sum, qui iussa per auras
Verba patris porto; pater est mihi Iupiter ipse.
Меркурий влюбился в юную дочь одного кентавра по имени
Эрса, которая была самой красивой девушкой в свое время. Эрса
имела обыкновение спать между своими сестрами Пандросой и
Лглаврой, и Меркурий, не зная, как добиться любви Эрсы, от¬
крылся Аглавре, и та обещала ему помочь, чтобы он спал с Эрсой.
Но из зависти к сестре Аглавра обманула Меркурия, и разгневан¬
ный бог превратил ее в камень. И потому говорит Овидий:
Nec conata loqui est пес, si conata fuisset,
Vocis habebat iter: saxum iam colla tenebat
Oraque duruerant, signumque exsangue sedebat
Nec lapis albus erat: sua mens infecerat illam.
По приказанию Юпитера Меркурий также принимал души
умерших и отводил им в аду места согласно тому, какое наказание
им было предписано. Вот почему Фьямметта просит Меркурия
принять ее душу и отвести туда, где мука не столь тяжкая.
К стр. 256. Геката — Геката, Тривия и Диана — это одно лицо,
то есть луна, которую поэты именовали по-разному. Гекату при¬
зывали па помощь ворожеи, ибо она царит ночью, а этим искус¬
ством запимались обычно по ночам. Это подтверждает Овидий
в книге «Метаморфоз» в заклинаниях Медеи:
Nox, — ait — arcanis fidissima quaeque diurnis
Aurea cum luna succeditis ignibus astra,
Tuque triceps Hecate, quae coeptis conscia nostris
Adiutrixque venis cantusque artisque magorum,
Quaeque magos, Tellus, pollentibus instruis herbis...
Европа. — Как сказано раньше, ее похитил Юпитер, обернув¬
шись быком. Впоследствии Юпитер сделал быка небесным знаком,
отчего и существует созвездие Тельца. Солнце вступает в пего
с середины апреля, что означает приход весны.
Зефир. — Это нежный и сладостный ветер, который несет
с собой весну и цветение садов. Поэтому о нем говорят: Зефир
цветоносный.
301

Борей. ^Это северный, холодный ветер, который, в отличие
от Зефира, срывает листву с деревьев и вызывает листопад.
...красою споря с восьмым небом... — Здесь имеется в виду
восьмая сфера, то есть, по мнению философов и астрологов, сфера
неподвижных звезд.
Нарцисс. — Как сказано раньше, он влюбился в самого себя,
увидев в ручье свое отражение, и потом превратился в цветок.
Мать Вакха. — Ею, как сказано раньше, была Семела, в кото¬
рую влюбился Юпитер; от их любви родился бог вина Вакх.
Автора привлекает здесь точность поэтической аллегории: Се¬
мела — это виноградная лоза, отяжелевшая от воздуха — Юпи¬
тера — и разрешившаяся затем листвой и плодами.
„.унылые Фаэтона сестры. — Фаэтон, как сказано раньше, был
сыном Климены и Феба; не умея править солнечной колесницей,
он сжег землю, а сам упал в реку По, которая протекает в Ломбар¬
дии. Мать и сестры Фаэтона — Фаэтуса и Япика — отправились его
разыскивать; дойдя до реки По, они нашли могилу Фаэтона и
безутешно рыдали над ней. Сжалились пад ними боги и превра¬
тили их в ивы, которые по сей день окаймляют берега реки По,
К стр. 257. Икар был сыном Дедала; как было сказано раньше,
с помощью крыльев, которые смастерил его отец, он смог вы¬
браться из Лабиринта. Он хотел взлететь как можно выше, но
упал в море и утонул, отчего море было названо потом его именем,
И потому говорит Овидий:
Tabuerant cerae: nudos quatit ille lacertos
Remigioque carens non ullas percipit auras,
Oraque caerulea patrium clamantia nomen
Excipiuntur aqua, quae nomen traxit ab illo.
К стр. 258. Веспер. — Как полагают астрологи, это звезда, ко¬
торая именуется также Люцифером, а в просторечии зовется
утренней звездой. Веспером ее называют, когда она восходит по
вечерам, то есть зимой. То, что это одно и то же светило, которое
появляется в разное время, подтверждает Вергилий.
Феба — то есть Луна, которая сияет в лучах брата своего
Солнца, почему Феба и называет себя сестрой Феба.
К стр. 262. Алкмена была женой Амфитриона. Чтобы угодить
мужу, к его приезду Алкмена оделась как можно изысканнее.
Точно так же поступила Фьямметта, когда узнала, что возвра¬
щается Панфило.
К стр. 265. Инахова дочка. — Как было сказано раньше, ее зва¬
ли Ио. В нее влюбился Юпитер и обладал ею, окутав ее облаком,
ватем он превратил ее в корову, которую, вопреки своей воле,
302

подарил Юноне, жене своей. Та приставила к ней сторожем своего
пастуха стоглазого Аргуса, который потом погиб от руки Мерку¬
рия, после чего Ио вынуждена была спасаться бегством от гнева
богини вплоть до Египта. Там ей был возвращен первоначальный
облик, и она стала женой египетского царя Озириса.
Библида. — Как было сказано раньше, Библида — это сестра
Кавна, в которого она влюбилась и, не имея возможности соеди¬
ниться с ним, в отчаянии повесилась. Боги сжалились над
пей и превратили ее в источник, о чем подробнее говорилось
раньше.
Мирра. — Как сказано раньше, это дочь царя Кинира, в кото¬
рого опа влюбилась и по совету и с помощью своей кормилицы
обманным путем предавалась с ним любви. Потом, спасаясь от
гнева Кинира, она бежала; боги сжалились над ней и обратили ее
в дерево, которое зовется ее именем. И потому говорит Овидий;
Flet tamen, et tepidae manant ex arbore guttae*
Est honor e lacrimis, stillataque robore murra
Nomen erile tenet nullique tacebitur aevo.
К стр. 266. Канака.— Как сказано раньше, это дочь Эола, царя
ветров. Она влюбилась в одного из своих кровных братьев по име¬
ни Макарей, зачала от него и родила. Отец, прослышав об этом,
заключил ее в тюрьму, где она покончила с собой.
Пирам был прекрасным юношей из города Вавилона; он
влюбился в свою соседку, красавицу Тисбу, и условился с ней
встретиться ночью вне города, назначив место свидания возле
источника. Они должны были поджидать там друг друга; Тисба
пришла первой и, ожидая Пирама, увидела льва, шедшего к источ¬
нику напиться. Она от страха бросилась бежать и обронила платок
с головы; лев, увидав платочек, разодрал его и выпачкал в крови«
Когда па место встречи пришел Пирам и обнаружил окровавлен¬
ный платок Тисбы, он решил, что его возлюбленная погибла в ког¬
тях разъяренного зверя. Отчаяние охватило его, он извлек меч и
закололся. Прибежала Тисба и, найдя умирающего Пирама, заколо¬
лась в отчаянии его же мечом. После их гибели вмиг почернели
белые ягоды тутовника, росшего неподалеку. И потому говорит
Овидий:
At tu quae ramis arbor miserabile corpus
Nunc tegis unius, mox es tectura duorum,
Signa tene caedis pullosque et luctibus aptos
Semper habe fetus, gemini monimenta cruoris*
303

Дидона. — Как было сказано раньше, она была родом из Си-
дона. Когда ее мужа Сихея убил ее брат Пигмалион, который хотел
овладеть его казной, Дидона бежала, забрав с собой все сокровища,
и оказалась в Африке, где основала город Карфаген. После разру¬
шения Трои в Карфаген прибыл Эней. Дидона влюбилась в него,
но он ее оставил, уехав в Италию, где ему предстояло заложить
Рим. Дидона в отчаянии покончила с собой. Достоверность этой
истории оспаривалась, как указывает Юстин.
К стр. 267. Геро. — Как сказано раньше, Геро была родом с
острова Сеста. В нее влюбился Леандр из Абидоса и, чтобы уви¬
деться с нею, пересекал море, плывя к острову. Но однажды но¬
чью разразилась буря, волны поглотили Леандра и вынесли его
труп на берег, к тому месту, где его обычно поджидала Геро.
Она горько рыдала над телом любимого. О безрассудстве великой
любви Леандра говорит Вергилий в третьей книге « Георгию).
К стр. 268. Федра. — Как уже сказано, она была дочерью Ми-
носа и женой Тесея, царя Афин. Федра влюбилась в своего па¬
сынка Ипполита, но тот не захотел уступить постыдпому желанию
мачехи, и Федра оклеветала Ипполита перед его отцом Тесеем.
Когда несчастный юноша бежал из родного города, он был растоп¬
тан лошадьми, впряженными в его колесницу, о чем ясно сказано
раньше.
Лаодамия. — Как было сказано раньше, эта жепа Протесилая,
которого она очень любила, что подтверждает Овидий в «Посла¬
ниях». Протесилай первым пал под Троей, и его смерть причинила
Лаодамии страшную скорбь.
Дейфила и Аргия. — Как указывает Стаций в «Фиваиде»,
это две сестры, дочери царя Адраста, правившего греческим горо¬
дом Аргосом. Как-то в несчастную ночь судьба свела в Аргосе
Полинина, сына царя Эдипа, покинувшего царя Этеокла, которому
в тот год надлежало править Фивами, и Тидея, сбежавшего от
отца после того, как он нечаянно убил одного из своих братьев.
Между Полиником и Тидеем разгорелась жестокая битва за право
на место. От шума проснулся царь Адраст и пошел узнать, что
побудило юношей устроить столь страшное побоище. Он спросил,
кто они, те назвали себя, и царь устроил в их честь пышный
прием. Заметив, что у одного па щите изображен лев, а у дру¬
гого — кабан, Адраст вспомнил сон, привидевшийся ему педавно,
согласно которому ему надлежало выдать свою дочь Дейфилу за
льва, а Аргию —■ за кабана. Попяв, что тот сон был вещим, царь
страшно обрадовался и предложил молодым людям в жены своих
дочерей. С помощью царя Адраста Полиник и Тидей вскоре пошли
на Фивы. Тидей, сын Ойнея из Калидона, погиб, совершив до этого
многие подвиги, а жизнь Этеокла и Полиника оборвалась в брато¬
304

убийственном поединке, о чем рассказывалось раньше, и потому
Дейфила и Аргия долго горевали, оплакивая смерть мужей.
Эвадна. — Она была женой царя Капанея, одного из семи ца¬
рей, что пошли на Фивы. Капаней был жесток в бою и презирал
богов. Сражаясь у стен Фив, он всячески поносил Юпитера. Тот
поразил его молнией, и Капаней вмиг скончался. Недруги Фив
были разбиты, спасся лишь Адраст, остальные погибли. Фивами
стал править Креонт, который жестокосердно запретил хоронить
трупы погибших. Узнав об этом, Эвадна призвала Дейфилу, и
Аргию, и всех других греческих женщин предать земле тела
воинов, несмотря на запрет. Так они и сделали, заручившись по¬
мощью Тссея, правителя Афин, который убил Креонта и разорил
Фивы.
Деянира. — Как было сказано раньше, это жена Геракла; про¬
слышав, что тот полюбил Иолу, Деянира задумала вернуть любовь
мужа и отослала ему платье, пропитанное кровью кентавра Несса,
павшего от руки Геракла. Перед смертью Несс, чтобы отомстить
Гераклу, передал это платье Деянире и сказал, что оно обладает
волшебным свойством: может изгнать из сердца Геракла всякую
любовь и вернуть первую. Деянира поверила ему, но все оберну¬
лось против ее желания: платье было отравлено, и как только
Геракл надел его, в тот же миг погиб в страшных муках, сгорев
заживо. Стремясь сделать добро, Деянира сотворила зло, и горю
ее не было предела. О смерти Геракла говорит Овидий:
Nec mora, letiferam conatur scindere vestem,
Qua trahitur, trahit ille cutem, foedumque relatu,
Aut haeret membris frustra temptata revelli,
Aut laceros artus et grandia detegit ossa.

ФЬЕ 3 ОЛАНСКИ Е
НИМФЫ

Перевод 10. Верховского

I
Амур мне петь велит. Пора настала.
Он в сердце, как в дому, провел лета.
Великолепье сердце мне связало,
Блеск ослепил; я не нашел щита,
Когда лучами душу пронизало
Сиянье глаз. Владеет мною та,
Что, ночь и день из слез и воздыханий
Сплетя, томит — вина моих терзаний.
II
Амур меня ведет и побуждает
В труде, что я отважился начать!
Амур меия па подвиг укрепляет,
И дар, и мощь — на всем его печать!
Амур меня ведет и просвещает,
Внушив мне долг — о нем повествовать!
Амур меня подтшл для воссозданъя
Старинного любовного преданья!
309

Iir
И вот — всю честь ему воздать я смею:
Ведь водит он один пером живым,
Что вручено мне донною моею
Достойнейшей: иикто с ней не сравним.
Всех выше добродетелью своею,
Красой и благородством неземным,
В упрек она не слышала б ни слова,
Когда б хоть миг была не столь сурова.
IV
Теперь молю у вас я обороны,
Любовники счастливые! Мой враг —
Завистник злоречивый, распаленный
Да всякий, кто в любви и нищ, и наг.
И вас, все в мире дорогие донны,
Не с сердцем ледяным, от ваших благ
Молю — молить одну: не будь надменной
С тем, кто перед тобою — раб смиренный!
V
Давпо когда-то Фьезоле не знало
Ни стен, пи частокола; весь народ —
А было там людей в те поры мало —
Ютился у излюбленных высот
Окружных гор; и брошена лежала
Впизу равнина — из-за терпких вод
Болотных, непригодных человеку
И разливавшихся в большую реку.
VI
Царила вера ложная в то время
В порочных, лживых, грубых, злых 6oroBf
И так взросло зловреднейшее семя,
Что всякий мнил: их светлый лик таков
На небе, как и здесь. Людское племя
Им пе жалело празднеств, и даров,
И почестей. А всех превыше чтили
Юпитера в его державной силе.
310

VII
Еще царила той порой богиня,
Что названа Дианою. Она,
Для многих жен заветная святыпя,
От девственниц особо почтена.
И той — ее прямая благостыня,
Что век свой целомудрию верна.
И с торжеством таких она немало
В свои леса и рощи принимала.
VIII
А многие бывали при рожденье
Посвящены родителями ей —
То по обету, то в благодарепье
За милости и блага для детей.
Диапа всех брала в свое владеньо
Охотно: для нее всего милей
Девичество хранить, бежать пред мужем:
Пускай мы браку, суетные, служим.
IX
Итак, по всей земле высоко чтили
Богиню-девственпицу. Но к холмам
Вернемся фьезолапским. Тут служили
Ей ревностно. Во славу ей, а вам
В услышанье перескажу я были
О девственном содружестве. Все там
Тогда прозваньем нимфы величались
И с луком и со стрелами являлись.
X
Из этих дев Диапой набиралось
Число большое тут, в краю холмов,
Хоть в пх среде открыто оставалась
Она лишь изредка: иа пей трудов
Лежала тьма: для всей земли старалась
Дать от обид мужских она покров;
Но ежели во Фьезоле бывала,
Такой и вид, и облик принимала:
311

XI
Стройпа и высока, равна красою
Величью, взором и лицом опа
Лучилась столь лучистою звездою,
Что верилось — в Эдеме создана,
Вблизи слепила смертный взор собою,
Сиянием лучей окружена,
А кудри светлые — не словно злато:
Их цвет к лицу шел более богато.
XII
Она обычно вольно распускала
Иад шеей незакрытой их разлив;
Туника в легких складках ниспадала,
Стан стройный покрывала, не сокрыв;
Ткань тонкая вся белизной сияла
Безукоризненной; на ней красив
Был крепкий пояс; а поверх порою
Пурпурный плащ — огнистою игрою.
XIII
Летами — двадцать пять — являлась дева,
Как юной мощи полная пора.
Во длани лук она держала слева,
Колчан висел у правого бедра,
Весь полный стрел, — разить в порыве гпева
Не только зверя, — нет: разит, бодра,
За пимф и за себя пылая местью,
Мужей, кто б ни был — шаг ступи
к бесчестью!
XIV
И Фьезоле такою посещала
Диаиа — нпмф любезных повидать,
Им милости и блага расточала
И часто их любила собирать
У светлого ль ручья, иль где ширяла
Лесная тень, — в те дни, когда сиять
Дано все выше солнцу и согрето —
Не в холоде, пе в зное — медлит лето.
312

XV
Тут нимф она в беседах укрепляла
Блюсти священный девственный обет.
Подчас охоты, ловли обсуждала —
Занятий их любимейший предмет —
Меж тех холмов: они зверей немало
Травили, их отыскивая след.
К успехам впредь и ради упражненья
Она давала девам наставленья.
XVI
Она была их мудрая опора,
Как я сказал, в ловитвах и стрельбе.
А уходя, всего того собора
Наместницу Диана по себе
Им оставляла — нимфу, властно, скоро
Ее избрав. И в клятве и божбе
Нее обещали ей служить покорно
Иль гибнуть от ее стрелы позорно.
XVII
Ей подчинялись с ревностью великой,
Она как бы Дианою была.
И каждая, одетая туникой
(Льняная, тонкотканна и бела), —
Гроза смертельная всей твари дикой,
У каждой лук — на смелые дела.
Хоть леопард ей попадется пестрый, —
Без промаха сражен стрелою острой.
XVIII
Тогда земля цвела красою мая,
Цветами яркими светился луг,
И соловьи, блаженство изливая,
У светлых вод влюбленность поли вслух.
И юноши, в огне любви пылая,
Отвагой радостной питали дух,
Когда во Фьезоле пришла Диана
Держать совет средь воинского стана.
313

XIX
Среди цветов и трав земного лона,
У светлого ручья, что чуть шумит
И медлепно влечет волну у склопа
Чечер-горы, с той стороны, где вид
На солнце в полдень, в выси небосклопа
Лицом к лицу слепительный открыт, —
Ручья, что ныне все зовут Аквелли,
С Дианой нимфы всей толпой сидели.
XX
Итак, толпа блестящая шумела
На светлом берегу у ручейка.
Одна из пимф нежданно, быстро, смело
Воспрянула, пряма, стройпа, легка,
И в рог певучий громко зазвенела,
Чтоб смолкли все. И рог молчит. Рука
Рог опустила. Все сидят. Молчапье.
Все смотрят на Диапу в ожиданье.
XXI
Опа сказала, как обыкповенно,
Что каждая должна себя блюсти,
Чтоб муж не подошел к'ией дерзновенно.
«А лишь случись мужчину здесь найти,
Извергну, как врага, его мгновенно, —
Посмей оп к вам с обмапом подойти
Или с насильем. Та ж, кто обольстится, —
Та жизни от руки моей лишится».
XXII
А между тем, сокрытый в чаще темной,
Где этот грозный заседал совет,
Безусый юноша, румяный, скромный, —
Да было ль Африко хоть двадцать лет? —
С кудрями светлыми, с улыбкой томной,
Весь — словпо лилия иль роза, пет —
Как яблочко (здесь, педалеко, с детства
С родителями жил оп без соседства), —
314

xxiir
Вдруг юноша, сокрытый, очутился
Вблизи Дианы. Шаг еще ступил —
И говор нимф, что звонко разносился,
И вид живой его остановил.
Тогда в пещеру тихо он сокрылся,
И слушал, и дыханье затаил.
Невидимый блистательным собором,
В него впился он напряженным взором.
XXIV
Глядит: Диана, властная, сурова
В делах и в мыслях, выше всех стоит,
И говорит, и запылать готова,
И гневно луком, стрелами грозит;
А нимфы робки, пе проронят слова,
Страшит их и чарует грозный вид
Ее чела, — безмолвны, бездыханны,
Потрясены угрозами Дианы.
XXV
И видит: по велению богини,
Встает одна из нимф, легка, быстра
(А избрапа по той она причине,
Что всех достойнее). «Пришла пора, —
Глас прозвучал, — вас покидаю ныне.
Сидите. Слушайте. Стоит сестра
Пред вами, Альфипея. Почитайте
Ее теперь как бы меня. Прощайте».
XXVI
Стоял и слушал Африко, дивуясь.
И приковала взор его одпа.
И через миг, лицом ее любуясь,
Почуял: сердце ранено до дна.
Уже вздыхал и чувствовал, волнуясь,
Огопь любви. Так жарко зажжена
Желания вся нега: любоваться
Лишь ей одной, одпой — не оторваться.
315

xxvir
Он говорил себе: «О, кто б со мною
Равнялся в счастье, — только бы ее,
Вот эту девушку — назвать женою?!
Мне сердце шепчет вещее мое:
Никто б не жил блаженней под лупою.
Когда б не гнев богини — о, свое
Свершил бы я, — ее бы взял я силой,
И у меня никто б не отпял милой».
XXVIII
Так чаща свежая еще таила
Любовника влюбленного, — воздев
Чело, Диана видит, что светило
Дневное в небе никнет, потускнев,
Лишенное лучистости и пыла, —
И вот она и лик веселый дев
Идут на холм, поют, непринужденны,
Прекраснейшие песни и канцоны.
XXIX
И Африко, очей не отрывая,
Глядит и слушает. Встают, и вот
Его любимую зовет другая:
«Пойдем же, Мензола!» Она встает —
И так легка, подружек нагоняя!
Рассыпался прекрасных нимф народ
По хижинкам укромным понемногу,
Диану проводивши в путь-дорогу.
XXX
Пятнадцать было нимфе лет едва ли,
Златились кудри длипные у пей,
Ее одежды белизной сияли,
Прекрасен был лучистый взгляд очей.
Кто в пих глядел, не ведал тот печали;
Вид ангела, движенья — нет стройной,
Рука стрелой играет заостренной.
Но где теперь покинутый влюбленный?
316

ХХХБ
Оп одинок, задумчивый, унылый,
Безмерному страданью обречен.
Оставленный прекрасноликой милой,
Без сил прервать мелькнувший страстный
сон, —
«Увы мне! О, с какою мучит силой
Минувший миг блаженный! — молвит он. —
Подумать только: где и как найду я
Теперь ее, в отчаянье тоскуя?
XXXII
Не знаю той, что вдруг меня сразила,
Хоть слышал: Мензола — так имя ей.
Покинув, осмеяла, изъязвила,
Меня не видев, о любви моей
Пе ведая. О, знай: мпе все не мило,
И груз любви — что миг, то тяжелей!
Ах, Мензола прекрасная, мне больно!
Твой Африко покинут, хоть невольно!»
XXXIII
Потом оп сел, где милая сидела,
Где только что он любовался ей,
Прелестною; все глубже пламенела
Огнем кипящим грудь, все горячей,
И, паземь повергаясь то и дело,
Он длил игру Амуровых затей,
Лобзал траву, шепча: «О, ты блаженна:
Тебя касалась та, что совершенна».
XXXIV
II говорил: «Увы мне! — воздыхая. —
Судьбина зла. Сегодня же вела
И соблазняла — о, совсем иная!
Счастливого — злосчастью обрекла, —
И девушка-дитя, сама пе зная,
На жалкий путь страдальца повлекла.
Мне нет вождя, хранителя, — все втуне.
Одной любви я верен — и Фортуне.
317

XXXV
Хоть знала бы она, как пламепею
Любовью к ней, иль видела б меня!
Нет, страстью бы испугапа моею
Она была, — и, всякого кляня,
Кто, полюбя, владеть хотел бы ею,
Она бежала б этого огпя,
Смятенная: опа ведь ненавидит
Всех нас, мужчин, какого ни увидит.
XXXVI
Что делать мпе? Все копчено. Ужели
Открыться ей? Себя же погубить.
Молчать — нет сил, молчать всего тяжело:
Огопь в груди все будет злей томить.
Так, умереть. Жалеть о жизни мне ли?
Пусть этой муки оборвется нить:
Ведь ие погаспет этот пламепь жгучий, —
Смерть все равно предстанет неминучей».
XXXVII
Таких речей излил тогда немало
Влюблепный юноша. Ио видит он —
Заря погасла, почь уже пастала
И вызвездил давно уж пебосклон, —
И как душа помедлить ни желала
На месте милом, молвил как сквозь сои,
Себя одолевая: «Так, злосчастный,
Пускай хоть встречу день, мой день
пепастнын».
XXXVIII
Оп все же встал, побрел, едва шагая,
Исполпен дум, долппою речной
В родной приют, печально понимая:
«Оттуда шел один, придет — ипой».
Вот перед пим и хижипа родная.
Так безотчетпо оп пришел домой:
Идти до липой было далеко ли?
Ну, с четверть мили, уж никак пе боле.
318

XXXIX
В свою каморку он тихопько входит,
Где спал один, вздыхает, еле жив,
Там ощупью постель свою находит
И падает, словца не проронив
Родителям, и ночь без сна проводит,
И только света ждет, нетерпелив,
И мечется на ложе, изнывая,
Все Мензолу со стоном призывая.
XL
Не думайте, что люди воздвигали
Чертогов и домов блестящий строй,
Как ныне там. Хочу, чтобы вы знали, —
Избушке были рады той порой,
Стен даже известью не укрепляли;
Бревпо да камень грубый и простой —
И все; а кто доволеп был, суровый,
Мазанкой земляной и тростниковой.
XLI
Домка в четыре было все селенье
У низких и пологих берегов,
Вершипы высились лишь в отдалепье,
Здесь было пизких песколько холмов.
Верпусь туда, где горькое мученье
Нес Африко, все полон тех же снов
О Мензоле; но пимфа не являлась,
Хотя других и много повстречалось.
XLII
Амур, с его обычною повадкой,
Хотел огонь страдания раздуть,
Вдруг юноше как будто отдых краткий
Давал, чтоб вновь пылала жарче грудь.
И цепыо все тягчайшею украдкой
Его сковать старался как-пибудь,
Умея разжигать своею властью
Огонь страданья вместе с нежной страстью.
319

XLIII
И ночью раз имел во сне влюбленный
Видение: в слепительных лучах
Жена явилась ярко озаренной,
И мальчик обнаженный на руках,
С колчаном, с луком; вмиг, разгоряченный,
Достал стрелу и целит впопыхах.
Жена сказала: «Погоди, сынишка,
И торопиться надо без излишка».
XLIV
И к Африко она оборотилась
И говорит: «Скажи, что за напасть?
Что за печаль? И в мыслях помутилось
Из-за чего? Иль выпало на часть
Перепугаться Мензолы? Явилась —
Что ж не возьмешь над сердцем девы власть,
Но, словно трус, от грусти и печали
Поник? Лови любовь в ее начале!
XLV
Вставай скорей! Ищи се ты в долах,
Ищи в горах — ее ты уследишь,
Веселую среди подруг веселых,
В лесах дремучих милую узришь.
Хоть на бегу и нет меж них тяжелых,
Уверен будь — ее ты победишь.
Диапы ж нечего тебе страшиться:
Издалека пе скоро возвратится.
XLVI
Тебе я помощь обещаю, зная:
Противиться никто не в силах ей;
Вот этот сын мой, выстрелить желая
Из лука, делал волею моей.
Я ведаю — и власть моя такая,
Чтобы помочь наукою своей.
Все •— и Юпитер с многими богами
Против нее бессильны были сами».
320

XLVII
Потом рекла: «Мой сын, скорей за дело!
Уверь его в могуществе своем
Пылающем — и лед взломи всецело
В его груди и в сердце ледяном.
Ну, делай, сын мой, как тебе велела,
Как можешь ты». И вот — в пылу таком
Лук мощно натянул Амур руками,
Что, выстрелив, сошелся он концамн.
XLVIII
Пощады! Поздпо. Глубоко вопзилась
В грудь Африко стрела — оп ощутил, —
Прошла насквозь, и сердце раздвоилось,
Так что, проснувшись, грудь рукой схватил,
Как будто в пей стрела остановилась.
Глубок и узок ход кровавый был.
Глядит: ведь с мальчиком жена взирает,
Как, ею пораженный, он страдает.
XLIX
Но нет ее. Она из глаз пропала,
И оборвался ею данпый сон,
А раненое сердце все стучало,
И боль жила. И тотчас вспомнил он
Любимую, какою покидала
Она ручей. И в сердце обповлеп
Прелестный образ, неизменно милый,
И в сердце он остался с чудной силой.
L
И молвил он: «Жепа, я полагаю,
Вепера с сыном. Их увидел я.
И если речь богини ионимаю,
Мне обещала, что вся боль моя,
Какою я от Мензолы страдаю,
Вскипит и в ней. Так. Лишь бы ттимф семья
Была подальше, — я решаюсь: ею —
Любовью ли иль силой — овладею».
Дж. Боккаччо	321

LI
Так в пем опять желанье запылало,
Наполнив грудь. Он Мензолу решил
Разыскивать во что бы то ни стало,
Пока пайдет. И день уж наступил
Свершенья помыслов. Так жадно ждало
Живое сердце! Одинокий пыл
Не в силах умерять, к желанной цели
Оп из дому спешит — к ручыо Аквеллп.
LII
Вновь повздыхал, здесь посидев помпого;
«Отсюда, — молвил, — раненному в грудь
Стрелой любви, мпе был пазначен строго
И слез, и воздыханий новый путь».
Сказав, пошел, и от ручья дорога
Вела его па холм. Боясь вздохнуть,
Глядел и слушал, силясь в напряженьо
Почуять каждой нимфы приближенье.
LUI
Так, подымаясь, он пустился в горы,
К единой цели устремлеп, легок,
Подпяв чело и напрягая взоры,
Чтоб яспо видеть каждый уголок,
А ноги паготове, быстры, скоры, —
Мгновенно бег ли нужеп, иль прыжок.
Листок ли чуть на ветке шелохнется, —
Уж он бежит: пе пимфа ль попадется?
LIV
Но, шутками такими утомленпьтй,
Какою-то обмаппою игрой,
Все нимф пе видя, юноша влюблеппый
Пред повою высокою горой
Подумал вдруг: «Куда, ошеломленный,
Карабкаться я буду, сам пе свой?
Ведь это третья? Нет, ипой дорогой
Теперь пойду, вот этою, отлогой»,
322

LV
И, повернув на Фьезоле, унылый,
Долиною задумчиво бредет,
Все в поисках своей дикарки милой,
Виновницы печалей п забот.
Нет полумили — движим чудной силой,
В укромном месте, между двух высот,
В долинке малой — вдруг услышал пенье.
11 видит нимф — желанное виденье!
LVI
К долинке той приблизившись пемпого,
Вот ангельский оп голос уловил
И два других. Ои замер. Длани строго
Сложил крестом; колена преклонил,
Склонясь смиренно; тихо молит бога —
Юпитера: «О, если б ты хранил
Тут Мензолу — и, благ, меня подвигнул,
Чтобы с другими я ее иастигнул!»
LVII
Тот, кто, поймать кузнечика желая, —
Как длинен, редок, легок шаг! — идет
Без шороха. Походка вся такая
Была у Африко меж тех высот,
Где шел он, пенью нежному внимая
Из той долинки. И, пройдя вперед,
Вот он увидел жадными глазами —
Дубок колеблет легкими ветвями.
LVIII
Сокрытый, смотрит и подходит к цели:
Отсюда шел напев — и не затих;
Три милых нимфы вместе песню пели;
Одпа стояла, возле две других,
В канавку ножки опустив, сидели —
Как нежны, белы были ножки их!
Они, поникнув, ножки тихо мыли,
И пели, и на птичек походили.
11*
323

LIX
Та, что стояла, ветви соплетала
И тем венцом украсила чело,
Кудрями светлыми под ним сияла, —
Уж солнце их ласкало, а пе жгло.
Потом подруг венками увенчала
Густыми, пышными; легко, светло
Кос несплетенных пряди разметались
И с ветками зелеными сплетались.
LX
И в мыслях Африко одпо звучало:
«Ведь Мензолы меж пими пет моей».
И к ним его все ближе привлекало,
И разгоралась боль еще больней.
«Венера, — молвил, — ты мне обещала,
Но все не вижу милости твоей.
Что делать мне? Себя я им открою,
Спрошу, как свидеться мпе с их сестрою».
LXI
И юноша, открыться им решая,
Выходит к нимфам и, ступив вперед,
Смиреппо, робко, голос понижая,
Умильную такую речь ведет:
«Диана, ваша госпожа благая,
Вас твердыми и стойкими блюдет,
О нимфы милые! Но не бегите,
Вас умоляю, мие хоть миг внемлите.
LXII
Ищу одну из вашего я строю,
Что Меизолой, я слышал, названа
И будет узнана из вас любою.
Уж месяц — мие но встретилась опа,
Ищу, плененный гордою красою,—
Она бежит, суровости полна.
И вот молю — хоть легкий след девицы
Мне укажите, милые сестрицы».
324

LXIII
Вдруг — как без пастуха бегут барашки
От волка перепуганной толпой,
Туда, сюда — и мечутся, бедняжки,
Блея во весь дрожащий голос свой;
И лисьи как почуявши замашки,
Затрепыхав, летят скорей домой
И быотся куры, и кудахчут дико,
Пока в курятнике замрут без крика, —
LXIV
Так нимфы милые бегут в тревоге,
Его увидя, «ах!» и «ох!» кричат,
Для бега обнажив высоко ноги
Прелестные, поднявши свой наряд,
Не отвечают, яростны и строги,
Хватают луки и спешат, спешат
Пологим берегом к горе, к пещере,
Как дикие затравленные звери.
LXV
А Африко кричит им: «Подождите!
Постойте! Дайте слово произнесть!
Я зла не мыслю делать вам, поймите,
Не посягну па вашу жизнь и честь!
Я пошутил! Напрасно вы бежите!
Мне надобна веселость, а не месть:
Ведь вы себе во мне найдете друга,
А вот бежите сразу с перепуга».
LXVI
По что твое отчаянье, моленье!
Опи бегут проворно, что есть сил, —
И ты остался вновь в уединепье,
Какого бы ответа пи просил.
Их не преследуй: всякое стремленье
Их ярый бег равно б опередил:
Летят на ветер все твои приманки,
Уже не остановятся беглянки.
325

LXVII
Мгповеппо пимфы были так далеко,
Что он уж их из виду потерял.
Остановился бедный одиноко,
А сам душой терзался и страдал
По девам диким странно и жестоко.
«Теперь — увы! — что делать? — повторял. —
Мпе пи одной из них не видеть боле,
И ждать могу от них лишь худшей доли.
LXVIII
Что все мои примапки и моленья,
Что и молчанье, хоть молчал бы я!
Того не взять и силой, без сомпенья,
Что просто мпе сказали б, ие тая.
Когда б хоть выведать предположенья,
Где мпе искать, где Мензола моя!
Когда б я знал, куда она сокрылась!
Брожу, как будто солпце вдруг затмилось».
LXIX
Все поиски его так развлекали —
И к Мепзоле стремленье, все сильней,
И нимфы, что в долинке распевали
Под тенью свежих веявших ветвей,
И бег за ними — как опи бежали! —
О, лишь узнать о Мепзоле своей, —
Что не приметил оп: уж вечер близок,
И солнца лик уж не горяч и низок.
LXX
И вот, раздумчивый и огорченный,
Досадуя, что рано ночь идет,
Походкой медленпой и утомленпой
О и стал сходить с пещеристых высот.
Здесь поздно оставаться, искушенный,
Боялся оп: в лесу густом вот-вот
Зашевелится к ночи гад ползучий:
Укус его тебя отравит жгучий.
326

LXXI
Так повернул он на дорогу к дому.
Весь день он крошки хлеба не видал,
И ждать его пришлось отцу седому,
Что в грусти и тревоге размышлял:
Уж не попался ль зверю он какому,
А тот его, пожалуй, растерзал, —
Кто знает? И тоскует он о сыне,
А вот его все нету и в помине.
LXXII
Еще страшил его и гнев богини,
Что мог его всечасно поразить:
Всегда враждебная к их роду, ныно
Его Диана может и убить.
Или, но жалости и благостыне,
Хоть в дерево иль камень обратить.
И, останавливаясь, ждал тревожно:
Ile то, так это — все теперь возможно.
LXXIII
А солнце уж достигнуло заката
И скрылось, и последний свет исчез,
И вышли звезды, и луна богато
Сияла в чистом воздухе небес;
Не слышно соловья, и, мглой объята,
Иная птица оглашает лес,
Неведомая времени дневному.
В ту пору Африко подходит к дому.
LXXIV
Вошел — и сына с радостью встречает
Великою заждавшийся отец:
Ии зверь, ничто ему не угрожает,
И невредим вернулся молодец.
И мать спешит и с плачем обнимает,
Жалеет: «Цветик нежный! Наконец!
Где пропадал ты, мой сыночек милый?
Я вся измучилась в тоске унылой».
327

LXXV
Так и отец расспрашивал пе строго, —
Да где ж оп был, да целый день не ел? —
А тот, собою овладев немного,
Оправдываться начал, как умел.
В любви была надежная подмога:
Ведь истинно влюбленных благ удел —
Оп душу, утончая, научает, —
И юноша, лукавя, отвечает:
LXXVI
«Со мной, отец мой, случай был чудеспый.
Я лань увидел там, среди холмов.
Она предстала мпе такой прелестной,
Что я глазам пе верил, и готов
Сказать: то con, — руками ль бог небесный
Своими создал стройную? Шагов
Ее пет легче: как журавль! Вся — нега.
И белизна ее белее снега.
LXXVII
Увлекся я, бежал за пей далеко
Из леса в лес, поймать ее решил.
Но так она карабкалась высоко
В горах, что я уж выбился из сил.
Остановился, огорчен глубоко;
Ее сыскать я в сердце положил,
Настигнуть, поздно ль, рано ль — обещался
Раз десять так домой я возвращался.
LXXVIII
Сказать по правде, встал я нынче рано,
Увидел, как погода хороша,
И вспомнил лань, и стало так желанно
Ее поймать, лежала к ней душа.
Пошел я по тропинке. Даже странно:
И оглянуться ие успел, спеша —
Кругом холмы, а солнце уж высоко,
На полдень поднялось, печет жестоко, —
328

LXXIX
Как слышу — лист дубкоп зашевелился.
Тихонько я приблизился чуть-чуть,
Сейчас же за камнями притаился,
Смотрю и слушаю: боюсь дохнуть.
Гляжу — три лани; даже подивился —
Пасутся дружно так; ну как-нибудь
Да изловлю одну. И, еле слышный,
Пошел я к ним с пучочком травки пышной.
LXXX
Да как меня увидели — в минутку
Уж на горе. Не ждали! Впопыхах,
И на себя расссржеп пе на шутку,
Я вижу, что остался в дураках,—
Да что ж играть на старую погудку?
Не уступлю! И с тем, что нес в руках,
Бежать за ними во весь дух пустился —
И только уж впотьмах остановился.
LXXXI
Теперь, отец, ты знаешь о препопо
К возврату моему, уверен будь».
Отец, который звался Джпрафоне,
Конечно, понял россказней всю суть;
В таких делах годами умудренпый,
Оп тотчас без сомнений мог смекнуть,
Что эти лани, всех венец желаний,
Уж верно нимфы, а совсем не лани.
LXXXII
Но чтоб пе показать, что догадался,
Да и не сделать сыпа вдруг лжецом,
И чтоб желаний пыл пе разгорался
И не томил, да и остыл потом,
И сам собой, быть может, миновался, —
Все это вместе думая тайком,
Старик отец немного слицемерил
И так сказал, как будто сказке верил:
329

LXXXIII
«Ты мне, сынок, желанных всех желанней,
Молю тебя — ах, берегись ты тут
Всех этих виденных тобою ланей;
Пускай своим дурным путем идут:
Они ведь все посвящены Диане,
Поверь ты мпе, — и, встретясь, изведут:
Затем и по горам у нас тут бродят,
И воду нить к источникам приходят.
LXXXIV
Диана большей частью ходит с ними,
А знай, ее ведь смертоносен лук.
И если б за охотами твоими
Тебя застала, из своих же рук
Убила б насмерть — было так с другими
Уже не раз, кого не взлюбит вдруг, —
А искони к семье ведь нашей старой
Она враждой пылает самой ярой.
LXXXV
Увы, сыпок, я плачу, вспоминая
О том, как умер бедный мой отец,
Как извела его Диана злая,
Терзала и убила наконец.
Сыночек, о грехе его простая
Вот повесть — зрит Юпитер в глубь сердец!
А звался дед, как знаешь ты, Муньоне;
Его отец, как я же, Джирафоне.
LXXXVI
Рассказ мой был бы длинен при желанье
Все злоключенья деда описать.
Но нам сейчас важней их окончанье.
Ои шел в горах дичины пострелять,
Как все охотники. В его скитанье
Тревог немало было. Только глядь —
Пред пим река, текущая в долине,
Та, что по нем зовут Муиьоне ныне.
330

LXXXVII
A возле, у прекрасного потока,
Вдруг нимфа, одинешенька-одна,
Увидела его, уж недалеко,
Вскочила девочка, бледна-бледпа,
«Беда!» — лепечет, — и уже высоко
Бежит по круче, ужаса полна.
Ее он молит, полн любовным бредом,
И через миг бежит за нею следом.
LXXXVIII
Отец песчастный, ты ведь устремлялся,
Того не зная, к смерти лишь своей,
Ее сетей, бедняк, ты не боялся,
Судьбой захвачен злобною своей!
Желали боги, чтоб, когда оп гнался
За нимфою все тверже и быстрей,
Его Диана в птицу превратила,
Или в скалу, иль в дерево внедрила.
LXXXIX
Она реки чуть-чуть не добежала,
Как платьица изящное тканье
Запуталось в ногах; она теряла
Дыханье в беге, страх сломил ее.
Увы, Муньоне радость обуяла,
Он вмиг настиг сокровище свое,
Схватил, держал, обняв ее руками,
К девичьему лицу прильнув устами.
XG
Тут силой взял оп, тут пасилье было,
И нимфа тут была осквернена,
Бессильна отвратить, что так постыло.
О жалкий мальчик! О, как ты бедна,
Несчастная! Вас бездна разделила,
Раскаянья безумного полна!
Сама Диапа с дальнего пригорка
Двоих обнявшихся открыла зорко.
331

XCI
Опа гремит: «Несчастные! Идете
Вы тотчас вместе, грешники, в Лид!
Последний час вы на земле живете,
Не видеть вам, как летний день сгорит;
А ваши имена передаете
Навеки водам, видевшим ваш стыд!»
И грозно иа любовников взглянула —
И тетиву тугую натянула.
XCII
С последним словом и стрела пронзила
В тот самый миг, мгновенная, двоих.
Сынок, во мие лишь правда говорила!
Хотели б боги лжи от слов моих,
Так до сих пор тоской бы грудь не ныла!
Случилось, что убит один из них:
Стрела, пронзив два сердца, их связала.
Так кончилась любовь их без начала.
XCIII
Кровь бедного отца струп речные
Все красноватым светом палила —
И потекли, как будто кровяные,
И боль его всем явной пребыла.
Хранят здесь тело глубины родные,
Чего душа ие знает ни одпа,
Как и всего того, что дальше было;
Одна река лишь имя сохранила.
XCIV
Сказал я, что Диапа съединила
И кровь, п тело нимфы молодой
С другим и вместе с ним же превратила
В источник чудный, что, журча, с рекой
Вблизи сливался, — так чтоб явно было:
Гнев беспощадно яростный такой
Мгновенно надо всяким разразится,
Кто оскорбить хоть раз ее решится.
332

xcv
И с тысячью, я знаю, так же было,
Что ныне птнцы, горные ручьи,
Иль что она в деревья превратила
Преступников в любовном забытьи.
И в старину еще она убила
Двух кровных *братьев — нашей же семьи.
Так берегись, храним небесной силой,
Ее руки, сыночек ты мой милый!»
XGVI
Так Джирафопе старенький, рыдая,
Окончил свой рассказ и замолчал.
Стоял и слушал сын, не прерывая,
Подробности со тщаньем замечал.
Собою несколько овладевая
И поборов смущепье, отвечал,
От своего по склонный отступаться:
«Ну, этого мне нечего бояться!
XCVII
Теперь пе трону их, избави боже,
Случится разве, встречу как-нибудь.
Я так устал, ты утомился тоже;
Пойдем, отец, нам надо отдохнуть.
Чтоб засветло прийти, я лез из кожи,
И был нелегок этот горный путь.
Домой добрался — и устал сверх силы.
Итак, пока прервем беседу, милый».
XCVIII
Спать улеглись; но день пе запимался, —
Проснулся Африко, вскочил тишком,
Опять туда — к холмам своим пробрался,
Где был все время сердцем и умом.
Он шел и беспрестанно озирался,
Не видно ль Мензолы — искал кругом.
И помогла Амурова наука:
Он от нее стоит — на выстрел лука.
333

XCIX
He он, опа увидела спачала —
И полем тотчас в ужасе спешит.
Тут он услышал, как она кричала,
Взглянул — опа взывает и бежит,
И мысль его как светом осияла:
«Ведь это — Мензола!» Оп вслед летит,
Ее зовет и молит, именуя:
«Постой, постой, тебя ведь так люблю и!
С
О девушка прекраспая! Мгповспье!
Ведь без тебя не мил мпе белый свет.
Давно терплю я от тебя мученье,
Мне день и ночь покоя больше нет.
Не смерть несу тебе, мое стремленье
Тебе вослед пе предвещает бед.
Амур один меня к тебе кидает,
Зло иль вражда тебе пе угрожает.
CI
Тебя не так преследовать хочу я,
Как коршун куропаточку когтит
Или как волк, свирепо торжествуя,
За бедною овечкою спешит, —
Но любящей душой тебя милуя,
Что красоту твою всех выше чтит.
В тебе моя надежда и желанье,
И было бы моим твое страданье.
CII
Коль подождешь мепя, клянусь богами,
О Мензола прекрасная, тебе,
Что я желаю брака между нами
И счастие любви найду себе,
Все мыслимое здесь под небесами,
Тебе врученной вверившись судьбе.
Ты, ты мепя ведешь, мной обладаешь,
Ты жизнью всей моей повелеваешь.
334

CHI
И вот — зачем, жестокая, желаешь
Причиной быть погибели моей?
Неблагодарностью ли отвечаешь
Любви моей, которой нет сильней?
Иль за любовь мою мне смерти чаешь —
И будь опа наградой мне твоей?
А не любил бы я? Ты как бы мстила?
Жесточе б ведь со мной не поступила!
CIV
Коль убежишь, ты будешь беспощадней
Медведицы, где медвежата с пей,
И горше желчи; жестче, безотрадпей
Холодных, твердых мраморпых камней.
Коль подождешь — и меду ты усладней,
И винпых лоз нежнее и хмельней,
И солнца миловидней красотою
Умильной, кроткой, ласково-простою,
CV
Но вижу — тщетны все моп моленья.
Словам моим не впемлешь и молчишь.
Ко мпе, рабу, не хочешь снисхождепья
И даже глаз назад пе обратишь;
Но, как стрела, исполнена стремленья,
В дремучие леса свои спешишь,
На скалы ты взбираешься в тревоге —
Пусть камни, терны уязвляют ноги,
CVI
Но раз ты убегаешь, пспреклоппа,
Любимая, как это вижу я,
И в этом — весь ответ мольбе влюбленной,
И дальше — хуже ненависть твоя;
Да уравняются все горы, склоны, —
О том к Юпитеру мольба моя,
Да будет вся равпипа с далью всею
Ровней и ниже под погой твоею.
335

CVII
Вас призываю, боги, что живете
В тенистых этих долах и лесах,
Коль вам любезность ведома — к заботе
О милых, нежных, малепышх погах
Вот этой нимфы, — вы не преминете
Все камни, терны, сучья на путях
Прелестных ножек превратить в лужочкп
И в тоненькие травки и цветочки.
CVIII
А я отныпе следом за тобою
Уж ие пойду; куда идешь — иди;
С моим несчастием, с моей тоскою
Останусь без исхода впереди.
Мие ждать недолго вечного покоя:
Исходит сердце кровыо тут, в груди.
Все ты: ведь твой огонь его терзает,
Жизнь с каждою минутой исчезает».
CIX
А нимфа пе бежала, а летела.
Высоко полы платья подняла,
Чтобы предаться бегу уж всецело,
Их за пояс заткнула как могла, —
Так что сверх поножей открыто, смело
Вся стройная нога видна была
И, как освобожденные из плена,
Пленительные белые колена.
СХ
С копьем в деснице вон опа мелькпула,
Вдаль отбежать успев крутым путем,
И, обернувшись, гневная, взглянула,
В испуге вспыхнув пурпурным огнем —
И крепкою рукой в него метнула,
Чтоб насмерть Африко сразить копьем.
И уж сразила б, если б не случилось,
Что прежде в крепкий дуб оно вонзилось.
т

CXI
Копье, взрезая воздух, засвистело—*
Она, на миг отдавшись забытью,
В лицо его впилась: ведь он всецело,
Казалось, ощутил себя в раю, —
Ни удержать, пи скрыть уж не сумела
Раскаянье и жалость всю свою,
Кричит в безумье: «Берегись, несчастный!
От смерти как спасу тебя ужасной?»
CXII
В четырехгранной этой стали сила
Такая напряженная была,
Что мощный дуб насквозь она пронзила,
Как будто льдину слабую прожгла.
А толст был дуб: обхвата б пе хватило
Мужского, чтоб сойтись вокруг ствола.
Расселся он; почти что погрузилось
В него все древко — и остановилось.
CXIII
А Мензолу тут радость осияла,
Что невредим был юноша: связал
Уже Амур ей сердце, вынул жало
Жестокости и злую мысль изъял.
Хоть ждать его и миг не пожелала —
О, пи за что! — Иль чтоб возможеп стал
С ним разговор — о, нет! — Но просто рада:
Его сетей бояться уж не надо.
CXIV
И снова нимфа дальше побежала,
Что было сил: ведь он за ней спешил,
И все опа по-прежнему внимала,
Как следом он и плакал, и молил;
Пещер и скал немало миновала,
И позади уж он далеко был,
Когда она, взобравшись на вершину,
Не мнила, что спаслась и вполовину.
337

cxv
Ho вппз опа с стрсмительпостыо вящей
Спешит с горы по склону. Как стена
Стоял здесь лес, сплетеп дремучей чащей
Непроницаемой. И пе слышна,
Лесною вольной птицей настоящей,
Бесшумно затаилась тут она;
Маститый дуб шатром пышпо-зеленым
Здесь нимфу осенил, над ней склоненным,
CXVI
Поговорим об Африко. Мгновенье,
Как пимфа бросила в него копье,
Смутился он. Но слышит в изумленье
Он крики «Берегись!», и вид ее,
Весь — состраданье, и к нему движенье,
И пламепь глаз явили ясно, чье
Кто сердце вдруг сразил. И с новой силой,
И с новой жаждой он бежит за милой.
CXVII
Как головпя погаснуть уж готова
И тлеет только искоркой одной.
Но вздоха ветра, мощно излитого,
Достаточно — и с силою ипой,
Сильнейшей во сто крат, пылает снова. —
Так Африко, почуяв повый зпой,
Лишь возглас жалостный над ним раздался,
Все пламенней, все жарче разгорался.
CXVIII
Он закричал: «Юпитер, видно, хочет,
Раз хочешь ты, чтоб пал здесь мертвый я:
Твою надежду тотчас он упрочит
Всей силою стального острия,
Что сердце мне пропзит и кровь источит,
Пройдя всю грудь насквозь. Вина — твоя.
А мне — восторг: покончить с жпзпыо сею
В горении любви — рукой твоею!»
338

CXIX
Едва лишь Африко закончил слово,
Как на вершину Мензола взошла,
И ясно он ее увидел снова;
Она сошла — ее сокрыла мгла,
И тотчас он почуял много злого:
Меж них долина длинная легла, —
И крепко не на шутку он боялся,
Чтоб след ее совсем не затерялся.
схх
И он с трудом вершины достигает
И тщетно взорами се следит.
И как охотник часто поступает,
Чуть птица снимется и улетит
И из виду ее он потеряет:
Лицо поднявши, ротозей глядит;
Бежит туда-сюда, стоит на месте,
И, как в беспамятстве, все это вместе, —
CXXI
Так Африко ее с своей вершины,
Подняв высоко голову, следит.
Лоб трет себе руками без причины,
Свою фортуну злостную хулит
За все ее бесчисленные вины.
И к лесу он дремучему спешит,
И вновь назад; бормочет: «Что за чудо!
Нет, вон туда пошла она отсюда».
СХХН
И тотчас он туда бегом спускался —
Уж где бы ни было ее сыскать, —
И снова, не увидев, возвращался,
С отчаяньем в душе бежал опять
И, отбежав немного, вновь решался
Идти иным путем. Но угадать
Никак пе мог, все недоумевая,
Что делать, где искать еще, не зная.
339

CXXIII
И оп твердил себе: «Она, пожалуй,
Вот тут, в лесу пространном и глухом!
И если так, то без приметы малой
Мне не сыскать ее, блуждая в нем;
И больше месяца бродя, усталый,
Всей чащи я пе обыщу кругом.
И ни следа! Ведь если бы вступила
Тут в лес опа, хоть след бы проложила.
CXXIV
Хотя бы весть мне сердце провещало,
Куда пошла она! Не счесть путей,
А ведь из пих один она избрала.
И дальше устремляясь так за пен,
Пойду ли ощупью куда попало —
И пе туда приду всего верней,
А дара уж теперь но потеряю
Печального, которым обладаю.
CXXV
Не знаю я, идти или остаться
И ждать, не выйдет ли сюда сама;
И верховой здесь мог бы затеряться, —
Такая глушь в лесу, такая тьма,
Что и его бы следу не сыскаться.
А ежели послушаться ума, —
Далеко быть мпе на полмили падо,
Чтоб ею брошена была засада».
CXXVI
И он взглянул на солнце. Час десятый
Уж близок был. И он себе сказал:
«Что тешиться надеждою богатой?
Надежды нет, которой я дышал;
Здесь тратить время — тщетной было б
тратой».
И в памяти рассказ отца вставал
О двух любовниках — что накаиупе
Он слышал, — как погибли вместе втуне.
340

CXXVII
A тут же и Амурово шептапье:
«Что мне Диана? Не боюсь ее.
Раз увенчать бы страстное желанье —
Век было б сердце счастливо мое.
И кончится пускай существованье,—
Я бога восхвалю за бытие.
Но за нее крушился б я душою:
Из-за меня ей смерть была бы злою».
CXXVHI
Одно другим сменяя рассужденья,
Здесь Африко немало пребывал,
Не в силах разрешить свои сомненья, —
Амур его, лелея, обольщал.
И наконец-то, ради сожаленья
К отцу, что крепко дома тосковал,
Идти домой решил он поневоле
И в путь пустился, ноли великой боли.
CXXIX
Так возвращался Африко, тоскуя,
И, что ни шаг, оглядывался он,
Стоял и слушал, мысль одну милуя:
«Не Мензола ль? — вздыхая. — Истомлеп,
Что за глупец, что за тоску несу я
Бессменную, всего теперь лишен!
Ты здесь осталась, Мензола», — взывая,
Метанья длил он без копца и края.
СХХХ
Но речь о том, как он одип метался
При каждом легком шелесте листка
Взад и вперед, и снова возвращался,
И снова шел, была б не коротка.
Каким страданьем в сердце он терзался,
Поймет ведь каждый, — какова тоска
Пути возвратного! Сказать короче,
Домой с тоски едва дошел он к ночи.
Ш

CXXXI
Вот наконец в своей каморке малой,
Родителями ие замечен, он
На узкую постель упал усталый
И чует — уж у сердца Купидоп,
Стрелой его сразивший многожалой, —
И жадно жаждет он его полон,
В тоске простившись с радостью земпою,
Вдруг сокрушить хоть смертною ценою.
CXXXII
И Африко, простертый па постели,
Вздыхая тяжело, лежит ничком.
Уколы шпор любовных так горели,
И трижды он вскричал в жару таком:
«Увы! Увы!» — что вопли долетели
До слуха матери. Вскочив, бегом
Опа паружу в садик устремилась,
Расслышала его и возвратилась.
CXXXIII
И сына милого воскликповепья
Узнавши, в комнатку к нему спешит;
Сама вся не своя от изумленья,
Вдруг видит — ои, простерт, ничком лежит.
И обняла, и шепчет утешенья,
А голос обрывается, дрожит:
«Скажи, сыночек, что тебе так больно?
Чем душенька твоя так недовольпа?
CXXXIV
Скажи скорей, сыночек ты мой милый,
Где у тебя болит, любимый мой?
Дай полечу. Я рада всею силой
Тебе помочь. Ведь снимет как рукой.
Да поверпись, мой голубь сизокрылый,
Мпе молви хоть словечко, мой родной!
Своей я грудью ведь тебя вскормила,
Под сердцем девять месяцев посила».
342

cxxxv
Услышал Африко — к нему прокралась
Мать нежная, и рассердился он:
Как бы о чем опа не догадалась!
Но он в любви лукавству научен —
И отговорка в мыслях уж слагалась;
Подняв лицо — заплакан, истомлен, —
Он молвил: «Матушка, я торопился
С утра домой, упал и весь разбился.
CXXXVI
Я поднялся, но с болыо пебывалой
В боку, — и вот едва добрел домой,
Настолько ослабелый и усталый,
Что уж едва владел самим собой,
Бессилен, словно снег на солнце талый,
И лег в постель, чтоб дать себе покой.
И, кажется, теперь полегче стало,
Потише боль, что так меня терзала.
CXXXVII
И если любишь ты мепя немпого,
Скорей отсюда, матушка, уйди.
Не огорчайся этим, ради бога:
Мне говорить — такая боль в груди!
Иначе не пройдет моя тревога;
Послушайся, больному угоди,
Ступай к себе, мпе говорить не надо:
Ведь это для меня опасней яда».
CXXXVI II
Он замолчал и, тяжело вздыхая,
Склонился на подушку головой.
Такие речи слыша, мать седая
Задумалась, пошла, сама с собой
Безмолвно и любовно рассуждая:
«Должно быть, как оп слышит голос свой,
Так болыо звук в груди и отдается, —
И словно бы она па части рвется».
343

CXXXIX
И пышла из каморки, где в томленье
Метался сын и горестно стопал.
Почувствовав свое уединенье,
Ои от любви еще сильней страдал,
И груди непривычное мученье
Все возрастало, пламень сожпгал
Все яростней; взывал он: «Почему же
Любовь, что миг, терзает больше, хуже?!
CXL
Я чувствую, что весь внутри сгораю
Любовным пламенем: я слышу — грудь
И сердце жжет он с краю и до краю;
Себе помочь но властный как-нибудь,
Беспомощный, бессильный, замираю.
И лишь одна могла б в меня вдохнуть,
Чуть пожелай, мир и забвенье боли
И сделать все со мной, что ей но воле.
CXLI
И ты одпа мила, как ангел пежпый,
Красою светлокудрою своей,
С умильной речыо, легкой и небрежной,
Всех белых роз улыбчивей, свежей,
Всех ясных звезд в лазури безмятежной
Блистательней, — ты мне всего милей,
Одну тебя, желанная, желаю
И ночь, и день всечасно призываю!
CXLII
Лишь ты одпа всю боль моих страданий
Могла бы благодатно исцелить!
Лишь ты одна всей властью пежпых дланей
Ведешь моей безвластпой жизни нить!
Лишь ты одна от смертных воздыханий
Мой жалкий век вольна освободить!
Лишь ты одпа захочешь — обладаешь
Мной, как ты можешь, как ты пожелаешь!»
Ш

CXLIII
И говорил: «Жесточе невозможпо,
Чем ты, томить безжалостной тоской;
И, дикую, страшит тебя тревожно
Тобою восхищенный взор людской!
Вся жизнь моя, что для тебя ничтожна,
Во мрак темницы ввержена тобой,
И пет в тебе — увы! — тем мукам веры,
Что ты не видишь, а дала без меры!»
CXLIV
Потом, стеня, к Венере обратился:
«Священная богиня, победить
Властна ты всех на свете, кто бы тщился
От ран твоих себя оборонить,
II от тебя никто не защитился;
Л ныне, мнится, не сильна сломить
Ты слабой девушки — и перед нею
Всесильна всею силою своею.
CXLV
Ты мощь свою всю ныпе потеряла
Против нее, и тонкий ум притих,
С каким всегда разил сердец немало
Твой сын Амур, высоких и простых.
Пред сердцем ледяным вдруг все пропало
Презревшим обаянье сил твоих;
Обыкшие вершить твое отмщенье
Лук, стрелы острые — в преиебрежеиье.
CXLVI
Ее, быть может, без труда ты мнила
Вдруг захватить, как и меня взяла,
Чтоб в грудь ее твоя проппкла сила,
В грудь изо льда, — как и в мою вошла.
Она же стрелы просто притупила,
Что на нее ты мудро навела;
А я, глупец, от них не защитился —
И в вечную темницу погрузился.
345

CXLVII
Мпе никогда уж пе освободиться;
Мир, отдых и покои — не для меня:
Но мукой повой буду я томиться
Всечасно от любовного огпя.
И в этой думе с телом разлучится
Душа моя, рыдая и стеня,
К погибели своей. И черной тенью
С тенями будет. Вот конец мученью.
CXLVIII
Тебя молю, о Смерть! идешь, врачуя
Мпе горькое земное бытие;
По доброй воле жить уж ие хочу я;
Рази же сердце бедное мое!
А пе сразишь, так сам сражу, тоскуя.
Как чтил бы я пришествие твое!
Так поспешай — и сброшу я оковы,
Мне тяжкие мучительно суровы».
CXLIX
Тут оп умолк, и залился слезами,
И вспомнил, как прекрасное копье
В него метнула нимфа, как словами
Прорвалось сострадание ее
И ужас, что воздушными струями
Неотвратимо мчится острие.
И в тех словах почуял он хоть малость
Надежды на узывчивую жалость,
CL
Так плача и томительно вздыхая,
Влюблепный юноша один лежал,
Жить жаждая и к смерти вдруг взывая,
Надеялся и в ужасе дрожал.
Бог спа, из врат великих пизлотая,
Сном благостным страдальца обаял.
Усталостью последней истомленный,
Все позабыл забывшийся влюбленный.
346

CLI
A мать умелая уж пасбирала
Целебных трав немало — для того,
Чтоб сыпу сделать ванну: полагала,
Что боль в боку измучила его.
Доверчивая, ведь она не знала
Причин томленья сына своего.
Пока весь ход се работы длился,
Домой и Джирафопе воротился.
CLII
И тотчас же спросил: что сып бесцеппый?
Вернулся ли сегодня он домой?
А донна, что звалася Алименой,
Ответив «да», свой перепуг ночной
Поведала; без боли неизменной
Не молвит слова сып; ему покой
Необходим; она к нему не входит.
«Прошу, пойди и ты, — так речь заводит. —
CLIII
Я ваппу приготовила, что боли
Помочь должна. Пускай он отдохпет,
Как долго будет то ему по воле,
И ваппу ту целебную возьмет.
И уж страдать не будет, верно, боле:
Где б ни болело у него, — пройдет.
Оставь, пусть спит. Оп говорить пе может:
Сильнее боль в боку его тревожит».
CLIV
Когда жена все это рассказала,
Его схватила за сердце тоска.
Любовь отцовская не устояла,
Чтоб тотчас жо не повидать сыпка.
В каморку, где постель его стояла,
Невольно потяпуло старика.
И видит — спит. Его он закрывает
И прочь оттуда тотчас поспешает.
347

CLV
И он сказал старушко: «Дорогая
Жена, сынок, сдается мне, уснул,
Лежит в постели, тихо отдыхая,
И разбудить его я пе дерзнул:
Грешно, и шутка вышла бы плохая,
Когда б теперь я сон его спугнул».
«Конечно, — отвечала Алимена, —
И не тревожь: ведь сила сна бесценна».
CLVI
Когда уж долго юношу, лаская,
Опутывал сетями легкий con,
И воля грудь наполнила былая,
Вздохнув глубоко, пробудился Oli,
А возле —никого. И, вновь вздыхая,
Своей печали прежней возвращен,
Он пред собою мыслью неостывшей
Все видит нежный взгляд, его сразивший.
CLVII
Но чтоб себя ие выдать вдруг позорно
И обмануть отцовское чутье,
Вскочил и приоделся он проворно.
Скрыв муку страсти, одолел ее.
Красивое, спокойное притворно,
Отер он полотном лицо свое
И взор, еще слезами орошенный, —
И вышел вон, хоть несколько смущенный.
CLVIII
И Джирафоне тотчас же встречает
И спрашивает сына своего,
Что было с ним и как он поживает.
И, все еще любуясь на него,
О том же Алимена вопрошает.
А он в ответ: «Да, право, ничего.
Я выспался — и не томит нимало,
Прошла вся боль, что так меня терзала».
248

CLIX
Ilo все ж отец решил приготовленье
Горячей ванны для него, — и вот
Ее берет он только в уверенье,
Что боль иная сердце не гнетет.
О Джирафоне, что твое леченье!
Любовное страданье не пройдет,
И разве тут твоя поможет ванпа,
Когда глубоко в сердце скрыта рана!
CLX
Довольпо же. И после омовепья
Изрядно грустно день проводит оп.
Два, три, четыре дня — одни мученья.
Минутного оп отдыха лишен,
Все позабыв былые упоенья,
В задумчивости мрачной погружен.
Ilo мысль о той его не покидает,
Ilo ком и дни, и ночи он страдает.
CLXI
Отец, и мать, и все дела на свете,
Все — все равно, ничем не занят ум,
И мысли нет пи об одном предмете,
Вся жизнь кругом — какой-то праздный шум.
Но лишь одна бессменно на примете
У сковаппых, порабощенных дум,
В одну лишь верит, лишь одпой боится,—
И ею создана его темница.
CLXII
Когда бы в страстном, пламенном горепье —
Не зная где — он мог се сыскать,
Весь исстрадавшись, прпнял он решеньо
Того предела уж не покидать.
И лишь в одном он ведал утешенье —
Чтоб без помехи плакать, и вздыхать,
И тихо вспоминать о том, что было,
Что с милою его соединило.
349

CLXIII
И Африко столь горю предавался,
Что с каждым часом более страдал.
Он обессилен был, он задыхался, —
Без отдыха недуг его терзал.
Он жизни против воли подчинялся:
Цепями так Амур его сжигал,
Что он почти от пищи отказался,
День ото дня слабел и истощался.
CLXIV
Уже с лица красивого сокрылся
Румянец юный, дальше — все бледней
И все худей бедняга становился,
Стал острым взгляд ввалившихся очей.
И так он от печали изменился,
Что юношу еще недавних дней
Едва напоминал теперь влюбленный,
Безжалостным пылапьем опаленный.
CLXV
Отец по мог бы выразить словами,
Как мучился душою за пего.
И часто ободрял его речами
Такими: «Сын мой, молви, отчего
Страдаешь ты? Клянусь тебе богами:
Узиав причину горя твоего,
Все сделаю, хоть из последней силы,
Чтоб дать тебе, чего ты хочешь, милый.
CLXVI
Коль силою нельзя предмет томлепий
Твоих достать иль разумом людским,
Подумаем: есть способ, без сомнений,
Мысль отогнать, которой ты томим,
Чтоб больше ты пе знал таких мучсппй
И был, как прежде, цел и невредим.
Не дать тебе совета — быть ие может,
Сыночек мой, — иль век мой даром прожит?»
350

CLXVII
И матушка частенько вопрошала,
Чем он, любимый, столько угнетен,
Что жизнь его такою горькой стала,
И так уныл, и так расстроен он.
«Сыночек, — говорит, — мпе в душу пала
Твоя тоска, и сердце рвется воп
С отчаяпья: не видеть не могу же,
Что с каждым днем тебе все хуже, хуже».
CLXVIII
Им Африко в ответ — пе что иное,
Как только, что худого ничего;
Не знает, дескать, сам, что с ним такое.
А то — чтобы оставили его
В покое: голова иль что другоо
Побаливает — только и всего.
И от того пе раз его лечили,
Да все болезнь не ту в нем находили.
CLXIX
И в этой жизни тяжкой изпывая,
Однажды Африко печальный пас
Свои стада и, взоры подымая
Рассеяипо, бродил за часом час,
Все о своей любозпой размышляя,
Из-за которой таял оп и гас.
И вот увидел он источник ясный,
Светившийся светлей звезды прекраспой.
CLXX
Деревьями густыми окружеппый,
Местами сенью веток затемнен
Оп был. Полюбовался им влюбленный,
Сел у корней; склонился грустно он,
Раздумьем о злосчастье сокрушенный,
К какому был любовью приведеп.
В воде себя узнав, оп поразился,
Как мрачен вид его, как изменился.
351

CLXXI
И вот, к ссбо исполнен состраданья,
Сраженный переменою своей,
Не в силах он удерживать рыданья,
Все горше плачет он, все горячей
И день злосчастный первого свиданья
Уже проклясть готов душою всей.
«Ах, — молвит, — за какие прегрешенья
Влачу я жизнь, пе зная утешенья!»
CLXXII
II, опираясь на руку щекою,
А на колено локоть положив,
Ои говорил и слезы лил рекою:
«О злая жизнь моя, пока я жив!
Так этою отягчена тоскою,
Пускай растает, словно снег в разлив.
А я, как хворост на огне, сгораю,
И пет спасенья мне, нет мукам — краю.
CLXXIII
Уйти от страсти к девушке жестокой,
Пленившей сердце мне, я пе силен, —
Чтоб не желать се с тоской глубокой
Всего превыше. Вижу — заключен
В столь крепкие оковы, одинокий,
Что день и почь пылать я обречен
В огне недвижно: еыйти нет надежды,
Коль смерть не поспешит закрыть мне
вежды».
CLXXIV
Потом, любуясь, оп глядел па стадо:
Резвилпся коровки и бычки,
Он видел — целовались; всем отрада
Была в любви, по ведавшей тоски.
Он слушал птпц; полны живого склада,
Звучали пх любовные стишки,
И весело пичужка за пичужкой,
Влюбленные, порхали друг за дружкой.
352

CLXXV
Любуясь, Африко грустил без меры:
«Счастливые созданья, вы верней,
Вы более меня друзья Венеры,
И как вы радостней в любви своей,
В усладах тех, каким пе знал я веры!
И как должны хвалить вы горячей
Амура за любовь, за упоенье,
Что вам дано сполпа — и в разделены)!
CLXXVI
Вы стройно песни радости поете,
Порхаете, беспечны и легки,
А плачу я, в страданьях и заботе
И депь, и ночь, изнывший от тоски;
Исход я вижу в смертной лишь дремоте,
Свободы жду от гробовой доски,
Отрады, хоть малейшей, ждать не смею
От завладевшей волею моею».
CLXXVI I
И тут, вздохнув глубоко и умильно,
Расплакался так горько мальчик мой,
И слезы полились так изобильно,
Что щеки, грудь казалися рекой,
Струями слез омоченные сильно,—
Так злостной был охвачеп оп тоской.
И к светлому склонившись отраженью,
Беседовал он с собственною тепыо.
CLXXVIII
И с пею потуживши над собою,
Слезами переполнивши поток,
Сменяя долго мысль одну другою,
Он несколько сдержать рыданья мог
При мысли, поманившей дух к покою,
Открывшей в сердце тихий уголок,
Наномпившей о сладком упованье:
Венера ведь дала обетованье.
Дж. Боккаччо	353

CLXXIX
Ho видя — не приходит исполненье,
А между тем он до того дошел,
Что чувствует уж смерти приближенье,
Сказал: «Вепера бед моих и зол
Ведь и не помнит: зреть ли ей томленье,
Которым смертный рок меня борол?»
Почтить богиню жертвоприношеньем
Решает он — как напоминовеньем.
CLXXX
Он на ноги встает, идет оп живо
Туда, где неба не закрыт простор,
Умелою рукою взял огннво,
Разводит видный, блещущий костер.
И целую поленницу, красиво
Срубив ее, над пламенем простер*
Потом овечку, что глазам отрада —
Тучна была,— он быстро взял из стада.
CLXXXI
И, взяв ее, к огню подвел; сначала
Между колен своих установил;
Потом, как дело знающий немало,
Ее оп прямо в горло поразил
И кровью, что по капле истекала,
Он окропил огонь; и разделил
Овечку па две части, и руками
Поспешными их возложил па пламя.
CLXXXI I
Одпу за Мензолу оп возлагает,
Другую — за себя, чтобы узнать,
Не чудо ли сейчас же воссияет;
Во благо, в зло ль — ее лишь увидать,
Всю на него надежду возлагает.
Он уповает, должен уповать!
И па колени оп к земле склопился,
В таких словах к Венере обратился:
354

CLXXXIII
«Богиня, что над небом и землею
Всех выше властью мощною своей,
Краса-Венера — сын Амур с тобою
Сражает души и сердца людей,—
Бегу к тебе с сердечною мольбою,
О, пе отвергни же мольбы моей,
Благослови — и счастье мпе содеешь
Ты, что сердцами всех живых владеешь!
CLXXXIV
О, зпаешь ты, с готовностью какою
Стрелу Амура принял в сердце я
В день, как узрел Диану пред собою
С толпою нимф изящной у ручья,
Тогда нее; как страданьем и тоскою
Отозвалась в груди стрела твоя
По девушке стыдливой, столь прекрасной,
Что лик ее в душе остался страстной.
CLXXXV
А после — что я вынес за терзанья,
Приятые покорно за нее,
Что за томленья, что за воздыханья,—
Их видит ясно веденье твое!
И как Фортупа все мои желанья
Презрела, отравив мне бытие,—
Свидетели леса: объятый ими,
Я их наполнил воплями моими.
CLXXXVI
Еще — лицо мое изобличает
Вполпе, что сталось с жизншо моей,
Как безысходпо в пламени сгорает,
Как скоро смерть конец положит ей;
От всех твоих обид она спасает,
Коль с помощью не поспешишь своей.
И если не пошлеть целепья боли,
От смерти жду конца моей неволи.
12*
355

CLXXXVII
Ты полагала первое начало
Моим терзаниям, когда, с сынком
Родным явясь в виденье, мне сказала,
Чтоб смело к цели шел своим путем,
И, молвив так — ты знаешь,— обещала
Невдолге увенчать любовь концом
Благим. Потом я, раненый, покинут
На ложе мукам, что досель не минут.
CLXXXVIII
И вот — твоим я словом обнадежеп,
Всю душу предал ей — любви моей:
Мне твой завет — я верил — непреложен.
И раз ее нашел, увиден ей,
Но вмиг ее сомпеньем уничтожеп:
Дика, жестока, рипулась быстрей
Стрелы прочь от меня — стрелы летучей,
Из лука пущенной рукой могучей.
CLXXXIX
Я не нашел молений и прельщепий,
Чтоб хоть взгляпула бы издалека;
Ничто ей, видно, пе было презренней,
Чем жизнь моя. Как пес борзой, легка,
Поняв, что из последних напряжений
Бегу за нею,—вдруг, дерзка, дика,
Вмиг обернулась, на меня взгляпула
И крепкою рукой копье метнула.
СХС
Тогда — богиня, видишь ты,— разящий
Удар бы этот мне смертелен был,
Когда бы ствол, передо мной стоящий,
Собой удара но остановил.
И скрылась в горы. Я в тревоге вящей
Покинут, одурачен и уныл.
Ее пе видел больше. Все ищу я,
С тех пор одип стеная и тоскуя.
356

CXCI
Тебе, богиня, всеми я мольбами
Молю, доступными сынам земли:
Поникнуть милосердными очами
На жизнь страдальную благоволи
И сына милого с его стрелами
Скорее в сердце Мензолы пошли,
Чтоб и она страдала и горела
Любовным пламенем, как я, всецело.
CXCII
А если нет на то благоволенья,
Молю, когда достигнет жизнь моя
Предела, пусть замедлятся мгновенья
Последние земного бытия:
Да видит смерть мою, ее томленья
Возлюбленная милая моя;
Хоть не была б ей смерть моя утехой,
Как жизнь теперь стоит одной помехой»,
CXCIII
Речь Африко едва остановилась,
Как он увидел, на костер дивясь:
Малейшая в нем головня светилась,
Овца в огне внезапно поднялась —
И часть одна с другой соединилась —
И ожила, и, не воспламенясь,
С блеяньем громким прямо постояла,
И загорелась, и в огонь упала.
CXCIV
Так чудо разогпало все сомненья,
II Африко не мог не зарыдать;
Венера, понял он, его моленья
Благоволила ласково принять,
Что возносил он, полп благоговенья.
Оп стал ей благодарность воссылать,
Увндя в чуде том знаменованье,
Что кончиться должно его страданье.
357

cxcv
И так как уж почти что закатился
Лик солнечный, чуть видный над землей,
Все стадо он собрать поторопился
И тотчас же погнал его домой.
Он даже весь в лице переменился,
Повеселел. Пришел под кров родной —
Тут и отец, и мать его встречают,
И лица их от радости сияют.
CXCVI
Корда же небо звезды осияли
11 ночь пришла, тогда они втроем
Поужинали вместе, поболтали
О всяких новостях, о том, о сем;
К тому душа и сердце не лежали
У Африко: скучал он их житьем.
И вот пошел он спать уединенный,
Надеждой, новой думой увлеченный.
CXCVII
Но прежде чем хоть бы па миг забылся
Иль вспомнил бы, что есть на свете сон,
Раз тысячу, скажу, поворотился
В своей постели с боку па бок он.
И ясно, что всем сердцем оп стремился
Лишь к пей, которой был так истомлен.
Но все же хоть в надежде укреплялся,
Меж да и нет невольно колебался.
CXCVIII
Все ж наконец под утро сон усталый
Влюбленному неслышно взор сковал.
Спал на спине он тихо, как бывало.
Венерин образ тут ему предстал,
А на руках — Амур, младенец малый,
И луком, и стрелами угрожал.
Тогда богиня — так ему приспплось —
Ему такою речью провещплась:
358

CXCIX
«Я принимаю жертвоприношенье
И речь, какою ты меня молил,
И в полное за них вознаграждепье
Получишь все, чего себе просил.
И будь отныне в крепком убежденье:
Отказа в помощи всех наших сил
Тебе не будет: я и сын с тобою;
Совет мой чти; ко благу все устрою.
CG
Добудь себе наряд обыкповепный
Для девушек, совсем как их шитье,
Широкий, длинный до ног непременно.
Достав себе лук, стрелы и копье,
Иди простою нимфою смиренной
На поиски — и ты найдешь ее.
Тебя за нимфу примут, выйдет дело,
Ты только с ними будь открыто, смело.
CCI
И как увидишь Мензолу, беседой
С ней о вещах священных начипай,
Божественных,— приятно проповедуй,
А между тем себя не забывай.
Тому, что знаешь сам, на дело следуй,
И только, сын мой, сердцу помогай —
Оно научит всем речам учтивым
И для нее приятным и красивым.
CCII
И только лишь денек твой прояснится,
Увидишь — и тогда откройся ей.
Она, как птичка, лесом устремится
От соколиных яростных когтей.
Но сделай — пусть не так тебя боится:
Ведь побежит, так побежит быстрей,
Чем схватишь ты ее; не сомневайся;
Слукавив, своего уж добивайся.
359

сснг
Насилия не бойся: так поранит
Ее мой сын, что из твоих когтей
Уж не уйдет; получишь все, что маппт,
И в полноте, по воле ты своей.
Пусть мой совет тебе законом станет —
И совершишь, и овладеешь ей».
Рекла — исчезла. День уж загорелся.
И Африко вскочил и вмиг оделся.
CCIV
И понял оп видение Веперы
Глубоко — и возрадовался оп,
И этот план пленил его без меры.
Тут пламень в сердце так был разожжен,
Что весь пылал оп, полон крепкой веры:
Ведь уж теперь возьмет ее в полон.
Обдумывать он начал иредприятье;
Все дело в том: как раздобыть бы платье?
CCV
И вспомнил, поразмыслив, что храпптся
У	матери красивейший наряд —
Она в него лишь изредка рядится,—
И молвил оп себе: «Вот был бы клад,
Когда б его добыть!» Лишь отлучится
Мать из дому — и будет он богат.
В потайном месте так он платье спрячет,
Что после взять — уж ничего не значит.
CCVI
II тут судьба явилась благосклоппой
И доброю к нему. Едва погас
И бледный лик луны в лазури сонной,
И звездпый свет, и дня был близок час,
Как Джирафоне встал и, побужденный
Работой спешпой, вышел вон как раз,
Нимало не замедли. Вся забота,
Пошла вослед старушка за ворота.
300

CCVII
Тут пе был Африко ленив на дело.
Увидевши, что в доме — никого,
Туда, где платье, поспешил он смело
И скоро без труда сыскал его.
Едва задумал, как уж все поспело.
Никем не зрим, скрывая торжество,
Добычу из дому он снес далеко,
В чужое место, и укрыл до срока.
CCVIII
Потом, когда домой он торопился,
Для дела все казалось под рукой.
А потому он в тот же день стремился
За Мензолой; но, как вошел домой,
Взял лук он, что за выделку ценился,
Со стрелами колчан красивый свой
И всякими вещами запасался.
Так день прошел, другой уж начинался.
CCIX
Уж Феба копи быстрые примчали
Сменить зарю на блещущий восток;
Уже вершины желтые сняли,
И отблеск розовый на запад лег;
Местами долы лишь в тени лежали,—
Как Африко вскочил и со всех ног
С колчаном, с луком из дому помчался.
«Я на охоту»,— матери сказался.
ССХ
Пошел к вчерашнему он месту, вынул
Поспешно платье матери своей;
И там с себя свои одежды скинул,
В него переоделся поскорей;
Подпоясаться стеблем не преминул,
Чтоб двигаться свободпей и ловчей.
Ему Венера, верно, помогала
В убранстве: так оно ему пристало!
301

CCXI
A спутанные волосы спадали
Не слишком величавою волпой,
Но нитью золотой вдруг отливали
И, русые, пленяли красотой.
Но хоть еще недавние печали
На бледном лике след являли свой,
Однако оттого-то поневоле
Он женственным еще казался боле.
CCXII
Преображенный с ловкостью такою,
Он с правой стороны колчан надел,
Взял в руки лук с легчайшею стрелою
И на себя немного поглядел.
Себе он показался пе собою:
Он не мужчиной — женщиной смотрел.
Со стороны на эту бы картину
Кто глянул — не признал бы за мужчину.
CCXIII
Затем свои одежды положил оп
Туда, откуда женские достал,
И путь ко фьезолапским устремил оп
Горам, по шагу уж пе прибавлял,
И там зверей немало застрелил оп,
А уж потом себя и не скрывал.
Но лишь на высшую вершину вышел
Из трех — оттуда сильный шум услышал.
CCXIV
И Африко взглянул, откуда крики,—
Нимф несколько увидел; впереди
Бегут — стреляют; слышен вопль великий:
«Стой, стой па месте1 Зверя подожди!»
Стоит, глядит — кабан песется дикий,
В нем стрелы, как щетина, позади,
И со спины кровь красная стекает.
Лук Африко всей силой напрягает —
362

ccxv
И прямо в грудь он кабана стрелою
Разит — и сердце та прошла насквозь,
Вся толща кожи не спасла собою;
Ступил оп шаг — и сил уж не нашлось,
Он пал, сраженный насмерть раной злою*
Венере и Амуру привелось
Так пожелать, чтоб Мензола глядела,
Как было с кабаном лихое дело.
ССХ VI
И пимф толпа сейчас туда сбежалась,
Все думали, что Африко — своя.
И Мензола со всеми оказалась;
Беседой занялась своя семья.
Тогда опа им рассказать старалась:
«Его паденье видела ведь я.
Удара в жизнь я краше не видала,
Чем вот она, явившись, показала».
ССХ VII
Как сердце Африко в груди взыграло
До глубины — с такою похвалой
Из уст ее! И тут же горько стало:
Молчать, когда опа — перед тобой;
Но уж одно-то твердо сердце знало:
Удар любви отдался в ней самой.
Хоть ничего по знай, тут яспо было:
Мгновенье роковое наступило.
CCXVIII
Но, верно, страх сильней всего иного
Перед оружьем дев его сдержал.
А поосвоившись, за словом слово,
В беседу ппмф и оп уже вступал.
О всем событии судил толково,
О кабане, что мертвый тут лежал,
И как его нашли, и как стреляли,
И как в него вдогонку попадали.
363

CCXIX
Сказала Мензола: «Будь тут Диана,
Что за подарок поднесли б мы ей!»
Услышать было Африко желанпо,
Что далеко Диана: тем вольней.
Но, побеседовав еще пространно
О чудном звере, меж иных затей,
Вот, цель устроив, занялись стрельбою
И состязались в ней между собою.
ССХХ
И все еще ловчились тут пемало —
То лук звенит, то прожужжит копье.
Вот Мензола копье рукою сжала —
Всех ближе в цель попало острие.
Тому дивится Африко немало;
Взял тотчас лук — и где копье ее,
В то место и его стрела вонзилась
И к цели ближе всех с ним очутилась.
CCXXI
Как мастерит Амур, когда захочет
Кого-нибудь в другого вдруг влюбить,
В тот день свой разум тонкий тоньше точит;
Чтобы к концу событье торопить,
Не словом — делом он его упрочит.
Так и в тот день сумел он совершить,
Что Африко и Мензола сумели
Вдвоем стрелой попасть всех ближе к цели.
ССХХ II
И вот уж Мепзоле все больше мило,
Что хвалят постоянно их двоих,
И вот уже душою полюбила,
И каждый миг сближает слаще их.
И сладко Африко, и взоров сила
Вольна — с нее не сводит он своих.
Она что скажет — он уж подтверждает,
Опа ему все тем же отвечает.
364

CCXXIII
Ho вот опи стрельбой поутомились
И начали скучать своей игрой.
Тогда оттуда прочь они пустились
И тут же педалеко всей толпой
Пришли к пещере, там остановились.
Одна из нимф огонь песла с собой.
И печь они кабанье мясо стали
С другой дичиною, что настреляли.
CCXXIV
Уж солнце треть дороги совершило
В своем течении, когда привал
Всех нимф собрал. И тень их осенила:
Огромный лавр ее на них бросал.
Жаркое на широком камне было
Положено. Приправы заменял
Хлеб из каштапов, как тогда водилось:
Зерна еще для хлеба не родилось.
CCXXV
А пили воду с медом отварную
II с травами — то было их вино —
Из деревянных чаш и вкруговую;
В средине жбан — из дерева равно.
И круг широкий нимф толпу живую
Сомкнул у камня. Было суждено,
Чтоб Африко и Мензола друг с другом
Сидели рядом, сомкнутые кругом.
CCXXVI
Пришел конец живому угощенью,
Из-за стола тут нимфы поднялись
И по горе, предавшись нежно пенью —
Где две, где три, четыре,—разбрелись
Туда, сюда, смотря по настроенью.
Влюбленные и тут не разошлись:
С тремя другими нимфами отлогой
С холма пошли ко Фьезоле дорогой.
3(55

ccxxvir
Как мы сказали, Мензолу пленило
Все в Африко глубоко, торжество
В стрельбе искусной, пламенпая сила
Сближения и речь — нежней всего,
Как жизнь, она его уже любила,
Без наглядепья глядя на него.
Но никому и в мысль не западало,
Чтоб их любовь запретная сжигала.
CCXXVIII
Она чистосердечно полагала,
Что это нимфа из соседних гор.
Мужчину не напоминал нимало
Ни бледный лик его, ни томный взор.
Узнай лишь то она, чего не знала,
Любезной не была б, как до сих пор
И как с другими,— предала б отмщенью,
Бесчестью, истязапью, поношенью.
ССХХ IX
Не нужно говорить — уж говорилось,—
Как Африко был в Мепзолу влюблен.
Но шел он с ней, в груди его таилось
Такое пламя, был он так зажжен,
Что таял, словно воск, а сердце билось.
Он в созерцанье милой углублеп;
Прикосновенье, слово — все учтиво,
И замирает в нем душа стыдливо.
ССХХХ
Он говорил себе: «Но что со мпою?
Что мпе сказать себе? Что предпринять?
Мое желанье только ей открою —
Страшусь ее, обидев, потерять:
Любовь сменится ненавистью злою,
II все начнут мепя, как зверя, гнать.
А не решусь я ныпче ей открыться —
Такому случаю не воротиться.
360

CCXXXI
Когда б ушли дорогою своею
Вот эти нимфы и остался б я
В уединенье с Мензолой моею,
Мпе было б легче, больше не тая,
Сказать, кто я, открыться перед нею,
И вздумай побежать — уж власть моя
Схватить ее умело, чтоб покинуть
Меня уж не могла пли отринуть,
CCXXXII
Но пынче уж они, я полагаю,
Ни на минуту не покинут нас;
И если медлить, ввек не наверстаю
Всех тех удач, что мне даны сейчас.
Нет, сделать все, что в силах,— так решаю;
Замедлить — потеряю все зараз».
Ее схватить он весь уже рванулся,
Но удержался, милой не коснулся.
CCXXXIII
«О, научи, о, помоги, Венера,
О, дай сейчас мне благостный совет!
О, чувствую— исполнилася мера,
Я должен взять ее, исхода нет».
Мешаются сомнение и вера,
И чудится погибель; мысли — бред.
Меж да и нет он стал метаться думой,
И жег больней огонь любви угрюмый.
CCXXXIV
Они спустились низко по склоненыо
Холма, и дол совсем уж близок был,
Что делит две горы,— тут к утоленью
Желаний Африко Амур спешил:
Решил не медлить, и его томленью
Лишь этот день он сроком положил.
Так вместе шли они,— и их вниманье
Вдруг привлекло в долине вод нлескапье*
367

ccxxxv
Лишь несколько минут им было ходу,
И подошли — и видят в озерке
Двух обнаженных нимф, вошедших в воду.
Гора против горы невдалеке.
И в воду тоже входят, тем в угоду,
Подолы приподнявши налегке.
Беседуют, сбираются купаться:
«Что сделаем? Давайте раздеваться!»
ССХХХ VI
Кругом жара сильнейшая стояла
Б то время дня; и их влекла тогда
Прохладою, светлела и сияла
Прозрачная, чистейшая вода;
И думали: за чем же дело стало?
Ведь никакого не грозит вреда.
За нимфой нимфа тут разоблачилась,
А Мензола к любимцу обратилась,
ССХХХ VII
Сказав ему: «Подруга дорогая,
Купаться будешь ли ты с кем пз нас?»
И молвил тот, спокойно отвечая:
«Подруги, не отстану я от вас,
Сладка мне воля ваша, не иная».
А про себя сказал он тот же час:
«Коль все разденутся, так я решаю:
Желанья своего уж не скрываю».
ССХХХ VIII
Решил — пускай сперва разоблачатся
Все нимфы: он — чрез несколько минут,
Так, чтобы невозможно было взяться
Против него им за оружье. Тут,
Нарочно медля, стал он раздеваться,
Чтоб кончить, как уж в воду все войдут
И по лесу бежать им стыдно будет,
А Мензолу остаться оп принудит.
368

CCXXXIX
Он от одежд едва освободился,
В воде уж нимфы были всей толпой.
Тут, обнаженный, к ним он устремился,
К ним обративши свой перед нагой.
Все отшатнулись. Визгом разразился
Отчаянный, дрожащий вопль и вой.
И начали кричать: «Увы! Увы!
Вот это кто. Теперь прозрели вы».
CCXL
Голодный волк на стадо так стремится
И, на толпу овец нагнавши страх,
Одну хватает, с ней далеко мчится,
Оставивши всех прочих в дураках;
Блея, бежит все стадо, суетится,
Хоть шкуры-то спасая второпях.
Так Африко, вбегая быстро в воду,
Схватил одну — любви своей в угоду.
CCXLI
Другие в страхе — суета такая!—
Вон из воды — к одеждам все спешат
И впопыхах, себя лишь прикрывая,
Скорей, едва одевшись, наугад,
Одна другой совсем не замечая,
Бегут и не оглянутся пазад —
Все врассыпную, кто куда, и в спехе
Оставили на месте все доспехи.
CCXLII
А Африко в объятьях, торжествуя,
Сжал Мснзолу, рыдавшую без сил,
В воде — ii, девичье лицо целуя,
Слова такие милой говорил:
«Ты — жизнь, ты — нега, коль тебя возьму я,
Не отвращайся: мне тебя вручил,
Душа души моей, обет Венеры,
Не плачь хоть для богини, ради веры!»
Э69

CCXLIII
Ho Мензола речей его не слышит,
И борется всей сплою своей,
И крепкий стан туда-сюда колышет,
Чтоб из объятий вырваться скорей
Того, кто на нее обидой дышит;
По лику — слезы градом пз очей.
Но оп ее держал рукой железной —
И оборона стала бесполезной,
CCXLIV
В той их борьбе задумчиво дремавший
До той поры — отважно вдруг восстал
И, гордо гребень пышный свой поднявши,
У входа в исступленье застучал.
Бил головой, все дйлыпе проникавшей,
Так, что вовнутрь вошел, не отдыхал,
Ломился с превеликим воплем, воем
И словно бы с кровопролитным боем,
CCXLV
Мессер Мадзоне взял Монтефпкаллп
И в замок победителем вступил —
И вот его с восторгом тут встречали,
Кто гнал сейчас из всех последних сил.
Но после столь решительных баталий
Он буйну голову к земле склонил,
От жалости глубокой прослезился,
Из замка кротким агнцем удалился,
CCXLVI
Как видит Мензола, что против волп
Похищено девпчество ее,
Рыдая, к Африко в душевной боли
Оборотилась: «Совершил свое
И, дуру, обманул меня; хоть доле
Не медля выйдем: злое бытие
Сейчас прерву руками я своими;
Жить не хочу с страданьями такими».
370

CCXLVII
Услышал Африко слова печали,
И на берег он вышел вместе с ней;
Ее страданья лютые терзали,
И тяжко он скорбел в душе своей.
Его желания торжествовали
Отчасти, но вснылал еще сильпей
Огонь в груди, сторицей распаленпый
Пред ней, такой несчастпой н смущенной.
CCXLVIII
Одеться только лишь они успели,
Схватила быстро Мензола копье,
Ни слова не сказав — к последней цели,
В грудь крепкое направив острие.
Увидев мысль ужасную на деле,
К ней Афрпко метнулся и ее
Схватил под мышки, в лес далеко с силой
Конье забросил и промолвил милой:
CCXLIX
«Увы, любовь моя, что ты хотела,
Что за безумье совершить с собой?
О злая мысль — на этакое дело
Свирепое подвигнуть разум твой!
О, мне, глупцу, какого ждать удела,
Лишась тебя со всей твоей красой?
Минуты бы не прожил я в разлуке
И на себя сам наложил бы руки!»
CCL
Сердечной мукой Мепзола такою
Томилась, что у Африко в руках
Упала, обмерла: а он с тоскою
Уж видит смерть на меркнущих чертах.
Обняв ее, он слезы льет рекою.
Холодный душу сотрясает страх
За жизнь ее; и ношу дорогую
Он сокрывает в сень ветвей густую.
371

CCLI
Так вместе с ней поникнув под ветвями,
Он левою рукой ее держал,
А правою покрытые слезами
Ланиты ей тихонько вытирал
С суровыми и грустными речами:
«О смерть, вот все, чего твой взор искал!
Ты счастья моего меня лишила,
А вместе с ним и мне — одна могила».
CCLII
Потом, лик помертвевший лобызая,
«Любовь моя!— взывал ои.— Для чего
Злой этот день, судьбина эта злая
Нас разлучила!» Взора своего
С лица любимого все не спуская,
Все говорил — и клял он торжество
Своих желаний, что минутно было
И Мензолу так страшно оскорбило.
CCLIII
Ио, скорбь излив над помертвелым ликом,
Что, бледный, не казался больше жив,
Его пе раз в мучении великом
Слезами и лобзаньями покрыв,
Не в силах жить в терзании толиком,
Решил убить себя. Вот уж порыв
Его с земли для смерти подымает —
Как он услышал: Мензола вздыхает.
CCLIV
Дух Мензолы по воздуху посился,
Час не один в блуждании провел,
И в тело накопец он воротился,
В свои вместилища опять вошел,—
Опа пришла в себя, и вздох излился,
И стон из уст, и горестный глагол:
«Увы, увы, о если б умерла я!» —
Она рыдала, не переставая.
372

CCLV
Когда увидел Африко живою
Вдруг Мензолу, что, мнилось, уж мертва,—
Воскрес сердечной радостью одною,
Заговорил утешные слова:
«О роза ароматом и красою,
Я за тебя страдаю, ты права;
Но лишь не бойся и не ужасайся,
Моей защите крепкой доверяйся.
CCLVI
Ты мне всех благ дороже и желанней —
И ты теперь в объятиях моих.
Нет сердцу моему больней страданий
И безутешней — мук и зол твоих.
И горе мне, я мнил — предел терзаний! —
Что держит смерть тебя в цепях своих.
Моя рука мепя разить готова,
Как слышу вздох твой и живое слово».
CCLVII
«Злосчастная, о, как я истомилась! —
Она сказала, взоры подняла.—
Зачем я, глупая, на свет родилась,
Зачем жива?—и слезы все лила.—
Зачем сама в тот день не задушилась,
В день первой встречи? Или б умерла,
Как облеклась в Дианины покровы:
Кабан бы растерзал мепя суровый!»
CCLVIII
Ей молвил оп: «Ах, не томись душою.
Смотрю — и сердце падает в груди:
Какою ты поражена тоскою,
Не видя утешенья впереди,
Считая жизнь свою такою злою.
Но от меня тревог себе не жди:
Сильпей себя — тебя люблю; со мною
Ты будь навек желанною, одною.
373

CCLIX
A чтобы ты свободно доверяла
Такой любви, как я сказал сейчас,
Все расскажу я с самого начала:
Тому четыре месяца как раз,
Охотился, не думая нимало,
Я тут один; иду, не торопясь,
Вдруг из лесочка — голоса людские;
Я подошел взглянуть, кто там такие.
CCLX
У вод я вижу светлую поляну
И нимф сидящих, вижу между них
Всех выше я владычицу Диану,
И вас она, служительниц своих,
Сурово учит, как прилично сану;
Тут встретил взгляд мой взор очей твоих
И всю красу твою; любви стрелою
Тут поражен я был перед тобою».
CCLXI
Потом оп рассказал ей, как сокрылся,
Стоял и долго на нее глядел,
И как по ней желанием томился
И ею глаз насытить не умел,
И милым этим ликом как пленился
(Так говоря, лобзать его хотел),
И как, когда уж нимфы разбредались,
«Пойдем же, Мензола!» — слова сказались.
CCLXIT
Поведал слезы ей и воздыханья,
Обильно сеянные для нее,
И все свои томленья и терзанья,
И как дала Венера за житье
Послушливое — в сонном обаянье
Надежды слово крепкое свое,
И сколько раз найти ее пытался,
И обо всем ей рассказать старался.
374

CCLXIII
Потом — как раз ее в уединенье
Он повстречал — и бросилась бежать —
И лепетал он робкое моленье —
И как жестоко было не внимать.
И о копье, что в страшное мгновенье
Вонзилось в дуб — а то б не миновать!
О крике «Берегись!», о том, как скрылась
И больше не сказалась, не явилась.
CCLXIV
Потом о приношении Венере,
О том, какой дала опа ответ,
Как быстро он, вполне предавшись вере,
Преобразился и, переодет,
Явился с нимфой схожим в полпой мере
И бросился сыскать единый след,
Что нынче тут судьба ему судила.
«Ты знаешь, как и я, что дальше было.
CCLXV
Я рассказал терзание сплошное,
Что за тебя душой переносил.
И потому, свершив насилье злое,
Я делал лишь под властью мощных сил:
Перед тобой мне чуждо все дурное.
Но лишь Амур, что так меня томил
Тобой,— всему виновник и причина.
Прости его! Безумие — безвинно».
CCLXVI
Все Мензола отлично понимала,
Что о любви своей оп говорил —
И как она впервой его объяла,
И вещи, что Амур ему внушил,—
Тут в ней самой уж сердце запылало,
И вздох ее глубокий затомил.
Стрела Амура нимфе в грудь вонзилась,
А мнила — тут предательство свершилось!
275

CCLXVII
Сказала: «Ах, я твердо вспоминаю —
Ila днях одип мне все вослед бежал;
То был ли ты, другой ли, я не знаю,
Что так меня жестоко оскорблял.
И чтоб ему отмстить —я утверждаю! —
Я обернулась, гнев меня терзал,
В него копье метнула я всей силой,
Но вижу — все за мпой бежит постылый.
CCLXVIH
И помню я — когда б ипаче было! —
Гляжу, копье летит его сражать,
Меня с чего-то жалость охватила,
Кричу я: «Берегись!» — и прочь бежать.
А дуб копье, я вижу, обнажило
И все в него вошло по рукоять.
В лесу ближайшем скрылась я, горюя.
Ты ль это был? Тебя не узнаю я.
CCLXIX
Я больше в жизни дпя пе вспоминаю,
С тех пор Диане как посвящена,
Чтоб видеть мужа. Если б (тщетно, знаю!)
Богами не была мне суждена
С тобою встреча! Нет, я ожидаю —
Дианою я буду изгнана
С отступницами: мпой мое изжито:
Нещадной ею буду я убита.
CCLXX
И будешь ты, о юпоша, причина
Позорной казни, гибели моей.
И хоть виповеп ты, а я непинпа,
Жить будешь правым до исхода дней.
В свидетели зовет моя кручина
Диану, и деревья, и зверей,
Что всею силою я защищалась
И лишь насилием тебе досталась.
370

CCLXXI
Я, чистая, певинная, тобою
Обманута и низко предана.
Но жизнь свою прервав своей рукою,
Наверное от этого пятна
Освобожусь. И с жизнию земною
Я, глупая, расстанусь лишь, верна,
Уж ты, довольный, жить как прежде станешь
А бедную меня и не вспомянешь».
CCLXXII
Обняв ее, в порывистом рыдапье
Промолвил Африко: «Безумец я,
Но я ль тебя покину на страданье
Одну, любовь нежнейшая моя?
Нет, за любовь ты дай мпе обещапье:
Исчезнет мысль несчастпая твоя,
Иль раньше на меня наложишь руки,
Чтоб мига мне пе жить с тобой в разлуке.
CCLXXIII
Немыслимо отныне разлучепье
С тобою, милая». И целовал
Уста и лик — небесное виденье,
И слезы глаз прелестных вытирал,
И молвил: «В самом деле порожденье
Ты райское»,— и кудри ей ласкал,
И, встав, сказал: «Кудрей столь золотистых
Ile видано — и столь прекрасно чистых.
CCLXXIV
Год, месяц, день и час благословенны,
То время, место, где сотворено
Все: этот лик, столь дивно совершенный,
II тело, мудрой стройности полно.
Когда же кто искал во всей вселенной
И в небесах высоких — все равно,—
Где сонм богов святой,— и там не спится
Красы такой, чтобы с твоей сравниться.
377

CCLXXV
Ты ясный светоч всех благих деяний,
Как и живой источник красоты!
Исполненная чистых обаяний,
Единственное средоточье ты
Всех доблестей, души высоких знаний,—
И путь мне указу ешь с высоты!
Ты сладостна, нежна, бела — не все ли
Достоинства красой тебя одели?!
CCLXXVI
Так как же не желать — какою силой —
Вкусить столь совершенной красоты,
Как томная, в задумчивости милой,
Ты, Мензола, впе всех сравнений, ты?
Зла и намек бежит тебя, постылый,
Не мучь меня, избавь от тяготы.
Свершенное не может не свершиться —
Так можно ль мне с тобою разлучиться?
CCLXXVII
II сделай же, мольбе моей внимая,
Как мудрая, возьми из всех частей
Ты лучшую — и да исчезнет злая,
Испуганной душой воспрянь скорей
И обними меня, о дорогая,
Как я тебя, душа души моей,
Целуй меня сладчайшими устами.
Лишь пожелай, услады будут с нами».
CCLXXVIII
Амура мощь без устали вязала
Сердечко Мензолы клубком речей
Любезного, и тихо отлетала
Ее печаль; и ясио было ей,
Что уж не быть иному. И пылала
Она любовыо к Африко сильней —
Все той, какою нимфу в нем любила,—
И слов его теперь пленяла сила.
378

CCLXXIX
Чуть удовлетворить его хотела
И шею левой обвила рукой.
Но целовать его еще не смела:
Сама ему в поспешности такой
Еще боялась ввериться всецело.
«О глупая,— промолвила.— Какой
Я дам ответ, коль рано пли поздпо
Диана, все проведав, спросит грозно?
CCLXXX
Я ни с какою нимфой не посмею,
Как прежде, искупаться в ручейке
И, связана судьбиною моею,
От каждой буду ныне вдалеке.
Пойдут и обвинят меня пред нею,
Узнавши, почему я в злой тоске.
Жить одинокой я отныне буду,
О том, чего искала, позабуду.
CCLXXXI
Убив себя, я знаю, прегрешенья
Мне пе избыть нимало, все равно;
И ведь не соверши ты преступленья,
То не было б и мной совершено.
И будь обратного я убежденья,
Мне б и до завтра пе было дано
Дожить: я за столь грешное деяиье
Достойное песла бы воздаянье.
CCLXXXI I
Но так твои благие утешенья
Преобразили вдруг всю мысль мою,
Связали клятвенные уверепья,
Что всю решимость гордую свою
Забыла я. Но что до рассуждеиья,
Чтобы пребыть со мной,— не утаю:
Нет, пп за что! Тебя уйти принужу.
Тут — грех па грех — и выйдет все наружу.
379

CCLXXXIII
Да ведь тебя, конечно бы, узнали
Все нимфы, видевшиеся с тобой
В тот день, и прямо бы уж растерзали,
Убили бы, узнав, кто ты такой.
Поверили б они тебе едва ли,
Что не знаком из них ты ни одной;
А я сказала б каждой встречной смело,
Что в нашей схватке я, мол, одолела.
CCLXXXIV
Тем более что всякого общенья
Уж буду избегать по мере сил.
Н, юноша, не отвергай моленья:
Ты невозвратного меня лишил,—
Оставь меня. Нести мои томлепья
Дай мне одной. Мне свет не будет мил,
Но буду жить — и душу успокою.
О, сделай так, молю тебя с тоскою!»
CCLXXXV
Конечно, понял Африко прекрасно
Из этих слов, что уж своим огнем
Амур пылать ее заставил властно,
Но легкий стыд лишь ставит на своем.
И, видя все, как на ладони, ясно,
Сказал себе: «Отсюда не уйдем,
Пока с тобой еще не потолкую,
И запоешь ты песенку другую».
CCLXXXVI
Потом он молвил ей среди лобзапнй:
«О сладостные, милые уста!
О лик прекрасный, всех моих желаний
Единая цветущая мечта!
Ты — женщина, одна из всех созданий,
Что в жизни мне, как божество, свята!
Я, глядя на тебя, воскрес душою:
Взяв лучшее, ты небрежешь тщетою!
380

CCLXXXVir
Ho в силах ли, любя настолько страстно,
Перенести разлуку я с тобой?
Один — я умираю повсечасно,
С тобой — взнесен блаженною судьбой
Превыше всех желаний полновластно!
Но ведает Амур, какой тоской
Томится жизнь моя и дни, и ночи,
Когда не светят ей вот эти очи!
CCLXXXVIII
Но, скажем, пусть я мог бы удалиться,
Как ты велишь,— тогда снести ли мне,
Что думой одинокою томиться
Осуждена ты по моей вине?
И пашей встрече уж не возвратиться!
Так жизнь моя, несчастная вполпе,
Таким страданьем миг наполнит каждый,
Что будет смерть моей единой жаждой.
CCLXXXIX
Но, раз не хочешь ты, чтоб я с тобою
Остался тут, пойти бы ты могла
Здесь недалеко в домик мой со мною.
И с матерью б моей ты там жила,
II назвала б опа тебя родною,
Как милую бы дочку, берегла,
И так же бы отец. Избушка наша
С повесткой полная была бы чаша».
ССХС
«Нет, ни за что так делать не должна я,—
Сказала Мензола.— Идти с тобой
И твой дом! Нет, грех мой тяжко искупая
Смиренной, покаянною мольбой,
Крушиться буду, грешница такая.
И прежде смерть моя придет за мной.
Чем к людям покажусь на свет я божий,
Венок утратив светлый н пригожий.
381

CCXCI
He с тем пошла Диане вслед я смело,
Чтобы вернуться в мир любой ценой.
Когда б за прялкой я сидеть хотела
У матери иль мужнею женой,
Далеко увело б такое дело
С пути, что мпе открыл отец родной,
Меня любивший крепко. Покрывало
Диапино пять лет меня спасало.
CCXCII
И вот молю — напрасно ли моленье?—
Из-за любви, о коей ты твердил,
Что подняла тебя иа преступленье,
Чтоб ты сейчас один домой спешил.
Клянусь тебе богиней, чье веленье,
Чей выстрел, говоришь, тебя сразил:
Твоя любовь мне будет жизни жаждой,
Тебя любить я буду мыслью каждой».
CCXCIII
«Не будь во мне,— тот отвечал,— сомпспья,
Что твой обет исполнится точь-в-точь,
Что мне отдашь ты сердца все биенья,—
Я подозренья отогнал бы прочь.
Но горше все обиды, огорченья,—
И я боюсь: ничем уж не помочь;
Раз ты в лесу, одна — так уж павечно
И я один. Мне страшно бесконечно».
CCXCIV
Она в ответ: «Сюда к тебе являться
Я буду очепь часто, чтобы нам
Беседовать вдвоем, вблизи видаться
Благоприлично — хоть по целым дням,
И верь мне, слова буду я держаться
И ждать тебя,— придешь ли только сам?
Ведь ты уже связал мепя, признаюсь,
Я влюблена. Я, кажется, влюбляюсь».
382

ccxcv
От радости душою встрепенулся
Вмиг Африко, такую слыша речь:
Всех мыслей строй в ней сразу повернулся,
Амур успел в ней как пожар зажечь.
Черт ангельских лобзаньем он коснулся,
Ее в объятья поспешил привлечь,
Сказал: «Послушай моего ты слова
И будь одна остаться здесь готова.
CCXCVI
Я жду, склонись, о роза молодая,
Перед разлукой к милости одной.
Ты знаешь, как, одну тебя желая,
Искусно изощрял я разум свой,
Чтоб овладеть тобой, звезда златая,
Теперь велишь расстаться мне с тобой.
И вот молю: по своему влеченью
Со мной на миг предайся уноенью.
CCXCVII
Довольней я и прочь тогда пущусь,
Раз воля такова теперь твоя.
О разреши, тебя я вновь коснусь —
Да насладимся вместе — ты и я.
А завтра я сюда к тебе вернусь —
Увидеть вновь тебя, любовь моя:
В тебе одной ведь все мои услады.
Позволь—и жизнь исполнится отрады».
CCXCVIII
«Чего еще ты от песчастнон хочешь,—
Сказала Мензола, — и о какой
Усладе с обездоленпой хлопочешь?
Ты счастлив был. Молю, дай мне покой,
Уйди — и тем ты лишь себя упрочишь.
А я останусь ждать тебя с тоской.
Смотри, уж поздно, скоро солнце канет
И кто-нибудь пас тут вдвоем застанет».
383

CCXC1X
«Ты знаешь хорошо, какой явилась
До сей поры с тобой услада мне,
И что меж пас обоих совершилось,
И сколько было горечи па дне,—
Так разве полным счастьем сердце билось?
Теперь спокойны оба мы вполпе —
Нам будут неотравлепной отрады
И пыл полней, н сладостней услады».
ССС
«Ах, пе желай мне, юноша прекраспый,
Чтоб худшее за злом вершила зло.
Ведь если б ты нашел мепя согласпои,
Мое страданье только б возросло —
Лишь разразись Дианы гнев ужасный.
Отчаянье мне душу облегло.
Молю, как дара, уходи. Моя
Печаль не будет меньше, чем твоя».
CCCI
«Душа моя, пе горше сокругпепье,
Чем от всего, что нами свершено,
Получишь ты. Ведь это преступленье
Осталось для Диапы так темно,
Как и для всех. И ты ни на мгновенье
Не пострадаешь. Нам сейчас дано
Все сделать втайне. Кто же пас обидит?
Ведь если кто, так бог один увидит.
CCCII
И твердо зпай: уйдя в глухие дали,
Не одаренный ласково тобой,
Умру я скоро от большой печали.
О, сжалься хоть немного надо мной!»
И раз, и два уста се лобзали,
Шепча: «Целуй же, цветик вешпий мой!
Доверься мне; будь радостной и ясной,
Не дай мне умереть с любви несчастной!»
38*

сссиг
Со множеством прельщений и молений
Пред Мензолой тут Африко поник —
Раз во сто больше наших исчислений;
Так жадно целовал уста и лик,
Что много раз, и все самозабвенней,
Пронзительный ему ответил крик.
Ей подбородок, шею, грудь лобзая,
Он мнил — фиалка дышит полевая.
CCCIV
Какая башня твердо возвышалась
Тут на земле, чтобы, потрясена
Напорами такими, не шаталась
И, гордая, не пала бы она?
Кто б, сердцем женщина, тверда осталась,
Его броней стальной защищена,
Лобзаньям и прелыценьям недоступна,
Что сдвинули б и горы совокупно?
CCCV
Но сердце Мензолы стальным ли было,
Колеблясь и борясь из крайних сил?
Амура восторжествовала сила,
Он взял ее, связал — и победил.
Спачала нежный вкус в ней оскорбила
Обида некая; но милый — мил;
Потом помнилось, что влилось в мученье
Желанье нежпое и наслаждепье.
CGCVI
И так была душой проста девица,
Что не ждала иного ничего
Возможного: ей негде просветиться,
Как человеческое естество
Рождается и человек творится:
Слыхала вскользь — пе более того;
Не знала, что двоих соединенье
Таит живого третьего рожденье.
Дж. Боккаччо
385

CCCVII
Целуя, молвила: «Мой друг бесцеппый,
Какой-то властной нежною судьбой
Влекусь тебе предаться непременно
И не искать защиты никакой
Против тебя. Сдаюсь тебе — ii пленной
Нет сил уж никаких перед тобой
Противиться Амуру: истиранил
Меня тобой — глубоко в сердце ранил,
CCCVIII
И я исполню все твои желанья,
Все, что захочешь, сделаешь со мпой:
Утратила я силы для восстанья
Перед Амуром и твоей мольбой;
Но лишь молю — яви же сострадапье,
Потом иди скорей к себе домой:
Боюсь, что все же буду здесь открыта
Подругами моими — и убита»,
CCCIX
Дух Африко тут радость охватила
При виде, как в душо приятно ей;
Ее целуя, сколько силы было,
Он меру знал в одной душо своей.
Природа их на хитрость убедила —
Одежды снять как можно поскорей.
Казалось, у двоих одно лишь тело:
Природа им обоим так велела.
сссх
Друг друга целовали п кусали,
Уста в уста, и крепко обнялись.
«Душа моя!» — друг дружке лепетали.
Воды! Воды! Пожар! Остановись!
Мололи жернова — не уставали,
II оба распростерлись, улеглись.
«Остановись! Увы, увы, увы!
Дай умереть! На помощь, боги, вы!»
386

сссхг
Вода поспела, пламя погасили,
Замолкли жернова — пора пришла.
С Юпитером так боги пособили,
Что Мензола от мужа зачала
Младенца-мальчика; что в полной силе
И доблести он рос — вершить дела;
Все в свой черед — так о повествованье
Мы доброе дадим воспоминанье.
CCCXII
Так целый день почти что миновался,
Край только солнца, видный, пламенел,
Когда усладой каждый надышался,
Все совершив, обрел, чего хотел;
Тут Африко уйти уже собрался,
Как сам решил, но все душой болел;
И, Мепзолу руками обнимая,
Он говорил, влюбленный лик лобзая:
CCCXIII
«Будь проклята, о ночь, с своею тьмою,
Завистница восторга нас двоих!
Ведь я так рано принуждеп тобою
Покинуть благородную! Каких
Я ждал блаженств — и их лишен судьбою!»
И много длительных речей ипых
В страдании глубоком изливалось:
Разлука горше смерти показалась.
CCCXIV
Стояла Мензола, мила, стыдлива,
Потупившись, как будто бы грешна,
Хотя уж не была она так живо,
Как в первый раз, тоской удручена.
Разпеженная, хоть чужда порыва,
Была уже счастливее она.
Обмана все-таки ей страшпо было
Невольно — и она заговорила:
13*
387

cccxv
«Что можешь сделать ты еще — пе знаю;
Не уходить — предлог теперь какой?
Любовь моя, тебя я умоляю,—
Ты утолен со всею полнотой —
Ты должен удалиться, полагаю,
Не медля пи минуты здесь со мной.
Ведь только если ты уйдешь, любимый,
Я здесь могу остаться невредимой.
CCCXVI
И лишь листок, я слышу, шевельнется,
Мне чудятся шаги подруг моих.
Так пусть тебе в разлуке пе взгрустнется:
Ведь от напастей я спасусь лихих.
Хоть пред разлукой больно сердце бьется.
Готова я, и страх во мне затих,
А ночь близка, а нам идти далеко
Обоим, чтобы дома быть до срока.
CCCXVI I
Но, юноша, скажи свое мне имя,
И пусть оно останется со мной:
Мпе груз любви тяготами своими
С ним будет легче, нежели одной».
«Моя душа,— ответил оп,— какими
Жить силами смогу, простясь с тобой?»
И назвал ей себя — и целовались
Они без счета, нежпо миловались.
CCCXVI II
Влюбленные, готовые расстаться,
Уже прощались столько, столько раз
И не могли никак нацеловаться —
Глав тысячу б я вел о том рассказ.
Но это всем знакомо, может статься,
Кто наслаждался так хотя бы раз,
Кто знает, сколько несказапной муки
В усладе, что обречена разлуке.
388

CCCXIX
Несчетных поцелуев не умели
Они унять. Пойдут, скрепив сердца,
Но шаг — и вновь назад, к желанной цели —
Лобзать румянец милого лица.
«Моя душа! Прощай! Зачем? Ужели?» —
Друг другу лепетали без конца,
Вздыхая, и расстаться не решались,
Сходились вновь, и шли, и возвращались.
СССХХ
Но видя, что уж невозможно дале
Отсрочить расставание никак,
В объятья руки жадные сплетали,
Друг друга, страстные, сжимая так,
Что их бы силою не разорвали:
Любовь не отступала ни иа шаг.
И долго так стояло нзваянье —
Любовники влюбленные в слиянье.
CCCXXI
Но наконец они разъединились,
Пожала руку милая рука,
На миг друг в друга пристально воззрились,
Пришли в себя, опомнились слегка.
И вот они, печальные, простились,
Хоть и была разлука так тяжка.
«Будь, Мензола, хранима вышней силой!» —
«С тобою здесь, мой Африко, мой милый!»
CCCXXII
Путь Африко к долине направляет,
А в горы Мензола с копьем в руке,
Задумчиво — и глубоко вздыхает
О сбывшемся несчастий в тоске.
И взор его ее сопровождает,
Любуясь ей, еще невдалеке.
Что шаг, то Африко оборотится,
На ненаглядпую не наглядится.
389

CCCXXIir
Шла Мензола, все время озираясь,
Любуясь на любимого сверх сил,
К сразившему ей сердце обращаясь,
Что, как никто, желанен ей и мил.
Движеньями и знаками прощаясь,
Так дружку друг далеко проводил,
Пока они не выбрались из леса
И дали разделила их завеса.
CCCXXIV
Наш Африко в то место устремился,
Где утром он свою одежду скрыл;
Пришел — пе отдыхал, заторопился,
Себя в мужское платье обрядил.
Потом домой веселый воротился
И там наряд он женский положил
Скорей на место, чтобы не явились
Отец и мать да платья пе хватились.
CCCXXV
И хоть и пребывали Алимена
И Джирафопе в грусти не шутя,
Все на дорогу глядючи бессменно:
Не возвращается ль домой дитя?—
Но, как увидели: идет — мгповеппо
Утешились, покой свой обретя,
И начались расспросы: где скитался?
Что долго так домой не возвращался?
CCCXXVI
Чтобы сокрыть любовное томленье,
Оправдывался Африко и лгал:
Хоть улеглось в груди смолы кппепьс,
Он глубже, чем когда-нибудь, пылал.
С горошинку казалось измышлепье,
И говорить оп сам с собою стал:
«Когда же день придет на смену ночи,
II я вернусь лобзать уста и очи?»
390

CCCXXVII
Так все в душе безмолвно вспомипая
В подробностях, что совершилось днем,
И этим душу много услаждая,
Все, что пн делали они вдвоем,
Оп повторял в уме. Но тьма почная
Уж спать велнт; оп прочь — чуть не бегом,
Хоть глаз сомкнуть и ни на миг не в силах,
Всю ночь во власти тех же мыслей милых.
CCCXXVIII
Вернемся к Мепзоле, что из долины
Одна в задумчивости шла, порой
Себя считая все же в зле невинной,
Все каялась она и, лоб рукой
Сжимая, думала: «Такой судьбиной
Я сражена, и мой позор — такой,
Что, смерть, приди ко мне, тебя молю я,
А то сама убью себя, горюя».
CCCXXIX
Так горную вершину миновала,
Спустилась впнз по склону, там как раз,
Где солнце при восходе отражало
Свой первый луч и где последний гас.
И тут, как полагаю я, лежала
Ее пещера, так — сказать па глаз —
На выстрел лука, а внизу катился
Веселый ручеек, журчал, резвился.
СССХХХ
И подошла опа к своей пещере,
С глубокой думою в нее вошла.
Предстали вновь страдапья и потерн.
«О горе мне!— опа произнесла.—
Зачем, прекрасная, по крайней мере
Я у ручья в тот день не умерла
Перед Днаной или в день злосчастный,
Как мне явился юноша прекрасный!
391

CCCXXXI
He зпаю, глупая, как появиться
Опять к Диаие мпе? С каким лицом?
Как повернуться? И на что решиться?
Я вся горю и страхом, и стыдом,
И все во мне как будто леденится,
Дыханье в горле сдавлено клубком
И от печали, и от жуткой боли,
Томящей сердце, сжатое в неволе.
CCCXXXII
Приди, о смерть, к несчастной обделенной,
Приди же к этой грешнице мирской,
Приди ты к ней, в несчастный час рожденной!
Не медли ты! Чем, если ие тобой,
Счастлива буду с честью оскверненной
Девической? Сердечный голос мой
Твердит, что если не придешь ты скоро,
К тебе приду навстречу — от позора.
CCCXXXIII
Увы, подружки, думаете вы ли,
Что я из круга вашего ушла?
Увы, подружки, что меня любили
Так искренно, покуда я цвела
Невинностью,— теперь бы вы убпли,
Как зверя дикого, исчадье зла,
Что чистоту павек свою сгубило
И наши все законы преступило!
CCCXXXIV
Именовать вольны мепя с тобою,
О Каллисто, что, как и я, была
Когда-то нимфой, после ж злой судьбою
В тебя впилась Дианина стрела.
Зевс обманул тебя, и ты живою
Медведя вид свирепый приняла,
В лесах блуждая, от охот бежала
И уж не говорила, а рычала.
o<J2

cccxxxv
Дианина подруга, нимфа Чалла!
Муньоне надругался над тобой,
Диана ж поносить не перестала,
Пронзивши с юношей одной стрелой!
И стала ты ручьем, и зажурчала
Волна Муньоне под твоей волной.
В ваш круг отныне быть и мпе приятой!
Мое бесславье — этот день проклятый!
СССХХХ VI
И то мне чудится — Диана тело
Мне расплеснула быстрою рекой,
То — шкурой зверя спину мне одела,
То перья птицы стан покрыли мой,
То — дерево — листвой я зашумела
И потеряла прежний вид людской.
Копье носить я педостойпа боле
И нимфою охотиться на воле.
СССХХХ VII
Отец мой, мать моя! Вы, сестры, братья!
Когда, меня Диане посвятив,
Священные вы мне надели платья,
Раздался, помню, твердый ваш призыв,
Чтобы клялась Диану почитать я
И всех, кто с ней. И, в горы проводив,
Оставили — не с тем, чтоб я грешила,
Но чтобы девство навсегда хранила.
CCCXXXVIII
Ile мыслите, что верность я попрала
Святой Диане, что глухой тоской
Душа полна; не зпаете пимало,
Какая боль сменила мне покой.
А зпали бы — как жалость бы бежала
Родных сердец! И с ревностью какой
Меня бы вы, отступницу, убили —
И дело бы благое совершили!»
393

CCCXXXIX
Так сильны были муки п рыданья
Несчастной Мензолы, так тяжек был
Жестокий вопль безмерного страданья,
Что нет в стпхах моих потребпых сил
Их выразить и дать именованья
Хоть сотой доле их. Тот вопль, уныл,
Растрогал бы деревья пли камни,—
Такая сила в слове не дана мне.
CCCXL
И в сетованьях этих и в рыданье
Вся ночь прошла. Но только воспарил
Великолепный день в красе, в сиянье —
Глаза ее в слезах отяжелил
И, во всю почь бессонное, сознанье
С дыханием ее остановил,—
Она уснула, слезы все роняя,
От тяжкого страданья отдыхая.
CCCXLI
А Африко, огнем любви пылая
Как никогда, покоя не обрел;
И, лишь увидел — ночь уходит, тая,
Почти бессоппый, поднялся. Пошел
Оп в гору, прямо к месту поспешая,
Где накануне с Мензолой провел
Сладчайший день и радости, и страсти,
Что был потом тяжеле злой напасти.
CCCXLI I
Тут Мензолу застанет оп, копсчпо;
Но, не застав, сказал себе: «Ну, вот
Ведь слишком рано». Начал ждать беспечпо.
Чтобы его она, когда придет,
Застала здесь. Мнил, что пе бескопечпо
То ожиданье. На венки сберет
Цветов он пестрых. Вот он тихо бродит,
Большие, малые цветы находит.
394

CCCXLIH
Один сплетя, себе он надевает
На кудри русые. Затем другой
Плесть из цветов роскошных начинает,
Меж ними ветви с ловкостью большой
Дерев пахучих, нежных заплетает,
Промолвив: «Этим же своей рукой
Ей обовью головку золотую
Когда придет, а после поцелую».
CCCXLIV
Так Мензолы своей все дожидался
Напрасно он: она еще спала;
Цветы сбирая, мальчик развлекался —
И скука ожиданья не гнела,
Он взором к лесу часто устремлялся —
Туда-сюда: вот-вот, она пришла;
Глядит и внемлет: лист зашевелится
На кустике — уж Мензола помнится.
CCCXXLV
Но больше трех часов так миновало,
А Мензолы все было не видать.
Оп столько ждал, что солнце уж пылало
Так яростно, что тяжело дышать
От жару было, и его нимало
Цветы, венки не стали развлекать,
Он тосковал, он ужасов боялся
И взорами испуганно метался.
CCCXLVI
И начал оп: «Увы!—в душо взывая.—
Что может это значить? Нет ее!»
И, мысли странные перебирая,
Искал унять смятение свое.
Случайностей родилась в мыслях стая —
Обнльпо ими всякое жптье,—
И, жаждая любой такой прпчипы,
Б уме оп строил всякие картины.
395

CCCXLVII
Час близился к вечерпям. Подступила
Мгла сумрака, и депь уж угасал,
А Мензола так и не приходила.
Терзался Африко и горевал,
Растерянный; на сердце смутно было,
Когда, решившись уходить, сказал
Печально он: «Быть может, повстречались
Подружки по дороге, привязались —
CCCXLVIII
Да, может быть, се и удержали,
И, значит, мне б ее напрасно ждать.
И вижу — звезды ночи замерцали,
А путь еще далекий мне держать.
Ив этой чаще странной пусть печали
И ожидания смешны,— опять
Сюда вернусь я завтра же с рассветом».
И он пошел на холм в решенье этом.
CCCXLIX
Проснулась Мензола часу в девятом,
Исполнена страданий и скорбей.
В ее уме, сомненьями объятом,
Вставала мысль, одна другой страшней.
Она металась, как в кругу заклятом,
И просто мысль не приходила ей
О данном накануне обещанье
Вновь к Африко вернуться на свпдапье.
CCCL
Но так раскаянье и сожаленье
Владели ей, что помогли решить:
По договору — утра приближенье
Встречать вдвоем — и вовсе не ходить;
Но всей душой, во всем — в любом движенье
Свой грех великий постараться скрыть,
Так что, когда Диана вновь вернется,
В пей подозрепье и не шевельнется.
3(J6

CCCLI
Ho все ж не мог из памяти сердечной
Исчезнуть Африко; к нему опа
Что миг — то льнет, любови бесконечпой
И тайного желания полна.
Но так владел ей страх Дианы вечный,
Что, мыслью робкой порабощена,
Туда уже не смела и прокрасться,
Где Африко иль где он мог попасться.
CCCLII
Так день прошел, еще, опять и снова,
Прошла педеля, месяц миновал,
Как Африко не видел дорогого
Лица любимой. Жил он и страдал.
И все влекло его — не знал иного,—
Все к лесу, где он Мензолу лобзал,
И все ее разыскивал, блуждая
И чудеса о ней воображая.
CCCLIII
Но ие являлась облегчить томленья.
Так что Фортуна сжалилась над ним,
Скупая до сих пор иа наслажденья,
Увидев, как он бледен, как томим,
Страдальцу оказала снисхожденье:
Водь отдых и ему необходим,
А бродит ои, беседуя с собою,
Не ведая мгновения покою.
CCCLIV
И вот, когда второй уж месяц длился,
Как, Мензолы пе видеть осужден,
Он большим бы страданием томился,
Да был уж до предела доведен,—
Казалось, будто в зверя обратился
Всем видом, голосом, молчаньем оп,
И голова кудрявая тускнела,
И все молчал, как будто онемелый,—
397

CCCLV
И пас однажды, как обычпо, стадо
В давно знакомом месте под горой,
И в мысль ему вошло тогда, что надо
Пойти туда, где давпею порой
Ему клялася Мензола-отрада
К нему вернуться. Кинулся стрелой,
Большое стадо бросив без охраны,
С одним копьем, один к своей желапиой.
CCCLVI
И, подошедши к водам в той долине,
Где Мензолой своею овладел,
Глядел вокруг и, стоя посредипе,
«О Мепзола,— сказать себе посмел,—
Не верю, ты ль рушительпица ныпо
Обета, что мне клятвой прозвенел
Священною сюда ко мпе вернуться?
Ведь богу, мпе ль — придется обмануться.
CCCLVI I
Напомпю ли, как тут мы обнимались,
Слились в одпо сплетенье жадных рук;
Клялась вернуться, и очей касались
Уста — и лгал напрасной клятвы звук,
И тут — не павсегда ль мы расставались?
Меж нами даль горчайшей из разлук.
Напомню ли, какие уверенья
Ты расточала, чуждая сомненья?»
CCCLVI II
Перескажу ль все стоны, воздыхапья,
Что Африко, рыдая, издавал?
И, бередя песпосные терзанья,
За мигом миг, вращаясь, восставал,—
Малейшие любви восиомипанья,
И добрые, и злые. Он страдал
Час от часу песпосней и тяжело —
И кончить положил оп в самом деле.
398

CCCLIX
И он остановился над водою,
Копье в руке блестящее зажал
И острие уставил пред собою,
А древко в землю. «Злой Амур! —• сказал. —
К какой судьбе я приведен тобою!
Вот умираю, грозный час настал!
И все же пусть мой миг последний минет,
Когда надежда вовсе дух покинет.
CCCLX
О мой отец, о мать, спаси вас, Боже!
Я ухожу в Аид, в угрюмый край.
А ты, река, зовись со мною схоже
И мой конец страдальный означай,
Какого нет мучительней и строже!
И взгляду всех живых напоминай
Волной, моею кровью обагренной,
Что пал я здесь, любовью поражеппый».
CCCLXI
Промолвив так и к Мензоле взывая,
Оп сталью грудь насквозь себе пронзил,
И, сердце та мучительно пронзая,
Его сразила, юноша почил.
И мертвого взяла волна речная,
И дух от тела вольпо воспарил,
А воды, что долиною катились,
Густою кровью ярко обагрились.
CCCLXI I
Та речка — так, как и теперь,— делилась
Пониже па два разпые русла.
Тем, что поуже, там волна катилась,
Где хижина покойного была,—
Волпа кровавая. И вот случилось,
Был Джирафоне тут, как потекла
Вода, что кровь. Сжал сердце ток бегущий
Предчувствием большой беды грядущей.
399

CCCLXIII
И вот пошел туда, пе молвив слова,
Где было стадо, как он думать мог.
Нет Африко,— папрягши силы снова,
Он по реке со всех пустился пог
Искать, откуда пачался сурово
Зловеще обагренный кровью ток,
И отчего, и кто тому причина,—
И подошел, и вот увидел сына.
CCCLXIV
Взглянул — лежит оп в речке бездыханпый,
Грудь юную насквозь прошло копье, —
Чуть пе упав, старик в тоске пеждапной
Вдруг попял горе горькое свое.
Взял за руку его и с несказанной
Печалью молвил: «Чье тут дело? Чье?
Сыночек мой! Кто эту рану злую
Нанес тебе и отнял жизнь живую?»
CCCLXV
Труп вынес из воды отец несчастный
И положил, рыдая, па траву,
И проклинал он этот день ужаспый:
«Сын ненаглядный, как переживу?
Как мать узнает: сгинул сокол яспый,
Его не видеть больше наяву?..
Что делать нам, убогим, в горькой доле?
Одни мы одинешеньки — доколе...»
CCCLXVI
И вбитое копье из сердца вынул,
И на железо он глядел с тоской.
«Сыпок мой, кто со злобой ярой ринул
Его в тебя, с свирепостью такой,
Что краспый день мой уж навеки минул? —
Оп говорил, рыдая. — Где покой?
Уж, верно, тут Дианы злое жало.
Ей, ненасытной, нашей крови мало».
400

CCGLXVII
Ho вот, оглядывая неустанно
Копье со всех сторон,, он в нем узнал
То, что при сыне было постоянно.
Тут, света уж невзвидев, зарыдал:
«О, что же тут за дикий случай странный?
Сынок мой глупый, бедный! — он сказал. —
К нему пришел ты сам ли злой судьбою,
Расчелся ль кто твоим копьем с тобою?»
CCCLXVIII
Потом, поплакав долго и уныло,
Он сына поднял на плечи себе
И с тем копьем, что было так постыло.
Отнес его домой, к родной избе.
И матери поведал все, как было,
Все время плача, о лихой судьбе,
И, показав копье, того не минул,
Как сам его из груди сына вынул.
CCCLXIX
А плакала ли мать тут безутешно,
Об этом никому не нужно слов,
И не пересказать бы мне, конечно,
И вопль, и плач, и поздний тщетный зов,
И как она, страдая в тьме кромешной,
Кляла Фортуну и самих богов,
Лицом к лицу сыночка прижималась
И в муках, и рыданьях надрывалась.
GCCLXX
Но накопец, как чтить умерших строгий
Повелевал обычай той порой,
Так тело, после скорби слезной, многой,
Рождавшей плач, и жесткий вопль, и вой,
Сожгли, рыдая с мукой и тревогой,
С великой, безутешною тоской,
Как те, что в этой жизни благо знали
Единственное — и его теряли.
401

CCCLXXI
A после пепел стынущий собралп
Костей сыновних и к реке пошли,
Где воды все багряные бежали
И кровью сына милого цвели.
У берега там землю раскопали
И пепел в ней глубоко погребли,
Чтоб имя там его пе погасало,
Но реку навсегда знаменовало.
CCCLXXII
С тех пор, как ныне, реку люди стали
Прозваньем Африко именовать:
И там в тоске и горе пребывали
Отец-страдалец, мученица мать.
Так Африко окончил жизнь в печали.
О милом память — речке сохранять.
Оставим их и возвратимся снова
Мы к Мепзоле, о ней продолжу слово.
CCCLXXIII
А Мензола тем временем страдала
И грустно, и раздумчиво жила.
Но все ж, попяв, что облегчить нимало
Всего, что совершилось, пе могла,—
В несчастиях терпенье обретала
И, как бывало, снова начала,
Хоть изредка, с подругами встречаться
И, хоть и против воли, оживляться.
CCCLXXI V
И повстречать не раз ей приходилось
Тех пимф, что были с ней, когда она
Досталась Африко. Все, что случилось,
И все другие знали уж сполна,—
Не о грехе, копечпо: говорилось
О том, как честь успешно спасена.
И Мензола, умея лицемерить,
Заставила в свое спасенье верить.
402

CCCLXXV
И с каждым днем спокойней становилась
И тверже Мензола, убеждена,
Что к ней все уваженье сохранилось
Ее подруг, считавших, что она,
Как и они же, чести пе лишилась,
И лжи ее поверивших сполпа,
Так что казалось ей, что и Диапа
Уж ни греха не вскроет, ни обмана.
CCCLXXVI
Не значит это, что она изгнала
Из сердца Африко, иль чтоб могла
Забыть услады прежние,— нимало;
Иль чтоб его тихонько не звала,
Когда не страшно, или пе вздыхала
По нем частенько, ласково-мила;
Влюбленную, любовь ее страшила,—
Она огонь глубоко в сердце скрыла.
CCCLXXVII
И, как всегда, бродить уже решилась
С подружками она, с копьем в руке,
Охотясь. Вот в том месте очутилась,
Где Африко сдалась. И вдалеке
Любуясь, завздыхала, умилилась,
Чуть слышно молвя в сладостной тоске:
«Мой Африко, всей радостью земною
Ты здесь упился, овладевши мною!
CCCLXXVIII
Теперь уж я пе зпаю, что с тобою,
Но, думаю, тоскуешь обо мне
Глубоко. Только не моей виною:
Страх не дает мпе мыслить об огне».
Так говоря, желала всей душою,
Чтоб Африко доволен был вполне,
Теперь уверенная уж заране,
Что все здесь тайна — нимфам и Диапе.
403

CCCLXXIX
Так Мензола любила и пе смела
Любить — и подневольною жила,
Лицом прекраснейшим чуть побледнела,
Затем, что в лоне тихо зацвела
Плодом любви и им отяжелела.
Три месяца в неведенье была,
Что быть ей матерью, в великой боли
Родивши сына — и не минуть доли.
CCCLXXX
Природа между тем свой ход свершала,
И на четвертом месяце, слышпа,
Жизнь существа быть ясной начинала,
Которое в себе песла опа.
Всем этим озабочена пемало,
Дивилась Мензола, изумлепа,
Что стан и бедра явно пополнели,
И так окрепли, и отяжелели.
CCCLXXXI
И Мензола, пе ведая, в чем дело,
Была тут очень всем удивлепа,—
Ведь никогда пи сына не имела,
Ни дочери; и думала она;
«Иль это к худу, что теряет тело
Всечасно стройность? Верно, я больна,
И с каждым днем я становлюсь тяжело,—
Упасть бы хоть безвольно, в самом деле!»
CCCLXXXII
Близ Мензолы — по берегу с полмили —
В то время нимфа некая жила
(Ее жилье чащобы затаили),
Во врачеваиье сведущей слыла
Превыше всех и зпала в полпой силе
Премудрости науки — без числа.
И ей уж больше сотни лет считалось,
И нимфа Синедеккья называлась.
404

CCCLXXXIII
К ней Мензола-простушка побежала
И молвила: «О мать, мне твой совет
Необходим». И тотчас рассказала,
Что чувствует и как боится бед.
Та головой попикшей покачала,
Смущенная, и молвила в ответ:
«Ты, дочь моя, с мужчиной согрешила,
И не могу, чтоб это тайной было».
CCCLXXXIV
Тут Мензола всем ликом покраснела,
Такие речи слыша, со стыда;
И, видя, что не скрыть такого дела,
Потупилась, робея; и, горда,
Обидеться хотела — не посмела,
Увидела, что не мипет беда
В глазах у той, что все уже узнала,
И молча, и пе глядя зарыдала.
CCCLXXXV
И Синедеккья тотчас убедилась
Из этих слез и чистого стыда,
Что не по доброй воле все случилось,
Что тут не преступленье, а беда.
И бедная пасильно подчинилась.
Она смягчилась несколько тогда
И, чтобы деву ободрить немного,
Заговорила медленно и строго:
CCCLXXXVI
«Тут прегрешенье, дочь моя, такое,
Что не мечтай надолго скрыть его.
И так как сделала ты зло большое,
Не должно, чтоб гордыни торжество
Тебе сказало: это все — пустое;
Ведь вправду ты погибла оттого.
Попробуем помочь; скажи мне: кто же
Похитил чистый цвет твой, всех дороже?»
405

CCCLXXXVII
Но Мензола словца не проронила,
А со стыда попикла головой,
В колени Синедеккьи лик сокрыла,
Услышавши один вопрос такой.
И вместо глаз лишь два потока было,
Наполненных обильною водой,
И непрерывно так опа рыдала,
Безмолвная, и все не отвечала.
CCCLXXXVII I
Но в речи Синедеккьи вдруг открылось
Ей все — и сквозь рыдания и стон
Отрывисто, чуть слышпо повинилась:
Как юношей обман произведен,
Как дело началось и как случилось,
Как ею овладел насильем он.
А после все отчаянней рыдала
В огне стыда и к смерти все взывала.
CCCLXXXIX
Старуха нимфа, слыша, как все было,
Какую тонкую сплетая сеть,
Ее в обмап вовлек юнец постылый,
Несчастной не могла не пожалеть.
И вот ее немного пожурила
За промах, чтоб ей вновь не потерпеть
От легковерья, чтоб уж не грешила,
Вновь обмануть себя не допустила.
СССХС
И столько ободрить ее сумела,
Что перестала Мензола рыдать;
Ей обещала дочерью всецело
Ее считать, во всем ей помогать;
Предупредить заране захотела
И стала ей такую речь держать:-
« Послушай, дочка, речь мою толково,
Вникай во все от слова и до слоза.
406

CCCXCI
Co дня, как ты впервые согрешила,
Как полных девять месяцев пройдет,
Родишь дитя. И чтобы легче было,
Взывай к Люцине в первый же черед,
Моли ее, тебе поможет сила
Богини милосерднейшей. И вот,
Когда дитя родится, мы рассудим
И дальше все ко благу делать будем.
CCCXCII
Об этом же не думай ничего ты,
Мпе предоставь. Уж в сердце я своем
Обдумала подробно все заботы
Вслед за рожденьем, зпаю обо всем.
А ты смотри, чтоб пе было охоты
Отсюда выходить, чтоб о твоем
Грехе никак, нигде бы пе узнали
И злейшей не нажить тебе печали.
CCCXCIII
Нет, оставайся ты одна в пещере,
Широкие одежды заведи,
Без пояса, и так по крайней мере
Свои грехи от взоров огради.
И в тихости, спокойствии и вере
Дни кроткие разумно проведи,
И часто приходи ко мне: тебя
Учить я буду, как блюсти себя».
CCCXCI V
Такие речи ободреньем были
Для девушки. «О мать,— она в ответ,—
Мепя к падежной пристапи стремили
Мой грех, мое безумье — море бед,
И вижу ясно я и в полной силе,
Что в вашей помощи — добро и свет,—
И ей, и вам я предаюсь сердечно,
Другой опоры лишена навечно».
407

cccxcv
«Теперь ступай. Что раз я обещала,—
Сказала Синедеккья,— то за мной.
И ни о чем не думай ты нимало,
Таи лишь крепко грех невольный свой».
А та слезами щеки орошала,
«Исполню»,— молвила, пошла домой,
Пришла тропой кратчайшей, как и прежде,
Немного укрепленная в надежде.
CCCXCVI
И там жила задумчиво, страдала
И не ходила, как всегда, кругом
И лишь с собой в уме воображала
Все Африко с сияющим лицом,
И так как в теле полном возрастала
Все время, постоянно, с каждым днем,
Одежды все без пояса носила
И к Синедеккье часто заходила.
CCCXCVII
И сердце пачало расти так властно
За неродившееся существо
Любовью к Африко, такою страстной,
Что больше не желала б ничего,
Как быть лишь неразлучпо с ним всечасно
В тот страшный день — паденья своего.
По нем она все время сокрушалась,
Его звала, слезами обливалась.
CCCXCVI II
И в думе той не раз она ходила
На место, где была осквернена,
Там Африко застать все время мнила,
Пойти домой хотела с ним она.
Но не решалась — как-то стыдно было —
Явиться одинешеиька-одиа
К его избе; и все же приближалась
Туда не раз — и снова возвращалась.
408

CCCXCIX
Но тщетно разыскать его хотела:
Не знала, что отчаялся он в ней,
А телом так опа уж пополнела,
Настолько стал младенец тяжелей,
Что для хожденья силы не имела.
И вот — все у пещеры у своей,
Уж не ища нигде, она стояла:
Вот-вот он подойдет — все ожидала.
CD
И так-го к пей судьба благоволила:
В то место, где она когда-то свой
Грех приняла, туда не заходило
Все это время нимфы ни одной,—
А их тогда вокруг немало было;
Как удивила б их опа собой —
С лицом худым от горя и заботы,
Забывшая недавние охоты!
CDI
Меж тем — что совершала зачастую —
Во Фьезоле Диана прибыла —
И радость по горам тогда живую
Весть о ее возврате разлила,
Встречали нимфы гостью дорогую,
Толпа их собиралась, весела,
На праздник прибывало много люду
Из ближних мест и дальних отовсюду.
CDII
Узнала все и Мензола без слова,
Явиться не хотела перед ней,
Чтобы ие быть ей принятой сурово,
И думала: «Пойду — беды своей
Не скрою, я на это не готова,
И мука будет мне — всех мук больпей».
И Сипедеккья также отзывалась,
Чтобы не шла, а у себя скрывалась.
409

CDIII
Как раз в один из этих дпей случилось:
В своей пещере Мензола была —
Великой болью в теле затомилась.
Родов богиню громко призвала —
И тут младенцем — сыном — разрешилась.
Его с земли Люцина подняла
На шею к ней — рекла: «Еще свершилось
Великое событье»,— и сокрылась.
CDIV
Как пи безмерпо то страданье было,
Что испытала Мепзола,— впервой
Ее такая доля затомила,—
Взглянула только: родился такой
Прекрасный мальчик, что всю боль забыла.
Рубашечку старательной рукой
Ему надела, грудью папптала
И в этот день без счету целовала.
CDV
Ребенок был так мил красою чистой,
Так бел, что любоваться б без конца,—
С кудрявенькой головкой золотистой;
И так во всем напоминал отца:
Его респицы, взгляд его лучистый
И самый очерк пежпого лица —
Весь в Африко! За сходство то живое
Для Мензолы оп был милее вдвое.
CDVI
И пежпостью такой к пему горела,
Глаз не могла, любуясь, оторвать.
Нести же к Сипедеккье не хотела,
Чтоб от себя его пе отдалять;
Казалось ей, как на пего смотрело,
Что видит Африко. И с ним играть
Пыталась и ловить его уловки,
И гладила рукою по головке.
410

CDVII
О Мензоле Диапа вопрошала
Не раз ее подружек. Где опа?
Ответ ближайших был, что пе бывала
Давно в горах у них, что не видна
Нигде как будто, где всегда гуляла.
Иные говорили, что больна
Она, должно быть, оттого с другими
К ней не пришла подругами своими,
CDVIII
И раз ее найти расположилась
Диана — нимфа ей была мила —
И в обществе трех нимф туда пустилась,
Где бедная приют себе нашла.
К пещере тотчас же она явилась
И впереди других туда вошла
Уверенно; по пет ее. И стали
Подруги звать ее, втроем кричали.
CDIX
Она ж неподалеку тут, в долине,
С ребеночком своим пришла к реке,
В тепле играя, радуясь о сыне;
Вдруг слышит, голоса невдалеке
Зовут, так громко, ясно, по-латыпи.
Дивясь, глядит — Диана налегке
И с ней подруги. Сверху поспешают,
Но все еще ее но замечают.
CDX
Так Мензолу тогда ошеломило
Явление Диапы, что молчком,
Вся, вся со страху трепеща, укрыла
Дитя в кусту терновника густом,
Оставив одного; что силы было,
Взялась — куда глаза глядят, бегом,
Тайком, тайком вниз бережком пустилась,
Леском, леском неслышно устремилась.
411

CDXI
По скрыться не могла, как пи бежала:
Дианин взор беглянку настигал,
И тут она младенца услыхала,
Он плакал и пронзительно кричал;
Тогда Диана ей вослед сказала,
И громкий голос грозно грохотал:
«Напрасно, Мензола, уйти хлопочешь!
Ведь захочу — ручья не перескочишь.
CDXII
Вот выстрелю. От стрел моих пе скрыться,
Хоть, грешница-простушка, ты смела!»
Но Мензоле уж не остановиться —
По склону все бежала, как могла,—
Вот у ручья, вот переплыть стремится
Его скорей. Диана тут рекла
Такое слово — и реке велела,
Чтоб Мензолу та выпускать пе смела.
CDXIII
Несчастпая уж в воду погрузилась,
Вдруг чувствует, что ноги пе идут —
И вот, как то Диане рассудилось,
Водою Мензола и стала тут.
И навсегда с рекой соединилось
То имя — и по ней кругом зовут
Везде ту реку Мензолой поныне.
Я рассказал вам, по какой причине.
CDXIV
Узрели нимфы, бывшие с Дпапой,
Как обернулась Мепзола водой
И вниз теперь течет рекой пространной,
С былой любовыо к деве молодой
Воззвали, плача о сестре названной:
«О, что за грех владел твоей судьбой,
Что, бедная, песчастная подруга,
Бежишь водой, волна с волной, средь луга?»
412

CDXV
Диана им в ответ: чтоб пе рыдали,
Что казнь дана сурово по заслуге;
Что сами грех ее они видали,
Им мальчик плачем выдал грех подруги.
Потом велела, чтоб ребенка взяли
Из колкого терновника па луге.
Тут нимфы поспешили куст раздвинуть,
Взять на руки дитя, оттуда вынуть.
CDXVI
И пимфы от младепца в восхищенье,
Наперерыв прелестного ласкать
И утешать бзялись в одном решенье —
Его в горах с собою удержать,
Но испросить робели позволенье.
Диана же его не медля взять
И к Синедеккье отнести велела
И, с пими в путь пойдя, взялась за дело.
CDXVII
Пришедши к Синедеккье, объяснила,
Как этого ребеночка нашла,
Где Мепзола в кусточке положила
И грех сокрыть хотела — пе смогла.
«Опа уйти через долину мпила,
Да после уж не долго прожила:
Ее река насильно удержала,
Сама водой по нашей воле стала».
CDXVIII
И слезы при Дианином вещанье
Старуха нимфа с жалостью лила,
Вся — к Мепзоле несчастной сострадапье,
Опа младенца на руки взяла
И молвила Диане: «О сиянье,
О солнце наше! Я одна была
Известна о грехе; мпе повинилась
И мне опа всецело подчинилась».
413

CDXIX
Потом Диане все порассказала,
Как Мензола была осквернена:
И где, и как не доброй волей пала,
А юношей обманута она.
«Богиня, верою клянусь,—вещала,—
Ведь я всегда была тебе верна,
Когда б не я, она б себя убила.
Поверь мне: только я не допустила.
CDXX
Но раз ее ты превратила в воду,
Молю, по крайней мере, отпусти
Со мпою мальчика. Дай мпе свободу
Его в долины дальние снести
К живущему там исстари пароду,
К мужам и женам: вспомню я пути.
Отдам его, опи его полюбят
И лучше нас взрастят и приголубят»,
CDXXI
Диапа, услыхав такое слово,
Как Мепзола осквернена была,
В жестокости раскаяться готова
К любимице, что ей мила была,
Но, чтобы все деяпия такого
Боялись, недоверья вид взяла,
Сказавши Синедеккье, что устроеп
Младенец будет так, как он достоин.
CDXXII
И, уходя со всей своею свитой,
Младенца Сипедеккье отдала.
А та, когда уж гостьи именитой
Не видно было, прямо с пим пошла
На холм, с холма — в край, для нее
открытый,
Где Мепзола дитя приобрела:
Весь берег тут она отлично зпала —
В горах недаром долго проживала.
414

CDXXIII
Уже опа от Мензолы слыхала,
Как звался тот, кто деву соблазнил.
А после от нее и то узнала,
В какую сторону он уходил.
Итак, все это взвесив, полагала
Уверенно, что этот мальчик жил
Вот тут, в долине, где очам явилась
Избушка, что внизу одпа дьшилась.
CDXXIV
Туда спустилась пе без у томленья.
Вдруг видит Алимену пред собой.
И говорит: «Большие приключенья
Свели мепя, почтенная, с тобой,
И нам необходимы объяснепья.
Так выслушай, прошу, рассказ ты мой -
О злом песчастии, что приключилось,
Как это существо на свет явилось».
CDXXV
И тут же все, как было, рассказала:
Как юноша, что Африко звался,
Взял силой нимфу. Точно описала:
Что, где, когда — и как, уже нося,
Та долго ничего пе понимала,
Как после чудный мальчик родился,
И как потом Диана обратила
Ее в волну, и где все это было,
CDXXVI
И как дитя Диана усмотрела
Меж терпия, и как оставить ей
Его при нимфах после захотела.
Но тут, во время этих всех речей,
Младепцу Алимепа поглядела
В лицо — и говорит: «Ах, ах, ей-ей,
Оп вылитый мой Африко!» Хватает
Ребенка на руки и обнимает.
415

CDXXVII
И от великой радости рыдает,
Любуется на внука; пе его,
Нет, Африко живого обнимает,
Вповь обретая сына своего,
И с нежностью великой лобызает,
И говорит: «Сынок мой, до чего
Мпе тяжко слышать, как погиб несчастный
Бесценный твой отец — мой сын
прекрасный!»
CDXXVIII
И старой пимфе изливаться стала,
Рассказывать про сына своего,
Как мука долгая его терзала
И злая смерть постигнула его.
Чуть Синедеккья это услыхала,
Жаль Африко ей стало до того,
Что вместе с ней расплакалась. А вскоре
Пришел и Джирафоне мыкать горе.
CDXXIX
Как он услышал, что случилось, тоже
От радости и горя слезы лил
И любовался, как дитя пригоже,—
Казалось, Африко пред ними был
Живой и прежнего еще дороже.
В ответ на ласки мальчик, тихо мил,
Увидя, что к пему старик пагпулся,
Ему с любовью кровной улыбнулся,
CDXXX
Такая радость в них торжествовала
Великая, что если б сердца их
К двоим влюбленным жалость пе смягчала,
То в самом деле никогда таких
Счастливцев на земле и пе бывало.
Но, убедясь, что в них друзей своих
Сыскала, Сипедеккья все ж проститься
Спешила, чтобы в горы воротиться.
416

CDXXXI
Тут Джирафопе, а вослед за другом
И Алимена также воздает
Благодаренье всем ее услугам
Несчетно, уваженье и почет.
Но Синедеккья, ласково супругам
Откланявшись, не медля в путь идет,
К своим горам обратно поспешая
И старикам младенца оставляя.
CDXXXII
В горах повсюду весть распространилась
Немедлеппо, узнали все кругом,
Как Мензола водою обратилась,
И многие печалились о том.
Но вскорости Диана удалилась
Отсюда, чтоб вершить в краю другом
Дела свои, как то обычно было,
А прежде нимф беседой укрепила.
CDXXXI И
Оставшись, нимфы ближних поселений
Ту реку стали Мензолою звать.
Вернемся к Джирафоне, к Алимене,
Что молоком от стад своих питать
Старались внука пе без затруднений
И стали Прунео именовать —
По тернию, в котором он сыскался, —
Как оп с тех пор всегда именовался.
CDXXXIV
И рос оп, так красив, так было топко
Его лицо, что если б создала
Природа кистью этого ребенка,
Стройней бы, краше сделать не могла.
И пылкий сделался, ловчее львепка,
И сила в пем безмерпая была,
И на отца он походил так чудпо,
Что даже отличить бы было трудно.
Дж. Боккаччо
417

CDXXXV
И дед его оберегать старался,
И бабка — будь то ночью или днем.
Как Африко, отец его, скончался,
Не раз ему поведали о том,
Чтоб мальчик навсегда уже боялся
Идти его погибельным путем,
И о судьбе, что мать его терпела.
Так восемнадцать лет ему приспело.
CDXXXVI
Тогда Атлант в Европе появился,
В той местности, с народом без числа,
Что по Тоскане после расселился,
Подробно те описаны дела,
И Лполлоп с искусствами дивился,
Как местность фьезолапская цвела
Привольнейшей, с холмами и долиной,
Во всей Европе, горпоп и равнинной.
CDXXXVI I
Атлант воздвигпуть здесь распорядился
Град Фьезоле, как он его назвал.
Народ помалу весь переженился
На пимфах, что внизу еще застал;
А кто из них оружием пробился,
Тот павсегда те холмы покидал.
Так нимф тогда, как па охоте, гпалп,
А полопенных в жены забирали.
CDXXXVIII
Всех жителей окрестных той порою
Атлант в свой новый город пригласил,
И Джирафоне с первой вестью тою
Туда весьма охотно поспешил,
Жену привел и Прупео с собою,
Что был любезеп, и красив, и мил,
И доблестен, — к Атлапту он л пился,
С почтением сипьору поклонился.
418

CDXXXIX
Атлапт в особенном благоволенье
Приветил старца, обласкал его,
Такое молвил доброе речепье,
Взяв за руку, как друга своего:
«О мудрый старец, коль переселенье
Решил — послушай слова моего:
Когда здесь жить ты заблагорассудишь,
Мне набольшим советником ты будешь.
CDXL
И поселишься в крепости со мною,
А вместе этот сып прекрасный твой».
Тут речью отвечал старик такою:
«Тебе, Атлант, совет посильный мой
Всегда готов, коль волею благою
Прикажешь ты. Но дивпо мне: с тобой
Есть мудрые мудрей меня — ты знаешь,
А все ж меня доверьем облекаешь».
CDXLI
«Ты прав, немало опытпого люду, —
Атлант ответил, — прибыло со мной;
Но вижу: здесь ты исстари повсюду
Бывал, надежен опыт местный твой;
Что хорошо, что плохо, знать я буду,
По всем местам путеводим тобой,
И будешь ты мпогополезеп словом
На этой почве нам, пришельцам повым».
CDXLII
Ответил тот почти что сквозь рыданья:
«Увы, Атлапт, ты прав глубоко в том,
Что древеи я. И злые испытанья
Свидетельствуют о житье моем.
Тому пемного лет, как для страдапья
С женою здесь остался я вдвоем,
И лишь потом пам отдап внук прекраспый,
Его отцом был паш сынок несчастный».
14*
419

CDXLIII
Потом ему поведал все, что было
Меж Африко и Мензолой его,
А после что Диаиа поразила
Мупьоне насмерть, — как и отчего
Погиб несчастный. Слово пояснило
Окрестность поселения всего:
О каждой речке рассказал он были,
Откуда те прозванья получили.
CDXLIV
Потом к Атланту оп оборотился,
Сказав: «На все, что повелишь, готов».
Атлант благодарил, потом дивился
На Прупео — и, полн благих даров,
Его душе тот сразу полюбился.
И, подозвав его, без дальних слов —
«Прими, — оп рек, — мое благоволенье
И за столом моим песи служенье».
CDXLV
Так Джирафоне оказался скоро
Советником Атланта, не прося,
А Прунео удачливо и споро
За дело службы с толком принялся,
Став подлинно утехою для взора.
И, сверх того, его природа вся
Была столь пылкой, сильной, что тускпели
Соперники пред ним во всяком деле.
CDXLVI
В охоте всякой мастер нарочитый,
Он лучше всех преследовал зверей;
И в прыганье, и в беге знаменитый,
На состязаньях был оп всех ловчей;
Диапу бы со всей блестящей свитой
Оп, лучник, одолел стрельбой своей.
Приятной снисходительностью нрава
Он был так мил, что не расскажешь, право.
420

CDXLVII
Атлапт за ум, за жизнь достойных правпл
Любовью возлюбил его такой,
Что сенешалом с торжеством поставил
Над всем народом и своей землей
И как правителя его прославил.
И вел парод он с ласкою такой,
Что все его душевно полюбили —
За все воздать умел он в должпой силе.
CDXLVIII
Как двадцать лот ему уж миновалось,
Атлант ему невесту сговорил —
Тирокия девица называлась,
Отец ее барон презнатный был,
И с ним она пока пе расставалась.
Атлант ему всю область подарил,
Что Мензола с Муньопе омывали, —
Его как бы приданым наделяли.
CDXLIX
Повыше церкви, что теперь в Майано,
Себе хоромы Прупео сложил —
Округа открывалась тут пространно —
И дом обзаведением снабдил;
И весь тот край, радея постоянно,
Из дикости к порядку обратил,
От всей души судьбу родного края
С великою любовыо устрояя.
CDL
Тут большей частью жил он, дни за дпями
Б довольстве и веселье ировождал
И, говорят, гуляя меж ручьями,
Отца и мать нередко навещал,
С их душами беседовал словами
И их ответ отчетливый слыхал,
И вздохи их печали, и живые
Повествованья про дела былые.
421

CDLI
И долго, одолев судьбы уроки,
Жил Джирафопе. Но пришла чреда,
Исполнились должайшей жизни сроки,
И он расстался с миром навсегда,
Вручивши Алимене вздох глубокий.
Когда сочлись и для нее года,
Ее в прекрасном месте положили
Близ Джирафопе и в одной могиле.
CDLII
В пространных землях Прунео остался
С Тиронией. И десять принесла
Опа сынов, и всякий красовался
Обычаем, делами без числа;
Когда же каждый браком сочетался
И численность их рода возросла,
Во Фьезоле гражданствуя богато,
Над всем соседством жили таровато.
CDLIII
Скончался Прунео, с слезами боли
Оп всей округой был похоропен.
Осталось сыну каждому по доле,
Какой один Атлантом взыскан ои,
В благоустройстве и на вольной воле.
Был каждый в равной мере наделен,
И завсегда они все родом целым
Владели тем обширнейшим уделом.
CDLIV
Но Фьезоле узнало разрушенье,
И римлянами все разгромлено;
Отхлынуло тут к Риму населенье,
И только племя Африко одно
Все собралось в разбитом укреплепье,
Что Прунео построено давно.
Все, как могли, получше разместились,
Построили дома и в них укрылись.
422

CDLV
И Фьезоле уже пе обновлялось,
Когда Флоренцию построил Рим,
И населенье знатное осталось
В плену, не возвратясь к домам своим.
Оно по большей части разбредалось
И расселялось по местам чужим,
Как племя завоеванное, жило
И помощи ии в ком пе находило.
CDLVI
Ilo попемногу гнев угомонился,
С теченьем времени и мир настал.
Народ, опять свободный, воротился
И римлянам о зле не поминал,
И в мощную Флорепцию вселился
Род Африко, пришел меж них и стал,
Радушно принят в местпом паселепьс,
В почете жить, в любви и уваженье.
CDLVII
А чтобы пе было и подозрепья —
Весь род же был когда-то оскорблен, —
И чтобы дать живые побуждепья
Любить страну, где стал любимым оп,
Расточены все были уверенья,
Роднились с пими там со всех сторон,
Их как сограждан глубоко любили
И всячески, как было должно, чтили.
CDLVIII
Так рос народ, богатство и убранство,
Флоренция мужала и росла,
Царил покой и быта постоянство.
Но —- эта грань из многих книг светла —
Уже туда явилось христианство,
Когда орда Тотилы все смела,
До осповапья крепости сломила,
Жгла, рушила, народы полонила.
423

CDLIX
Потом свирепый повелел Тотила
Во Фьезоле всю крепость обновить
И кликнул клич, чтобы туда, как было,
Кто хочет — вновь перебирался жить,
Где Фьезоле прикрытие сулило,
За коим безопасным можно быть,
И клялся вечной потрясать войною
Враждебный мир со всей его страною.
CDLX
На это, полный гордого презренья,
Род Африко вернуться не желал,
Но перешел опять в свои именья,
На прежний холм, где древле пребывал,
Где каждый уж имел свои строенья,
Воздвигли укрепленья здесь и вал
Защиты ради, коль дойдет до спора,
От фьезоланцев и от их напора.
CDLXI
И долго это пребывапье длилось.
Но добрый Карл Великий иоспешил
Италии на помощь, обновилась
И ожила страна, он защитил
То обновленье. И соединилось
Потомство Африко, и собран был
Совет родов, что здесь в округе жили
Как беглецы. И тут постановили:
CDLXII
С посольством в Рим к погам отца святого
И короля великого должна
Явиться весть — отчетливое слово:
Их дочь повержена, разорена,
Лежит в пыли, нет гражданам покрова,
Насильственно покипута опа,
Жилищ и дел пе возвести из праха
И не избыть от фьезолаицев страха.
424

CDLXIII'
Но это все подробно в должном месте
Описано — я кратко передам.
Флоренция пред папой в этой вести
Предстала сострадательным очам.
Великий Карл, с победой в поле чести,
Не медля, к нашим подошел местам,
Флоренцию воссоздал он нз пыли,
Она ж потом к его служила силе.
CDLXIV
И вот с другими вместе возвратились
Потомки Африко здесь обитать
И постепенно всюду расселились,
Так обо всех мпе и пе рассказать.
Но мужи имепитые явились
Из них повсюду — их мпе пе назвать,
Как и других, что были вслед за ними,
Незнаемы собратьями своими.
CDLXV
Так пусть и остается это дело —
Желанной пристани достигнул я,
Куда морями дальними летела,
Влюбленностью пылая, мысль моя.
Мое перо покою захотело,
Свершил я волю, сердца пе тая,
Одпой, кого ослушаться пе смею,
Кого зову владычицей моею.
CDLXVI
Итак, труда венчая окончанье,
Тому его хочу я принести,
Кто дал мне мощь, и вспомоществовапье,
И слог, и ум стихи мои вести —
Амуру, — лишь ему я в послушанье
Хочу пребыть, как был, в своем пути,
Благодарить посильным приношеньем,
Но предварить особым извипеньем:
425

CDLXVir
Амур-владыка, царственпый от века,
Кому с его величьем мощных сил
Всегда послушно сердце человека,
Против кого никто пе властен был,
Хоть низкому тяжка твоя опека,
Покамест и его ты пе сломил,
Раз пожелав — и тем полней ты властей
Над духом, что высокому причастен, —
CDLXVIII
Ты тот, кто волен, если пожелаешь,
Великое к свершепию привесть!
Ты тот, кто мир иль бой писпосылаешь
Своим рабам, вепец ли или месть!
Ты тот, кто их сердца преображаешь,
Чтобы порой навек к отцу вознесть!
Ты тот, кто в оправданье, в осужденье
Даруешь мощь или уничиженье!
CDLXIX
Я — из числа рабов твоих раб верный,
И мне сложить поручепо тобой
Повествованье это, и в безмерпой
Покорности, как донною одпой
Мне внушено, свершил нелицемерно
Я это дело, вдохновлен тобой,
Как разум мой возмог в смиренной части,
Мне данной от твоей высокой власти.
CDLXX
Но я молю, как должно в этом деле
И правильно, мпе милость оказать,
Чтоб эту кпигу никогда пе смели
Невежды те негодные читать,
Что и не захотят, как не хотели,
Тебя в твоем могуществе познать.
Уверен я, что в честь твою ппсапье
Всегда в них встретит только порицанье.
426

CDLXXI'
Оставь cc воспптанным душою,
Кому ты знак па лица положил,
И кротким ангельски перед тобою,
Где ты в сердцах царишь во славе сил:
Для пих не будет быль твоя дурною,
Но хвал достойным все, что ты явил.
Прими же их, владыка. Пред тобою,
О нежный, дай мне вечно быть слугою.
CDLXXI I
«Добро пожаловать, слуга послушный,
Приверженнейший изо всех людей,
Ты, что вложил весь пыл свой прямодушный
В свершенье этой книжечки моей.
В ней то, чего желал я; п радушно
Ее я принимаю; место ей
Даю среди других повествований,
Среди моих велнких всех деяний.
CDLXXIII
И слышал я, п дам я совершеньо
Всему, чего ты у меня просил.
Уберегу я книгу от прочтенья
Того, кто никогда мне не служил;
Я пе боюсь: их суете — презренье,
Им не умалить мпе присущих сил;
Но имя пусть мое в молчанье строгом
Блюдут они. Ты ж оставайся с богом».

ЛИРИКА

Перевод 10. Корнеева

vr
Италия, в былом всех стран царица,
Где доблести твои и гепий твой?
Кастальский хор умолк — теперь любой
Над честью муз божественных глумится.
В цепе упали лавры — кто стремится
Стяжать их в дни, когда, гордясь собой,
Зло шествует с поднятой головой
И каждый жаждет лишь обогатиться.
Коль в прозе и стихах высокий слог
Давпо утрачен лучшими из нас,
Ждать от тебя пельзя чудес искусства.
Скорби же вслед за мной о том, что рок
Так благосклопеп сделался сейчас
К тем, чей язык убог и пнзки чувства.
431

Vili
Уж коль сам Данте, как сказал ты где-то,
Скорбит в раю о чтениях моих,
Затем что перед низкой чернью в них
Раскрылся смысл высоких дум поэта,
Казниться буду за безумство это
Я до скончанья дпей своих земпых,
Хотя, по правде, не себя — других
Мие б следовало призывать к ответу.
Нуждою и тщеславием пустым
Да просьбами назойливых друзей —
Вот кем я был подбит на шаг напрасный;
Зато и пе порадовал я им
Тех чуждых благодарности людей,
Что глухи к мысли мудрой и прекрасной.
432

XII
Раз па лугу, где влага ключевая
Струится, лепеча, меж трав густых,
Сидело трое ангелов земпых,
Свою любовь друг другу открывая.
Душистый лавр, чело им обвивая,
Увенчивал красавиц молодых,
И ветерок играл кудрями их,
С зеленым цветом золотой сливая.
И слышал я, как двух одна тогда
Спросила: «Что, коль вздумает явиться
Из наших милых кто-нибудь сюда?
Не вынудит ли страх нас удалиться?
Но две ей возразили: «Никогда!
Не стоит счастья, кто его страшится».
433

XV
Порой зефир, столь ласковый дотоле,
В лицо мне дунет с преизбытком сил,
Как в день, когда царем Итаки был
По недосмотру выпущен на волю.
Печалиться он не дает мне доле
И словно молвит: «Зря ты приуныл!
Над Байями промчав, я захватил
Оттуда кое-что тебе па долю.
Взгляни-ка вверх». Я поднимаю взор
И в небе вижу облачко златое,
И кажется оно мне схожим с тою,
К кому в разлуке я влекусь мечтою...
Но вот уж ветр унес его в простор,
И я опять один, как до сих пор.
434

XX
Такое чувство зажжено нежданно
Во мне очами госпожи моей,
Что помыслами к ней и только к пей
Я обречен стремиться постояппо.
Оно надежду пестует так рьяно,
Что я душою становлюсь смелей,
И кажется мне, будто в жизни сей
Блаженство обрету я певозбрапно.
Но тут же запирает страх опять
Ворота рая, что отверзлись мне,
И вижу я с уныньем и с испугом,
Что счастье нам лишь миг дапо вкушать,
Пусть даже стоим мы его вполне
И взысканы им были по заслугам.
435

XXIV
Огопь очей создапья неземного,
Как только в них я гляну певзначай,
Так душу жжет и полнит через край,
Что вечно в нем она сгорать готова.
И ты, Амур, чье иго столь сурово,
Бесцельно мне стрелой не угрожай:
Те очи пострашней — в них ад, и рай,
И смерть, и возрожденье к жизни новой.
Оставь свой лук — не нужеп больше оп:
В такие узы ввергнут я, что их
Утяжелять нет у тебя причины.
Коль скоро прелесть той, кем я плепеи,
Лишь умножаешь ты в глазах моих,
Твоим рабом я буду до кончины.
436

XXXII
По лопу вод, чуть зыблемых волненьем,
Скользил челнок владычицы моей,
И море оглашали, вторя ей,
Ее подруги сладкозвучным пеньем.
То к берегу, то к островам течепьем
Их относило, и глазам людей
Та, кто мне свет и радость в жизни сей,
Везде казалась неземным виденьем.
Следя за нею, убеждался я,
Что каждого, кто на нее смотрел,
Ее краса, как чудо, изумляла.
Кипела от любви душа моя,
И про себя хвалу я милой пел,
Но мой восторг хвала не умеряла.
437

XXXV
Тот пе умен, кто мнит ценой смиренья
От яростной судьбы себя спасти;
Еще глупее тот, кто обойти
Пытается тайком ее веленья;
Тот глуп втройне, кто от лупы затмепье
Рассчитывает криком отвести,
И глуп сверх меры тот, кто упести
С собой задумал в гроб свое именье.
Но тот уже совсем с ума сошел,
Кто жизнь, свободу, достояпье, честь
Швырнуть бабенке под ноги намерен.
Бездушен, зол, продажей женский пол,
И для него одна забава есть —
Терзать мужчину, коль в любви он верен.
438

XLV
В сплки меня Амур без состраданья
Приманкою завлек — очами той,
К кому я тем сильней стремлюсь мечтой,
Чем больше между нами расстоянье.
Но вырваться нет у меня желанья:
Так мпе она мила и красотой,
И правом, и душевной чистотой,
Что для меня мой плен — благодеяньс.
Кто хочет, пусть клянет тебя, Любовь,
А я с того счастливейшего дня,
Когда уловлен в сети был тобою,
С признательностью славлю вповь и вновь
Твое святое пламя, что мепя
Так возвышает пад самим собою.
439

LI
Мой стих, теперь по-стариковски хилый,
Был тоже полон юпого огня,
Когда, от страсти сдержанной звеня,
Приковывал к себе вниманье милой.
Но завесь тьмы паброшена могилой
На очи, вдохновлявшие меня,
И холодеет он день ото дня,
И хрипнет, и оскудевает силой.
Коль скоро лик, что с апгельским так схож,
Дпесь обращен лишь к небу, чтоб Того,
Чье он подобье, неустанно славить,
Слагать мне стало вирши певтерпеж:
Ведь я отныне жажду одного —
Любимой вслед стопы ropé направить.
440

LX
Коль в самом деле, Данте Алигьери,
Близ милой Биче, чьей душе вослед
Твоя душа стремилась столько лет,
В Венериной ты пребываешь сфере
И коль любви, во что я свято верю,
Конца ни здесь, ни в лучшем мире нет,
Моей Фьяммстте передать привет
Не затруднишься ты ни в коей мере.
Я знаю: с пеба третьего опа
Следит из сонма праведных за тем,
Кто жить, лишась ее, не в силах доле.
Так пусть, пека летейская волна
Не разлучила с пею нас совсем,
Я призван буду к ней из сей юдоли.
441

LXXIV
О лаврах, столь любимых Аполлоном,
И влаге, орошающей Парнас,
Начав мечтать из-за прекрасных глаз,
Что приравнял к светилам благосклонпым,
Я с хором муз в приюте их зеленом
Свой голос порывался слить пе раз,
Но в этом мпе презрительный отказ
Опи давали с видом оскорбленным.
Хотя себя не вправе я винить
За то, что слабы оказались крылья,
Взмыть на которых мнил я так высоко,
Пора, оставив тщетные усилья,
Уразуметь, как это ни жестоко,
Что рвением талант не заменить.
442

LXXV
Припоминая, сколь неосторожно
Часы и дни, недели и года
Я расточал в те времена, когда
Гонялся за мечтою невозможной,
Не понимаю я, чем к цели ложной
Стезей тревог, опасностей, труда
Сумел Амур увлечь меня тогда,
И плачу, и печалюсь безнадежно.
И сам себя кляну, зачем узрел
Глаза любимой, полные огня,
В котором мне сгорать судьба судила,
О, как жесток мой горестный удел!
Доколь ты будешь, смерть, щадить меня,
Кого от мук избавит лишь могила?
443

LXXIX
Когда бы ты, Амур, моей любимой
Стрелою грудь хоть раз пронзить сумел,
Надежду б я, пожалуй, возымел
И утешался б в муках ею, мнимой.
Но остается столь неуязвимой
Та, с кем и ты, безжалостный, несмел,
Что до сих пор я не уразумел,
Как мне спастись от пытки нестерпимой.
Любое слово милой, жест любой
Лишь убыстряют яростный полет
Твоих пернатых жал, что дух мой рапят.
Пойми: я беззащитен пред тобой,
И если вновь свой лук ты пустишь в ход,
Твой верный раб добычей смерти станет.
444

хеш
Остановись и огляди дорогу,
Которою ты, дух усталый мой,
В погоне за несбыточной мечтой
Днесь приведен к могильному порогу.
Ты на него уже поставил ногу,
Но прежде чем окончить путь земной,
Порви с мирской бесцельной суетой
И обратись в тоске предсмертной к Богу.
Не бойся опоздать и посвяти
Радению о Нем остаток дней,
Что не успел отдать страстям и бредпям.
Когда б ты ни решил к Нему прийти,
Оп и с тобою будет не скупей,
Чем випоградарь с тем, кто зван последним.
445

XCVII
Учитель, ты ушел в тот край блаженпын,
Куда душа, дерзая уповать,
Что и в нее прольется благодать,
Стремится из юдоли нашей бренной;
Куда мечтой ты влекся неизмепно,
Узреть надеясь Лауру опять,
И где с пей рядом Бога созерцать
Дано моей Фьямметте несравненной.
Вкушай отныне сладостный покой
И о предметах, непостижпых пам,
Беседуй с Данте, Чино и Сенуччо;
Меня ж, коль в жизпи был доволен мной,
Возьми к себе, чтоб повстречался там
Я с той, к кому горю любовью жгучей.
446

БАЛЛАТА II
Уж коль цветок увянет,
Вовек он к жизни больше не воспрянет.
Вот так и я проститься
С былой своей красой принуждена.
Увы, ие возвратится
Мипута, коль упущена она:
Ведь я же не весна,
Что минет, а потом опять настанет.
Себя я проклинаю
За то, что юность другу отдала,
Но женщина была я
И что меня покинут — не ждала.
Когда б я знать могла,
Что первый цвет любви так быстро вянет!..
Умолкни же, баллата.
Слагать тебя мешает мне тоска,
Которой я объята.
Опа неисцелима, жестока
И пе прейдет, пока
Жизнь пламенеть во мпе пе дерестапет.
447

ВОРОН

Перевод //. Фарфель

Когда человек умалчивает о дарованпых ему благах
и держит их втайне, не имея на то весомой причины, он,
по моему разумению, проявляет себя неблагодарным и
недостойным этих благ. О, сколь мерзок, сколь нежела¬
телен для Господа нашего, сколь низок в глазах люд¬
ских такой поступок, подобный злобному пламени,
иссушающему родник милосердия! И дабы никому не
повадно было упрекать меня за такое сокрытие, я воз¬
намерился рассказать в этом скромном сочинении об
особой милости, ниспосланной мне отнюдь пе за мои за¬
слуги, а по благоволению матери божьей, вымолившей
на то согласие у спасителя. Сделав это, я не только
уплачу хотя бы часть долга, по также, без сомнений,
сумею принести пользу моим читателям. А потому сми¬
ренно молю того, кто вложил мпе в уста пужные слова и
одарил величайшими благами, как это будет видно из
последующего, чтобы оп просветил мой разум и напра¬
вил мою руку, позволив мне тем самым написать нижесле¬
дующее, ибо это принесет величайшую честь и славу его
святому имени и послужит на пользу п утешение тем, кому
случится прочитать эти строки, а иного быть не должно.
Однажды, немного дней тому назад, сидел я в своей
одинокой келье, единственной свидетельнице моих слез,
15*
451

вздохов и сетований, погружепный, далеко пе впервые,
в размышления о превратностях плотской любви. Воз¬
вращаясь мыслями к тому, что уже миновало, обдумы¬
вая наедине с собой каждый свой поступок и каждое
слово, понял я, сколь незаслуженно жестоко обошлась
со мной та, кого я, безумец, избрал своей единственной
госпожой, кого любил более самой жизни, кого почитал
и ставил превыше всех. И когда мне ясно представились
все обиды и оскорбления, нанесенные мпе безо всякой
моей вины, все во мне возмутилось и прежние вздохи,
стенания и тихие слезы сменились горькими рыданиями.
Охваченный глубокой скорбью, терзаясь то собственным
безрассудством, то дерзкой жестокостью моей возлюб¬
ленной, я наконец пришел к заключению, что смерть ме¬
нее страшна, нежели такая жизнь, и стал призывать ее
в страстном желании умереть; долго и тщетно звал
я, пока не понял, что она, беспощадная, бежит того, кто
более всего к ней стремится, и решил, что силой за¬
ставлю ее увести меня из этого мира.
Но не успел я принять решение, как весь облился
холодным потом и жалость к самому себе, а вместе
с нею страх перед иной, еще худшей жизнью, ожидаю¬
щей меня после этого поступка, охватили меня с такой
силой, что тотчас же разрушили и уничтожили намере¬
ние, казавшееся столь твердым. Тогда я еще горше преж¬
него стал плакать и рыдать, и ко мне опять вернулась
жажда смерти, изгнанная было страхом перед ней.
И вновь я прогнал ее, и вновь заливался слезами до тех
пор, пока среди этого смятения меня не озарила мысль,
ниспосланная, должно быть, самим небом, и мой изму¬
ченный разум, исполнившись состраданием, стал рассуж¬
дать так:
О глупец! К чему привело тебя пеумеппе, пли, вер¬
нее, нежелание мыслить? Или ты по слепоте своей ви¬
нишь других в жестоком с тобой обращении, не видя,
что сам повипен в своих жестоких муках? Эта женщина,
которой ты, сам того не заметив, подарил свою свободу,
закованную в цепи, стала, ио твоим словам, злополучной
и горестной причиной твоих печальных размышлений.
Ошибаешься: в тебе самом, а не в ней причина твоих
мук. Объясни, каким образом она заставила тебя полю¬
бить ее. Объясни, какое оружие, какие законы, какую
силу она применяла, чтобы заставить тебя плакать и
стенать. Не можешь ты этого объяснить, потому что
452

этого пе было. Может быть, ты скажешь: «Она должна
была полюбить меня, ибо знала, что я ее люблю; а раз
она меня не полюбила, она стала нричнной моей скорби.
Вот как она довела меня до слез и мучений н продол¬
жает мучить». Но этот довод ничего не стоит.
Что, если ты попросту ей не нравишься? Как можно
полюбить того, кто не правится? А следовательно, если
ты полюбил особу, коей ты не нравишься, не она вино¬
вата в последующих твоих невзгодах, а только ты сам,
ибо не сумел сделать правильный выбор. Итак, ты жа¬
луешься, что тебя не любят, но нричииа этого в тебе са¬
мом. Зачем же випить другого, если сам нрпчшшл себе
зло? Любой судья справедливо осудит тебя на суровую
кару за то, что ты столь дурно обошелся с самим собой;
но так как эта кара не послужит тебе утешением,
а только прибавит страданий, незачем сейчас обращаться
к правосудию.
Теперь разберемся, чем же ты так жестоко прови¬
нился перед собой? Человек совершает поступки либо па
радость себе, либо на радость другим, либо на радость и
себе, н другим, либо себе или другим на горе. Посмот¬
рим, радость или горе принесли тебе поступки, совер¬
шенные тобой в ослеплении. Радости, без сомнения, не
было, ибо останься ты доволен, ты бы сейчас не сетовал
и не рыдал.
Остается узнать, было ли твое горе радостью или го¬
рем для других? Но других и в помине нет, кроме той,
из-за кого ты страдаешь. Она же, иесомнепно, либо
тебя любит, либо ненавидит, либо не чувствует ни того,
ии другого. Ежели любит — твои страдания ее печалят
и огорчают. А разве ты не знаешь, что, доставляя любимой
печаль и огорчения, любви пе добьешься и не удер¬
жишь, а только вызовешь отвращение и неприязнь? Не¬
похоже, чтобы ты так дорожил любовыо этой госпожи,
как уверяешь, если с таким упорством поступаешь ей
наперекор, да еще грозишься сделать кое-что и
похуже.
Ежели она тебя пенавндит, а ты еще не окончательно
обезумел, тебе следует откровенно признать, что осчаст¬
ливишь ее, если повесишься как можно скорее. Или ты
не видишь изо дня в день, как человек из ненависти
к другому попирает законы божеские и человеческие и
готов лишиться имущества и даже самой жизни, лишь
бы растоптать ненавистного и стереть его с лица земли?
о
453

II чем сильнее тот скорбит и печалится, тем больше ве¬
селье и ликование его врага.
Стало быть, ты плачешь, горюешь и сетуешь иа
счастье той, кто тебя ненавидит. А кто же, как ие глу¬
пец, тот, кто радуется счастью своего врага? Ну, а если
она не чувствует к тебе ни любви, ни ненависти и пет
ей до тебя никакого дела,— кому тогда нужны твои сле¬
зы, вздохи и столь жгучие страдания? С таким же успехом
ты мог бы взывать к балкам в потолке. Зачем же тер¬
заться, зачем призывать смерть, которая тоже, по-видн-
мому, невзлюбила тебя и не спешит на помощь? Видно,
ты еще не познал всей сладости жизни, если сгоряча
жаждешь расстаться с нею и не подумал, насколько веч¬
ные муки будут страшнее твоей сумасбродной любви;
ибо любовные мучения, их сила, зависят от тебя самого
и ты сможешь от них избавиться, как только решишься
наконец стать мужчиной, а от вечных мук нет избавле¬
ния.
Итак, прогопи эту безумную жажду смерти, отка¬
жись от нее; ие стремись лишиться в одночасье того,
чего еще ие имел, заслужить вечную муку и тем самым
осчастливить ту, кто тебя ненавидит. Постарайся доро¬
жить жизнью и продлить ее, сколько возможно. Кто
знает, доживешь ты или нет до того дня, когда твоя
обидчица подаст тебе повод для смеха? Никто. Но одно
ясно каждому — любая надежда иа месть или иную от¬
раду, доступную живому, отнимется у пас после смерти.
Итак, живи, и если она, коварная, делает жизнь твою
несносной и заставляет желать смерти, огорчи ее, в свою
очередь, тем, что остался в живых!
Какие чудеса творит небесное утешение, когда писхо-
дпт в смертный разум! Мысль, посланная, как я думаю,
милосерднейшим отцом и светочем жизни нашей, рас¬
сеяла мрак, застилавший мой рассудок, вернула ему
острое и верное зрение, и тогда предо мпою со всей
ясностью предстало мое заблуждение и я не только
устыдился его, но даже, исполненный раскаяния, запла¬
кал и беспощадно стал бранить себя, понимая, что
я еще ничтожнее, нежели ранее полагал. Но когда
высохли слезы презрения и жалости к себе, я решил
расстаться с уединением, вредным для нездорового
рассудка, и вышел из своей кельи с лицом настолько
спокойным, насколько позволяло пережитое мною ду¬
шевное смятение. После иедолгнх поисков нашел я об¬
454

щество, наиболее полезное для человека, обуреваемого
страстями; как было исстари у пас заведено, мы собра¬
лись в приятнейшем для беседы месте и тотчас же при¬
нялись разумнейшим образом толковать о непостоянство
Фортуны и о глупцах, что бросаются в ее объятия, пы¬
лая желанием, н безрассудно вверяют ей все своп на¬
дежды, полагаясь на ее устойчивость. А затем пере¬
шли мы к извечным законам природы, к ее удивитель¬
ному, достойному всяческого восхваления порядку,
который тем реже вызывает наш восторг, чем чаще встре¬
чаем его в обычной жизни, сами того не замечая. После
этого заговорили мы о законах божественных, из коих
самая малая толика доступна пониманию мудрейших
умов, настолько превышают они наш смертный разум.
В таких возвышенных, прекрасных и благородных рас¬
суждениях провели мы остаток дня; наступившая ночь
вынудила нас прервать их, и я, насытившись нищей ду¬
ховной, отогнав от себя и чуть ли ие позабыв былую
скорбь, спокойно вернулся к себе домой. Там вкусил
я немного привычной нищи, а затем большую частьночи
припоминал сладость недавних бесед и с неизъяснимым
наслаждением вновь и вновь мысленно возвращался
к ним, пока наконец природа не взяла верх над прият¬
ными воспоминаниями, и я безмятежно успул, и сон
завладел моими чувствами тем сильнее, чем больше вре¬
мени отняли у него отрадные мои мечтания.
И вот в то время как я крепко спал, враждебная
Фортуна, не довольствуясь ударами, нанесенными мне
наяву, вздумала терзать меня и во сне; и так как вооб¬
ражению, не подвластному сну, могут предстать любые
видения, почудилось мне, что я иду ио восхитительно
красивой троне, услаждающей зрение и остальные чув¬
ства более, чем все когда-либо виденное мпою. Окру¬
жающая местность была мне незнакома, ио меня это
пе тревожило, настолько хорошо там было. Право, чем
дальше шел я вперед, тем больше радовался, ибо на¬
дежда подсказывала мие, что в конце пути меня ждет
неизведанное доселе счастье. Я загорелся столь пылким
желанием поскорее очутиться у цели, что не только
ноги понесли меня бегом, но даже, мнилось, выросли за
плечами быстролетные, чудом дарованные крылья, и к
на них мчался все быстрее и быстрее, пока ие увидел, что
тропа изменила свой вид. Зеленые травы и бесчислен¬
ные цветы сменились тисовыми зарослями, крапивой,
455

волчцами, чертополохом и тому подобными расте¬
ниями; а обернувшись, я увидел, как мне вослед клу¬
бится туман, столь густой и темный, что вскоре ничего
кругом не стало видно. Туман этот внезапно окутал
меня, не только препятствуя дальнейшему полету, но и
вовсе лншив меня надежды на обещанную усладу. Мне
казалось, что я долго простоял неподвижный и растерян¬
ный, прежде чем решился паконец осмотреться п понять,
где я нахожусь.
Тут туман стал редеть, а небо потемнело с наступле¬
нием ночи, и я понял, что полет занес мепя в безлюд¬
ную пустошь, мрачную и суровую, заросшую дикими
растениями, колючками и сучковатым кустарником, без
троны или дороги, окруженную крутыми н столь высо¬
кими горами, что, казалось, вершины их упираются
в небо. Как нн смотрел я во все глаза, как пи напрягал
свою мысль, я не мог понять или догадаться, как я сюда
попал н, что всего ужаснее, как я отсюда выберусь н вер¬
нусь в знакомые места. К тому же, куда бы я нн повер¬
нулся, со всех сторон неслись завывания, вопли и ры¬
канье каких-то страшных зверей, коих, судя по виду
местности, здесь водилось немало. Тут скорбь п страх
в равной мере завладели душой моей; скорбь непре¬
станно нагоняла мне на глаза слезы, а на уста — вздохи
и сетования. Страх мешал принять решение, к какой из
гор направиться, дабы уйтн из этой долины, ибо каждая
пз них, казалось, грозила смертью. Так стоял я, недви¬
жим, без совета и помощи, не ожидая ничего, кроме
смерти от голода или от клыков свирепого зверя, обли¬
ваясь слезами, среди колючего кустарника и иссохших
растепнй н либо молчаливо сетовал на себя за то, что
пустился в путь, не предвидя конца, либо взывал к по¬
мощи божьей.
И когда я совсем было утратил надежду и весь про¬
мок от слез, я увидел, как с той стороны, откуда иад
этой скорбной долиной восходит солнце, медленным ша¬
гом идет ко мне какой-то человек, однн-одинешенек. Че¬
ловек этот, как я разглядел, когда он подошел поближе,
был рослым, смуглым и черноволосым, хотя годы частич¬
но и посеребрили его голову, ибо лет ему было на вид
около шестидесяти или более того; был он сухощав н
крепок, по чертами не очень приятен; па пем было длин¬
ное, просторное одеяние ярко-красного цвета, и, несмот¬
ря на сумрак, я заметил, что никогда столь яркий цвет
456

ие выходил из-под рук наших красильщиков. Человек
этот, как я уже сказал, медленно приближался, вселяя
в меня и страх, и надежду. Страх вызывала мысль, что
земля, где я очутился, принадлежит ему и оп, негодуя
иа присутствие чужого, натравит на меня послушных
ему зверей и велит растерзать меия в отместку за втор¬
жение. Надежда же на спасение проистекала из того,
что по мере его приближения мне открывалась кротость
его лица; и чем больше я вглядывался в него, тем
больше мне казалось, что я его уже видел, но ие здесь,
а в ипом месте, и я говорил себе: «Должно быть, чело¬
веку этому знакомы здешние места и он укажет мне вы¬
ход отсюда, а может быть, сам благосклонно проводит
меня к этому выходу, если в нем теплится дух милосер¬
дия».
И пока я раздумывал таким образом, оп, все еще без¬
молвствуя, приблизился ко мие настолько, что я оконча¬
тельно рассмотрел его лицо и вспомнил, кто он таков и
где я его видел; но тщетно напрягал память, дабы
вспомнить, как его зовут, полагая, что если я, взывая
к его милосердию и умоляя помочь, обращусь к пему
по имени и тем самым покажу, что хорошо его знаю,
я быстрее и вернее вызову у него желание исполнить
мою просьбу.
Но в то время как я безуспешно силился вспомнить
его имя, он приятным голосом назвал мое и добавил:
—	Какая злая судьба, какой злой рок привел тебя
в эту пустыню? Куда исчезла твоя прозорливость? Куда
делась способность рассуждать? Ужели ты не видишь,
если рассудок твой ясен, как прежде, что эта долина су¬
лит смерть телу и, что того хуже, гибель духу? Зачем
ты пришел? Как ты осмелился сюда явиться?
Услышав эти слова и поняв ио выражению лица его,
что он мне сочувствует, я не смог сладить с собой и от¬
ветить и проникся такой жалостью к себе, что снова за¬
рыдал. Потом, когда эта жалость излилась в слезах,
я собрался с духом и ответил слабым голосом и не без
стыда:
—	Думается мпе, что обманчивый соблазп бренных
радостей, который не раз сбивал с пути и толкал на¬
встречу опасностям людей куда более рассудительных,
чем я, привел мепя сюда, не дав опомниться, и вот
я стою в беспросветном мраке, охваченный пепомерпой
скорбыо и лишенный малейшей надежды. Но если
457

Господь в милосердии своем позволил мне, недостой¬
ному, встретить тебя и если ты тот, кого я, мнится,
уже много раз встречал в ином месте, и в тебе есть хоть
капля человечности, то я заклинаю тебя любовью к на¬
шей общей отчизне, а также именем создателя всего
сущего — сжалься надо мной и укажи, как мне выбраться
нз этой страшной долины; ибо я здесь вовсе обессилел и
уже не знаю, жив я или мертв.
Он, как мне показалось, усмехнулся про себя, а за¬
тем молвил:
—	По виду н словам твоим я тотчас же заключил бы,
что ты потерял рассудок и не различаешь, жив ты или
мертв, если бы уже не узнал об этом другим путем; будь
ты в здравом уме, ты помнил бы, чьи очи озарили све¬
том, как у вас говорится, тот путь, что казался столь
прекрасным и привел тебя сюда; и, зная, чем были эти
очи для меня, ты не осмелился бы умолять меня снасти
тебе жизнь, а, напротив, завидев меня, бросился бы бе¬
жать, дабы не лишиться ее совсем. И будь я тем, кем
был прежде, не помощь оказал бы я тебе, а напугал бы
и ирнбил, ибо ты сделал все, чтобы это заслужить. По
с тех пор как я был отринут от вашей земной жизни,
гнев мой сменился милосердием, и поэтому я не отвечу
отказом на твою просьбу о помощи.
Я слушал его с величайшим вниманием, и когда оп
сказал: «Я был отринут от вашей земной жизни» —
я внезапно понял, что он не тот, кем я его считал,
а только тень его, и холодная дрожь пробрала меня до
костей, а волосы стали дыбом; не в силах молвить слово,
я только хотел бежать прочь, когда бы мог. Но как ча¬
сто бывает во сне, когда чудится, что ты должен бежать,
и ни за что не можешь пошевелиться, так случилось и
со мной в моей грезе; казалось, ноги мои отнялись
и я стою недвижим. Новый испуг был так силен, что
я. наверное, проснулся бы, не будь мой сон столь уди¬
вительно крепок; и, скованный страхом, не зная, что
сказать, что ответить, я не двигался с места. Дух, видя
это, молвил с улыбкой:
—	Оставь сомнения; говори со мной откровенно, до¬
верься мне, и я выведу тебя отсель, ибо у меня нет
злобы против тебя.
Речи его привели мне на намять все, что могут сде¬
лать души усопших на благо человеку, и это вернуло
мне былое спокойствие; я поднял голову и смиренно
458

взмолился, чтобы оп поскорее вывел меня отсюда, пока
ничто не препятствует; но он сказал:
—	Еще не наступило время исполнить твою просьбу;
знай, что доступ в сию долину открыт всякому, кого
влекут сюда сладострастие и безрассудство, ио уйти от¬
сюда нелегко, и для этого тебе потребуются и разум, и
мужество; а обрести их можно лишь с помощью того, кто
повелел мне сюда явиться.
Тогда я молвил:
—	Если у нас еще есть время и мы ие спешим уйти,
я бы хотел, если позволишь, кое о чем спросить тебя.
Он благосклонно ответил:
—	Спрашивай, что хочешь, а там и я возьмусь за
расспросы, да и сам немало расскажу тебе.
И я, не медля, сказал ему:
—	Два вопроса в равной мере беспокоят меия, и
каждый хочется задать первым, а потому я задам оба
сразу: прошу тебя, ответь, что это за долина, служит ли
она тебе пристанищем или же просто никто, однажды
попав сюда, уже не может ее покинуть; а затем открой
мне, по чьему велению ты сюда явился, дабы оказать
мие помощь.
Он ответил:
—	По-разиому называют эту местность, и каждое
название ей подходит; одни зовут ее Лабиринтом любви,
другие — Очарованным долом, кто — Свинарником Ве¬
неры, а кто — Юдолью скорби и вздохов, и еще по-вся¬
кому, кто так, а кто этак, как кому придется по вкусу.
Она не является моим пристанищем, ибо смерть, на¬
встречу коей ты стремишься, уже завладела мпою и
держит меня в узилище. По суровости своей оно не усту¬
пает этой долине, но зато не столь опасно, как она; и
да будет тебе известно, что тот, кто ио недомыслию по¬
падет сюда, никогда не сможет уйти, пока свет небесный
не придет ему на помощь; и тогда, как я говорил, потре¬
буются ему и разум, и мужество.
Я сказал:
—	О, молю тебя именем Господа, властного исполнить
самые пылкие желания, ответь мне еще на один вопрос.
Ты сказал, что обитаешь в каком-то месте, еще более
суровом, нежели сия долина, но не столь опасном. Твои
слова и собственная память подсказали мне, что ты уже не
живешь в нашем мире. Где же ты пребываешь? Ужели ты
навеки заключен туда, где нет надежд на искупление?
459

Или паходишься там, где надежда сулит тебе спа¬
сение, хотя бы отдаленное? Ежели ты заключен в той
вечной темнице, то ойа, несомненно, страшнее этой до¬
лины; но как может она быть менее опасной? А если
ты обретаешься там, где есть еще надежда на покой, что
означают твои слова, будто там тяжелее, чем здесь?
—	Я нахожусь,— ответил дух,— в том месте, где
мне непременно будет ниспослано спасение. Вот потому
оно менее опасно, чем эта долина, ибо того, кто тут со¬
грешит, ожидает еще худшая участь, а это постоянно
случается. И тот, кто упорствует в грехе, а таких не¬
мало, будет заключен в глухую темницу, куда свет не¬
бесный никогда не проливает благодати и милосердия,
по вечно пылает неумолимым и жестоким возмездием,
на горе и беду всем, кому дано это видеть и понять.
Нет сомнений, место моего пребывания, как я сказал,
пастолько мрачнее, нежели эта долина, что если бы ра¬
достная надежда на будущее не помогала мне и другим
подобным страдальцам, там умирали бы даже бессмертные
духи. И дабы ты хоть отчасти понял, какова моя доля,
узнай, что одежда, удивившая тебя при нашей встрече
и не похожая на ту, что я носил среди живых, ибо у вас
так одеваются люди, достигшие высокого иоложепия, не
соткана руками человеческими, но сотворена из небес¬
ного пламени, столь яростного и жгучего, что земной
огонь, по сравнению с ним, холоден как лед. Пламя это
иссушило меня в такой степени, что ни уголь, ни ка¬
мень, обожженные в ваших печах земным огнем, но
уподобятся по сухости моему телу. Поэтому жажда моя
так неистова, что если бы все ваши реки слились во¬
едино и потекли в мою глотку, они утолили бы ее не бо¬
лее, чем жалкий ручеек. Несу я такую кару но двум
причинам: одпа — это безмерная алчность к деньгам,
коей пылал я при жизни, другая — недостойное терпе¬
ние, с которым я сносил подлые и бесчестные поступки
той, кого тебе лучше было бы никогда не видеть. А те¬
перь оставим до времени разговоры о тяготах моего оби¬
талища, коим ионстиие уступают здешние, если не счи¬
тать, что тут все творится во вред, там же все идет на
благо.
Сейчас я тебе отвечу на второй вопрос, чтобы вер¬
нуть силы твоей оробевшей душе: да будет тебе известно,
что разрешил мне, а вернее — повелел, сюда явиться
преблагой создатель всего сущего, тот, по чьей воле всо
400

в мире живо и кто печется о вашем благе, вашем покое,
вашем спасении заботливее, нежели вы сами.
Не скрою, едва я услышал эти слова и понял грозив¬
шую мне опасность и милосердие того, кем был послан
дух, я почувствовал, как душа моя исполнилась вели¬
чайшего смирения и я ностиг величие и всемогущество
Господа нашего, его извечное постоянство и неизменную
ко мне доброту и вместе с тем узрел себя, подлого и
слабого, неблагодарностью и бесчисленными обидами от¬
платившего тому, кто сейчас, как и прежде, ие покидает
меня в нужде, невзирая на мои прегрешения, и не отка¬
зывает в милостях и щедротах. Подавленный безмерным
сокрушением и раскаянием во всем, содеянном мною,
я почувствовал, что не только глаза мои исторгают потоки
слез, но и самое сердце исходит влагой, как снег под
солнцем; долго безмолвствовал я, не умея воздать благо¬
дарность за великие дары, ниспосланные мне, и каза¬
лось, что дух понимает причину моего молчания; нако¬
нец я сказал:
—	О блаженный дух! Заглянув в собственную со¬
весть, я понял, как верны твои слова, что Господь более
заботится о нас, смертных, чем мы сами, ибо мы по
своей же вине постоянно погружаемся все глубже в пу¬
чину, а он с бесконечным состраданием вновь и вновь
извлекает нас оттуда, раскрывает перед нами прекрасное
царствие свое и, как любящий отец, зовет нас к себе.
И в то же время я, все еще измеряя божественную доб¬
роту земной мерой, недоумеваю, как может он и сейчас
поддерживать меня, столь жестоко обидевшего его.
На это дух ответил:
—	Поистипе, из речей твоих явствует, что ты не по¬
стиг еще сущности небесной доброты и полагаешь, будто
она; совершеннейшая, подобна в делах своих вам, смерт¬
ным, изменчивым и несовершенным; ведь вы-то не
успокоитесь, пока ие отплатите великой местью за любую
мелкую обиду. Но если ты искренне раскаялся, сми¬
рился и готов впредь внимательно слушать мои настав¬
ления, я охотно открою тебе одну из причин, по коим
небесная доброта послала меия сюда, дабы облегчить
твою горькую участь. В тот час, когда мне это повелел
не человеческий, но ангельский голос, не ведающий лжи,
я узнал, что ты всегда, каковы бы ни были твои за¬
блуждения, благоговейно чтил ту, кто принесла нам
461

спасение во чреве своем и пребывает живым источником
милосердия, матерью благодати и сострадания; к ней
стремился ты, как к вечному пределу, на нее возлагал
свои надежды. Все это видела она своими божествен¬
ными очами, а потому, узрев тебя в этой долине, вконец
измученного, растерянного и обессиленного, едва ли не
потерявшего рассудок, и зная грозящую тебе опасность,
она, милосердная, всегда готовая помочь в нужде тем,
кто ей предан, не ожидая нх мольбы, не стала дожи¬
даться и твоей, обратилась к сыну своему и вымолила
тебе прощение. По ее заступничеству мпе было велено
прийти к тебе, что я и сделал. И расстанусь с тобой не
ранее, чем выведу тебя отсюда в свободные и вольные
края, куда ты охотно последуешь за мной.
Когда он умолк, я сказал:
—	Ты ответил мне на все вопросы; теперь, узпав, как
ты сносишь возмездие господне и силишься исправиться
ему в угоду, я проникся состраданпем к тебе и жажду
облегчить твои муки, если только это в моих силах; но
вместе с тем я радуюсь, ибо понимаю, что ты пе осужден
на вечные страдания в аду, а напротив, претерпев заслу¬
женную кару, вознесешься в сияющее царство пебеспое.
Доброта и милосердие той, кем ты послан мне на благо
в сню долину превратностей, давно мне известны; она
уже не раз спасала меня от тяжких бед, а я, неблагодар¬
ный, слишком редко возносил ей хвалу. И я смиренно
молю ее пе оставлять мепя и впредь и не только изба¬
вить от вечпой погибели, но и направить на путь к веч¬
ной жизни п постоянно поддерживать па этом пути, пока
я жив и пребываю ее преданнейшим рабом.
По заклинаю тебя ее именем, ответь мне еще на один
вопрос: живут ли в этой долине, различные названия ко¬
торой ты перечислил, ие остановись ни на одном, люди,
некогда состоявшие при дворе Любви и, подобно мне,
отринутые ею и сосланные сюда в изгнание, или же эту
землю населяют одни только звери, всю ночь завывав¬
шие вокруг меня?
Дух ответил улыбаясь:
—	Вижу, что лучи истинного света еще не озарили
твой рассудок и ты, как многие глупцы, почитаешь за
высшее блажепство то, что на деле гнусно н нпчтожпо,
и думаешь, будто ваша сладострастная плотская любовь
приносит какое-то благо; выслушай же внимательно мои
слова.
№

Эта долина скорби есть не что иное, как упомянутый
тобою двор Любви, а завывают вокруг тебя несчастные,
попавшие, как и ты, в сети любовных обманов. Когда
они говорят о своей так называемой любви, до слуха лю¬
дей разумных и благонамеренных доходят только звуки,
услышанные сейчас тобой; я ранее и назвал эту долину
Лабиринтом, ибо однажды попавшие сюда блуждают без
надежды выбраться. Поэтому твой вопрос удивил ме¬
ия — ведь мие известно, что ты уже неоднократно бывал
здесь, хотя еще пи разу тебе пе грозила такая опасность,
как теперь.
Исполненный сознанием своей вины, признавая всю
правду его речей и почти что придя в себя, я ответил:
—	Да, я не раз бывал здесь, но но воле более счаст¬
ливого случая, как полагают иные развращенные умы.
И теперь припоминаю, что выходил отсюда с чужой по¬
мощью, а не по милости собственного рассудка; по я на¬
терпелся здесь таких мук и такого страха, сводившего
меня с ума, что потом и не помнил, где побывал, будто и во¬
все не был. Ныне мне стало понятно без дальнейших пояс¬
нений, какая сила обращает людей в зверей и что озна¬
чает сия дикая местность, ее многообразные названия и
отсутствие здесь какой-либо дороги или тропы.
—	Накопец-то, — сказал дух,—сумерки, окутавшие
твой разум, пачипают редеть и рассеялся страх, охватив¬
ший тебя до моего прихода, а поэтому в ожидании света,
который поможет тебе найти выход отсюда, мне хочется
еще немного поговорить с тобой; и если бы природа этой
местпости допускала, я предложил бы присесть, ибо
вижу, что ты устал; но так как это невозможно, мы по¬
ведем беседу стоя. Я зиаю (но даже если бы не знал,
я тотчас понял бы по твоим речам и по пребыванию тво¬
ему в сей долине), что ты отчаянно бьешься в когтях
любви; мпе известно также, кто тому причиной. И тебе,
должно быть, стало ясно, что я это знаю, когда я упомя¬
нул, если помнишь, о той, кого тебе лучше бы было ни¬
когда не встречать. А теперь, прежде чем продолжать,
попрошу, чтобы ты не стыдился меня, хоть я и любил ее
более, чем приличествует; говори со мной о ней спокойно,
с открытым лицом, так, будто я всегда был ей чужим. И
в благодарность за мое сострадапие к твоим горестям рас¬
скажи, прошу тебя, как ты попал в ее сети.
И я, отбросив всякий стыд, ответил:
463

—	Раз ты просишь мепя, я поведаю тебе то, в чем
открылся только одному верпому другу да еще поверял
ей самой в моих письмах п что не осмелился бы расска¬
зать тебе, если бы не твое великодушие; надеюсь, мой
рассказ тебя не смутит, ибо, по законам нашей церкви,
жена твоя обрела свободу после того, как ты расстался
с земпой жизнью, и ты не можешь обвинить меня в по¬
сягательстве на твою собственность.
Но оставим эти, неуместные сейчас, рассужденпя п
перейдем к тому, о чем ты спросил: итак, несколько ме¬
сяцев тому назад разговорился я на свою беду с неким
твоим соседом и родичем, чье имя незачем называть.
В беседе пашей, как это часто бывает, переходили мы
с одного предмета на другой, пока пакопец пе зашел
разговор о выдающихся женщинах. Поначалу восхва¬
ляли мы тех, кто жил в древности, кого за целомудрие,
кого за величие души, а кого и за силу тела; потом пере¬
шли к нашим современницам. Среди них мало нашлось
достойных хвалы, однако мой собеседник назвал несколь¬
ких женщин из нашего города и среди них ту, что преж¬
де была твоей женой, а мне еще не была знакома.
Лучше бы мне и впредь не знать ее! Он же, движимый
не знаю уж каким чувством, принялся всячески превоз¬
носить ее, уверяя, что никто не сравпится с ней велико¬
душием, будто опа некий Александр женского рода, и
привел различные примеры ее щедрости, которые я но
стану повторять, дабы пе тратить попусту времени на
эти побасенки. К тому же, добавил он, природа наделила
ее столь здравым умом, какого не встретишь у женщины.
Да и в красноречии она пе уступает любому блестящему
п умелому ритору; и еще, что мне, легковерному, осо¬
бенно пришлось по душе, она-де хороша собой, обходи¬
тельна и вообще исполнена всяческих достоинств, какие
только могут украсить знатную даму. Пока он так раз¬
глагольствовал, я, признаюсь, думал про себя: счастли¬
вец тот, кому благосклонная Фортуна подарит любовь
столь совершенной дамы!
И, втайне приняв решение попытать счастья па этом
поиршце, я стал расспрашивать, как ее имя, какого она
звания, где живет,— как оказалось, жила она уже не
там, где ты ее оставил; на все мои вопросы я получил
подробнейший ответ. На этом мы с ним расстались, и
я задумал немедля повидать ее, надеясь, что она согла¬
сится па знакомство со мной и затем станет моей воз-
404

любленпои госпожой, а я — ее верпым слугой. Не мотп-
кая, направился я туда, где рассчитывал найти и уви¬
деть ее в этот час; Фортуна, казалось, мне благоприят¬
ствовала (чего никогда не бывало, да и на сей раз она
тоже действовала мпе во вред), и все мои предположения
сбылись наилучшим образом. И вот что удивительно,
скажу тебе: не было у меня никаких примет ее, кроме
черной одежды, ио едва я увидел ее среди многих жен¬
щин, одетых точно так же, едва лицо ее предстало моим
глазам, как я тотчас же понял, что предо мной та, кого
я ищу. Но так как я всегда считал и продолжаю считать,
что любовь, о которой известно другим, либо принесет
тысячу невзгод, либо не увепчается желапным успехом,
я решил никому не открываться в своем чувстве и даже
друга, коему впоследствии поведал самые сокровенные
тайны, побоялся спросить, она ли это. Однако Фортуна,
ие слишком баловавшая меня в дальнейшем, вторично
пришла мне ira помощь, и я услышал, как позади меия
какая-то женщипа заговорила о пей с подругами в таких
словах: «Ах, посмотрите, как донне такой-то к лицу белые
лепты п черное платье!»
Одпа из приятельниц, незнакомая с той, о ком шла
речь, спросила на радость мне, навострившему уши иа
их разговор: «О которой из дам ты говоришь? Их так
мпого!» На что собеседница ответила: «О той, что сидит
третьей вон там, на скамье». Тут я понял, что догадка
моя верпа, и с этого часа повел счет своему знакомству
с нею. Лгать не стану: увидев, как опа стройна, а затем
обратив внимание на ее походку и телосложение, я тот¬
час же пришел к заключению, увы, ошибочному, что мне
не только сказали о ней сущую правду, но еще и умол¬
чали обо многих ее достоинствах. Будучи весь во власти
своего заблуждепия, я почувствовал, как рассказ о пей и
сам вид ее зажгли в моем сердце такое жаркое пламя,
каким пылают смазанные маслом предметы, так что лю¬
бой, заглянув мие в лицо, тотчас мог бы увидеть его от¬
блеск; но недолго лицо мое полыхало жаром, ибо огонь,
как это обычно бывает, облизнув поверхность, ушел в глу¬
бину и я почувствовал, как он разгорается там еще пуще.
Так я рассказывал о той, что иа бэду пленила меия
своей коварной, умело подправленной красотой, сулив¬
шей мпе будущие радости.
Дух выслушал мепя, казалось, не без удовольствия,
а затем молвил:
465

—	Ты хорошо рассказал, как и почему ты сам себе
накинул на шею петлю, в которой все еще бьешься. Те¬
перь, если пе трудно, поведай мпе, открыл лп ты ей
наконец свою любовь (хотя я заранее уверен, что так
оно и было) и подала ли она тебе надежду, что должно
было разжечь тебя куда более, чем поначалу разожгло
собственное желание.
Я ответил:
—	Не хочу ничего скрывать (да п не смог бы, если
бы даже хотел, ибо понимаю, что тебе, уж не знаю от¬
куда, но все про меня нзвестио). Итак, я полностью уве¬
рился, как уже говорил, в правоте моего собеседника,
почитавшего ее столь замечательной женщиной, и решил
написать ей, рассуждая так: если она такова, как он го¬
ворит, и я честно открою ей в письме свои чувства, слу¬
чится неизбежно одно из двух: либо моя любовь будет
ей приятна и желанна н она ответит мне тем же, либо
она будет ей приятна, но нежеланна н она осторожно
даст мпе понять, чтобы я не надеялся.
13 ожидании того или другого и уповая на первое более,
чем на второе, я излил все свои пылкие чувства в письме,
выразив их словами, какими приличествует говорить
о таком предмете. Ila мое письмо она ответила короткой
записочкой, где ни словом не обмолвилась о моей любви,
но весьма нескладно и притом чуть ли не в стихах (хотя
вряд ли это можно было назвать стихами, ибо одна
стопа была предлинной, а другая совсем короткой) про¬
сила сказать, кто я такой. Более того: в этой записочке
она умудрилась высказать философскую, но вовсе ошибоч¬
ную мысль о переселении души от одного человека
к другому, о чем, должно быть, узнала от какого-нибудь
проповедника, но не от учителя и не из книг. Тут же
она сравнивала меня с неким прославленным мужем, ви¬
димо желая мне польстить, и добавляла, что более всего
ценит в людях ум, доблесть и любезность в сочетании
с благородным происхождением. И суть, и форма письма
не оставляли сомнений в том, что человек, столь горячо
расхваливший ее природный ум и изысканное красноре¬
чие, либо сам обманывался в них, либо хотел обмануть
меня.
Однако пламя, бушевавшее во мне, вовсе от этого не
погасло и даже не стало менее жгучим; я понимал, что
цель записки — подтолкнуть меня на новые письма,
в которых я, в надежде на более подробный ответ, стану
т

изощряться в искусном владении всеми качествами, что
ей но нраву. И я, сознавая, что не могу похвастать ни
умом, нн доблестью, пи родовитостью (что касается лю¬
безности, то при всем желании ее негде было проявить),
решил тем не мепее сделать все возможное, дабы заслу¬
жить ее милость. Поэтому я написал ей, выразив, как
умел, свою радость по поводу ее записки; по так и не
дождался ответа, ни письменного, ни устного, через по¬
сланца.
Дух спросил:
—	Если дело дальше пе пошло, почему же ты вче¬
рашним днем заливался слезами и с такой глубокой
скорбью призывал смерть?
И я ответил:
—	Быть может, лучше было бы умолчать, но я не
могу ответить тебе отказом. Две причины довели меня
до предела отчаяния: во-первых, я увидел, как заблуж¬
дался, почитая себя существом разумным, в то время
как оказался ничем не лучше бессмысленного животного;
и это пе могло не взволновать меня, ибо большую часть
жизни я собирал знания, а когда в них пришла нужда,
увидел, что ничего пе знаю; а во-вторых, я понял, что
она открыла другим мою любовь, и за это счел ее самой
жестокой и коварной из женщин.
Возвращаясь к первой причине моей печали, скажу,
что я постиг, как глупо вел себя, когда с такой готов¬
ностью поверил, будто женщина способна обладать столь
высокими достоинствами, и, не усиев глазом моргнуть,
запутался в сетях любви, подарил женщине свою сво¬
боду и подчинил ей рассудок; а без них обоих душа моя
утратила былую власть и стала жалкой рабой. И ты, да
и любой другой согласится, что это достаточный повод
для смертельного отчаяния.
Второй причиной столь жестоких страданий было ра¬
зочарование в моей возлюблепной и бессовестная ложь
приятеля, столь пространно заверявшего меня в ее не¬
приступной добродетели, ибо мне стало известно, что
некто, прозванный соседями вторым Авессаломом, не за
красоту, а за то, что мнил себя красавцем, уже завладел
се любовью. И она, дабы стать ему еще милее, показала
ему мои письма и вместе с ним глумилась надо мной,
как иад рогоносцем; он-то н разболтал всем обо мне
в свойственных ему выражениях; он-то, клянусь тебе тем,
что я сейчас нахожусь здесь, сочинил в ответ на мое
407

письмо ту самую записочку, чтобы обрести еще больше
пищи для своих вымыслов. Более того, я собственными
глазами видел, как она, посмеиваясь, указывала на меня
и, должно быть, приговаривала: «Видали дурака? Это
мой поклонник. Вот счастье-то мне привалило!»
Дамы, которым она на меия указала, были, несо¬
мненно, женщинами порядочными, это известно и мне, и
другим, но она, как и следовало ожидать, наговорила им
обо мпе с три короба, точно так же, как ее любовник —
мужчинам. Увы, до чего же грустно и постыдно, когда
человек, пусть не знатный, к таковым я себя не причис¬
ляю, по сызмальства привыкший к общению с людьми
достойными и к тому же хорошо, хоть и не досконально,
знакомый с жизнью, предстает в виде сумасшедшего,
которого какая-то женщина показывает другим, то строя
рожи, то тыча пальцем! Скажу тебе правду: это вызвало
во мне такое негодование, что я чуть было не произнес
вслух весьма нелестные для нее мысли; но вовремя удер¬
жался, поняв, благодаря случайному проблеску разума,
что подобное высказывание осрамит меня самого более,
чем ее, и вот так-то, кипя возмущением, я и дошел до
исступленной, противоестественной жажды смерти, о чем
ты меня и спрашивал.
Дух, который слушал меия внимательно п, казалось,
угадывал мои мысли раньше, нежели я успевал облечь
их в слова, что-то пробормотал про себя и погрузился
в раздумье. Затем, обратив ко мне лицо, ласково заго¬
ворил:
—	Я хорошо понял из твоих речей, как и в кого ты
влюбился и что привело тебя в такое отчаяние. Теперь,
если не возражаешь, я хотел бы, на благо тебе и, воз¬
можно, другим, перейти в нашей беседе к той, кого ты
без памяти полюбил, вовсе ее не зная; а в конце, если
достанет времени, поговорим о том, что явилось причи¬
ной твоих столь жестоких страданий, едва не помутив¬
ших твой рассудок. Итак, как договорено, начпу с того,
что у меня, да и у многих других, нашлось бы немало
доводов, которые можно привести тебе в укор, однако
я не стану перечислять все, дабы ие затягивать паш раз¬
говор, и упомяну только два из них: во-первых, твой
возраст, во-вторых — род твоих занятий; то и другое,
каждое в отдельности и оба вместе, должны были на¬
учить тебя осмотрительности и предостеречь от любовных
соблазнов; я говорю в первую очередь о возрасте, ибо,
468

если меня не обманывают твои побелевшие виски и се¬
дая борода, тебе давно пора разбираться в житейских
делах; нз пеленок ты вышел сорок лет тому назад, и ми¬
нуло не менее двадцати пяти с тех пор, как ты начал
постигать жизнь. И если многочисленные любовные тру¬
ды в юности не послужили тебе достаточным уроком,
то теперь, поостыв с годами и стоя на пороге старости,
ты мог бы наконец протереть глаза и увидеть, до какого
падения тебя мало-помалу доведет эта безумная страсть,
и подумать к тому же, хватит ли у тебя потом сил под¬
няться. И если бы ты сумел спокойно пораздумать над
этим, ты бы сообразил, что женщинам для любовных
сражений потребны люди молодые, а не те, чья старость
уже не за горами, и уяснил бы себе, что лживые со¬
блазны, порожденные страстью к женщине, опасны даже
для юношей, а для тебя и подавно. Разве тебе, человеку
зрелому, подходит и приличествует плясать, петь, сра¬
жаться на турнирах — словом, заниматься делами бес¬
смысленными, но весьма любезными женщинам? Ты
сам тотчас же согласишься с тем, что все эти забавы не
для тебя, и даже найдешь немало слов в осуждение юно¬
шей, что им предаются.
Пристойно ли в твои годы красться ночью, переоде¬
тым, тайком, в такой час, какой взбредет в голову жен¬
щине, которая вдобавок не даст тебе самому выбрать
подходящее и безопасное место встречи, а назначит сви¬
дание там, где сможет, подлая и бесстыжая, похвалиться
перед всеми, что пожилой человек бегает за ней, как
мальчишка? Пристойно ли в твои годы хвататься за ору¬
жие, чтобы отстоять свою жизнь или свою даму, как это
часто бывает в любовных приключениях? Полагаю, этих
примеров достаточно, чтобы ты признал все это для себя
негожим; а если ты, по слабости своей, не признаешь, то
любой другой, более благоразумный, чем ты, подтвердит
справедливость моих слов. Следовательпо, в твои годы
влюбляться вовсе неприлично; нельзя пдтн на поводу
у страстей и подчиняться нм, когда они застигнут тебя
врасплох, а должно, напротив, уметь противостоять им;
тогда твои добродетельные творения еще приумножат
твою добрую славу и открытый веселый лик твой послу¬
жит нанлучшим примером для молодых.
Теперь приступаю ко второму доводу — почему, если
пе ошибаюсь, любовь является для тебя делом неподо¬
бающим, безразлично, молод ты или стар, — это твои
4G9

занятия. Мне было известно еще в бытность мою среди
живых (а ныне я в этом окончательно убедился), что ты
никогда не был обучен ремеслу, а торговля внушала
тебе отвращение; и ты не раз хвалился перед самим со¬
бой и другими складом своего ума, непригодного к заня¬
тиям, за которыми люди с годами стареют, в то время
как разум их, что пи день, отступает назад, в младен¬
чество. А происходит это оттого, что стоит торговцу на¬
жить состояние благодаря верному расчету или, чаще всего,
по воле случая, и он уже воображает, будто все знает
куда лучше других, хотя зиает-то он, невежда, только
одно — расстояние от склада или лавки до дому. Каж¬
дому, кто пытается это ему втолковать, он возразит, пе
задумываясь и торжествуя, будто взял верх: «Меня ие
проведешь!» или: «Я на три вершка иод землей вижу»,
xi6o ничего другого не знает, кроме как надувать да на¬
живаться.
Итак, занятия божественной наукой, философией,
сызмальства пришлись тебе по вкусу гораздо более, чем
хотелось бы твоему отцу, в особенности же привлекал
тебя тот ее раздел, что относится к поэзии; но занимался
ты ею скорее по склонности сердечной, а не из стремле¬
ния воспарить умом ввысь. А между тем именно сия
наука, не последняя в числе других, должна была бы
тебе показать, что такое любовь, что такое женщины и
что такое ты сам и все, что с тобой связано. Тебе следо¬
вало бы знать, что любовь иссушает душу, сбивает
с пути рассудок, притупляет, а то и вовсе отнимает па¬
мять, губит способности, ослабляет тело, грозит бедой
юности и старости, убивает, порождает все пороки, посе¬
ляется в опустошенном сердце, не знает ни меры, пи по¬
рядка, ни верности, развращает нездоровый ум и ввер¬
гает в пучину человеческую свободу. О, сколь многого
следует опасаться пе мудрецам, а глупцам!
Стоит окинуть мысленным взором древнюю историю
и современность, и ты тотчас увидишь, сколько бедствий,
пожаров, смертей, разгромов, крушений и убийств поро¬
дила сия злосчастная страсть! А ведь среди вас, жалких
смертных, есть немало безумцев, в том числе и ты, что
зовут ее божеством, взывают к ней в час нужды как
к могущественному защитнику и, жертвуя рассудком,
возносят ей благоговейные молитвы. Напомню тебе, коль
ты совсем утратил способность мыслить, что подобные
твои поступки, будь то в прошлом, настоящем или бу¬
470

дущем, наносят обиду Господу, и твоей науке, и тебе са¬
мому. Но уж если тебя ничему не научила философия и
на намять не приходит собственный опыт и все, что
тебе довелось пережить, вспомни, что у тебя день-день¬
ской перед глазами творения древних мастеров, украсив¬
ших стены изображением юного лучника с повязкой на
глазах, обнаженного и крылатого, и вдумайся в глубо¬
чайший смысл этого образа.
И все же твои занятия открыли бы тебе глаза на
женщин, если бы ты этого хотел; чуть ли не все они
мнят себя дамами и требуют, чтобы их так называли,
однако очень немногие являются таковыми. Женщина —
существо несовершенное, одержимое тысячью отврати¬
тельных страстей, о которых и думать-то противно, не
то что говорить. Если бы мужчины ценили женщин по
заслугам, опи находили бы в общении с ними ровно столько
же радости и наслаждения, как в удовлетворении других
естественных и неизбежных потребностей; и так же по¬
спешно, как покидают место, где освободились от из¬
лишней тяжести в животе, бежали бы прочь от женщи¬
ны, выполнив то, что требуется для продолжения рода,
как и поступают животные, куда более мудрые в этом
смысле, нежели люди. Нет существа более неопрятного,
чем женщина; уж на что свинья любит грязь, но и опа
с женщиной не сравнится. Пусть тот, кто со мной по
согласен, посмотрит, как они рожают, заглянет в потаен¬
ные уголки, куда они прячут, застыдясь, мерзостныо
предметы, которыми орудуют, чтобы избавиться от не¬
нужной телу жидкости. Но оставим пока что разговор об
этой стороне дела; сами-то женщины все это отлично за
собой знают, а потому и считают последним дураком
каждого, кто их любит, желает и преследует; и так
ловко умеют прикидываться чистехами, что глупцы, ко¬
торые судят только по поверхности, ни ó чем подобном
не помышляют и не догадываются; по есть и такие умни¬
ки, кому все досконально известно, но у них хватает на¬
глости выражать свой восторг вслух и хвалиться, что то-
то сделали, а то-то еще сделают; а сколько тех и других —
пе перечесть.
Поговорим теперь об остальных свойствах женщип,
вернее о некоторых нз них, ибо если захочешь перечис¬
лить все, тебе не хватит и целого года, несмотря на то,
что он только-только вступает в свои права. Все они
исполнены коварства, но оно ничуть не вытесняет
471

остальпых недостатков, а напротив, содействует их рас¬
цвету, как того настойчиво требует подлая и низменная
женская природа. Первая забота женщин — как бы по¬
ловчее раскинуть сети для мужчин, а для этого они боз
меры мажутся и красятся, не довольствуясь естествен¬
ной красотой и приятностью своей наружности. И вот
с помощью серы или особо приготовленной жидкости,
а чаще всего под действием солнечных лучей волосы,
черные от рождения, превращаются в золотистые; потом
их заплетают в косу длиной чуть ли не до пояса, либо
распускают по плечам, либо закручивают на макушко,
как кому больше по вкусу. Порой, хоть и ие всегда,
к этим соблазнам добавляют танцы и пение — и вот не¬
счастный, пе заметив крючка под наживкой, уже по¬
пался на удочку, и нет ему спасения. Не одной, не двум,
а несметному числу женщин удалось таким образом
подловить мужа, немало есть и таких, что завели себо
дружков.
Не успеет женщина достигнуть этого высокого поло¬
жения, как тотчас же в ней пробуждается надежда и
страстное желание забрать в руки власть, хотя она от¬
лично сознает, что рождена рабыней; прикинувшись по¬
слушной и кроткой смиренницей, она клянчит у злопо¬
лучного мужа то кольцо, то пояс, то шитые золотом
ткани, то беличий мех — словом, всяческие наряды и по¬
брякушки, и щеголяет в них день-деньской; а мужу и
невдомек, что все это — оружие, необходимое женщине,
дабы сразиться за власть и победить. И вот когда она
наконец разряжена в пух и прах, а покои ее убранством
едва ли отличаются от королевских и горемыка муж
уже бьется в капкане, она чувствует, что превратилась
из рабыни в равноправную подругу, и начинает борьбу за
господство, и принимается безобразничать, чтобы прове¬
рить, стала ли уже хозяйкой в доме, рассудив, что если
муж стерпит от нее то, чего ие стерпел бы от служанки, она,
без сомнений, сможет считать себя хозяйкой и госпожой.
Перво-наперво заводит она новомодную одежду, не¬
виданные, разжигающие похоть прикрасы, непристой¬
ную роскошь; каждая полагает, что не добьется восхи¬
щения и почета, пока манерами, ужимками и поведени¬
ем не уподобится продажной девке. Стоит какой-нибудь
шлюхе появиться в городе в новейшем и неприлич¬
ном наряде, как его тотчас же переймут те, кого мужья
почитают за образец добродетели. Муж, потративший
472

деньги на этот хлам, вовсе не думает, что выбросил их на
ветер, напротив, он потакает жене во всех ее причудах,
не глядя, какую цель должны поразить сии стрелы. Ко¬
гда же вследствие такого попустительства дом окажется
во власти лютой зверюги, несчастный познает это на себе.
Жена, быстроногая и голодная волчица, живо присвоит его
родовое имущество, все его добро и богатство, разведет
сплетни, переругается со слугами, служанками, приказ¬
чиками, братьями и сыновьями мужа, якобы заботясь
о его деньгах, а на деле мотая их без счета; мало того,
она будет распинаться в нежных чувствах к мужу, хотя
ей на него наплевать, и никогда не даст ему спокойно
уснуть; ночь проходит в ссорах и раздорах, причем жена,
не переставая, твердит: «Знаю, знаю, как ты меня лю¬
бишь; только слепая не заметит, что другие тебе больше
по вкусу, чем я; ты, должно быть, думаешь, что я и
впрямь ослепла, не вижу, за кем ты бегаешь, кого лю¬
бишь, с кем целый день болтаешь? Знаю я все преот¬
лично; тебе и не снится, какие у меня соглядатаи. Бед¬
ная я, бедная! Столько времени с тобой живу и ini разу
не слышала, когда ложусь в кровать: «Добро пожаловать,
любовь моя!» Но вот-те крест святой, я отплачу тебе тем
же. Неужто я такая неказистая? Неужто она лучше
мепя? Знаешь что я тебе скажу? С двумя целуешься —
стало быть, с одной сладко, с другой тошно. Сейчас жо
отодвинься! С божьей помощью я тебя сегодня близко
не подпущу; ступай обратно к ней, ты ей как раз под
стать, а не мне; погляди на себя, каков ты есть? Смотри,
отольются волку овечьи слезки! Ты ведь меня пе в грязи
подобрал. Один Господь знает, сколько мужчин, да еще
каких, сочли бы за великое счастье взять меня в жены
без приданого, и была бы я у них в доме полновласт¬
ной хозяйкой; а тебе я принесла столько-то сотен золо¬
тых флоринов, и даже стакана воды самовольно налить
не могу, чтобы не наслушаться попреков от твоих брат¬
цев да прихлебателей; можно подумать, будто я у них
в услужении. На беду я тебя когда-то увидела, пусть
ноги отсохнут у того, кто нас свел!»
Вот такими и еще более обидными словами, безо вся¬
кого законного или справедливого повода к тому, терзает
жена несчастного мужа ночь напролет; и многие мужья
выгоняют из дому кто отца, кто сына, расстаются
с братьями, не пускают на порог мать или сестру, и ноле
сражения остается за победительницей. А она, видя, что
473

перевес па ее стороне, уделяет все свое внимание свод¬
ням и любовникам. И да будет тебе известно, что самая
чистая, самая, иа твой взгляд, честная из всего этого
проклятого бабья скорее согласится иметь один глаз,
чем одного любовника; и уже неплохо, если она остано¬
вится на двух или трех; и даже терпимо, будь эти двое
пли трое лучше мужа или ио крайней мере не хуже. Но
женская похоть пламенна н ненасытна, и потому ее
устраивает любое качество и любое количество: слуга,
работник, мелышк или черный эфиоп — все хороши,
только бы у них силы хватало.
Иные женщины, как я увереп, посмеют отрицать то,
что каждому известно, а именно что в отсутствие мужа
или покинув его, крепко спящего, они нередко бегают
в дома свиданий, переодетые в чужое платье, и возвра¬
щаются оттуда усталыми, но не удовлетворенными. На
что они только пе идут, чтобы утолить свое животное
любострастие! А в то же время прикидываются робкими
и боязливыми всякий раз, когда надо повиноваться мужу,
как того требуют приличия; взглянуть вниз с высоты не
могут — закружится голова; окунуться в море ие реша¬
ются — заболит живот; выйти в темноте на улицу — упа¬
си боже, боятся духов, видений, призраков. Мышь про¬
бежит но комнате, ветер стукнет ставней, камешек упа¬
дет с крыши — и вот они дрожат, бледнеют, обмирают,
будто перед лицом смертельной опасности.
Но зато как они бесстрашны, когда им надо обделы¬
вать свои бесчестные делишки! Сколько было и есть жен-
щнп, что крадутся по крышам домов, дворцов и башен,
когда их призывают и ждут любовники! Сколько было и
есть таких, что прибегают к хитрейшим уловкам, чтобы
целый день, иногда иод носом у мужа, прятать любов¬
ника в корзине или в ларе, сколько таких, что кладут
его в ту же кровать, где спит муж! Сколько женщин
пробираются по ночам, одни-одинешеиьки, то мимо во¬
оруженной стражи, то по морским волнам, то по церков¬
ному кладбищу, упорно следуя туда, где нх обработают!
Всего же позорней, что не перечесть тех, кто забавляется
с любовником па глазах у мужа. А как много таких, что,
убоявшись или устыдившись своих мерзостных заблуж¬
дений, губят плод греха, не дав ему родиться! Потому-то
злополучный можжевельник и выделяется, вечно обо¬
дранный, нз остальных деревьев, хотя женщины знают
еще тысячу разных способов, как избавляться от нежо-
474

данных детей. Сколько их, родившихся помимо желания
матери, оказываются брошенными на волю случая! Стоит
только заглянуть в приюты для подкидышей! Сколько
младенцев гибнет, еще но вкусив материнского молока!
Скольких бросают в лесу, сколько нз них достается в до¬
бычу зверям и нтпцам! Не перечесть всех способов, ка¬
кими от них избавляются, а потому, если хорошенько
вдуматься, наименьшим грехом этих женщин является
утоление похоти.
Помимо этого, никто но сравнится но злобности и по¬
дозрительности с омерзительным женским полом; стоит
женщине с кем-то поговорить, будь то сосед, родствен¬
ник или друг, ей тут же придет в голову, будто собесед¬
ник что-то замышляет и строит ей козни; впрочем, нас
не должна чрезмерно удивлять такая подозрительность,
ведь естественно ждать, что с тобой поступят точно так
же, как поступаешь ты. Вот почему воры так тщательно
прячут собственное добро. Все помыслы женщин, все их
старания и усилия направлены к одной-единствепной
цели — ограбить, подчинить, облапошить мужчин, ибо
они заранее уверены, что с ними обойдутся точно так
же, пользуясь их неведением. Поэтому женщины так
охотно посещают, приглашают, ублажают астрологов,
чернокнижников, ворожей и гадалок и, сколько бы те ни
сочиняли небылиц, щедро раздают им мужнины деньги
и готовы озолотить их. А если и волховство не развеет
сомнений, жены учиняют мужьям свирепый допрос, не
жалея бранных слов и ядовитых намеков; и вряд ли ус¬
покоят их даже самые правдивые ответы.
Будучи тварыо, склонной к внезапным вспышкам
гнева, женщина превосходит яростью тигра, льва и змею;
каков бы ии был повод, вызвавший гнев, она тотчас при¬
бегнет и к огню, н к яду, и к булату. Тут уж пе будет
пощады ни другу, ни родичу, нп брату, ни отцу, ни мужу,
ни любовнику; в одночасье она перевернет, сокрушит,
сотрет в порошок весь мир, и небо, и Бога, и поднебес¬
ную, и преисподнюю, и все это ей куда приятней, нежели
спокойно поразмыслить да предаться забавам с доброй
сотней распутников. Если бы время позволило расска¬
зать, сколько преступных и черных дел натворили жен¬
щины по злобе, ты бы, несомненно, счел величайшим чу¬
дом изо всех когда-либо виданных или слыханных чудес
то, что Господь их все еще терпит.
475

Вдобавок ко всему это нечистое отродье славится не¬
померной алчностью; не будем говорить о том, как жен¬
щины постоянно обирают мужей, грабят малолетних
пасынков, вымогают деньги у немилых любовников —
это все дела обычные и всем знакомые,— лучше обра¬
тимся к подлостям, на которые они идут, лишь бы при¬
умножить свое приданое. Любой слюнявый старец, со
слезящимися глазами и трясущимися руками и головой,
всегда сгодится им в мужья, если он богат, ибо они от¬
лично понимают, что вскорости овдовеют и, стало быть,
недолго придется ублажать мужа в постели. Не ведая
стыда, они послушно отдают ему свое тело, волосы,
лицо — все, что с таким старанием убирали венками,
цветущими гирляндами, бархатом, парчой и другими
украшениями, и, без числа расточая игривые ужимки,
ирибаутки и нежности, уступают ласкам скрюченных рук
п, еще того хуже, беззубого, слюнявого и вонючего рта,
в расчете прикарманить впоследствии стариковское доб¬
ро. Если угасающие силы подарят ему ребенка — тем
лучше; если пет — не умирать же ему без потомства:
найдется другой, кто набьет его жене брюхо, а ежели
оно по воле природы все же останется ровным, что твоя
доска, жена всегда сумеет выдать чужого младенца за
своего, чтобы потом, овдовев, подольше роскошествовать
за счет малолетнего наследника. Только на ворожей, па
мастериц ио прикрасам, на знахарок да на пахарей, что
пришлись по вкусу, не пожалеет она ни любезностей, ни
денег и промотает все, что имеет. Тут уж нет места ни
оглядке, ни бережливости, и и скупости.
Все женщины переменчивы, нет в них ни малейшего
постоянства. За один час успевают они тысячу раз захо¬
теть и расхотеть одно и то же, за исключением плотских
утех, ибо этого они хотят всегда. Все они, как правило,
самонадеянны и уверены в том, что все им причитается
и все принадлежит, что они достойны высших почестей
и самой громкой славы и что без них мужчины ничего но
стоят и обойтись не могут; вдобавок они упрямы и свое¬
нравны.
Всего трудней ужиться с богатой женщиной, всего
досадней терпеть строптивость бедной. Женщина подчи¬
нится твоим требованиям лишь тогда, когда решит, что
ей за это достанутся украшения или объятия. В против¬
ном случае опа вообразит, что станет навсегда рабой,
если хоть однажды уступит, и поэтому ии за что ие ио-
476

корится, если только это ой самой ие придется по нраву.
И вот еще одно, что ей свойственно, как горностаю — чер¬
ные пятнышки: она не собеседница, а трещотка-мучитель¬
ница. Несчастный ученый страдает от холода, недоедает,
недосыпает и спустя много лет убеждается, что собран¬
ные им знания ничтожны; а женщине стоит пойти утром
в церковь, и к концу мессы она уже знает, как вращается
небосвод, сколько на небе звезд и какой они величины,
каким путем движутся солнце и планеты, откуда берутся
гром, молния, радуга, град и другие небесные явления,
как наступает и отступает море и как земля производит
плоды. Опа знает, что творится в Индии и в Испании,
как выглядит жилище эфиопа и где зарождается Нил,
верно или нет, что хрусталь образуется изо льда, на да¬
леком севере, и с кем спит ее соседка, и от кого понесла
другая, и через сколько месяцев ей рожать; сколько у та¬
кой-то любовников, и кто из них подарил ей кольцо, а кто
пояс; сколько яиц несет за год соседская курица, и
сколько веретен придет в негодность, пока пряха изгото¬
вит двенадцатую часть фунта льняной пряжи; да еще,
вкратце, чем занимались когда-то троянцы, греки или
римляне; у нее есть полные сведения решительно обо
всем. И она их без умолку выкладывает служанке, бу¬
лочнице, зеленщице или прачке, за неимением других
слушателей, и приходит в великое негодование, ежели ее
этим попрекнут.
Правда, из этих неожиданно обретенных знаний, нис¬
посланных, видимо, свыше, рождается совершеннейшая
наука, которую женщина передает дочерям: учит их гра¬
бить мужей, прятать письма любовников, отвечать иа
них, водить дружков иа дом, прикидываться больной, чтобы
муж освободил постель, и еще всяким другим гадостям.
И только безумец полагает, будто мать обрадуется, если
дочь окажется лучше или добродетельней, чем она сама.
Женщииа не погнушается попросить соседку, чтобы та
в случае надобности поддержала ее враньем, божбой,
увертками, потоками слез, бурей вздохов, а соседке только
того и надобно; один Господь ведает (а я даже и не меч¬
таю узнать или догадаться), где женщина прячет и дер¬
жит наготове слезы, чтобы пролить их по желанию в
любой миг. А уж как охотно соглашается женщина при¬
знать свои недостатки, особенпо такие, что каждому
видны простым глазом; разве от нее услышишь: «Ничего
подобного! Нахальная брехня! Что это тебе причудилось?
477

Мозги у тебя, что ли, отшибло? Хорошенькое дело! Сам
не знаешь, что говоришь! Да в своем ты уме или нет?
Бредишь наяву, попусту язык чешешь!» — пли другие
речи в том же роде?
Если она скажет, что видела, как осел летает, то как
ни спорь, а придется в конце концов согласиться. Иначе
не миновать тебе ее смертельной вражды, злобных напа¬
док п ненависти; а стоит высказать сомнение относи¬
тельно остроты женского ума, как у нее тут же хватит
дерзости возразить: «А разве Сивиллы не были муд¬
рыми?» — ибо каждая женщина почитает себя за один¬
надцатую Сивиллу. Удивительное дело! За все тысяче¬
летия, что истекли от сотворения мира, изо всех бесчи¬
сленных женщин, населявших землю, нашлось только
десять истинно премудрых, но каждой женщине мнится,
что она — одна из них или достойна быть к ним причис¬
ленной. Когда же ей приходит в голову особо почва¬
ниться перед мужчинами, она принимается утверждать,
будто все, что есть на свете приятного, относится к жен¬
скому роду: звезды, планеты, музы, добродетели, драго¬
ценности; и на это мужчина, если он человек честный,
должен ответить только так: верно, все опи женского
рода, да зато ие мочатся!
Помимо этого, женщины часто и неосмотрительно по¬
хваляются, что в их числе можно назвать и ту, что выпо-
с-ила во чреве своем единственного спасителя вселенной,
оставаясь девственной до и после его рождения, и тех
немногих святых, чью добродетель поминает и торже¬
ственно чтит церковь господня; поэтому женщины считают
себя достойными всяческого уважения и утверждают,
что даже словом нельзя обмолвиться об их низости, если
о	тех, пресвятых, ничего подобного не сказано; они чуть
ли не требуют, чтобы те прикрыли их своим щитом, хотя
между ними нет ничего общего, за исключением одного.
Но с их притязаниями никак нельзя согласиться, ибо
единственная супруга святого духа была так чиста, так
добродетельна, так непорочна и исполнена благодати, так
далека от мерзости телесной и духовной, что, надо ду¬
мать, сотворена была не из простых четырех элементов,
а пз пятого, чистейшего, дабы стать обителью и приютом
сына божьего; а он, пожелав воплотиться в человеческий
образ ради спасения нашего н не помышляя жить среди
скверны нынешних женщин, готовил ее для себя как
вместилище, достойиое царя небесного. Когда бы вес
478

остальное не отличало ее от подлой толпы женщин,
одним только поведением своим опа уже выделялась бы
из нее; и была она, да и поныне остается столь прекрас¬
ной, без ухищрений, без снадобий, без притираний, что
ангелы радуются, глядя на нее в сияющем царстве
божьем, н блаженные духи, если можно так сказать, пре¬
исполняются еще большею славой и чудеснейшим востор¬
гом. Здесь, иа земле, она приняла облик смертной жен¬
щины, но тем не менее всякий, взирая на ее красоту,
испытывал не то чувство, которого добиваются тщеслав¬
ные женщины, размалевывая свое лицо, а как раз обрат¬
ное: если те своими прикрасами поощряют похотливость
мужчин и распаляют в них бесстыдные желания, красота
царицы небесной изгоняла любую низменную мысль, лю¬
бое бесчестное намерение того, кто смотрел на нее; в нем
чудесным образом возгоралось пылкое и благотворное
стремление к добру, и он смиренно восхвалял ее создателя
и жаждал претворить в действие свои благие чаяния.
И пресвятая дева этим ничуть не кичилась и не чвани¬
лась, а, напротив, преисполнилась такого смирения и
твердости духа, что Господь в своей неизменной милости
избрал ее в матери для своего сына, посланного им иа
землю. А те немногие, что стремились идти но стопам
сей госпожи, заслуженно почитаемой всеми, не предава¬
лись мирским утехам, но старательно избегали их; не
раскрашивали себе лицо, чтобы привлечь внимание пер¬
вого встречного, а ирезиралп красоту, подаренную им
природой, н пребывали в ожидании красы небесной. Не
гневливость или спесь были нм свойственны, а кротость
и смирение; отличались они иоистине удивительным воз¬
держанием и умели подавлять и побеждать^ неистовый
жар плотских вожделений, с примерным терпением снося
преходящие тяготы н страдания. Поэтому души их сохра¬
нились непорочными н они удостоились сопутствовать
в вечной славе той, кому силились уподобиться на земной
стезе. И если мне дозволено будет порицать природу, вла¬
дычицу всего сущего, я скажу, что опа совершила вели¬
кую ошибку, создав их женщинами, поселив и скрыв
столь высокий дух, мужественный, незыблемый и твер¬
дый в столь низменной оболочке и причислив нх к низ¬
менному женскому иолу, ибо стоит сравнить нх с теми,
что жаждут стать в одии с ними ряд и заслужить таким
путем ночет и уважение, тотчас же станет ясно, что
'79

нельзя смешивать одних с другими, настолько опи во
всем противоположны.
Ославим же сие злонравное и прелюбодейное отродье,
дабы пе повадно ему было рядиться в чужие заслуги;
всем известно, что выдающиеся женщины, подобные упо¬
мянутым мною, встречаются реже, чем феникс; и если
хотя бы одпа женщина выделится из числа остальных,
она заслужит больше почестей, чем любой мужчина,
столь редкостиой будет ее победа п так удивит всех такое
чудо. Однако мне думается, что и прадедам нашим пе
доводилось, и нам не доведется воздавать им почести: по¬
жалуй, черные лебеди н белые вороны заведутся у пас
раньше, нежели потомкам нашим выпадет па долю чест¬
вовать хотя бы одну из них; давно уже стерлись следы
тех, кто шел ио стонам царицы агнцев; и наши женщины,
охотно сошедшие с того пути, вовсе не хотят, чтобы их
опять на него вывели; а если проповедник и пытается это
сделать, они остаются глухи к его речам, как гадюки —
к музыке заклинателя.
Я еще не добавил, что все эти распутные бабы жадны,
упрямы, честолюбивы, завистливы, нерадивы и сума¬
сбродны и что стоит только попасть к ним в подчинение,
как они тотчас становятся властными, докучливыми, же¬
манными, тошнотворными п нудными; многое мог бы я
еще порассказать тебе об их свойствах, куда болео оттал¬
кивающих, нежели все уже сказанное, но не стану, ибо
это отнимет чересчур много времени. Тем ие менеэ по
всем моим предыдущим речам ты можешь составить мне¬
ние, каковы они всегда и повсеместно и в какой глухой
н беспросветной темнице будет заточен всякий, кто ио
той или иной причине окажется им подвластен. Но я
уверен, что если до кого-нибудь из женщин дойдет мой
правдивый рассказ об их злонравии и пороках, ни одна из
них не признает это за истину, не устыдится того, что
всем это станет известно, не приложит усилий и стара¬
ний, чтобы исправиться, а, напротив, как это свойственно
ее природе, поспешит вперед но дурной дорожке; да ещо
станет говорить, что я браню женщин вовсе ие потому,
что я человек правдивый, но потому, что нравятся мно
не они, а противоположный им пол. Дал бы бог, чтобы
они мне и впрямь были так противны, как тот мерзкий
грех, на который они намекают, тогда я сберег бы время,
которое на них потратил; и в том мире, где я сейчас пре¬
бываю, мне на долю выпало бы не так много мучений.
480

Но перейдем к другому. Если природный разум тебе
пе подсказал, кто ты такой, ты должен был бы познать
это из своих занятий, запомнить и постоянно твердить
себе, что ты мужчина, созданным но образу и подобию
Господа, творение совершенное, рожденное, чтобы власт¬
вовать, а не подчиняться. Прекрасным пример явил нам
Господь в лице праотца нашего, коего создал первым,
а затем привел к нему всякую тварь и велел поименовать
их всех и подчинить их себе, точно также, как и женщину,
единственную в мире, и только ее жадность, непослуша¬
ние и настойчивость послужили причиной и основой всех
наших бед. От века был установлен такой порядок, как
в древности, так и в наше время, как при панском пре¬
столе, так и в империях, королевствах, княжествах м
провинциях, среди парода, судейских чиновников, свя¬
щеннослужителей и среди высоких особ, как духовного,
так и светского звания, что только мужчине, а отнюдь
не женщине дано господствовать и править темн и дру¬
гими. Столь веский и неопровержимый довод убедит вся¬
кого разумного человека в том, что мужчина но своему
благородству намного превосходит женщину и любую
другую тварь. К тому же из сказанного вовсе не выте¬
кает, что столь важное качество, как благородство, явля¬
ется привилегией каких-то исключительно достойных му¬
жей, напротив, самые ничтожные наделены им все жэ
в большей стененп, нежели женщины или иные твари;
отсюда следует заключить, что самый убогий, самый жал¬
ким из мужчин па свете, если только он не лишен рас¬
судка, стоит выше женщины, будь она даже самой выдаю¬
щейся женщиной своего времени.
Итак, мужчина — благороднейшее из созданий, но за¬
мыслу творца немногим уступающее агнцам; и если таков
даже последний из мужчин, что же сказать о том, кто за свои
достоинства вознесен над другими? Каким должен быть
тот, кого священная наука, философия, отделила от лю¬
дей недальнего ума? Ты поднялся над ними благодаря
рассудку и занятиям и с помощью божьей, в которой пе
отказано никому, кто о ней просит, удостоился стать
в одни ряд с лучшими из люден. Как же случилось, что
ты не можешь познать самого себя? Как мог ты так
низко пасть? Как же мало ты себя ценишь, если поко¬
рился подлой бабе и в безумии своем приписал ей каче¬
ства, ею зке презираемые! Я не могу успокоиться, пока
думаю о тебе; чем больше думаю, тем больше тревожусь.
16 Д>н. Боккаччо
481

Ты сам знаешь, что тебе свойствептш любовь к уедштс-
1	шю и неприязнь к толпе, теснящейся в храмах п других
открытых доступу местах; вдали ото всех ты преда¬
ешься наукам п трудам, сочиняешь стихи, совершен¬
ствуешь ум и сплпшься добиться еще большего, по возмож¬
ности приумножая делом, а не словом свою добрую славу,
дабы впоследствии обрести спасение души и вечный по¬
кой, к чему справедливо стремится каждый и что явля¬
ется конечной целью твоих долгих стараний.
Пока ты пребудешь в лесах и безлюдье, тебя пе по¬
кинут кастальские нимфы, с которыми тоже надеются
сравниться проклятые бабы; нимфы эти, как мне допо¬
длинно известно, сияют небесной красотой; но они, пре¬
красные, никогда не станут тебя презирать и осмеивать
п будут рады сопутствовать тебе в прогулках и вести
с тобой беседу. И, как ты знаешь, ибо тебе опи куда
лучше знакомы, чем мпе, они-то уж не затеют с тобой
споров и разговоров о том, сколько нужно золы, чтобы
высушить моток пряжи, и где ткут более тонкое полотно,
в Витербо или в Риме; и о том, что булочница перека¬
лила печь, а у служанки пз взошло тесто, и метла опять
пропала и нечем подмести в доме; пе сообщат тебе, чем
занимались прошлой ночью мона такая-то и моиа такая-
то, и сколько раз они прочитали «Отче наш» за время про¬
поведи, и что надо бы сменить ленточки на платье,
а впрочем, можно оставить прежние; они не потребуют
у тебя денег на румяна, иа баночки с притираниями, на
всяческие снадобья; напротив, ангельскими своими голо¬
сами они поведают тебе обо всем, чем славен мир от на¬
чала и до наших дней, и, сидя рядом с тобой в трапе и
цветах, иод сладостной тепыо, возле ключа, что никогда
не иссякнет, опи объяснят тебе, почему сменяют друг
друга времена года и в чем причина затмештй солнца и
луны; каковы тайпые свойства растений, которыми
можно снискать дружелюбие диких зверей; куда улетает
душа человека; что такое божественная доброта, но ве¬
дающая ни начала, нп конца, и какие ступени ведут
к ней, ввысь, и сколь опасно сорваться с крутизны в про¬
тиволежащую бездну; они прочитают тебе стихи Гомера,
Вергилия и других великих древних поэтов, прочитают
затем и твои, ежели ты захочешь. Красота их не разо¬
жжет в тебе постыдного пламени, но вовсе его притушит;
а нравы их послужат безупречной основой для будущих
твоих добродетельных творений.
482

Зачем же ты, имея возможность проводить с пими
время когда угодно п сколько угодно, ищешь чего-то под
вдовьим, или, вернее, дьявольским, покровом, где можио
легко наткнуться на такое, от чего станет тошно? Ах, как
справедливо поступили бы те прекраснейшие девы, когда
бы изгнали тебя из своего дивного круга, как недостой¬
ного! Как часто вожделел ты к женщинам, как часто
уходил от них безобразным и зловонным и шел к чистей¬
шим нимфам, не стыдясь своего животного состояпия!
Право, если ты не одумаешься, они и впрямь тебя прого¬
нят, и поделом тебе будет. Они ведь тоже способны гне¬
ваться, как и те, что зовут себя дамами, пе будучи тако¬
выми. Подумай же и представь себе, каким это будет для
тебя позором.
Сдается мне, я высказал все, что хотел, о тех, кого
тебе следовало бы вспомнить, прежде чем подставлять
шею под несносное ярмо женщины, сверх меры тобой
воспетой; а теперь, дабы ты не воображал, что она хоть
чем-то отличается от прочих, я открою тебе не только
обещанное (в чем ты сам не мог толком разобраться), но
и другое — кто такая и как ведет себя та, чьим рабом ты,
безумец, стал себе иа горе; и ты поймешь, к кому ты по¬
пал в руки но собственной греховности и излишнему лег¬
коверию.
Впервые я постиг, что такое эта женщина, а вернее —
чудовище, только после свадьбы, ибо, оставшись в одино¬
честве, то ли за грехи мои, то ли по воле божьей после
смерти первой жены, причинившей мне в свое время не¬
сравнимо меньше горестей, я вторично сочетался браком,
как того желали и требовали мои родные и друзья, хотя
еще очень плохо знал будущую жену.
Она уже побывала замужем и, подобно всем женщи¬
нам, хорошо усвоила искусство обмана, а потому и вошла
в мой дом под видом кроткой и простодушной го¬
лубки; пе стану вдаваться в подробности и скажу одно —
едва она поняла, что может наконец дать волю затаен¬
ному коварству (которое, должно быть, с давних пор
исподволь в ней копилось), она из голубки тотчас же обра¬
тилась в змею; и тут я понял, что моя постоянная уступ¬
чивость стала верной причиной всех моих бед.
Ile скрою, я поначалу пробовал укротить эту разъ¬
яренную зверюгу; но труд мой был напрасен, болезнь за¬
шла слишком далеко, и оставалось только терпеть ее,
а пе лечить. Поэтому, убедившись, что любая попытка
16*
433

такого рода только подбросит дров в огонь или плеснет
масла в пламя, я безропотно подставил спипу под удары
и вверил самого себя и дела свои Фортуной Господу Богу;
а жена моя, бранясь, угрожая и подчас затевая драку
с моими родными, лютовала в моем доме, как в собствен¬
ном, и безжалостно притесняла всех нас; вдобавок, не¬
смотря на то, что я взял за ней совсем небольшое прида¬
ное, она то и дело, стоило мне в чем-то ей пе угодить,
принималась хвалиться передо мной своим семейством,
превознося его за родовитость и знатность, будто я дере¬
венщина, а она особа королевской крови, хотя мие от¬
лично было известно, что представляли собой ее родичи
как в старину, так и в наши дни; а вот она-то ни о ком
и знать ие хотела, кроме как о себе самой; но по тщесла¬
вию своему частенько бегала рассматривать гербы, выве¬
шенные в церкви, и кичилась их древностью и количе¬
ством, полагая, что нет дамы благородней, чем она, коли
среди ее предков насчитывается столько благородных
рыцарей. Но если бы в церкви вывесили, допустим, но
одному гербу в честь десятка подлецов из этого рода,
прославленного скорее числом, нежели храбростью или
добродетелью, и сияли хотя бы один, свидетельствующий
о рыцарской доблести, столь же свойственной этому се¬
мейству, как свинье седло, то церковные степы, без со¬
мнения, украсились бы сотнями гербов отъявленных
негодяев и не лишились бы пи одного, принадле¬
жащего истинному рыцарю. Ослы полагают, а среди них
эта женщина — первая ослица, величиной побольше сло¬
на, что одежда, подбитая беличьим мехом, и раззолочен¬
ные шпоры и ншага, которые с легкостью может раздо¬
быть и ничтожный ремесленник, и нищий работник, да
еще лоскут ткани с жалким гербишкой, выставленный
в церкви всем напоказ, являют собой суть рыцарства; да
иоистине у нынешппх так называемых рыцарей ничего
другого за душой и пе бывает. По только тот, кто знает,
что такое настоящее рыцарство и иа каких добродетелях
оно зиждилось, может понять, как далеки от него тепе¬
решние, что бегут от этих добродетелей, как черт от
ладана.
Итак, когда жеиа моя начала по-дурацки кичиться и
чваниться, я счел это наименьшим злом и трусливо опу¬
стил оружие, надеясь, что она одумается и перестанет
помыкать мною, но вынужден был в конце концов при¬
знать, увы, слишком поздно, что не мир и покой внесла
484

она ко мне в дом, а раздор, пожар и беду, так что лучше
бы этому дому н впрямь сгореть; любой закоулок нашего
города, какие бы там ни кипели свары и перепалки, ка¬
зался мне милее и спокойнее, нежели родной дом; а на¬
ступление ночи, вынуждавшее меня вернуться домой,
докучало, будто несносный, властный и непреклонный
тюремщик загонял меня обратно в ненавистную и мрач¬
ную темницу. А жена, завладев и мною, и домом, прежде
всего навела порядок в хозяйстве и расходах, но не так,
как должен был ей подсказать разум или уважение ко
мпе, а так, как того требогала ее ненасытная алчность;
точно так же поступила она и со своими парядамп, сме¬
нив те, что я покупал, на другие, которые ей пришлись
более по вкусу; и принялась заправлять чуть ли пе всеми
моими делами, проверяя счета, прибирая к рукам доходы
и распоряжаясь ими ио своему усмотрению; по тысяче
раз в день она честила меня, называя обмапщиком, ибо
считала за величайшее оскорбление, что я не сразу же
отдал ей под опеку и в безраздельное пользование все
свое состояние, и наконец добилась своего; себя же, на¬
против, она восхваляла за честность превыше Фабриция
и других бескорыстных государственных мужей.
Чтобы не рассказывать всего чересчур подробно,
скажу только, что пе счесть было случаев, когда она мпе
перечила и не складывала оружия, пока победа пе оста¬
валась за ней. А я, горемычный и неразумный, все по¬
корно сносил, полагая, что таким путем избавлюсь от
своих тревог и кручины, и становился еще уступчивей,
во всем следуя ее воле; вот за эту уступчивость я теперь
и расплачиваюсь, как я ужо говорил, и терплю тяжкие
муки в coii огненно-красной одежде.
Но пойдем дальше. Когда опа таким образом стала
в доме хозяйкой, а я слугой, она вовсе обнаглела и, ио
чувствуя сонротнвлсшш, сочла возможным блеснуть на¬
конец теми высокими добродетелями, которые твои при¬
ятель столь красочно тебе описывал; но так как я знал
ее куда лучше, чем он, я с радостью поведаю тебе о пнх
значительно больше. И дабы начать с главной из них,
я поклянусь тебе сладостным миром, куда, надеюсь, буду
скоро допущен, что в нашем городе никогда не было и не
будет такой тщеславной женщины, а лучше сказать,
бабы, чтобы особа, о которой мы говорим, изрядно ire
обогнала ее иа этом поприще. Гордясь своими пухлыми,
румяными щеками и пышным, оттопыренпым задом
485

(возможно, она прослышала, что этп женские прелести це¬
нятся в Александрии превыше всяких других), она при¬
лагала все старания, дабы и то, и другое было всегда
представлено в наилучшем виде; с этой целью она всяче¬
ски урезала мои расходы и морила меня голодом. А для
себя опа частенько отбирала самого жирного из откорм¬
ленных по ее приказу каплунов, которого ей и подавали к
столу, равно как и бульон, приправленный лапшой и пар-
мезаиским сыром. Ела она не пз тарелки, а из миски, чав¬
кая, как свинья, будто вырвалась на волю из Голодной
башни. Молочная телятина, куропатки, фазаны, жириыо
дрозды, горлинки, ломбардские супьт, лаитиа с пряно¬
стями, блинчики с бузиной, белые лепешки, бланманже —
ие перечесть всей снеди, что она пожирала с такой жад¬
ностью, с какой деревенские мужики набрасываются на
фиги, тыквы или дыни, когда до них дорвутся. Мяса, за¬
ливного или засоленного, и всяких там острых и кислых
приправ избегала она, как смертельных врагов, ибо от
них, по слухам, тело сохнет. А уж как опа зато смако¬
вала и распивала подогретое доброе вино, верпаччу пз
Корпильи, греческое белое или любое другое, лишь бы
оно было сладким и приятным на вкус — сколько пи рас¬
сказывай, все равпо ие поверишь — пу прямо бездонная
бочка! Но если бы ты видел ее щекп в те дни, когда я
еще был среди живых, и слышал бы ее болтовню, ты бы
признал мою правоту, ие скажи я даже пи единого слова,
стоило только ее послушать. Вот от всего этого и стала
она толстощекой и нышнозадой. Уж не знаю, возможно,
она после моей смерти и впрямь отощала, соблюдая все
посты ради спасения моей души; по сколько бы ты мие
ни рассказывал о ее худобе, пусть даже мне пришлось
бы скрепить твои слова собственноручной подписью,
я все равно не поверю.
Несмотря на то, что правдивые речи духа будили во
мпе все больше стыда и раскаяния, я все же пе мог удер¬
жаться от смеха при последних его словах. А он, ие ме¬
няясь в лице, продолжал:
—	Однако моя прекрасная дама — она же твоя, она
же чертова баба — отнюдь ие довольствовалась одною
пышностью тела, ей еще требовалось, чтобы кожа ее
сияла белизпой и свежестью, как у смазливой девчонки
па выданье, чья красота искупает педостаток приданого.
С этой целью опа ие только заботилась о хорошей еде,
винах и нарядах, по также весьма искусно перегоняла
486

всяческие жидкости, стряпала притирания и зпала толк
в применении сала животных и сока трав; мало того, что
в доме было иолным-полно всевозможных горелок, трубо¬
чек, кастрюлек, баночек, скляночек, мисочек, не па¬
зилось бы к тому же ни единого соседа в городе или са¬
довника в пригороде, кого бы опа не заставила готовить
бэлящие смеси, скоблить медную зелень, возиться с рас¬
творами либо выкапывать и разыскивать дикие корни и
травы, известные только ей одной; уж не говоря о том,
что н кирпичникам нашлась работа — обжигать для нее
яичную скорлупу и винный камень, поджаривать че¬
ренки и выполнять еще тысячу небывалых затей. Этими
изделиями она мазалась н красилась, будто готовила
себя па продажу, и бывало, не остережешься, поцелуешь
се и перепачкаешь губы чем-то липким; а так как по¬
мада эта не столь бросалась в глаза, сколь била в нос,
мне чудилось, что желудок мой вот-вот расстанется с пи¬
щей, а душа — с телом.
Ты будешь поражен, если я тебе перечислю все спо¬
собы, которыми она мыла свои златые кудри, то щело¬
ком, то золой (когда холодной, а когда и горячей); еще
более ты удивишься, когда узнаешь, как часто и с какими
торжественными церемониями посещала она парную
баню. Мне думалось, что она воротится из бани отмы¬
той, а она приходила оттуда намазанной пуще прежнего.
Самым желанным и разлюбезным для нее занятием было
принимать у себя неких особ, которых немало водится
в нашем городе, истых живодерок, ибо они выщипывают
женщинам брови и волоски на лице, острым стеклом
скоблят им щеки и снимают с загривка тонкий слой кожи
и лишний пушок. Вечно дне или три таких мастерицы
сидели с ней запершись, держа тайный совет, и частенько
вели переговоры совсем о другом, ибо эти бесстыдницы
лезут в чужие дома, прикрываясь своим ремеслом, а иа
деле являются искусными своднями и ловко помогают
мессеру Дубнни забраться в Темный дол, откуда его вы¬
пускают только после обильно пролитых слез.
Недели не достанет, чтобы описать тебе все, что она
вытворяла ради единой этой цели и как чванилась своей
искусственно обретенной прелестью, а вернее сказать,
мерзостью; н какого великого труда стоило уберечь эту
прелесть от солнца и воздуха, от света и тьмы, от пого¬
жего дня и ненастья, ибо все они могли ее сразу ис¬
портить. Всего ненавистнее были нашей даме пыль, ветер
487

и дым. А если случалась беда и к пей на вымытое лицо
садилась муха, опа впадала в такое отчаяние и ярость,
что по сравнению с ней христиане, потеряв Акри, попро¬
сту веселились. Скажу тебз прямо, никто ие видывал и
пе слыхивал подобного неистовства. Иной раз муха уса¬
живалась ей на лицо, облитое, словно глазурыо, какой-
нибудь новейшей смазкой; тогда красавица, пылая гневом,
норовила прихлопнуть ее, но та, разумеется, шустро сни¬
малась с места, как, знаешь, свойственно мухам, и потом
прилетала обратно; а дама, взбешенная неудачей, хва¬
тала метлу и охотилась за мухой ио всему дому; и я глу¬
боко убежден, что если бы в конце концов ей так и ие
удалось прикончить эту самую муху или другую, на нее
похожую, она бы просто лопнула с досады и злости. Как
ты думаешь, что бы опа сделала, будь у нее под рукой
щит одного из иредков-рыцарей или его золоченая шпага?
Уж конечно, пустила бы их в ход. Ну, что еще? Полбеды,
можно сказать, если такое событие приключалось днем,
а вот если она, к несчастью, ночыо услышит, что ио дому
летает комар, тут какой пи будь поздний час, а придется
слуге и служанке, да и всему семейству вскочить с по¬
стели и отправиться со светильниками в руках иа поиски
коварного и злонамеренного комара, нарушителя покоя
ii доброго, мирного настроения намазанной дамы; и
нельзя вернуться ко сну, пока не представишь ей оного
комара убитым или плененным, за то что оп, по ее словам,
назло летал по дому и прятался в засаде, дабы попортить
ее прекрасный, обворожительный лик. Что еще? Всякий,
у кого не пропала охота смеяться, счел бы самым потеш¬
ным зрелищем то, как она приводит в порядок прическу
и сколько проявляет тут мастерства, сноровки и усердия;
видно, у этого дела есть свои законы и свои пророки. По¬
началу, когда она числилась в молодых, хотя было ей
уже далеко за тридцать, или, вернее, под сорок, а по ее
ошибочным подсчетам только-только стукнуло двадцать
восемь, она добывала что пи день, неведомо откуда,
зеленые веточки и цветы, и все разные, сортов, должно
быть, этак с полдюжины, да пе только в апреле или мае,
это уж само собой, а даже в январе и феврале, и плела
из них венки; поднявшись спозаранку, звала прислуж¬
ницу, старательно притирала лицо и шею всякой дряиыо
и, напялив наряд, что был ей больше ио душе, уса¬
живалась в спальне перед большим зеркалом, а то и пе¬
ред двумя, чтобы получше разглядеть себя со всех сто-
т

рои и выяснить, в котором из них она меньше всего па
себя похожа. Ilo одну ее руку стояла наготове служанка,
по другую располагалось не менее шести скляпочек, да
еще острые стеклышки, да еще растительный клей и про¬
чая ерунда в таком духе; когда волосы были тщательно
расчесаны и закручены на макушке, она водружала на
них какой-то моток переплетенных ниток, который звала
косой, натягивала поверх сеточку тончайшего шелка, и вот
тут-то ей подавали венки и цветы, и сперва она надевала
на голову венок, а затем втыкала в волосы один цветочек
за другим, пока вся голова не была ими пестро разубрана
на манер павлиньего хвоста; и закрепляла их, всякий раз
советуясь с зеркалом.
Но когда годы взяли свое и седые волосы стали проби¬
ваться все чаще, сколько раз на день опа их ни выдерги¬
вала, пришла нора скрывать их под платочками да по¬
вязками, и точно так же, как в свое время она утыкала
голову листьями и цветами, теперь утыкала она грудь и
живот булавками и принималась закалывать ими платки
с помощью служанки, туг же осыпая ее тысячью попре¬
ков: «Этот платочек что-то пожелтел; а тот свисает набок;
поправь-ка вон тот, с другой стороны; да натяни этот, на¬
до лбом! Выпь ту булавку у меня над ухом и воткни ео
вон туда, подальше, и заложи поглубже складку иа повяз¬
ке у подбородка. Возьми стеклышко и отрежь волосок,
здесь, на щеке, под левым глазом».
Стоило служанке хоть разок зазеваться, выполняя
бесчисленные приказы, как хозяйка разражалась пеисто-
вой браныо и гнала ее прочь, приговаривая: «Убирайся!
Тебе только кастрюли впору скоблить! Вон! Пошли сюда
донну такую-то!»
Донна такая-то являлась и доводила дело до благопо¬
лучного конца, после чего хозяйка, облизнув палец, как
кошка лапку, подчищала то тут, то там, поправляла то
одни волосок, то другой; и раз пятьдесят, не менее, по¬
глядывала в зеркало; и так приятно было ей отражение,
что едва могла от него оторваться; по тем не менее снова
п снова вертелась перед угодившей служанкой; а та при¬
вередливо осматривала, все ли па месте, или чего-то не¬
достает, с таким старанием, будто от этого зависело ев
доброе имя или сама жизнь. И только после многократ¬
ных ее уверении, что все в порядке, хозяйка выходила
наконец к ожидавшим ее подругам, чтобы вновь совето¬
ваться с ними о том же. Разумеется, кое-кто может
489

возразить после всего сказанного, что не находит ничего
странного ни в ней, ни в других женщинах. Но я-то назы¬
ваю все это вовсе не странным, а порочным, омерзитель¬
ным ii уродливым и хочу этим доказать тебе, что она пи
в чем ие отличается от других, а дабы ты поверил, что
мне доподлинно известно, к чему ведут подобные ухищре¬
ния, я тебе расскажу многое, не откладывая.
Если бы кто-нибудь спросил эту женщину, зачем она
с таким усердием прихорашивается, опа бы, не раздумывая,
ибо хитрости ей было не занимать, ответила, что стара¬
ется мне получше нравиться, и добавила бы, что при всем
старании не может этого добиться и я-де бросаю ее и бе¬
гаю за служанками, шлюхами и другими подлыми и дур¬
ными женщинами. И все это было бы бессовестным вра¬
ньем, потому что я никогда за шлюхами ие бегал, а она
никогда не старалась мне нравиться. Напротив, я часто
замечал, что стоит какому-нибудь юноше, да и любому
мужчине приятной наружности, пройти мимо дома или
другого места, где она находилась, она тотчас же, как со¬
кол, с которого сняли колпачок, принималась крутиться
и оглядываться но сторонам, превыше всего желая, что¬
бы ее заметили. И если тот проходил мимо, не обратив на
нее внимания, она возмущалась так, будто он ее смер¬
тельно оскорбил. А вот если он ненароком глянет на нее,
да еще к тому же лестно о ней отзовется, так, что она
услышит,— это будет для нее таким великим праздником
и счастьем, с каким ничто не сравнится; потребуй он от
нее что угодно — опа исполнит все его желания, если
только сможет, с величайшей охотой и быстротой, а того,
кто хулит ее красы, она готова убить собственными ру¬
ками. Нет женщины, которая бы с большим удовольствием,
чем она, слушала, как под окном ее, утром или вечером,
играют и поют песни; и до смерти завидовала каждой,
для кого их слагали и пели, так как миила, что все опи
должны быть посвящены ей одной и только она достойна
этого и еще многого другого.
Боле я ие коснусь сего предмета, ио скажу одно —
вот каковы изящные и похвальные привычки, великий
ум и поразительное красноречие той, кого по незнанию
воспевал твой приятель. Вот каковы твердость ее харак¬
тера и сила духа; вот каково ее несравненное усердие и
прилежание к честным и пристойным делам, обычным
для истинно благородной дамы, какой она жаждала про¬
слыть, и вот за что ее надлежит доставить в один ряд
490

с прославленными женщинами древности. О щедрости
же, ио которой ее равняли с Александром Великим, я
тебе кое-что скажу немного погодя.
Женщина эта, тщеславная и неотразимо привлека¬
тельная (если считать привлекательной особу, наряжен¬
ную, как фпглярка, и. размалеванную наподобие тех, что
готовы прельстить любого на короткий миг и уступить
ему за недорого), мастерица строить глазки и выражать
ими свои чувства гораздо бойчее, нежели приличествует
степенной даме, обрела немало поклонников; им не гро¬
зила судьба бегунов на состязании, где только один из
многих получает желанный приз; все многочисленные
участники сего бега оказывались победителями, ибо
только этого опа и домогалась. Но пи я, ни любовник, ни
даже двое из них не могли утолить жар ее любострастия,
и усилий всех сообща недоставало, чтобы загасить хотя
бы одну искорку бушевавшего в пей пламени. Об этом ее
свойстве я еще не говорил и не намерен на нем останавли¬
ваться, потому что такое лекарство только пуще раздра¬
жит болезнь, которую я призван врачевать: мне хорошо
известно, что вздыхатель, узнав о пылкости своей возлюб¬
ленной, проникается удвоенной надеждой и любовь его
получает еще больше пищи.
Короче говоря, как я и подозревал, а теперь удосто¬
верился, оседлал ее одпажды некий лихой наездник, до
той поры скорее предприимчивый, нежели удачливый, и
она не раз проверяла на себз его вес. Нимало пе счи¬
таясь со своей или моей честью, она принимала ласки
любовника наряду с моими, супружескими; и мало того,
что отдавала ему себя, но еще, будучи весьма щедрой, по
словам твоего приятеля, опа проявляла эту щедрость за
мой счет, и не раз, не два, а куда чаще перепадало ему
немало деньжонок то па коня, то на камзол, а то н по¬
просту затем, чтобы он поспешил явиться, когда ей было
невтерпеж; таким образом, вместо того чтобы охранять
мое добро, опа его расточала, транжирила и пускала на
ветер. И все же ее ненасытной похоти мало было закон¬
ного супруга вместе с избранником, ей понадобился еще
мой сосед, бесчестно отплативший мне за дружескую
привязанность. Но хотя каждый из нас ио очереди поли¬
вал ее пламя охлаждающей струей, она успела, вдобавок
к тому, тесно породниться со всеми моими родичами.
А сколько других прошло ее проверку па умение владеть
491

споим оружием и мотать копье в цель — об этом я узнал
только теперь и рассказывать не стану.
Вот так-то, соря деньгами направо и налево, обогащая
сводниц п разоряясь на лакомства и прикрасы, твоя воз¬
любленная прославилась своей исключительной щедро¬
стью, о которой ты узнал от приятеля. Л теперь я про¬
должу рассказ о других ее высоких и блистательных
добродетелях и на этом пути одновременно убью двух
зайцев, ибо, знакомя тебя с сим предметом, я в то же
время поясню, как следует понимать строки ее письма,
где опа говорит о своих вкусах, потому что ты, возможно,
пе сумел хорошенько в этом разобраться.
Итак, следующим но порядку достоинством назовем
любезность, отстоящую в ее понимании недалеко от щед¬
рости, так как из щедрости опа раздавала и разбрасы¬
вала мое имущество, а пз любезности раздавала собствен¬
ную особу, отвечая согласием всякому, кто домогался еэ
любви; собственно говоря, се можно назвать любезнейшей
из любезных, потому что опа не отвергала даже самою
робкого искателя. Иному она могла, на первый взгляд,
показаться неприступной, но тем пе менее никто, иа
свое счастье, этим не смутился; я говорю «на свое
счастье», имея в виду их сладострастные вожделения;
ведь ее стоило только попросить, а ждать опа никого но
заставляла. Вот она и превозносит любезность так вы¬
соко, полагая, что безотказное выполнение всех просьб
послужит верным залогом иа будущее и ее ие отвергнут,
когда она в свою очередь будет просить о том же. Мепя,
право, удивляет, что тебе не удалось получить то, в чем
никто пе знал отказа, и объяснить это могу только тем,
что Господь тебя возлюбил и избавил от обязательства
потакать в будущем ее желаниям, что было бы горше ад¬
ских мук. И потому, если ты неверно понял из ее письмл,
о какой именно любезности она говорит, тебе это сейчас,
должно быть, стало ясно.
Мудрости у твоей возлюбленной дамы, разумеется,
хоть отбавляй; а так как всякий стремится к себе подоб¬
ному, она жаждет общества мудрых людей, как видно пз
ее письма. По тебе, конечно, известно, что есть немало
различных причин, по которым тот или иной человек
слывет мудрецом; одного зовут мудрым за то, что оп от¬
лично разбирается в Священном писании и знает, как
растолковать его другим; другого — за то, что он изучил
все законы, как светские, так и канонические, и может
492

давать полезные советы по вопросам мпрскпм и духов¬
ным; иного — за то, что он опытен в управлении государ¬
ством н ему удается в час нужды отвратить беду и сту¬
пить на верный путь; а иного почитают мудрецом за
умение ладно справляться с торговлей, ремеслом и до¬
машними делами и ловко приноравливаться ко всем
переменам. Только не думай, что я назвал эту даму пре¬
мудрой, потому что она обладает одним из перечислен¬
ных достоинств или им подобными; ей вовсе дела нет ни
до Священного писания, пи до философии, ни до зако¬
нов, ни до управления государством или собственным
домом; а если я, по-твоему, неправ, значит, ты опять не¬
верно понял пз ее письма, что именно ей по вкусу. Но
есть на свете и другие мудрецы, о которых ты, возможно,
никогда и пе слыхивал, ибо твоя наука не упоминает их
в числе создателей философских учений, и я зову их
чангеллистами. У Сократа и Платона были свои ученики
и последователи, а спя новая философская школа носи г
имя весьма прославленной дамы, известной тебе, должно
быть, понаслышке, мадонны Чангеллы, и твердо соблю¬
дает следующий устав, принятый умнейшими дамами
после долгих и серьезных словопрений: только те жен¬
щины, что обладают дерзостью и отвагой и знают, как и
когда подцепить ровно столько мужчин, сколько требует
нх ненасытная похоть, достойны зваться мудрыми, а все
остальные — полоумные или вовсе дуры.
Вот какая премудрость ей прнятна н любезна; вот
какую премудрость она годами изучала в долгие бессон¬
ные ночи и наконец достигла в ней высшего совершен¬
ства, превзойдя всех Сивилл настолько, что зачастую
в горячем споре с подругами отстаивала свое право воз¬
главлять эту школу теперь, когда уже пет в живых пи
моны Чангеллы, ни ее преемницы, моны Дианы. Вот
что имеет она в виду, когда говорит, что хочет либо
знаться с мудрыми людьми, будь то мужчины или жен¬
щины, либо быть наставницей для других; а посему рас¬
кайся, если неверно понял ее слова, и поверь безогово¬
рочно своему другу, что она — кладезь премудрости!
Сдается мне, ты не только дважды ошибся на ее
счет, но и в третий раз тебя ввели в заблуждение ее сло¬
ва — о том, что ей приятны люди, исполненные доблести
и отваги. Ты, должно быть, подумал, что она хочет, же¬
лает, жаждет видеть, как эти доблестные и отважные
люди сражаются остроконечными копьями на турнирах,
493

ядут в кровавый бой навстречу бесчисленным опасно¬
стям, штурмуют города и крепости, быотся насмерть со
шпагой в руке. Но все это не так: она далеко не столь
жестока и коварна, как ты, видимо, полагаешь, и ей во¬
все не требуется, чтобы люди истребляли друг друга.
И на что ей алая кровь, быощая из смертельной рапы?
Она жаждет совсем иного вещества и получает его
взаймы из живого и здорового тела и к тому же безвоз¬
вратно. Никто лучше мепя не знает, какого рода доб¬
лесть ей по нраву. Эту доблесть проявляют пе на кре¬
постных стенах, не в латах и шлеме, не с грозным
оружием в руках; проявляют ее в спальне, в укромном
уголке, в постели п любом другом подходящем для этого
месте, куда пе мчатся, как на турнир, верхом на копе,
под звуки медных труб, а пробираются тайком, краду¬
чись. И она кого хочешь приравняет по доблести к Лан¬
селоту, Тристану, Роланду или Оливеру, лишь бы вы¬
прямлялось его копье, погнувшееся после шести, восьми
или десяти стычек за ночь. Только это ей мило, пусть
даже сей доблестный боец будет страшен лицом, как
потешная мишень для метания копья; она все равно ста¬
нет восхвалять его за доблесть и любить более всех дру¬
гих, а потому, если годы еще пе лишили тебя привычных
сил, утешься и пойми, что она вовсе не ждет от тебя до¬
блести Морхольдта Ирландского.
Об ее пристрастии к благородному происхождению
уже было ранее говорено; ио если я растолковал тебе,
что опа понимает под любезными ей умом и доблестью,
то в этом деле ей и нонимать-то нечего, так как ей во¬
все чуждо какое бы то ни было благородство; опа и пе
ведает, что это такое и откуда оно берется, кого можно
звать благородным, а кого нет, и хочет только всем до¬
казать, что сама-то она из благородных, а потому, мол,
ее манит и влечет все, что благородно; и до того хва¬
лится она и кичится своей знатностью, будто превосхо¬
дит ею герцогов баварских или королевский дом Фран¬
ции— словом, всех, чей род известен древностью и слав¬
ными делами.
А на самом деле (если она хотела убедить тебя, что
ей по душе древний род и что сама опа — издревле благо¬
родная дама; о древности, кстати, ты мог судить по ос
лицу, зато доказать, что она дама, да еще благородная,
невозможно) она бы должна была признать в письме,
что ей но душе отъявленные болтуны, так как она сама
т

болтовней превзойдет кого хочешь. Поверь мне, онд
своим языком разогнала бы лунное затмение поскорее,
чем все бубны древних, вместе взятые; я уж пе говорю
о том* как она без конца и без устали похваляется перед
другими женщинами, повторяя: «А уж что касается
моего рода, и моих предков, и моих близких», п ей даже
слов недостает, чтобы описать их великолепие; и как
она торжествует, если замечает, что ее внимательно слу¬
шают нли перешептываются: «Это мона такая-то, из
таких-то», и собираются возле нее в кружок. Оглянуться
не успеешь, как она тебе расскажет, что слышно во
Франции и как правит король Англии; хороший урожай
соберут сицилийцы или нет; получат ли генуэзцы и ве¬
нецианцы пряности с Востока и какие именно; спала ли
королева Джованна прошлой ночью с королем; какие
перемены в жпзпп города ожидают флорентийцев (что
ей вовсе ие трудно узнать, если она путается с кем-либо
из правителей, ведь они способны хранить тайну но
лучше, чем корзина или решето держат воду); и кроме
того еще наговорит с три короба, так что диву даешься,
как у нее дух не перехватит. Право, ежели верить
естествоиспытателям в том, что самой приятной иа
вкус и полезной для желудка является та часть тела жи¬
вотного, птицы или рыбы, которая им всего более служит,
то не найдется лучшего лакомства, чем язык этой жен¬
щины, потому что он работает без передышки п никогда
по ослабнет и не притомится: «Дили-дон! Дилп-дон! Ди-
лн-дои!» — с утра и до вечера; и даже ночью, скажу
тебе, он но знает покоя. Человек, незнакомый с нею,
послушав, как она распинается насчет своей честности,
набожности и родовитости, непременно сочтет ее святой
и к тому же особой королевской кровн; того же, кто ее
зпает, стошнит, пе успеет он второй раз ее выслушать.
Ежели ие поддакивать выдумкам и басням, которых
у нее в запасе более, чем у любой другой, она тотчас
же полезет в драку; и не побоится, так как храбро¬
сти у нее побольше, чем у Галеотто с дальних островов
нли у Фебуса. Недаром опа зачастую бахвалится, что,
будь она мужчиной, превзошла бы отвагой не только
Марка Прекрасного, но и красавца Герардино, вступив¬
шего в бой с медведем.
К чему тратить лишние слова? Если бы я собрался
поведать о пей все, что знаю, пли хотя бы самое главное,
у меня не достало бы времени. Надеюсь, что у тебя
495

хватит ума, чтобы заключить из всего, что говорсно, ка¬
ковы се повадки и нрав ii что представляют собою ее
хваленая добродетель, щедрость, разум и все прочее, и
каковы те благие дела, коим она с наслаждением преда¬
стся. Поэтому я ничего не добавлю к сказанному и пе¬
рейду к тому, что осталось тебе неведомым и, возможно,
все еще влечет тебя,— иначе говоря, к тому, что скрыто
под ее одеждой и чего ты, по счастью, ие видел (лучше
бы мне тоже никогда этого не видеть!), и надеюсь пе
наскучить тебе своим рассказом. Но прежде, чем начать,
я хочу заранее избавить тебя от сомнения, уже, быть мо¬
жет, зародившегося, и тем самым ответить иа предстоя¬
щие возражения. Возможно, ты спрашиваешь себя: «К че¬
му, собственно, он клонит? Что это за речи, что за слова?
Приличествуют ли они честному человеку, стремящемуся
обрести царствие небесное?» И на эти вопросы, ие углуб¬
ляясь в сложности, я дам только один ответ, который
ты, несомненно, сочтешь единственно возможным и свое¬
временным. Знай же, что самый искусный врач ие мо¬
жет исцелять разные болезни или увечья одной лишь
ароматной мазыо, ибо есть немало недугов, пе поддаю¬
щихся такому лечению, ио зато уступающих воздействию
зловонных лекарств. А такой недуг, как пагубная лю¬
бовь к скверной женщине, может быть исцелен только
с помощью пакостных слов, примеров и доказательств;
пусть одно-единственное гнусное словцо западет в воз¬
мущенный ум, и оно всего за час окажет более полезное
воздействие, нежели тысяча любезных и пристойных
уверений, подолгу и понапрасну стремящихся проник¬
нуть в запертое наглухо сердце. А уж если существует
на свете человек, насквозь прогнивший ио вине этою
подлого, вонючего отродья, это, несомненно, ты и есть.
Поэтому я, придя сюда не по своей воле, а ради
твоего спасения и пе располагая длительным временем,
вынужден буду прибегнуть к быстродействующим сред¬
ствам и стану говорить с тобой, как сочту нужным, дабы
укротить твои неумеренные страсти: слова, что прозву¬
чат здесь,— это клещи, коим надлежит разомкнуть и по¬
рвать тяжкие цепи, сковавшие тебя; слова, что прозвучат
здесь, — это нож и топор, коим предстоит обрубить ядови¬
тые побеги, колючие ветви и уродливые сучья, опутавшие
тебя со всех сторон и скрывшие от глаз твоих дорогу, уво¬
дящую прочь отсюда; слова, что прозвучат здесь,— это
молот, кирка и таран, коим дано пробить высокие горы, ие-
т

преступные скалы и грозные кручи, дабы ты наконец
сумел беспрепятственно уйти от зол, бед, опасностей и
погибели, таящихся в сей долине.
Итак, я надеюсь, что ты терпеливо выслушаешь мои
речи и что твоя скромность не оскорбится ими и ты из
посетуешь на врача как иа преступного, неумелого и
бесчестного лекаря и поймешь, что всему виной чума,
тобой завладевшая. Вообрази, что слова мои, столь гряз¬
ные и тошнотворные,— это горький напнток, который
нередко подносил тебе опытный врач после того, как ты
долго злоупотреблял вкусными и приятными яствами; и
подумай, что если бренное тело пе только приемлет, ио
даже с отрадой вкушает это горькое зелье, какая же
горечь потребна, чтобы исцелить бессмертную душу!
Мпе думается, что я полностью разъяснил тебе все,
что могло или в дальнейшем может вызвать у тебя со¬
мнения относительно избранных мною выражений или
слога. Поэтому я пойду прямо к цели, то есть начну рас¬
сказ о женщине, завладевшей твоей душой, и хотя бы
частично поведаю о том, чего ты не успел увидеть или
даже вообразить, поскольку убежал от нее прочь; и для
начала скажу о свежести ее лица, подделанной с таким
мастерством, что многие, кроме тебя, был» очарованы и
введены в заблуждение. Они, подобно тебе, считали при¬
родной сию искусственную свежесть, пе уступавшую по
цвету розе, расцветшей на заре; но если бы вы, дурни,
видели эту женщину поутру, как видел я, когда она
только-только поднялась с постели и еще ие навела кра¬
соту, вы сразу поняли бы, как ошибались. В ту пору,
а теперь, должно быть, еще более того, лицо ее ранним
утром было зеленовато-желтым, землистым, похожим ио
цвету на болотный туман, рябым, как птица во время
линьки, морщинистым, струйчатым, дряблым, столь не¬
похожим иа то, каким становилось после подмалевки,
что никто не поверил бы своим глазам, если б увидел ее
такой, какой мне она представала тысячи раз. По кто не
знает, что пе только женское лицо, по даже закопченная
степа станет белой, если се покрыть белилами, или цвет-
зюй, если наложить поверх белил ту или иную краску?
Кто пе знает, что даже тесто, предмет бесчувственный,
вздуется, когда его замесят, и из жидкого станет пыш¬
ным, а уж что сказать о живой плоти! Эта особа так
ловко умела намазаться, накраситься, освежить и под¬
тянуть опавшую за ночь кожу, что мпе, лицезревшему
497

ее до того, оставалось только изумляться. Посмотрел бы
ты утром, как я, па эту голову в чепце, на шею, обмотан¬
ную тряннцей, на землистое, как я уже говорил, Лицо,
посмотрел бы, как она в теплой накидке жмется к огню,
скукоженная, с синевой вокруг глаз, и кашляет, и хар¬
кает — и готов поручиться, что твоя любовь, порожден¬
ная хвалебными речами приятеля, пз устояла бы перед
этим зрелищем и ты разлюбил бы ее во сто тысяч раз
быстрей, чем полюбил. Вообрази, как же она, должно
быть, выглядит в те дни, когда ее нагоняют красные
ксни и она туго перетягивает лоб платком, будто от го¬
ловной боли, хотя болит-то совсем в другом конце. От
этого вида, не сомневаюсь, тебя бросило бы в жар, как
бывает, если в огонь плеснуть масла, потому что тебе
почудилось бы, что ты внезапно увидел вместо нее кучу
нечистот или груду навоза; и ты бежал бы прочь, как
бегут от мерзостного зрелища; ты и впрямь бросишься
наутек, если ясно представишь себе то, что я здесь прав¬
диво изобразил.
По пойдем дальше. Тебе она представляется высокой
и статной; и если я твердо уповаю па грядущее блажен¬
ство, я не менее твердо уверен, что ты, любуясь па ее
грудь, вообразил, будто она крепкая и налитая, иод
стать лицу, которое, кстати, ты тоже пе полностью ви¬
дел, так как обвисший тройной подбородок был всегда
скрыт тканью шейного платка. Но твое мнение о ней
отстоит бесконечно далеко от истины; немало есть лю¬
дей, могущих на основе собственного опыта засвидетель¬
ствовать справедливость моих слов, но я хочу, чтобы ты
поверил мне без иных свидетелей, ибо с моим опытом,
к несчастью, ничей ие сравнится по длительности. Знай
же, что в прелестях, вздымающихся у нее над поясом,
по больше плотп, чем в раздутых, по пустых, недозре¬
лых сливах, а в свое время опи, должно быть, были столь
же приятными на вид и па ощупь, как неспелые яблоки,
и я полагаю, что такими неприглядными она получила
их в наследство от матери. По оставим это. То ли потому,
что слишком многие теребили эти груди, то ли ио вино
избыточного веса, они столь иеномерно вытянулись и
опустились, что если их ие подтягивать, они, возможно,
и даже наверняка, лягут прямо иа живот, сморщенные и
дряблые, будто пузыри, из которых выпустили воздух;
право, если бы во Флоренции носили, как в Париже, ка-
шошоиы, эта дама с легкостью могла бы одеться на
498

французский манер, закинув груди за плечп. Что я могу
еще добавить? Если грудь ее так разнится от щек, на
вид тугих и гладких благодаря обрамляющему их белому
платку, что же сказать о брюхе, собранном, как у козы,
в широкие толстые складки и отвислом, наподобие мор¬
щинистого мешка, что болтается у быка на шее? Сот она
и приподнимает живот вместе с остальным тряпьем, ко¬
гда ей по естественной надобности требуется опорожнить
пузырь или ио надобности похотливой загрузить свою
печь.
Порядок моего рассказа требует псе новых и все бо¬
лее удивительных откровений; и если ты не станешь во¬
ротить нос, а постараешься терпеливо внимать моим
словам, твой больной рассудок вскоре обретет утрачен¬
ное здоровье. Не знаю, как и подступиться к описанию
Сеталийского залива, что лежит в долине Ахерона, средь
темных зарослей, подчас окрашенных ржавчиной, подчас
белеющих мутной и гадостной накипью п населенных
диковинным зверьем. Устье, ведущее в порт, так широко
распахнуто, что мое суденышко, оснащенное изрядной
мачтой, пе только свободно проходит в него, даже при
небольшой волне, но может еще безо всякого ущерба
потесниться н пронусить другой корабль, с мачтой не
меньших размеров. Да что там! Весь флот короля Ро¬
берто в пору его могущества мог бы вольготно там раз¬
меститься, зачалив суда борт о борт, не убирая парусов и
ие отводя руля вверх.
По удивительное дело! Всякий корабль, вступивший
в тот залив, находил в нем погибель, а затем его
выносило иа берег истрепанным н побитым, подобно
тому, как, говорят, случается возле Сицилии, между Сцил-
лой и Харибдой: первая засасывает судно, вторая его
выбрасывает. Поистине залив сей не что иное, как ад¬
ская ненасытная бездна, алчущая все новых жертв, по¬
добно тому, как море алчет притока вод, а пламя —
дров. Я умолчу о кроваво-красных и шафранно-желтых
реках, что попеременно текут из него, кипя белой пеной,
отвратительных по виду и запаху, и поспешу заговорить
о другом, как того требует мой замысел. Поведать ли
тебе о селении Вошоччо, расположенном меж двух вы¬
соких холмов, откуда порой, будто из вулкана Монджн-
белло, то иод раскаты грома, то в тишине вырываются
такие зловонные, гнусные сернистые испарения, что во
всей округе нечем дышать? Сознаюсь, что когда я жил
49Э

поблизости оттуда (причем гораздо дольше, чем хотелось
бы), я не раз так страдал от этого мерзкого запаха, что
в пору было руки ita себя наложить. Более того, ото
всей этой плоти, стоило ей распариться или притомиться,
смердило, как от козла. Словом, собери воедино все, что
я сказал, и ты поймешь, что так не воняет даже в ло¬
гове льва и человеку брезгливому легче дышалось бы ле¬
том в гнилом болоте, нежели возле сеи особы. Поэтому
нечего дивиться, если ты и тебе подобные часто попа¬
дают впросак, купив кошку в мешке; только по этой при¬
чине я не стану попрекать тебя за то, что ты, как и дру¬
гие, придаешь значение видимости, а пе сущности, хотя,
с другой стороны, именно тебе-то следует уважать истину,
а не ходячее мнение; если же ты, познав истину, будешь
но-прежнему упорствовать в своих заблуждениях, ты
уподобишься скоту в человечьем образе. И хоть я поде¬
лился с тобой только незначительной долей того, что мие
известно, я все же помог тебе узреть истину, доныне
от тебя скрытую, и вот почему, если ты не признаешь,
что был неправ, я и впрямь сочту тебя скотиной из ско¬
тин.
Многое я еще мог бы сказать тебе, но хочу сейчас
потолковать об отчаянии, до которого ты дошел вчера
в своем безумии, и чтобы ты нонял, насколько ты безу¬
мен, начну издалека, сочетая воедино дела минувшие и
нынешние. Я уже довольно говорил о высоких душевных
качествах той особы и об ее обычаях; и еще немало мог
бы сообщить о долгих годах, прожитых ею иа свете, ко¬
гда бы не надеялся, что ты сам о них догадался но ее
лицу. Я пе скрыл от тебя тайн ее тела, возбудившего твое
вожделение точно так же, как ее мнимые добродетели
пленили твою душу. Теперь же я поведаю об ее великом
постоянстве, о моей кончине и обо всем, что за этим по¬
следовало, и речи мои пойдут иа пользу как тебе, так и
мне; мне, говорю, потому что в беседе с человеком,
знавшим ее, утихнет, быть может, пламя ненависти, бу¬
шующее в моей памяти по вине ее злого нрава; и тебе,
ибо чем больше я буду хулить по заслугам эту женщину,
тем скорее ты поймешь всю се подлость и тем ближе
подойдет час твоего исцеления.
Что ни день, все более приходилось мие терпеть от
этой распутницы, которой нипочем были мои укоры, и
пока я раздумывал, куда податься за советом и по¬
мощью, в сердце моем скопилось столько мук и терза-
50 0

лий, что кровь, прихлынув к ному с необычной силой,
вдруг воспалилась, подобно нарыву. Страдания мои были
скрыты от глаз, скрытой оставалась и болезнь, пока ис¬
порченная кровь не залила внезапно сердце, положив
тем самым конец моей жизни. Не успела душа моя вы¬
рваться на свободу из бренной оболочки и земного мрака
и рассеяться в прозрачном воздухе, как я обрел повое,
несравнимо более острое зрение и сумел увидеть и по¬
нять истинпый дух преступной и коварной женщины, без
меры обрадованной моей смертью и почитавшей за ве¬
ликую победу то, что я умер раньше, нежели она. Очень
скоро опа перестала скрывать свое торжество, и оно
стало явным для всех и каждого.
Эта хитрейшая особа уже задолго до того втайне
прибрала к рукам мое добро и деньги, которые я, безумец,
вверил ей, а не оставил своим детям (к тому же
нс-е случилось со мной так внезапно, что я не успел изъ¬
явить свою последнюю волю, распорядиться имуществом
и привести в порядок дела и замыслы), ио оплакивала
она меня, рыдая в голос и заливаясь слезами (это она
умеет делать получше любой другой), проклиная смерть,
безжалостно разлучившую ее со мной, и горько жалуясь,
что осталась одинокой, безутешной и горемычной;
а в глубине души опа проклинала жизнь мою, чересчур
затянувшуюся, и радовалась наступившему наконец из¬
бавлению. Но никто, будь то мужчина или женщина, не
мог усомниться в искренности ее горя и ие поверить ее
лживым словам. С мепя же довольно сознания, что тот,
кому известно все, в том числе ее дела, воздаст каждому
ио заслугам, как справедливейший судья.
Когда окончился погребальный обряд и тело мое, об¬
ращенное в прах, к праху вернулось, сия досточтимая
дама, задумав наверстать па старости лет все утехи раз¬
вратной жизни, якобы упущенные в молодости, горя же¬
ланием поскорее воспользоваться незаконно присвоен¬
ным богатством и отлично понимая, что пи иа свое при¬
даное, ни иа отцовское наследство ей никогда бы не
прожить так, как опа теперь намеревалась, пе пожелала
остаться в моем доме или возвратиться к своим знатным
родственникам и свойственникам. В самых жалостных
словах она заявила, что хочет запереться в каком-нибудь
маленьком домишке, лишь бы он был поближе к церкви
и к людям святой жизни, и там-то она, одинокая вдова,
и закончит свои дни в молитвах и благочестивом служе-
501

inni Господу. Так убедительно и так искусно повторяла
она эти слова вновь и вновь, без устали, что нашлось
немало простаков, готовых дать голову на отсе.чение, что
так она и сделает.
Вот и сыскала оиа жилье как раз возле монастыр¬
ской церкви, где ты ее впервые встретил, и поселилась
там, не затем, разумеется, чтобы читать молитвы, так
как, ио моему мнению, она ни одной не знала и знать но
хотела, а затем, чтобы скрыться подальше от чужих
глаз, а в особенности от людей, заботящихся об ее чести,
и дать волю своей ненасытной похоти, которой мало
было стараний всех мужчин вместе взятых, и только
монахам, этим святым и милосердным людям, утешите¬
лям вдов, дано было наконец утолить ее жар. Наценила
она, как ты видел, черную шаль на голову, прикрыв ею
лицо, дабы прослыть скромницей и в то же время ловко
заигрывать со всяким встречным и поперечным; ты, дол-
жно быть, заметил, как эта тщеславная женщина ио
привычке то слегка откинет шаль с лица, то снова за¬
кроется ею; беседует с кем-нибудь, а сама что ни слово,
то поправит белый платок на шее, то высунет из-под
шали руку, чтобы похвалиться ее красотой и белизной
на черном фоне.
Итак, выйдя из дома, направляется опа в церковь,
укутавшись в черпую шаль; только по думай, прошу
тебя, что она идет послушать мессу или поклониться
Господу,— идет она туда, чтобы раскинуть сеть, так как
ей давным-давно известно, что в церковь эту со всех
сторон нашего города сходятся молодые люди, и манок
у нее уже наготове, как у птицелова, подстерегающего
горлинок; и, подобно змее, незаметно для глаза затаив¬
шейся в густой траве, ей нередко удается схватить круп¬
ную добычу. Однако, будучи любительницей разнообраз¬
ной нищи, она, едва насытившись, возвращается за но¬
вым уловом; к тому же двух-трех итатпек ей мало, на
этом она не остановится. Ты сам знаешь, вру я или го¬
ворю правду, ведь если бы у тебя даже была бы тысяча
глаз, ты и то не сумел бы остеречься н неизбежно угодил
бы в расставленные клейкие сети.
Придя, стало быть, в церковь, осмотревшись украд¬
кой но сторонам и быстро охватив глазом всех собрав¬
шихся, она принимается нещадно теребить многостра¬
дальные четки, перебирая их то правой рукой, то левой,
а на самом-то деле нн одного «Отче наш» не прочитает,
502

слишком мпого у нее дол боз того, надо перекинуться словеч¬
ком то с одной, то с другой, этой шепнуть что-то на ушко,
а ту выслушать; впрочем, других ей слушать неохота,
она сама чересчур горазда разглагольствовать. Кто-ни¬
будь, возможно, скажет: «Пусть она не помолилась
в церкви, зато она восполнит это с лихвой у себя в до¬
мике». Но ои будет далек от истины, и если человеку по¬
стороннему и легковерному простительно так ошибаться,
то я зато знаю, что говорю, потому что любая ее мо¬
литва, хотя бы, к примеру, «Отче наш», тотчас облег¬
чила бы мою участь и, подобно свежей воде, остудила
бы па мгновение сжигающий меня жар.
Ilo что я сказал? Быть может, я неправ; быть может,
она все же молилась, только за упокой другой души.
Мне стало известно, что недавно из мира живых ушел
человек, чья смерть так ее расстроила, что она целую
неделю отказывалась выкушать хотя бы яичко или отве¬
дать лапши с мясом. Но я говорю с такой уверенностью,
потому что знал и знаю, что все ее молитвы — это фран¬
цузские романы да итальянские стихи, воспевающие Лан¬
селота и Джиневру или Тристана и Изольду, нх подвиги
и любовные приключения, рыцарские турниры, состязания
и празднества; она так и трепещет, когда читает, как Лан¬
селот, или Тристан, или кто другой встречался тайком,
наедине со своей дамой в ее покоях; ей воочию пред¬
ставляется, чем они там заняты, и она охотно занялась
бы тем же, да, впрочем, ей недолго приходится этого
ждать.
Читает она также вирши о загадках или еще поэму
о Флорно и Бианчифиорс, и другие книги в этом же роде;
немало, должно быть, извлекает она уроков из этих книг,
наподобие испорченной девчонки, что забавляется с до¬
машними зверьками, пока ие найдется такой забавник,
который обучит се иным играм. А чтобы ты все наконец
узнал об ее нынешней жизни, скажу тебе, что после моей
смерти она взяла в любовники того самого второго Авес¬
салома, о котором я уже упоминал, человека, мало при¬
годного .для удовлетворения ее потребностей; он же,
имея все законные основания уклониться от сей участи
и не понимая, как благоволит к нему Провидение, ша¬
гнул прямо в ловушку. Но обида, нанесенная мне, не
останется без отмщения, так как жена подарила ему
сыпка, которого он кормит и воспитывает как родного,
хотя сынок этот такой же родной ему, как Христос —
503

святому Иосифу. Когда он подрастет, тогда и будет отом¬
щена моя поруганная честь, если ее считать поруган¬
ной; недаром гласит народная пословица: «Как аукнется,
так и откликнется»—а упомянутый случай не исключе¬
ние. Охотник до чужого добра должен знать, что ему
отплатят тем же.
Вот какую благочестивую и святую жизнь вела
вблизи монастыря женщина, что была мне не супругой,
а мучением, пока смерть нас не разлучила, та, кого тебе
восхваляли за добродетель и всяческие достоинства.
Я уже поведал тебе, какие именно добродетели и достоин¬
ства были ей свойственны и любезны, и так кратко, как
умел, открыл тебе, кто опа такая. Теперь ты видишь,
куда завели тебя опрометчивость, несообразительность и
безрассудство и ради кого ты опутал душу, свободу, ii
сердце цепями любви и отдал их во власть нестерпимым
горестям, что и привело тебя наконец в сей пустынный
дол; и я без устали буду попрекать тебя этим заблужде¬
нием.
А сейчас, выполняя обещанное, я приступаю к по¬
следней части моего рассказа, где тебя ждут еще боль¬
шие разочарования, но зато все ближе подходит час тво¬
его избавления. Ты, несчастный, счел себя осмеяипым
ею, и я не стану утверждать обратного, потому что ты
все равно мне не поверишь. Но ты не принял бы этого
так близко к сердцу, когда бы знал ее так хорошо, как
знаешь ныне. И вот теперь ты увидишь, что и в этом
случае она поступила как ей свойственно, и окончательно
изгонишь ее из сердца, когда я поведаю тебе о том, как
мие довелось услышать о твоем письмеце.
Многие приходят к нам из вашего мира и сообщают
обо всем, что у вас делается; тем не мепее иногда Гос¬
подь разрешает нам самим воротиться иа время к жи¬
вым, чаще всего дабы напомнить о себе, а изредка и по
такому поводу, какой привел меня к тебе. Случилось
так, что я посетил ваш мир как раз па следующую ночь
после того, как ты нанисал своей даме первое письмо;
побродив немного ио улицам, я направился к дому, гдз
живет пленившая тебя особа, влекомый милосердием и
добрыми чувствами, какие мы испытываем не только
к друзьям, но и к врагам; вот там-то я и услышал, ужо
после того, как обошел весь дом и заглянул во все
уголки, разговор о письме, причинившем тебе столько
горя.
504

Было уже за полночь, когда я зашел в спальню,
осмотрел ее, как и все остальные покои, и собрался было
уйти, как вдруг заметил лампаду, зажженную перед об¬
разом божьей матери, не очень-то избалованной молит¬
вами хозяйки этой спальни; и, кинув взгляд на постель,
увидел, что лежит сия особа не в одиночестве, как следо¬
вало бы ожидать, а веселится вовсю с любовником, о кото¬
ром я тебе давеча говорил. Я задержался ненадолго, желая
узнать, в чем причина их веселья, а опа, по просьбе своего
милого, встала с постели, зажгла светильник и, достав
из кованого ларца письмо, присланное тобой, вернулась на
место с письмом и светильником. Вот тогда-то, пока
один держал светильник, а другая читала письмо вслух,
издеваясь иад каждым словом, я и услышал, как произ¬
несли твое имя с хохотом и насмешками; уж как только
они тебя пе обзывали, то слюнтяем, то дубиной, то рас¬
тяпой, то паскудником, и что ин слово, бросались обни¬
маться и целоваться, а вперемежку с поцелуями спра¬
шивали друг друга, уж не во сие ли ты написал сне
преглупое письмо. И приговаривали: «Думаешь, коте¬
лок-то у него варит? Видал такое чучело? И вовсе мозги
набекрень! Свихнулся, а туда же, в умники лезет! Чума
ему в глотку! Такому только в огороде, на луковых гряд¬
ках копаться, а не лезть к знатным дамам! Что скажешь?
Да кто бы мог подумать! Проучить бы его палкой, отхле¬
стать бы по щекам, чтобы пух и перья летели!»
Ах ты, горемычный! Уж так опи тебя костерили да по¬
носили, будто ты перед ними хуже грязи. Музы, столь
любимые и почитаемые тобой, были объявлены дури¬
щами, а все твои занятия — вздором несусветным. Еще
того хуже: Аристотель, Туллий, Вергилий и Тит Ливий
и многие другие прославленные мужи, ставшие, по мо¬
ему разумению, твоими друзьями и близкими, были вто-
птаны в грязь, осмеяны, унижены, выставлены в дурац¬
ком п подлом виде, как бараны иа болоте. И тут же твоя
дама со своим возлюбленным что есть силы хвалились
и чванились, будто в них одних вся честь и слава зе¬
мная, и такие подбирали для этого мерзостные слова,
что впору камням было выскочить из стен и пуститься
наутек; и стало мне ясно, что неумеренное обжорство и
пьянство, а также желание покрасоваться друг перед
другом, глумясь иад тобою, совсем свело их с ума, ка¬
кового у них, впрочем, никогда и пе было. За такой бол¬
товней и пересмешками провели они большую часть
505

ночи, и, задумав выманить у тебя новые признания ii
письма, чтобы им было над чем позубоскалить, оии тот¬
час же сочинили ответ, который ты и получил; а второе
твое письмо их и внрямь насмешило больше, нежели
первое. Если бы новоиспеченный любовник не боялся,
что может стать жертвой собственной писанины, так как,
очевидно, догадывался о тщеславии и ветрености своей
возлюбленной, ты получил бы, песомиеипо, еще второе
и третье послание; а того гляди, дошло бы до четвертого
и пятого. Вот как потешалась над тобой сия мудрая и до¬
блестная дама со своим недоумком любовником. И та*м,
где ты надеялся обрести любовь и отраду, тебя ждало
только осмеяние и нрезреиие.
От всего увиденного и услышанного пришел я в силь¬
нейшее негодование, ие за тебя, ибо ты мне был еще
почти незнаком, но попросту оттого, что подобное безобра¬
зие невозможно было спокойно терпеть, и удалился,
исполненный гнева и отвращения. Тебе же, как видно,
все стало известно, но не из уст доброжелателя, а из
сплетен глупых и злых людей. Поэтому то немногое, что
ты понял, довело тебя до отчаяния. А что бы с тобой
сталось, когда бы твой больной рассудок постиг все, как
оно было иа деле? Уверен, что ты, ие долго думая, наки¬
нул бы себе веревку на шею. Остается пожелать, чтобы
веревка в таком случае оказалась крепкой и выдержала
тебя, не то ты сорвался бы и остался жнв, и поделом
тебе было бы за все грехи! Ио если бы у тебя тогда хва¬
тило ума и здравого смысла и ты бы сам додумался до
всего, что теперь открыл тебе я, а еще ранее могла бы
при желании с твоей стороны подсказать твоя наука, ты
бы посмеялся, впдя, что женщина эта ие исключение
среди других; надеюсь, ты вскоре так и поступишь, и
это будет вполне разумно.
Все, что было сейчас говореио, касалось первой по¬
ловины твоих сетований, теперь скажу то же о второй;
кабы ты поразмыслил над женской суетностью, ты
вспомнил бы собственные слова, не раз тобой повторен¬
ные (а говорил ты, что женщины всего более гордятся,
когда хвалят их красоту, и для этого они из кожи вон
лезут, и чем больше глаз па них уставится, тем они счи¬
тают себя красивей, доверяя скорее числу поклонников,
нежели собственному зеркалу), и ты бы сообразил, что
вовсе ей не противен, а напротив, твои влюбленные
взгляды весьма ей приятны. А так как женщинам нежс-
506

лательно, чтобы лестное для них внимание оставалось
для других незамеченным, она и указала на тебя паль¬
цем, дабы всем подругам стало известно, что ее по-преж-
пему находят прекрасной и восторгаются ею и у нее
все еще есть поклонник, да не кто иной, как ты, извест¬
ный всем как великий знаток женских прелестей. Стало
быть, указывала она на тебя с удовольствием, а не с пре¬
небрежением. Разумеется, кто-нибудь может сказать
иное: опа-де хотела доказать, что посвятила себя теперь
Ногу и осудила жизнь, которая была ей прежде мила,
а поэтому и указала на тебя пальцем, говоря: «Смотрите,
как недруг господень противится моему спасению; смо¬
трите, кого он послал, дабы сманить меня иа прежний,
отринутый мною путь»; либо она при этом повторяла
те же слова, что говорила любовнику, когда показывала
твое письмо. А еще найдется и такой, кто скажет, будто
дело обстояло вовсе ие так и не этак, и указала она на
тебя не потому и не посему, а попросту из желания че¬
сать язык да пустословить, до чего она превеликая охот¬
ница, так как полагает, что никто но умеет искусней
вести беседу; по стало уже пищи для вранья, вот она и
указала па тебя, чтобы поврать в свое удовольствие. Но
какова бы ни была причина ео поступка, тебе следовало
помнить непреложную истину, что у женщины нет ра¬
зума и поэтому ей не дано вести себя разумно; и ты
заслужил всяческое порицание за то, что, однажды уви¬
дев и полюбив ее, приписал ей, на старости ее лет, то
качества, которых у нее в молодости-то не было от при¬
роды и не прибавилось от жизненных испытаний,
а именно — разум н возможность поступать разумно.
Следовательно, ты неверно судил и о ней, и о себе, а по¬
тому сам виноват в своих тяжких горестях.
По довольно мы с тобой говорили о злобе, подлости и
низости женщин п все это тебе подтвердили не только
мои слова, но и поступки твоей дамы, безжалостно осме¬
явшей твое письмо и указавшей на тебя другим женщи¬
нам по той или иной из упомянутых причин; побеседуем
же теперь о твоей пылкой любви к пей, о помрачении
твоего рассудка в связи с этим чувством. Предположим, что
твои приятель, восхвалявший ее добродетель, говорил
правду, но если ты ему поверил, ты не мог почувство¬
вать к ней плотского вожделения, зная, что добродетель
ее будет противиться твоей похотливой страсти и ты,
следовательно, никогда не добьется желаемого: выходит,
507

что ио добродетель сой дамы привлекла тебя, а только ее
ьнсшнпй облик да вдобавок кое-что увиденное или услы¬
шанное тобой, придавшее надежду на исполнение
твоих низменных желаний; но где же были твои
глаза п как ты недоглядел, что она стара и к тому
же омерзительна п противна взору? Какая слепота духа
и затмение рассудка побудили тебя искать смерти, едва
ты потерял надежду на утоление своей безумной стра¬
сти? Как мог твой помутившийся разум стать таким убо¬
гим, жалким и беспомощным, что без этой женщины
весь мир перестал для тебя существовать и ты пожелал
умереть? Ужели мир так мало для тебя значил? Ужели
ты так оробел, так низко нал, так одичал, уподобясь лес¬
ному или пещерному жителю, так чужд стал всем лю¬
дям па свете, что нашел в этой женщине единое свое
прибежище и блаженство, а обманувшись в ней, вздумал
призывать смерть? Какую радость, честь или пользу
принесла или обещала опа тебе, помимо той дурацкой,
скотской надежды, что ие сбылась? А что сулила тебе
эта надежда? Возможность заключить в объятия дряб¬
лое, увядшее, вонючее тело, до которого у тебя пропала
бы охота, кабы ты знал, как лихо она нм торговала н все
еще торгует! Быть может, ты рассчитывал, что она бу¬
дет платить тебе за эти объятия и столь любезную ей
доблесть, как платила упомянутому мной кавалеру?
В таком случае ты ошибся, потому что в ту пору опа
тратила на него мои деньги, нынче же ей приходится
расставаться со своими кровными, а поэтому опа навер¬
няка стала куда более прижимистой. Прости-ирощай
былая щедрость, воспетая твоим приятелем! Ну, а коли
не этого, чего еще ты от нее ждал? Мог бы ты с ее по¬
мощью скинуть несколько лет? Разумеется, но только
те, что еще впереди, и ты был бы в этом случае не пер¬
вым, кому опа сократила годы; но вряд ли ты этого хо¬
тел; а прибавить их пе в ее власти, это может только
Господь. Мог бы ты от нее научиться чему-то, чего не
знал? Возможно, по только дурному, этому опа уже мно¬
гих обучила; но вряд ли ты к этому стремился; другого
;тсэ от нее не дождешься, ибо она сама ничего хорошего
пе знает. Могла бы она дать тебе райское блаженство
при жизни твоей или после смерти? Что же, если счи¬
тать райским блаженством то, чем опа занималась с лю¬
бовником, глумясь над тобой, многие тогда могут зваться
блаженными; но вряд ли ты это почитаешь блажонст-
5 ОЬ

вом, а пе пыткой, хотя рассудок твой п погружен во
тьму; истинного же блаженства она пе зпала и знать но
будет, так как сама обрекла себя на вечные муки за
плотские наслаждения. Что же могла она еще совершить
для тебя? Право, не знаю, да и тебе, должно быть, это
неведомо. Может статься, она сделала бы тебя приором,
чего нынче жаждут очень многие из твоих сограждан;
только сомневаюсь, чтобы это ей удалось, так как мне
помнится, что ваш Капитолий и ваши сенаторы ие
очень-то прислушиваются к советам таких хищных вол¬
ков знатного происхождения и древнего рода, что вхо¬
дят в ее семейство. Оцнако ты можешь возразить: «Нет,
ей это ио силам», и будешь прав, если она приглянулась
тем, чьи голоса решают дело, и они захотят ее ублажить.
По вряд ли это случилось бы, оттого что среди инх не
сыскать даже одного столь ослепленного глупца, как ты.
Эх, бедняга! Сколько бы я мог назвать тебе важных
господ, знакомством с которыми ты сейчас, в горькую
минуту, гордился бы, а ранее пренебрегал, несмотря на
возможную выгоду; сколько есть благородных и знаме¬
нитых людей, что дорожили бы твоей дружбой, стоило
тебе захотеть. А ты по чрезмерному и недостойному вы¬
сокомерию, тебе свойственному, нн с кем не сблизился
и был ко всем нетерпим, требуя от каждого того, чего
сам не делал, то есть уступок и согласия, в то время как
ты сам должен был усердно подражать и следовать при¬
меру других. Зато перед этой женщиной ты предстал
кротким смиренником, а когда заметил, что она при¬
няла тебя не так, как должно, ты не ушел от нее, уни¬
зившей тебя, как уходил пе раз от тех, кто мог тебя воз¬
высить, пет, ты стал призывать смерть, хотя смерти-то
заслужил за грех, к коему склонилась твоя душа. Что
за подлая тварь тебя покорила? Старуха, хрипатая,
сморщенная, больная, собачья радость, не человечья, ко¬
торой только у печки сидеть, а пе красоваться па людях.
Ладно уж, не будем говорить обо всем, что ты благо¬
даря своей учености приобрел с божьей помощью, и рас¬
смотрим, что даио тебе природой; вот когда ты, уж не
раз проявивший свой буйный нрав, вновь примешься
рыдать и вопить не потому, что был осмеян и отвергнут,
а потому, что тебя, как коршуна, подманили и поймали
па требуху. Природа была весьма милостива, сотворив
тебя мужчиной, а ее женщиной, и я уже доказал тебе,
в начало нашей беседы, насколько мужчина — существо
509

более достойное и благородное, нежели жснщипа. Да¬
лее, если взять ее высокий рост, статное сложение и кра¬
сивое, па твой взгляд, лицо — что же, ты тоже ростом не
мал и осанкой не хуже. Не вижу я в тебе никакого
изъяна, лицом же ты среди мужчин не менее приятен,
чем она среди женщин, в особенности если припять во
внимание, что она-то свое тысячу раз протрет да тысячу
раз намажет, в то время как ты свое то ли побреешь,
то ли нет, да только умоешь свежей водой. Скажу
больше: оно у тебя куда красивей, хоть ты и мало
о нем заботишься, и правильно поступаешь, потому что
такие заботы не приличествуют мужчине. Все же есть
одно, чем природа одарила ее щедрее, чем тебя: несмо¬
тря иа то, что в бороде твоей пробивается седина, а ви¬
ски из черных стали белыми, твоя дама, если не оши¬
баюсь, прожила на свете много дольше, чем ты, хотя и
с меньшим толком. Итак, выходит, что изо всех перечис¬
ленных достоинств ты богаче первыми, она же послед¬
ними, а тех, что в середине, у вас поровну, и поэтому ей
следовало пойти тебе навстречу и первой в тебя влю¬
биться. Но она этого не сделала, и вот ты уже готов по¬
кончить счеты с жизнью из-за такого ее упущения? А на
деле горевать-то надлежит ей, потому что она из-за сво¬
его упущения только проиграла, ты же выиграешь, если
хорошенько пораскинешь мозгами.
А теперь обратись мысленным взором еще к одному
вопросу, а именно к тому, в чем она, по-твоему, стоит
выше тебя и о чем я еще ие говорил. Ты вообразил, будто
она тебя отвергла по той причине, что она якобы дама
благородного происхождения, а ты якобы простолюдин.
Предположим, что это так, ио ты только взгляни на
второго Авессалома да и на всех остальных, и сразу пой¬
мешь, что оказался в немилости вовсе не ио вине сво¬
его происхождения. Тут, как мне кажется, ты впал
в тяжкое заблуждение, поддавшись примеру черни, ко¬
торая всегда судит по видимости и пренебрегает исти¬
ной. Ужели ты ие знаешь, в чем отличие подлинного
благородства от мнимого? Не знаешь, что именно делает
человека благородным, а что ему в этом препятствует?
Уверен, что знаешь. Любому иовичку в философской
науке известно, что все мы произошли от одних и тех
же отца с матерью и всех нас создал творец равными
друг другу душой и телом; за что же одному было зваться
благородным, а другому низким, как не за то, что каж¬
510

дый, будучи волей поступать по своему усмотрению,
либо шел по стезе добродетели, ведущей к благородству,
либо предавался грехам, и тогда ему в благородстве было
отказано? Следовательно, добродетель явилась первым
истоком благородства. Теперь оглянись па ныне
здравствующих родичей этой дамы и на ее предков и
признай, много ли у них достоинств, за которые их назо¬
вешь благородными. Поначалу они были сильны обиль¬
ным потомством, что является природным даром, а не
добродетелью, и воспользовались этой силой, чтобы гра¬
бить, захватывать, обирать более слабых соседей н обо¬
гащаться такими преступлениями, ненавистными Богу и
людям; а потом, возгордясь своим богатством, они реши¬
лись последовать примеру знати и возложили иа себя
звание рыцарей, чем в тот же миг опозорили и самих
себя, и мантии с беличьим подбоем, и воинские доспехи.
Привелось ли тебе слышать хотя бы об одном славном,
похвальном или значительном деянии, совершенном кем-
либо из них ради общего дела или частного лица?
Конечно, никогда. Стало быть, истоками их благородства
явились сила, грабеж и спесь. Те из них, что живут
в наши дни, ведут такую жизнь, что остается пожелать
им скорейшей кончины; а если, паче чаяния, среди
них и сыскался бы человек благородный, какое это
имеет к ней отношение? Точно так же, как она, нм
мог бы гордиться ты нли любой другой. Благородство
нельзя передать по наследству, как нельзя передать до¬
бродетель, ученость, святость и тому подобное; каждый сам
должен этого достигнуть, и тот, кто к этим достоинствам
стремится, нх и обретет. Ио как бы там ни обстояло дело
с другими, обрати теперь свои взоры иа ту, о ком
мы с тобой ведем речь и кого ты считаешь столь благо¬
родной дамой, и посмотри, кто она сейчас и кем была
раньше. Если я составил о ней верное мнение после
долгих лет, прожитых вместе, а ты внимательно выслу¬
шал все, что я давеча рассказал, ты поймешь, что в ней
гнездится довольно пороков, чтобы заляпать грязыо
даже императорскую корону. Как же смеет она
кичиться перед тобой своим благородным происхожде¬
нием или попрекать тебя за низкий род? Кабы не боялся
я сойти в твоих глазах за льстеца, я легко и убедительно
доказал бы, что ты куда благороднее, чем она, хотя
гербы твоих предков и не висят в церкви. Но скажу
одно: обладай ты ничтожно малой долей благородства
511

или будь у тебя его ие менее, чем п славпом роду короля
Бандо Бенвичского, ты, полюбив эту женщину, изгадил
его и обесценил. Я мог бы и далее, помимо всего, что
уже говорено, продолжать мою проповедь п в самых су¬
ровых словах обличать пленившую тебя злодейку и осу¬
ждать твое безрассудство и вину, но я удовольствуюсь
сказанным и теперь, в свою очередь, выслушаю твой
ответ.
Низко опустив голову, как надлежит виновному, вни¬
мал я долгой и правдивой речи духа; когда же он закон¬
чил ее и умолк, я поднял к нему омытое слезами лицо ii
сказал:
—	Благословенный дух, ты разъяснил мие как нельзя
лучше, что приличествует человеку моих лот и занятии,
а главное, разоблачил всю подлость той, кого я по нера-
зумению считал достойнейшей и кого избрал госпожой
души моей; ты показал мпе ее привычки и пороки, ее
иоистпне удивительные добродетели и многое другое, и,
порицая мепя далеко не так сурово, как я заслужил за
свои прегрешения, ты доказал мне, насколько мужчина
ио самой природе своей превосходит женщину благород¬
ством, и дал мне возможность почувствовать, кто я такой.
Все это по отдельпости и в совокупности произвело столь
бурный переворот в моих суждениях и сознании, что те¬
перь мпе все представилось в ином свете, и, несмотря на
то, что мне известно, как милосердна та, ио чьей воле ты
явился, я едва смею уповать па прощение или спасение,
тобой обещанное, настолько тяжек и омерзителен мой
грех. А потому боюсь, как бы твой приход, задуманный
мие на благо, не обернулся мпе во вред: ведь прежде,
страдая под гнетом тоски и суровых, сковавших меня
цепей, я еще пе сознавал грозившей опасности и собствен¬
ного ничтожества, а потому и сносил их легче, нежели
буду сносить впредь. Каждая слеза моя умножится во сто
крат, а страх разрастется, пока не убьет меня; следова¬
тельно, если ранее мне было плохо, то впредь будет во
много раз хуже.
Дух, исполнившись сострадания, взглянул па меня п
ответствовал:
—	Оставь сомнения! Будь тверд и упорен в благих
намерениях, которыми сейчас проникся. Доброта господ¬
няя столь беспредельна, что ужаснейший грех, зародив¬
шийся в злобном и порочном сердце, будет сброшен и
смыт с души грешника и великодушно прощен в случае
512

чистосердечного раскаяния. Ты согрешил по естеству сво¬
ему и по неведению, и этим нанес Господу гораздо мепь-
шую обиду, чем если бы согрешил по злому умыслу;
вспомни притом, сколько тяжких и злостных прегреше¬
нии смыл неиссякаемый родник его милосердия и, более
того, как много врагов, восставших против его власти,
было причислено им к лику святых за искреннее покая¬
ние, весьма ему угодное. И если я не обманываюсь и
слезы твои не лгут, я вижу в твоем великом смирении
залог того, что ты, оскорбивший Господа, будешь прощен.
Я уверен, что ты жаждешь приложить все усилия, дабы
искупить свой грех; и буду поддерживать тебя, как смогу,
чтобы не дать тебе сорваться в бездну, откуда нет воз¬
врата.
Я отвечал ему:
—	Одному Господу, читающему в сердце человече¬
ском, ведомо, как я страдаю и каюсь в сотворенном зло
ii как сердце мое, подобно очам, источает слезы; по молю
тебя, подарившего мне надежду иа спасепие ценой рас¬
каяния и искупления вины, научи мепя, уже познавшего
раскаяние, как найти теперь путь к искуплению.
Он сказал:
—	Если хочешь полностью искупить свои поступки,
тебе надлежит отныне во всем действовать наперекор
тому, как ты действовал прежде; все, что было тобой лю¬
бимо, должно стать ненавистным; все твои помыслы, на¬
правленные па завоевание любви этой жепщппы, будут
теперь направлены на обратное; иначе говоря, ты должен
сделать все, чтобы добиться ее пенависти; теперь слушай
внимательно и постарайся правильно попять мои слова,
чтобы не совершить ошибки. Ты полюбил ее, потому что
она казалась тебе прекрасной и ты надеялся, что она
стапст тебе отрадой в делах любовных. Я хочу, чтобы ты
рознеиавндел ее красоту, причину твоих былых, а также,
может статься, будущих прегрешений; я хочу, чтобы ты
возненавидел все, что обещало отраду твоему вожделе¬
нию; я хочу, чтобы спасение души было для тебя един¬
ственно желаппым и приятным; и если ранее ты искал
случая ее увидеть, потому что опа радовала твой взор, то
теперь ты должен исполниться отвращения и избегать
ге; я хочу, чтобы ты отомстил ей за обиду, тебе причи¬
ненную, и это принесет пользу как тебе, так и ей.
Неоднократно случалось мне заметить, что все втл,
люди, преуспевшие в искусстве слова, как в древности,
17 Д»к. Боккаччо
513

так и в пашп дпи, умеете допельзя расхвалить и проела*
вить во всеуслышание любезное вам существо, нередко
в ущерб истине, а вслед за вами и другие превозпосят до
небес его добродетели и заслуги; и, напротив, стоит вам
кого невзлюбить, пусть оп всем хорош и достоин хвалы,
вы найдете самые правдивые слова, чтобы сбросить и
низвергнуть его в адскую бездпу. Поэтому ежели ты ко¬
гда-то намеревался воспевать эту обмапщицу, тебе теперь
надлежит хулить и уничижать ее; и тебе это пе доставит
труда, оттого что правду говорить легко. Сделай все, что
можешь, дабы подобрать такие слова, чтобы она узпала
себя, точно так же, как узпают се другие, потому что
в свое время, расточая ей восторги, ты бессовестно лгал
и сплетал сети для таких же легковерных глупцов, как
ты сам, почитавших себя недостойными прикоснуться
к ее стопам, настолько высоко ты ее вознес; ныне же ты
скажешь правду, откроешь глаза тем, кто был обманут,
а ее унизишь, что также зачтется для твоего спасения.
Итак, последуй моему совету, начни действовать как
можпо скорей и откровенней; это тебе и послужит искуп¬
лением.
Я ответил:
—	Если Господь будет столь благосклопеп, что выве¬
дет мепя пз сего лабирипта, я сделаю все, что в моих
силах, дабы искупить свой грех; ни уговоров, ни убежде¬
ний мпе не потребуется, чтобы очистить душу от тяжкой
вины. И если только я сумею искусно облечь свою мысль
в слова, исполнеппые силы и доблести, то пикому не за¬
вещаю отомстить за понесеппос мною оскорбление, а сде¬
лаю это сам, лишь бы мпе дано было время, чтобы успеть
подобрать рифмы или излить душу в прозе. Настоящую
же месть, которую многие предпочли бы совершить с по¬
мощью булата, я предоставлю Господу Богу, ибо оп ни
один дурпой поступок пе оставит без наказания. Поверь,
если только смерть не помешает мпе, я отдам все силы,
чтобы ославить ее подлость, обличить ее жестокость, про¬
учить ее, дабы она поняла, что пельзя издеваться над
людьми, и пожалела, что встретила меня, точпо так жо
как я жалел и жалею, что встретил се. Отпыне покуда
у меня достапет сил, в пашем городе пи о чем другом и
распевать пе будут, кроме как об ео горестях п злоклю¬
чениях, я же продолжу упорные труды, дабы в стихах
свопх оставить потомству свидетельство об ее недобрых
п бесчестных делах.

Сказав это, я умолк, по дух также безмолствовал; й
я заговорил вновь:
—	Пока еще медлит тот, кого ты ждешь, ответь мпе,
прошу тебя, на одип вопрос. Я пе помню, чтобы в те дни,
когда ты жил еще среди смертпых, нас с тобой связывали
узы родства, приязни или дружбы; меж тем в том краю,
где ты теперь пребываешь, есть неАмало таких, что были
при жизни моими друзьями, приятелями или родпыми;
почему же на тебя, а не на кого-либо из пих была возло-
жепа задача явиться сюда, чтобы спасти мепя?
На этот вопрос дух ответил:
—	В том мире, где я обитаю, не знают пи дружбы, ни
родства, пи приязпи; всякий, кто только может, поспе¬
шает совершить любое доброе дело; пет сомпепий, что
с этой задачей, как и со мпогими другими, гораздо лучше
мепя справились бы все, кто там находится; все мы в рав-
пой мере исполпены милосердия, и каждый с охотой и
радостью взялся бы за нее. Но выбор пал на меня, ибо
вина, за которую мпе велено осудить тебя ради твоего же
блага, частично лежит и на мне, так как женщина эта
пекогда была моей, а потому, разумеется, ты должен сты¬
диться меня более, чем кого-либо другого,— ведь ты
оскорбил меня, бесчестпо позарившись на мое добро. По¬
мимо того, всякий, кроме меня, постеснялся бы рассказать
тебе о моих делах все, что тебе надлежало узпать; да и
ты не поверил бы ему так, как мне; уж не говоря о том,
что никто не мог бы знать всей ее подноготной и поведать
тебе об этом как я, хоть и я сказал далеко пе все. Вот
почему, полагаю, был я избран из числа остальных, дабы
прийти сюда и лечить тебя от болезпи, которая не под¬
дается почти ни одпому лекарству.
На это я промолвил:
—	Какова бы пи была причипа твоего прихода, я по¬
верю всему, что бы ты пи сказал, и вовек не забуду того,
что ты сделал; по заклинаю тебя блаженством, которое
ты так жаждешь обрести, разреши мне проявить свою
благодарность за доброе дело, и если я хоть чем-то могу
облегчить и умепыпить твои страдания, потребуй этого,
пока мы но расстались, и знай, что я выполню все, что
в моих силах.
Дух сказал:
—	Эта дрянная бабенка, бывшая моей женой, занята,
как тебе известно, чем угодно, только не заботой о моей
душе. Дети еще слишком малы, чтобы на них понадеяться;
17*
515

родственникам до меня и дела нет (они только п ду¬
мают, как бы обобрать моих сирот); поэтому, если ты так
великодушен, я попрошу тебя, как только ты покппсшь
сей лабиринт, а это будет, с помощью божьей, очень
скоро, п захочешь помочь мне п утешить мепя, раздай
милостыню беднякам, закажи мессу и помолись за упокой
души моей; более мне ничего пе падобно. А сейчас,
сдается мне, уже близится час твоего избавления; обрати
взор свой к востоку и узри, какой чудный свет исходит
оттуда; если я не ошибся, нам пора прощаться без даль-
пих слов.
Едва дух вымолвил это, я повернулся в сторопу вос¬
тока и увидел, как из-за горных вершин мало-помалу
разливается свет, будто занялась заря, предвещающая
восход солнца. Внезапно свет этот воссиял нестерпимым
блеском, озарив и высветлив до белизны все небо; лучи
его, не приближаясь более, легли перед памп, будто ши¬
рокая, светлая дорога, как бывает, когда солнце, пробив¬
шись меж двух темных туч, отбрасывает па землю длин¬
ную яркую полосу; и как только свет коснулся меня,
я стал каяться в грехах своих еще пуще прежнего.
Но в тот же миг с плеч моих свалилась какая-то невыно¬
симая, гпетущая тяжесть, и я, дотоле неподвижный и
бессильный, внезапно почувствовал себя легким и сво¬
бодным и понял, что мпе разрешено удалиться.
Почудилось мне, будто я сказал духу:
—	Если ты находишь, что приспело время идти, то
прошу тебя, уйдем скорее, ибо ко мне вернулись преж¬
ние силы и воля, а путь предо мною свободен и
открыт.
И дух весело ответил:
—	Порадуй же меня: сделай шаг-другой, и скоро ты
выйдешь отсель; однако берегпсь, как бы пе сойти с рас¬
стилающейся пред тобою светлой тропы, по которой я по¬
веду тебя, не то тебя вмиг оплетут тернистые ветви, что
тянутся со всех сторон, и снова придется, как прежде,
вызволять тебя; и одному Богу известно, удастся ли ещо
раз вымолить эту помощь.
И тут, мнится мне, я радостно молвил:
—	Идем же скорей, бога ради, и можешь спокойно
положиться на мою осмотрительность; знай, что даже
если бы меня ожидал почет во сто тысяч раз больший,
чем насмешки, доставшиеся мпе на долю, я все равно пе
надел бы цепи, сброшенные по воле той, кому я отныне
£16

всегда буду воздавать благодарствепные молитвы, и с по-*
мощью твоих добрых и великодушных поучений.
Дух двинулся вперед п направил стоны свои по
сияющей тропе к дальпим, высоким горам; оп взошел на
одну из вершин, чуть ли не касавшуюся неба, с великим
трудом увлекая меня за собой и продолжая беседу о раз¬
ных приятных предметах. Когда мы стали па вершине,
мне почудилось, что сияющее небо раскрылось надо мной,
и я вдохнул сладостный, нежный, бодрящий воздух, уви¬
дел, как зеленеют цветущие луга, и в сердце мое, дотоле
заполненное тяжкой мукой, проникло утешение и верну¬
лась былая радость. По требованию духа я обернулся и
окинул взглядом долину, откуда он меня вывел, но то
была, как я понял, не долина, а глубочайшая адская
бездна, полная беспросветного мрака и жалобных стена¬
ний . И когда он молвил, что отныне я свободен и волен
поступать как мне угодно, я испытал такое счастье, что
хотел броситься к его йогам и излить свою благодарность
за его доброту, как вдруг одновременно исчезли и он, л
все, что мне снилось.
Я проснулся, обливаясь потом, как после тяжких тру¬
дов, будто не во сне, а наяву взбирался на гору, и в вели¬
ком изумлении стал размышлять обо всем, что видел и
слышал; я перебирал в памяти одно за другим и не знал,
правда или пет все, что было мне говорено, но наконец
пришел к заключению, что все это чистая правда, в чем
впоследствии и убедился, побеседовав со многими людьми.
А потом, пе ипаче как по вдохновению свыше, я твердо
положил покииуть наяву злосчастную долину.
Видя, что солнце поднялось уже высоко над землей,
я встал с постели, пошел к друзьям, нередко утешавшим
меня в горестях и рассказал им по порядку обо всем уви¬
денном и услышанном. А они превосходно растолковали
мой сон до мельчайших подробностей и выразили полное
со мной согласие; с их поддержкой и с помощью того,
что я узнал и что способствовало моему исцелению, я и
принял решение навек расстаться с пагубной любовью
к той пегодяйке.
Божье милосердие благоприятствовало мне, и вскоре
я вернул потерянную свободу, и теперь, как некогда, при¬
надлежу опять сам себе; вечная хвала и благодарность
тому, кому я этим обязан. Без сомнений, если только
время позволит, я сумею так изобличить в моих писаниях
ту, что по своей великой подлости вздумала потешаться
517

со своими любовниками за чужой счет, что она уж ни¬
когда не захочет показывать кому-либо полученные
письма, а имя мое будет вспоминать с мукой и стыдом.
Теперь же прощайте все, да хранит вас Господь,
Маленькая моя книжечка, вот и пришел тебе конец п
я могу дать отдых руке; может статься, ты послужишь
иа пользу всем людям, в особенности же молодым, что
смело пускаются в путь по опасным дорогам без прово¬
жатого, отважно полагаясь на самих себя; свидетельствуй
перед ними о великой милости, ниспосланной мпе ма¬
терью спасителя нашего. Но пуще всего опасайся, как бы
не попасть в руки к дурным женщинам и прежде всего
к той, что самого дьявола превосходит коварством и по
чьей вине ты и появилась на свет: там тебя ждет плохой
прием. Ее же должно пронзить стрекалом поострее, чем
то, коим ты располагаешь. И если позволит тот, кто по¬
сылает нам всяческие блага, таковое скоро найдется и, не
дрогнув, поразит ее.

ЖИЗНЬ ДАНТЕ

Перевод Э. Липецкой

Начинается рассказ
о происхождении, жизни, трудах и обыкновениях
прославленного мужа Данте Алигьери, знаменитого
флорентийского поэта, и о творениях, им созданных
I.	ВСТУПЛЕНИЕ
Солон, чье сердце уподобляли рукотворному храму
перукотвориой мудрости, чьи священнейшие закопы и по¬
ныне неопровержимо свидетельствуют о справедливости
древнего правосудия, — так вот, Солон, как утверждают
некоторые, любил повторять, что государство, подобпо
нам, людям, ходит и стоит па двух ногах, и всякий раз
с глубоким убеждением добавлял, что правая нога — это
обыкповение неуклонно карать всякую провинность, а ле¬
вая — столь же неуклопио награждать любое доброе дея¬
ние; и еще он говорил, что если в государстве по зло¬
умышлению или нерадивости нарушают либо не всегда
соблюдают одно из этих правил, оно вскорости пеизбежпо
охромеет, а если там, па горе себе, пренебрегают обоими,
то и вовсе обезножит. В согласии с этим достохвальпым
и умнейшим советом многие славпые пароды древнего
мира чествовали достойных своих граждап по их заслу¬
гам: кого — причислением к сонму богов, кого —мрамор¬
ной статуей, многих — торжественным погребением, тех —
триумфальными арками, других — лавровыми вепкамп;
что же до наказапий, которым подвергали виновных,
у меня нет охоты о них распространяться.
Таким путем, паграждая и паказуя, Ассирия, Маке¬
дония, Греция и наконец Рим все ширились и ширились,
521

пока владения пх пс достигли рубежей земли, а слава —
вышпих звезд. Меж тем нынешние их наследники, особ¬
ливо мои флорентийцы, не только пе следуют высокому
примеру предков, но так им пренебрегают, что все на¬
грады за добродетель присваивает честолюбие, поэтому
может ли у меня, да и у всякого, кто наделен здравым
смыслом, не скорбеть душа при виде того, как возводят
в высокий сан злодеев и распутников, как назначают их
на почетнейшие должности и осыпают наградами, а доб¬
родетельных изгоняют, порочат, уничижают? Какова бу¬
дет кара божия вершителям этих преступлений — забота
не наша, людей малоприметных, плывущих, куда их го¬
нит судьба, и подобным беззакониям пенричастпым, а тех,
кто стоит у кормила этого корабля. Хотя я мог бы под¬
крепить свои слова множеством всем известных примеров
пеблагодарности и постыдпого попустительства, но, дабы
не слишком выставлять на всеобщее обозрение наши по¬
роки и быстрее перейти к предмету моего повествования,
мне довольно рассказать об одном только случае —
правда, пе мелком, не пустячном, — а именно об изгпа-
пии прославленпого мужа Данте Алигьери. Чего был до¬
стоин этот ископпый флорентиец, отпрыск почтенного
семейства, равно блиставший и добродетелями, и обшир¬
ными познаниями, оказавший Флоренции значительные
услуги, о том гласят и будут гласить его свершения, и,
несомнеппо, в государстве поистине справедливом он за¬
служил бы высочайших почестей.
Какое подлое злоумышление, какое постыдпое дело,
какой убийственный пример, какое непреложное доказа¬
тельство грядущей погибели! Вместо наград — неправед-
пый и жестокий приговор, пожизненное изгнапие, лише¬
ние паследия отцов и попытка — разумеется, обречепная
па неудачу! — опорочить величайшую славу облыжпыми
обвинениями! Его бегство из Флорепции, его останки,
прсдапиые чужой земле, его дети, живущие врозь, у чу¬
жих людей, — вот опи, доныне не истершиеся следы тех
событий. И если было бы возможно скрыть от всевидя¬
щего ока господня все прочие злодеяния флорентийцев,
разве этого одного пе довольпо, чтобы их покарал гнев
Всевышнего? Более чем довольно! Благопристойпость тре¬
бует, чтобы я промолчал о тех, кто, в отличие от Дайте,
был осыпан почестями.
Внимательно оглядевшись вокруг, видишь, что ны¬
нешние поколения мало того, что сошли с пути предков,
522

о котором я уже упомппал, по и сверпули совсем в дру¬
гую сторону. И если, наперекор приведенному выше из¬
речению Солона, мы — да и все живущие подобным обра¬
зом — ие падаем, а по-прежнему стоим иа погах, объясне¬
ния этому надобно искать в том, что либо время, как это
часто бывает, постепенно изменило природу вещей, либо
Господь Бог, снисходя к заслугам паших праотцев,
поддерживает пас, свершая тем самым великое и непости¬
жимое чудо, либо, исполненный долготерпения, он ждет
нашего раскаяния; ио, так или ипачс, если мы не поспе¬
шим с этим раскаянием, гнев Божий, медленно, но не-
уклонпо близящий час возмездия, обрушит на нас беды
тем более тяжкие, чем дольше мы будем коснеть в грехах.
Я твердо знаю, что за любой, даже тайный проступок, нам
когда-нибудь прпдется держать ответ, и, зпачит, следует
пе только избегать недобрых дел, но и стараться правед¬
ными деяниями искупить свершенное; поэтому, будучи
уроженцем Флоренции и, следовательно, запимая в ее
истории какое-то место, пусть и самое малое, меж тем
как Данте Алигьери благодаря своим заслугам, доброде¬
телям и высокородности занимает огромное, я, подобно
любому флорентийцу, должен воздать ему честь; созна¬
вая, что дарования мои чересчур убоги для столь великого
дела, я тем не менее обязан восславить поэта, насколько
позволит мие мой негромкий голос, раз уж сама Флорен¬
ция до сих пор пе вознесла ему громоподобной хвалы; но
не статую, не пышное надгробие я воздвигну ему — у нас
этот обычай вывелся, к тому же подобпое свершение мпе
по под силу, — нет, я возвеличу его словами, хотя для
такой цели они слишком бедны. Но чем богат, тем и
рад, — лишь бы чужеземные народы и вкупе, и порозпь
не посмслп утверждать, что соотечественники поэта про¬
явили неблагодарность к его великой памяти. И писать
я буду слогом пезатейливым, без всяких прикрас, ибо
только на такой и хватит моего умения, избрав то самое
флорептийскос наречие, па котором, как всем известно,
написана большая часть творений Данте; я буду писать
о том, о чем сам он скромно умалчивал: о благородстве
его происхождения, о жизни, о трудах и привычках; пере¬
числю одно за другим его творения, которые так вознесли
его в глазах потомков, что, быть может, слова мои, против
воли и желапия, не столько просветлят, сколько затума¬
нят черты поэта, и буду признателен всякому, кто, зпая
больше, нежели я, укажет мпе мои ошибки и исправит
523

их. И дабы этих ошибок было меньше, я смиренно молю
того, кто, как нам ведомо, дозволил Данте возпестись на
горние высоты,—да поможет оп мне, да укрепит мой
разум и слабую мою руку.
II.	РОДИНА И ПРЕДКИ ДАНТЕ
Если верить древним историкам, равно как и утверж¬
дению всех нынешних, Флорепция, один из благородней¬
ших итальянских городов, была основана римлянами.
С ходом времепи пределы ее так расширились и так много
стало в ней жителей, простолюдинов и знатных мужей,
что соседние города пачали почитать ее уже ие городом,
по могущественной державой. Трудно сказать, какова
причина того, что после столь блистательного пачала все
т~к изменилось — неблагосклонность ли фортуны, враж¬
дебность ли небес или поведение самих флорентийцев, ио
1;сем ведомо, что несколько веков спустя Лттила, свире¬
пый вождь вандалов и опустошитель чуть ли не всей
Италии, предал смерти или обратил в бегство большую
•часть жителей Флоренции, особенно тех, кто был известен
древностью рода или высоким положением, или еще чем-
нибудь прославлен, а затем превратил ее в развалипы и
пепелище, и в таком виде она пребывала, кажется, лет
триста. Потом, когда Римской империи пришлось из Гре¬
ции переместиться в Галлию, па императорский троя
взошел Карл Великий, милосерднейший король франков;
окончив бранные труды и, как я полагаю, вдохновленный
свыше, оп исполпился благородным желанием восстано¬
вить разрушенный город и в самом деле восстановил, при¬
звав себе на помощь потомков тех самых семейств, что
некогда заложили его, отстроил, хотя и не в прежних
границах, а, как Рим, на небольшом пространстве внутри
стен, и заселил эту повую Флорепцию отпрысками неко¬
гда изгнанных из нее родов.
По преданию, среди новоселов Флоренции был некий
молодой римлянин, из знатного рода Франджапанп, кото¬
рого все звали просто по имени — Элизео; возможно, он
ведал строительными работами, возведением домов, про¬
кладкой улиц, а также издавал законы, пеобходпмые но¬
вым гражданам. Потом, окончив дело, ради которого при¬
ехал, он — то ли по воле случая, то ли из любви к городу,
им самим устроенному, то ли очарованный местностью
524

и, быть может, предчувствуя, что небеса будут к пей бла¬
госклонны, то ли еще по какой причине — навсегда там
поселился и оставил после себя многочисленных и достой¬
ных потомков, которые, отказавшись от фамилии рим¬
ских предков, стали зваться по пмепи того, кого почитали
своим родоначальником, то есть Элизеи. И когда прошло
немало времепи, сменилось немало поколений, в этом се¬
мействе родился и вырос рыцарь ио имени Каччагвида,
славный доблестыо и разумом; в юности он по желанию
родителей женился на девице из феррарского рода Аль-
дигьерп, всеми превозносимой за красоту и знатность,
равно как и за скромность нрава, прожил с ней долгие
годы и родил нескольких детей. Как звали других детей,
мне певедомо, по одного сына она нарекла Альдигьери,
желая, подобно многим женщинам, дать повую жизнь
имени своих предков; потом пз этого нмепн выпала буква
«д» и, таким образом искаженное, оно стало звучать как
Алигьери. Высокая доблесть этого человека и послужила
причиной того, что его потомки сменили имя Элизеи на
Алигьери, и так оно и осталось за ними по сей день.
У Алигьери были сыповья и внуки, и у внуков своп сы¬
новья и наконец при Фридрихе Великом в их роду ио-
явился мальчик, названный при крещении Алигьери, ко¬
торому предстояло прославиться, но пе столько делами
своими, сколько сыном. Его жепе незадолго до родов при¬
снился сон о грядущей судьбе плода ее чрева, но тогда
пн она, пи все прочие не смогли истолковать сновидения,
зато теперь, когда все исполнилось, оно стало яснее яс¬
ного. Этой благородной даме привиделось, что она лежит
на зеленом лужку под огромным лавровым деревом, а ря¬
дом журчит чистейший родник, и тут опа разрешается
сыном, и он, поев ягод, падавших с лавра, и напившись
прозрачной ключевой воды, сразу становится взрослым
пастухом и старается нарвать листьев с того дерева, яго¬
дами которого утолил голод, и, утомившись, падает на
землю, а потом встает, но ои ужо не человек, а павлин.
II так ее поразил этот сон, что опа пробудилась, а когда
п урочный срок родила сыпа, то, с согласия мужа, дала
ему имя Данте — и не зря, ибо, как станет очевидно из
дальнейшего, это имя во всем себя оправдало. Это был
тот самый Дайте, о котором я веду речь; Данте, дарован¬
ный нашему веку великою мплостию Господней; Данте,
первый открывший путь к возвращению муз, изгнанных
из Италии. Это он показал всему миру великолепие
525

флорентийского наречия; он открыл красоты народного
языка, уложив его в стройные стопы; он поистине верпул
к жизни омертвелую поэзию — и кто способен по досто¬
инству оценить его свершения, тот согласится, что имя
Данте подходит ему более, нежели любое другое.
III.	ГОДЫ УЧЕНИЯ
Этот несравнеппый светоч Италии родился в нашем
городе в году 1265 от Рождества спасителя пашего
Иисуса Христа, когда после кончины Фридриха Великого
императорский троп пустовал, а престол святого Петра был
занят папой Урбапом Четвертым. Семья Дапте благоден¬
ствовала — разумеется, по тогдашним понятиям. Но как
бы то пи было, я не стану задерживаться па описапии
младенческих лет Данте, хотя уже тогда многое говорило
о будущем величии его гепия; скажу только, что уже
в раннем детстве, едва выучившись грамоте, оп пе повес¬
ничал, подобно нынешним знатным юнцам, пе предавался
под материнским крылышком праздности и лени, но от
младых ногтей усердно занимался в родном городе сво¬
бодными искусствами и необычайно преуспел в них. Ко¬
гда с годами его разум и дух окрепли, оп, презрев знания,
полезные лишь для накопления богатств, за которыми
пынче все так гоняются, и движимый похвальпой жаждой
снискать по суетные блага, а долговременную славу,
твердо решил вникнуть в суть поэтических вымыслов,
а также научиться всем сложным способам их создания.
И это привело к тому, что Данте не только стал знатоком
Вергилия, Горация, Овидия, Стация и других знаменитых
поэтов, но, пе довольствуясь постижепием их, еще и сам
начал складывать стихи в подражание им, чему свиде¬
тельство — те произведения, о которых я скажу дальше.
Понимая, что поэтические творепия — не пустые и не¬
разумные побасенки и сказки, как полагают мпогие
певежды, по таят в себе сладчайшие плоды исторической
и философской истины, так что, пе зпая истории, и паука
о нравственности, и натуральной философии, нельзя по¬
нять и поэтического замысла, Данте обдуманпо распре¬
делил свое время и, пе жалея сил, стал в поте лица
изучать историю, не прибегая ни к чьей помощи, и фило¬
софию — под руководством мпогих ученых мужей. Упоеп-
ный сладостью познания истинной сути вещей, глубоко
526

скрытой по воле небес, не находя в нашей жизпи ничего
более милого своему сердцу, оп отринул все земные за¬
боты и предался лишь этим занятиям. И дабы ни одна
область философии не осталась ему неведомой, он, со
свойственной его гению глубиной, взялся за самые запу¬
танные вопросы теологии. И, можно сказать, наш поэт
добился своей цели, ибо пе боялся ни холода, пи жары,
ни ночных бдений, пи голода — никаких телеспых лише¬
ний; поэтому с помощью усердных запятий он достиг
такого понимания сути божества и всех его проявлений,
какое только возможно для человеческого разума. А так
как в разные годы оп посвящал свое время разным пау¬
кам, то и наставники у него были разпые.
Как было уже сказано, первые познапия он получил
в родном городе, а потом отправился учиться в Болонью,
более богатую подобной пищей; уже на пороге старости,
оказавшись в Париже, Данте выступал на многих диспу¬
тах и стяжал такую славу блеском своего гения, что
тогдашние его слушатели и попыне рассказывают об этом
с превеликим изумлепием. За свою глубокую и разнооб¬
разную ученость он вполне справедливо заслужил почет¬
нейшие звания, и недаром еще при жизни одни имепо-
вали Данте поэтом, другие — философом, третьи — теоло-
гом. Но так как победа тем более славна, чем сильпее
побежденный противпик, я почитаю уместным рассказать,
как ои, плывя по разбушевавшимся морским волнам,
швырявшим его из стороны в сторону, борясь с пенными
валами, равно как и с противным ветром, доплыл до спа¬
сительной гавани этих высоких званий.
IV.	ПОМЕХИ В ЗАНЯТИЯХ
Любые занятия требуют уединения, беззаботпого су¬
ществования и спокойствия души, тем паче занятия нау¬
ками отвлечепнымн, которым, как ужо было сказано, це¬
ликом предался наш Данте. А он, вместо беззаботности
и спокойствия, с ранней юности и до самой кончины пре¬
терпевал неслыханные любовные муки, был обременен
женой, семейпыми и общественными хлопотами, познал
горечь изгнания и бедности, не говоря уже о прочих зло¬
ключениях, неизбежно с ними связанных; вот об этих-то
суровых невзгодах я и расскажу по порядку, дабы оче¬
виднее стала их тяжесть.
527

V. ЛЮБОВЬ К БЕАТРИЧЕ
Был в нашем городе обычай отмечать пристойными
увеселениями ту пору года, когда ясные небеса богато
украшают землю и она улыбается, вся разубранная пест¬
рыми цветами и зеленой листвой; на подобные собрания
сходились люди, жившие но соседству, добрые знакомые,
равно мужчины и женщины. Следуя этому обычаю, а мо¬
жет, и еще по какой-то причине, некий Фолько Порти-
нарп, весьма уважаемый флорентиец, пригласил первого
мая к себе в дом всех своих соседей, в том числе и помя¬
нутого Алигьери. С ним пришел его сын Дайте, хотя ему
пе сравнялось еще и девяти, по так повелось, что дети
всегда сопровождали родителей, особенно на празднич¬
ные сборища; угостившись в доме хозяина, Данте сме¬
шался с толпой своих сверстников, мальчиков и девочек,
и принял участие в ребяческих играх, приличествующих
его детским годам.
Была среди детей и дочка вышепазвапного Фолько,
и все звали эту девочку Биче, но Данте с самого начала
стал называть ее полным именем — Беатриче; ей было
не больше восьми, все ее движения пленяли детской гра¬
цией и прелестью, но повадки и слова отличались скром¬
ностью и серьезностью, несвойственными столь юному
возрасту; лицо Беатриче, миловидпое, очепь нежпое и на
редкость правильное, было пе только красиво, по и отме¬
чено несказанным целомудрием, так что многим опа ка¬
залась ангелом небесным, — и вот такой, какой я описал
се здесь, а быть может, во много раз прекраснее, явилась
она на этом празднестве нашему Данте: встречал оп ее,
полагаю, и раньше, но только на этот раз она внушила
ему любовь и, хотя он был еще маленький мальчик, образ
Беатриче так глубоко запечатлелся в его сердце, что
остался в пем до самой кончины. Как это могло слу¬
читься, не ведомо никому, по то ли по сродству права и
склонностей, то ли по божественному произволу, то ли
тут сказалось влияние сладостной музыки, всеобщего ве¬
селья, вкусных кушаний и отменного вина — мы ведь
часто наблюдаем на подобных празднествах, что души ие
только юнцов, но зрелых мужей распахиваются и от¬
даются в плеп любым прельщениям, — так или иначе
бесспорно одно: почти с младепческих лет Данте стал
ревностнейшим служителем любви. Я не буду болыпо
останавливаться на событиях его детства, скажу лишь,
528

что с годами любовное пламя все больше разгоралось
в нем, и уже ничто не приносило ему радости, не давало
покоя и отдыха, кроме созерцания Беатриче. Поэтому оп
бросал пачатое дело и устремлялся туда, где надеялся
увидеть ее, словно счастье и утешение паходил лишь
в этом лице и в этих глазах.
О, безрассудство любящих! Кто, кроме пих, стал бы
тушить пожар, подкидывая в огонь солому? В своем тво-
репии «Новая жизнь» Данте сам поведал, сколько тяж¬
ких дум, и сетований, и слез, и невыносимых страданий
стоила ему эта любовь в возрасте уже более зрелом, так
что я не стану больше повествовать о пей. Все же пе могу
обойти молчанием то, о чем и сам оп писал, и очевидцы
свидетельствуют, а именно что любовь эта была чиста и
непорочна, что пи в едппом взгляде, или слове, пли дви-
жеппи любящего, равно как и предмета его любви, пи
разу пе проскользнуло сладострастное влечение: диво-
дивное для нынешнего поколепия, которое чуждается не¬
винных наслаждений и так привыкло, еще ие ощутив
любви, уже похотливо овладеть предметом желапия, что
любящпй иной любовыо кажется ему невидалью, истин¬
ным чудом! Если это чувство, столь сильное и многолет¬
нее, лишало поэта покоя, и сна, и аппетита, то какой же,
должно быть, помехой оно было для его дарования и воз¬
вышенных занятий! Разумеется, немалой. Пусть многие
люди утверждают, что, напротив, оно-то и дало первый
толчок гению Дайте, приводя как доказательство пре¬
краснейшие рифмованные стихи, написаппые им на фло-
рсптийском наречии во славу любимой, в которых он го¬
ворит о своей страсти и излагает глубоко обдуманные
воззрения на любовь, но я не согласен с подобными
утверждениями, иначе мне пришлось бы признать краси¬
вый слог мерой учености, а это было бы глубочайшим
заблуждением.
VI.	СМЕРТЬ БЕАТРИЧЕ
Все, песомпенно, зпают, что в этом мире нет ничего
перушимого и особепио подвержена переменам людская
жизпь. Чуть больше простыпет или распарится человек,
пе говоря уже о других бессчетных случайностях и воз¬
можностях, — и вот уже он сразу переходит от бытия
к небытию, и ничто пе спасает его от этого — ни знатность,
529

пи богатство, ни молодость, никакие мирские блага
и звания; всю суровость этого общего закона Дайте по¬
знал, лицом к лицу увидев смерть, по не свою, а другого
существа.
Прекраснейшей Беатриче пе было и двадцати пяти
лет, когда по соизволепию всемогущего она покинула
сию юдоль печали и удостоилась в награду за свои доб¬
родетели высшего блаженства. Эта утрата повергла Дапте
в такую печаль и скорбь, исторгла из его глаз такие по¬
токи слез, что многие его близкие — родные и друзья — но
чаялп для него успокоения иначе как в смерти и ожи¬
дали скорого ее прихода, ибо оп пе внимал ничьим уве¬
щаниям, был глух ко всем утешепиям. Дни его были
подобны почам, а почи — дпям, и пи единый час пе про¬
ходил без сетований, вздохов и горьких рыданий; глаза
его сходствовали с неиссякаемыми источниками, так что
все диву давались — откуда у него такой запас влаги для
столь обильных слез. Но мы знаем, что бремя любой
скорби с ходом времени становится не столь тяжким, ибо
все в этом мире недолговечно и бренно, п вот, через не¬
сколько месяцев, Данте мог уже без слез думать о том,
что Беатриче умерла; горе, потеснившись, дало место
разуму, и наш поэт принужден был признать, что ника¬
кие рыдания и слезы не вернут ему утраченную возлюб¬
ленную, ничто па свете ее по воскресит; постепенно он
начал привыкать к мысли, что больше никогда ее пе уви¬
дит, а через малую толику времени слезы его высохли,
жалобы все реже вырывались из груди, а потом и совсем
умолкли.
От пролитых слез, от печали, переполнявшей его серд¬
це, от небрежения к себе он видом уподобился дикарю —-
тощий, обросший бородой, сам па себя непохожий, так
что невольно возбуждал жалость не только в друзьях, по
и в чужих людях; впрочем, пока жизнь его проходила
в слезах, оп скрывался от посторонних глаз. Движимые
состраданием, боясь, как бы все это пе копчилось совсем
худо, родные Данте стали думать, чем бы ему помочь, и,
увидев, что слезы перестали литься из его глаз, а тяжкио
вздохи — вырываться из усталой груди, они вповь при¬
ступили к безутешному с утешениями, и если до сих пор
оп упрямо отвергал их, замыкая к пим слух, то теперь
начал не только прислушиваться, ио и охотпо внимать
всему, что говорилось ему в успокоепие. Видя это и же¬
лая но только излечить Данте от скорби, но и сызнова
531)

сделать счастливым, родные решили его жепить, дабы
новая возлюбленная принесла ему не меньше радости,
чем утраченная — печали. Найдя подходящую невесту,
они рассказали Данте о своем намерении, подкрепляя
речи доводами, по их разумению, особенно убедитель¬
ными. Я и на этот раз воздержусь от подробностей, скажу
только, что, потратив немало времени и усилий, родные
добились своего: Данте женился.
VII.	РАССУЖДЕНИЕ О БРАКЕ
О погруженные во тьму, слепые умы! О пустые рас¬
суждения смертных! Как часто ваши советы приводят
к следствиям для вас неожиданным, хотя чаще всего их
можпо было бы предвидеть! Кто столь безумен, что уве¬
зет человека из нашей благодатной Италии в песчано-
знойную Ливию, дабы он подышал там прохладой? Или
с острова Кипра в повитые вечным сумраком Родопские
горы, дабы оп там согрелся? Какой лекарь станет лечить
огневицу раскаленными угольями или сотрясающий до
мозга костей озноб снегом и льдом? Разумеется, только
тот, кому может взбрести на ум целить любовные стра-
дапия, иричипенные одной женщиной, жепитьбой па дру¬
гой! Подобпые врачеватели пе понимают природы любви,
пе понимают, что всякое повое чувство лишь разжигает
былую страсть. Если она глубоко укоренилась в сердце
любящего, ему не помогут никакие советы, никакие уве¬
щания. На первых порах любая ничтожная помеха при¬
ятно горячит кровь, ио когда любовь созрела, неодолимые
препятствия могут погубить человека. А теперь верпемся
к нашему предмету и поразмыслим, какими путями пы¬
таются люди побороть терзания любви.
Подумайте сами, чего добьется тот, кто, стараясь от¬
влечь меия от докучной мысли, павоет множество еще
более докучных? Только одного: сгибаясь под тяжестью
нового бремени, я возжажду прежнего, от которого оп
меня избавил; так оно и бывает — за примерами далеко
ходить пе приходится, — когда люди, стремясь сбросить
целиком или хоть отчасти груз печалей, пеобдуманпо же¬
нятся или позволяют себя женить, когда опи па собствен¬
ном горьком опыте убеждаются, что, выпутавшись из
силка, попали в другой, несравнепно более мудреный, и
раскаиваются, по все пути назад уже для них отрезаны.
531

Годпыс п друзья решили жепить Данте, дабы оп пере¬
стал оплакивать Беатриче. Не думаю, хотя и пе знаю
наверное, что женитьба излечила его от страстной
любви к Беатриче; правда, он уже не проливал слез —
впрочем, они перестали у пего литься еще до жепить-
бы, — но даже еелл былая скорбь улеглась, ей иа смепу,
надо полагать, явились новые горести, быть может, но
менее мучительпые.
Он привык ночи напролет просиживать за своими воз¬
вышенными трудами, привык, если была охота, погру¬
жаясь в чтение, беседовать с императорами, королями,
с великими властителями, привык вступать в споры с фи¬
лософами, наслаждаться обществом самых прославленных
поэтов, выслушивать пени страждущих и этим умерять
собственную скорбь. А теперь оп бывал в подобном обще¬
стве только с дозволения молодой жены, а если дозволе¬
ния ие было, ему приходилось отрываться от столь за¬
мечательных собеседников, и, попусту расточая время,
слушать женские рассуждения, и но только соглашаться
с ними, но и выдавливать из себя похвалы, дабы избе¬
жать попреков. Оп любил уедипяться, наскучив пошлой
чернью, и раздумывать на свободе о том, какая духовная
сила движет небесными сферами, кто вдохнул жизпь
в тварей земных, какова причина причин, пли вынаши¬
вать удивительные замыслы, пли сочинять произведения,
обессмертившие его имя среди потомков, а теперь должен
был, подчиняясь желанию молодой жены, по только сразу
прерывать эти дорогие ему раздумья, но и смешиваться
с обществом, весьма не склонным к таким раздумьям. Он
привык смеяться и плакать, слагать песни и вздыхать
в согласии с обуревавшими его сладостными или скорбны¬
ми чувствами, а теперь не смел п думать об этом, ибо обя¬
зан был отдавать отчет пе только в делах серьезпых, но и
в малейшем вздохе, докладывать, отчего, да почему, да за¬
чем он вздыхает, так как если он весел, значит, любит дру¬
гую, а если печален, значит, ненавидит ее, молодую жену.
О, какое невыносимое бремя — жить, разговаривать,
стариться и паконец умереть бок о бок с таким подозри¬
тельным существом! А что уж говорить о повых заботах,
особеппо тяжких человеку, к пим непривычпому (да еще
в нашем городе) — например, как раздобыть новые на¬
ряды, драгоценности, ненужные украшения, которые
лишь загромождают дом, по, по мпепию женщин, необхо¬
димы для нристойпой жизни, как раздобыть слуг и слу-
532

жапок, кормилиц и горпичных, как раздобыть угощения
для пиров, подношеппя и дары для родичей молодой
жены, дабы она убедилась, что муж любит их, да еще
многое, о чем и пе подозревают холостяки. А теперь я пе¬
рейду к тому, о чем пельзя умолчать. Всякий знает, что
досужие люди любят посудачить о чужих женах — мол,
эта красива, а та нет. И если женщина прослывет краса¬
вицей, всякий знает, что ее тотчас окружит толпа поклон¬
ников и начнет бесстыдно смущать нестойкую душу —
кто красотой, а кто знатностью, тот безмерной лестыо,
другой подарками, третий приятным обхождением. И, ско¬
рее всего, хоть один да добьется того, что так желанно
многим. Меж тем довольно женщине всего раз запятнать
свою честь — и она уже навеки опозорена, а муж глубоко
несчастен. Если, на горе себе, мужчина взял в жены
дрянную женщину, то и раскрасавица порою быстро ему
надоедает — примеров тому множество, — а некрасивая,
с которой к тому же ои связан по гроб жизни, становится
так противна, что, надо полагать, даже место, где она
постоянно находится, делается ему ненавистно. В ответ
иа это она полнится злобой, а пет зверя более свирепого,
нежели разозленная женщина, и уже пе найти па свете
покоя тому, кто обречен жить с женой, которой кажется,
будто гнев ее справедлив, — а ведь кажется это нм всем!
Что сказать об их обыкновениях? Начни я доказы¬
вать, как и до какой степени жены враждебны покою и
безмятежности мужей, мое рассуждение чересчур бы рас¬
тянулось; достаточно сказать лишь об одной черте, при¬
сущей почти всем женщинам. Твердо зпая, что хорошего
слугу ннкто не выгонит, а дурному сразу откажут от
места, они полагают, что во всем уподобляются слугам,
когда ведут себя хорошо, зато чувствуют себя истинными
хозяйками, когда поступают дурно и, однако, их никто
ие выгоняет. По к чему мне распространяться о том, что
и так почти всем нам известно? Лучше набрать воды
в рот, чем речами своими навлечь иа себя гнев этих пре¬
лестниц. Любой знает, что покупщик сперва хорошенько
присмотрится к товару, а потом уж возьмет, по вот к бу¬
дущей жене это не относится: к ней присматриваться ие
позволяют из страха, что она разонравится мужчине еще
до того, как он введет ее в свой дом. Женятся не на той,
какая была бы по нраву, а на той, какую судьба подсу¬
нет. И ежели эти мои рассуждения верны — а у кого есть
опыт, тот с цими согласится, — можно себе представить,
533

сколько страданий таится в спальнях, слывущих обите¬
лями счастья у людей, чьи глаза недостаточно проница¬
тельны, чтобы видеть сквозь степы. Разумеется, я не
утверждаю, что именно так было и у Дапте — мне это
неизвестно, — тем не менее, по этим ли причинам или по
каким другим, но расставшись с той, что была дана ему
как услада всех скорбей, он уже никогда к пей пе воз¬
вращался и, где бы ни находился, пе допускал ее к себе,
хотя прижил с ней нескольких детей. Только пусть не пы¬
таются делать из моих слов вывод, будто я стараюсь
отвадить мужчин от женитьбы: напротив, я от души со
восхваляю, но не для всех. Пусть те, что преданы возвы¬
шенным занятиям, предоставят эту честь богатым дур¬
ням, знатным вельможам и простолюдинам, а сами пусть
наслаждаются философией, этой лучшей в мире супругой.
VIII.	ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ДАНТЕ
Естественный ход пашей мирской жизни таков, что
одна забота неизменно влечет за собой другую. От се-
мейпых дел Данте невольно обратился к делам государ¬
ственным и, обольщенный суетными почестями, неизмен¬
ными спутницами общественных должностей, забыв, от¬
куда пришел и куда направляется, с головой погрузился
в эти хлопотливые дела, и Фортуна была попервоначалу
так милостива к нему, что если случалась падобпость при¬
нять пли отправить послов, утвердить пли отмепить за¬
кон, заключить мир или объявить войпу, короче говоря,
решиться па какой-нибудь важный шаг, правители
прежде всего испрашивали мпепие Данте. Казалось, Фло¬
ренция только ему и верит, только на пего и падеется,
ему одному препоручает попечение о своем духовпом и
земном благоденствии.
Но Фортуна, ниспровергательпица паших замыслов и
врагипя людского благополучия, сперва песколько лет
держала Дапте на самом верху своего колеса, а затем,
когда он неколебимо уверовал в нее, повернула колесо
так, что он очутился в самом пизу.
IX.	ОСУЖДЕНИЕ НА ИЗГНАНИЕ
В те времена флорентийцы были злосчастпейшим об¬
разом разделены на две партии, и во главе каждой стояли
опытные и хитроумные вожди, так что силы были равные,
534

п то одпа партия брала верх, то другая, к неудовольствию
потерпевшей поражение. Дабы воссоединить разъятое
тело родного города, Дапте пустил в ход все свои способ¬
ности, знания, умепие, стараясь внушить благоразумней¬
шим из сограждан, что раздоры быстро уничтожают даже
великое начинание, меж тем как согласные действия при¬
дают огромный размах даже самому малому. Но потом оп
увидел, что слушатели его закоснели в упрямстве и все
старания переубедить их напрасны, и решил было отка¬
заться от всех должностей и замкнуться в уединении,
считая, что такова воля божпя; однако, соблазненный
приманками славы и расположения суетной черпи, под¬
давшись увещаниям именитых граждан, движимый к тому
же убеждением, что при случае сможет оказать своему
городу большие услуги, занимая важные посты, нежели
отвергнув их и от всего отрешившись (о бессмысленная
жажда людских почестей, ты так сильна, что пет, ка¬
жется мне, человека, который был бы от тебя свободен!),
этот зрелый муж, вскормленный, взращенный, настав-
леппый благой философией, знающий многие примеры
свержения властителей, равно древпих и пыпешних, ги¬
бели государств, областей, городов, яростных подстрека¬
тельств Фортуны, внушающей, что гнаться надо лишь за
высокими звапиями, все-таки ие захотел или не смог от¬
вернуться от этих соблазнов. Итак, Данте решил не отка¬
зываться от поддельпого блеска п жалкого великолепия
почетных должностей; при этом он сознавал, что ему не
создать третьей партии, столь сильпой и справедливой,
что, положив конец несправедливостям двух уже суще¬
ствующих, она пресекла бы их раздоры, вот он и присо¬
единился к той, которая казалась ему рассудительнее и
достойнее, п продолжал в меру своего разумения тру¬
диться на пользу отчизны и сограждан. Но человек пред¬
полагает, а бог располагает. Взаимная ненависть и
вражда флорентийцев, хотя и пи иа чем не осиоваппая,
день ото дня росла, и дело доходило до того, что при об¬
щем смятении умов горожане хватались за оружие, на¬
деясь решить все споры огнем и мечом, не разумея
в ослеплении гнева, что лишь близят час горестной своей
погибели. И так как обе стороны уже не раз доказывали
свою мощь, нанося друг другу немалый урон, приспело
время исполниться тайпым замыслам грозпой судьбы:
прошла молва — а опа равно разпосит правду и ложь, —
что партия, враждебная партии Дапте, собрав множество
535

вооружеппых приспешников, готовит пеприятелям опас¬
ную и хитроумпую ловушку, и те, в лице своих вождей,
исполнились такого страха, что, не внемля советам, не
рассуждая, пе раздумывая, решили спастись бегством;
вместе с ними вынужден был бежать и Дапте, в единый
миг лишившийся всех высоких должностей, повержеппый
иа землю, более того — изгпапный из родной земли. Едва
они покинули город, как чернь начала яростно крушить
и грабить их жилища, а еще через песколько дней побе¬
дители установили во Флорепцшх своп порядки, пригово¬
рили вождей побежденной партии к вечному изгнанию,
недвижимое же имущество беглецов частью передали
в казну, частью поделили между собой; в числе злейших
врагов Флоренции чуть ли не на первом месте был на¬
зван Дайте.
X.	ИНВЕКТИВА ПРОТИВ ВРАГОВ ДАЙТЕ
И вот награда, полученная поэтом за пежную любовь
к отчизне! Вот награда ему за пеусыпныс старания поло¬
жить конец междоусобицам! Вот паграда за все хлопоты,
за все усилия одарить сограждап благополучием, спокой¬
ствием, миром! Какое пеопровержимсе доказательство не¬
постоянства толпы и безрассудства тех, кто па нее пола¬
гается! Человек, который совсем еще недавно считался
надеждой государства, любимец всех флорентийцев и
опора народа, был пи за что пи про что, беззаконно, бес¬
причинно и внезапно обречен па вечпое изгнание злоб¬
ным приговором той самой черпи, прежде так часто пре¬
возносившей его до небес! Вот оно, мраморное изваяпио,
воздвигнутое, дабы продлить в веках память о его
добродетелях! Вот они, буквы, которыми па золотых скри¬
жалях пачертаио его имя среди имеп покровителей от¬
чизны! Вот она, исполненная нризпатслыюсти хвала за
все его благие свершения! Найдется ли после этого чело¬
век, который, глядя иа подобные дела, ие скажет, что
наше государство и впрямь охромело? О суетное людское
самообольщение, почему такое великое множество душе¬
раздирающих примеров не служит тебе предостереже¬
нием, уздой, папомпиаппем о неизбежном падении? Увы!
если за давностью лет ты позабыло Камилла, Рутилия,
Кориолана, обоих Сцппиоттов и других доблестных мужей
древпости, пусть хоть этот совсем педавшш случай обра-
536

эумит тебя и предостережет от погони за мирскими усла¬
дами! Пег иа свете ничего более неустойчивого, нежели
народная любовь; лишь глупец может советовать вве¬
риться ей, п лишь умалишенный иа нее рассчитывает! По¬
этому устремимся душой к небесам, чьи бессрочные
законы, чье вечное величие, чья истинная красота неза¬
мутненно отражают в себе того, кто, сам незыблемый,
движет всем сущим по премудрому своему произволению,
ибо от заблуждений мы упасемся, только если откажемся
от суеты сует и возложим упования наши па него од¬
ного — единственный в мире неколебимый оплот.
XI.	СКИТАНИЯ ПОЭТА
Вот так Дайте покинул город, чьи степы ие только
видели, как возрастал поэт, но и были восстановлены из
руин его предками, и ушел в изгнание, не взяв с собой
ни жены, ии детей, слишком малолетних, чтобы следо¬
вать за ним; надобно сказать, что за безопасность семьи
он не тревожился, ибо жепа Данте находилась в родстве
почти со всеми главарями враждебной ему партии, но его
самого всюду подстерегали опасности, поэтому он ски¬
тался по всей Тоскане. Жена его с великим трудом спасла
от буйства черни малую толику их имущества под пред¬
логом того, что будто бы это — ее приданое, так что кое-
как могла прокормиться с детьми, а он, обездоленный,
должен был ломать себе голову, чем бы снискать пропи¬
тание. Как часто он подавлял в себе справедливый
гнев, когтивший его хуже смертной муки, подавлял, те¬
шась надеждой, что все это ненадолго, что еще не¬
много терпения — и оп вернется на родину! Но ожидания
не сбывались и, покинув Верону (куда бежал из Фло¬
ренции к гостеприимно встретившему его мессеру Аль¬
берто делла Скала), он год за годом жил то в Казеитиио
у графа Сальватпко, то в Луниджане у маркиза Моруелло
Малеспнпа, то у семейства Фаджуола в горах неподалеку
о г Урбиио, и все принимали его с почетом, насколько
позволяли им средства и обстоятельства. Потом он побы¬
вал в Болонье, немиого погодя — в Падуе и наконец снова
в Вероне. С каждым днем он все больше убеждался, что
надежда его тщетна и все пути возвращения во Флорен¬
цию отрезаны, и тогда распростился пе только с Тосканой,
по и вообще с Италией и, кое-как перебравшись через
537

горы, отделяющие ее от Галлии, направился в Париж я
поселился там, все свое время посвящая изучению фило¬
софии, богословия и других наук, выветрившихся у него
из памяти за годы злоключений. Пока он жил, погружен¬
ный в ученые труды, случилось нечто, им непредвиден¬
ное: Генрих, граф Люксембургский, по желанию и воле
тогдашнего папы Климента V, был возведен в сан короля
Римского и коронован императорской короной. Из Гер¬
мании император отправился в Италию, где многие про¬
винции были ему враждебны, и повел сокрушительную
осаду Брешии. И вот Данте, прослышав об этом, твердо
уверовал, что, судя по ряду признаков, император всене¬
пременно одержит победу, после чего он, Данте, с по¬
мощью сильного и справедливого государя, сможет вер¬
нуться в родной город, как бы ни противились тому фло¬
рентийцы. И он снова перебрался через горы и, вместе
с многочисленными пеприятелями тогдашних флорентий¬
ских правителей, стал засылать послов и писать письма
императору, уговаривая снять осаду с Брешии и все силы
бросить па Флоренцию, доказывая, что стоит сломить эту
главную противницу государя — и уже пе составит ника¬
кого или, во всяком случае, особого труда завоевать и
другие области Италии, очистить их от врагов и утвер¬
дить свою власть. Им удалось убедить Генриха пойти па
Флоренцию, по цели своей они не достигли: город дер¬
жался стойко, гораздо упорнее, чем опи предполагали,
и, пе добившись успеха, император в глубоком унынии
повернул на Рим. Все же он кое-чего уже достиг, мпогое
начал, еще больше замыслил, но тут все его предприятия
оборвала безвременная кончина, повергшая в отчаянно
всех, кто связал с ним свои чаяния, особенно же Данте:
больше не пытаясь верпуться на родину, он перешел че¬
рез Апеннины и поселился в Ромапье, где прожил до
самой смерти, положившей конец всем его невзгодам.
XII.	В РАВЕННЕ У ГВИДО ДА ПОЛЕНТА
В те времена правителем Равеппы, прославленного л
древпего города в Романье, был благородный рыцарь по
имени Гвидо Новсль да Полента, знаток свободных
искусств и почитатель людей, одаренных талантами, особ¬
ливо же видных ученых. Когда до него дошла весть, что
тот самый Данте, о даровапиях которого он давно ужо
538

был паслышап, пеждапио-пегадаппо прибыл в Ромапыо
и погружеп в безысходную скорбь, Гвидо да Полепта за¬
хотел пригласить поэта к себе и принять с высоким по¬
четом. Не дожидаясь, чтобы Дапте воззвал к его госте¬
приимству, и понимая, как мучительно человеку таких
достоинств унижаться до просьб, он великодушно решил
опередить поэта и, как об особой милости, сам попросил
о том, о чем pano или поздно выпужден был бы просить
Данте: о согласии поселиться у него в Равепне. И так как
желания приглашавшего и приглашаемого совпали,
к тому же Данте пришлось по сердцу гостеприимство
благородного рыцаря, да и нужда пе оставляла ему
другого выхода, оп, не дожидаясь повторного приглаше¬
ния, сразу отправился в Равенну, был с честыо принят
правителем города и, обласкаппый им, воспрянувший ду¬
хом, среди изобилия и довольства, не терпя ни в чем не¬
достатка, прожил там до конца своей жизпи.
XIII.	УСЕРДНЫЕ ТРУДЫ ДАНТЕ
Ни пылкая любовь, пи горючие слезы, пи семействеп-
пыс заботы, ни искусителытая слава видных должностей,
ни прискорбное изгнание, пи мучительная нищета — ни¬
что не могло отвлечь нашего Дапте от благих трудов —
его главной жизненной цели, ибо, как будет рассказано
ниже, когда пойдет речь о его сочинениях, он и в годы
жесточайших испытаний продолжал творить. Но если,
невзирая па описанные выше бесчисленные и почти не¬
одолимые препятствия, Данте силой своего гения и на¬
стойчивостью стяжал нынешнюю свою славу, каких бы
ее высот он достиг, будь у него, как у многих других,
толпы приверженцев или, по крайней мере, не имей ои
врагов — во всяком случае, столь многочисленных? Разу¬
меется, я ничего пе могу утверждать, по осмелюсь все же
предположить, что на земле он уподобился бы пебо-
жителю.
XIV.	СМЕРТЬ ПОЭТА
Расставшись если пе с желанием, то с надеждой воз¬
вратиться во Флоренцию, Дапте несколько лет прожил
в Равенне под защитой милостивого своего покровителя
539

II за это время своим примером многих приохотил
к сочинению стихов, особенно па народном итальянском
языке, который, по моему разумению, оп прославил и
облагородил в глазах своих соотечественников не меньше,
чем Гомер— свой язык в глазах греков, а Вергилий —
у латинян. И хотя с недавних пор принято считать, что
наш поэт пе первый начал слагать стихи на этом языке,
пикто прежде не осмеливался и пе пытался в размерен¬
ных строфах с созвучными окончаниями создавать па нем
величавые творения искусства: оп казался пригодным
лишь для изящных любовных стихов. А Данте неопро¬
вержимо доказал, что и иа народном языке можно вести
речь о самых глубокомысленных предметах, и вознес его
превыше всех других языков.
Ilo, как для всякого смертного, пришел час и для
Данте; почти на половине пятьдесят шестого года жизни
он заболел и с благочестивым смирением причастился
святых тайп, как повелевает нам наша христианская вера,
и, покаявшись во всем, чем по слабости человеческой мог
прогневить всевышнего, испроспл у него прощения и
в середине сентября месяца года от рождества христова
1321, в тот самый день, когда церковь празднует Воздви¬
жение Честного креста, наш поэт, к великой скорби вы¬
шеназванного Гвидо и всех равеннских жителей, отдал
Господу утомленную душу, которую, иесомненио, приняла
в свои, объятия его благороднейшая Беатриче, и теперь
перед ликом того, кто есть нетленное благо, отряхнув
скорби бренного существования, он вместе с ней вкушает
счастье, коему нет конца и предела.
XV.	ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ПОЧЕСТИ, ВОЗДАННЫЕ ДАНТЕ
Великодушный рыцарь повелел украсить гроб Дапте
эмблемами, какие подобают поэту, самые именитые горо¬
жане на плечах отнесли этот гроб на кладбище при
церкви святого Франциска, и там Данте были возданы
достойные почести, и Гвидо, с трудом подавляя рыдания,
приказал поместить гроб в каменную усыпальницу, хра¬
нящую его доныне. После похорон Гвидо направился
в дом, где прежде жил Данте, и, по равеннскому обычаю,
произнес длинное и красноречивое хвалебное слово в про¬
славление великой учености и добродетелей усопшего и
в утешение его друзьям, покинутым им в сей юдоли
540

скорби, ii обещал, ежелп ему и впредь будет даровапа
жизнь и власть, почтить Данте таким надгробием, кото¬
рое сохранило бы память о нем в веках, даже если бы он
сам не увековечил себя своими творениями.
XVI.	СОСТЯЗАНИЯ И А ЛУЧШУЮ ЭПИТАФИЮ ДАЙТЕ
Вскоре достохвальпое памерение Гвидо стало пзвсстпо
всем лучшим стихотворцам в Романье, и они, стремясь
выказать свое дарование, равпо как и воздать должное
памяти усопшего поэта, а также завоевать расположение
ii милость властителя, изъявившего это желание, сочи¬
нили по стихотворной эпитафии для будущего надгробия,
дабы из этих хвалебных строк потомки узпалп, чей прах
покоится тут, и послали свои творепия великодушному
рыцарю, но тот, сделавшись вскорости жертвой преврат¬
ностей судьбы, лишился своих владений и окончил жизнь
и Болопье, так что намерение его воздвигнуть надгробие,
украшенное эпитафией, осталось втуне. Не так давно
я имел случай прочесть эти стихи и счел нелишним, раз
уже они по указанной причине не заняли подобающего
им .места, присоединить их к этому сочинению: не будучи
гробницей, покоящей прах Дапте, оно, подобпо ей, при¬
звано хранить вечную память о поэте. Но точно так же,
как на мраморном надгробии высекли бы лишь одну эпи¬
тафию из всех написанных (а их было много), я помещаю
здесь всего одну — ту, которую по внимательному рас¬
смотрению нашел наиболее достойной и по исполнению,
и по мысли, а имепио четырнадцать строк, сочиненных
маэстро Джованни дсль Вирджилио, знаменитым в то
время болонским поэтом и преданнейшим другом Данте.
Вот эти строки:
XVII.	ЭПИТАФИЯ
Theologus Dantes, nullius dogmatis expers;
Quod foveat clara philosophia sinu:
Gloria musarum, vulgo gratissimus auctor,
Hic iacet, et fama pulsat utrumque polum:
Qui loca defunctis gladiis regnumque gemellis
Distribuit, laicis rheloricisque modis.
Pasqua Pieriis demum resonabat avenis;
541

Atropos heu laetum livida rupit opus.
Huic ingrata tulit tristem Florentia fructum,
Exilium, vati patria cruda suo.
Quem pia Guidonis gremio Ravenna Novelli
Gaudet honorati continuisse ducis,
Mille trecentenis ter septem Numinis annis,
Ad sua septembris idibus astra redit.
XVIII.	ИНВЕКТИВА ПРОТИВ ФЛОРЕНТИЙЦЕВ
О неблагодарная отчпзпа, скажи, в приступе какого
помешательства илп умоисступления осмелилась ты с та¬
кой неслыханной жестокостью изгнать из своих пределов
бесценнейшего своего гражданина, величайшего своего
благотворителя, песравнепнейшего своего поэта? И чем
ты была одержима потом? Если ты пытаешься пайти себе
оправдание за содеяппое зло в том духе буйства, который
вселился тогда во всех, почему, когда гнев твой утих и
душа обрела спокойствие, почему, спрашиваю я, ты не
раскаялась и не призвала поэта к себе? Выслушай же
меня, твоего сына, не будь глуха к укоризпе, вызванной
справедливым негодованием, ибо я ищу только твоего
исправления, а пе наказания. Уж пе думаешь ли ты, что,
украшенная столь блистательными достоинствами, пе так
мпого потеряла, изгнав человека, каким пе мог бы похва¬
литься пи один из соседних с тобой городов? Ответь,
какими победами, свершениями, добродетелями, какими
доблестными гражданами ты прославлена? Чернь, кото¬
рую всегда прельщает видимость, а пе суть, превозносит
тебя за твое богатство, непрочное и преходящее, за твои
красоты, хрупкие и бренные, за твою роскошь, предосу¬
дительную и расслабляющую. Быть может, ты гордишься
своими многочисленными купцами и художниками? Увы!
какая пелепость! Торговля — низменпое ремесло, ибо ею
движет лишь корыстная жажда паживы, а искусство, по-
когда столь облагорожеипое людьми высокого гения, что
благородство это как бы сроднилось с ним, ныпче развра-
щепо той же самой корыстью и мало чего стоит. Или ты
гордишься нерадивостью и подлостью тех, что, спесивясь
древностью родословной, стараются захватить все почет¬
ные должпости, тут же позоря их грабежами, коварством,
изменами? Недостойпая гордость — она вызовет лишь
презрение у людей, чьи суждения зиждутся на твердой,
542

неколебимой оспове. О жалкая мать, прозри пакопец п
пойми, что ты натворила, устыдись и раскайся в содеян¬
ном — ведь ты слывешь мудрой, а так ошиблась в своем
выборе! Увы! если ты была неспособна принять правиль¬
ное решение, почему не взяла примера с тех городов, ко¬
торые по сей день славятся похвальными деяниями?
Афипы, этот город, одип из светочей Греции, некогда
повелевавший миром, знаменитый ораторами, учеными,
искусными полководцами; Аргос, все еще гордый своими
высокородными царями; Смирна, заслужившая поклоне¬
ние в веках, ибо пастырем ее был святой Николай; Пилос,
прославленная родина старца Нестора; Кима, Хиос и Ко¬
лофон — все эти великолепные города древности в дни
высшего своего расцвета не считали зазорным яростно
оспоривать друг у друга честь называться родиной бого¬
равного поэта Гомера и так твердо и убедительпо дока¬
зывали свои права, что их тяжба не решена и в наши
дни, да и как ее решить, если они до сих пор похва¬
ляются своим великим гражданином. Не тем ли зпаме-
ннта Мантуя, паша соседка, что Вергилий был маптуап-
цем? Имя его так известно там и окружено таким
почетом, что изображения поэта украшают не только об¬
щественные здания, но и многие частные жилища: пусть
он был сыном горшечника — мантуапцы понимают, что
благородство Вергилия облагородило и их. Как гордится
Сульмона Овидием, Веноза — Горацием, АквинЮвена¬
лом, да и любой город — любым своим славным сыном, и
каждый утверждает его достоипства. Тебе было бы отнюдь
не зазорно последовать их примеру, пбо пе без основания
они так любили и чтили этих сограждан: опи понимали
то, что следовало бы и рапыие, и теперь понимать и тебе,
а имеппо что создатели замечательных творений увекове¬
чивают родной свой город; название его продолжает жить,
даже если он сам исчез с лица земли, а облик, воскре¬
шенный этими известными всему миру произведениями,
въяве предстает людям, которые его никогда не видели.
Ты одна, в каком-то непонятном ослеплении, избрала
другой путь, ты пренебрежительно отвернулась от этого
светила, словно сама льешь яркие лучи, словно Камиллы,
Публиколы, Торкваты, Фабриции, Катоны, Фабии, Сци-
пиопы — твои чада, прославившие тебя своими дивными
свершениями; ты не только упустила из рук Клавдиана,
древпего своего гражданина, но не сберегла и нынешнего,
ты отвергла поэта, изгнала его и, будь это в твоих силах,
£43

воспретила бы ему именовать себя флорентийцем. Как
после этого мне пе краснеть за тебя? И вот уже не Фор¬
туна, а извечный ход вещей, словно угождая гнусным
твоим желаниям, свершает то, что в омерзительном ис¬
ступлении свершила бы ты сама, попадись поэт в твои
руки: он, этот непреложный закон, убивает его. Умер
Данте Алигьери, умер в изгнании, на которое ты, завидуя
его совершенствам, столь пеправедно обрекла поэта. Слы¬
хано ли, чтобы матери была ненавистна добродетель ее
собственного сына? Какой небывалый грех! Но теперь оп
умер, теперь ты можешь безнаказанно коснеть в пороках,
так уймись же и прекрати это долгое, несправедливое
гонение! Он и живой не стал бы тебе вредить, тем паче
пе повредит мертвый. Он лежит под чужими небесами,
и увидишь ты его лишь в тот день, когда все твои граж¬
дане нредстанут пред праведным судией, который взве¬
сит их вины и покарает по заслугам.
Если верно, что ненависть, злоба и вражда умолкают
перед лицом смерти, кто бы ни был умерший, пора тебе
опомниться, взяться за ум, устыдиться дел, столь про¬
тивных былому твоему милосердию, пора снова стать ма¬
терью, а не врагипей, пролить наконец слезы по своему
сыну, предаться материнскому горю, пора пожелать,
чтобы хотя после кончины к тебе возвратился тот, кто
при жизни был оклеветан и изгнан тобою, пора воздать
должное его памяти, вернув ему права гражданства, ме¬
сто в твоих стенах, твою признательность. Подумай, в от¬
вет па неблагодарность, на преследования он платил тебе
сыновней почтительностью, он не отпял у тебя права гор¬
диться его творениями, хотя ты лишила его прав граж¬
данства. Проведя столько лет в изгнании, оп всегда и сам
именовал себя флорентийцем, и от других требовал того
же, всегда предпочитал тебя всем другим городам, всегда
тебя любил. Какой же путь изберешь ты сейчас? Будешь
ли упорствовать в своей ненависти? Неужели в тебо
меньше человечности, чем у варваров, которые — и это
всем нам известно — не только просят выдать им павших
в бою соплеменников, но и мужествеппо идут на смерть,
лишь бы вырвать у врагов их тела? Ты требуешь, чтобы
мир видел в тебе внучку прославленной Трои и дочь
Рима, по у детей всегда есть черты сходства с родите¬
лями и пращурами. Удручеппый скорбыо Приам ие
только молил выдать ему тело сраженного Гектора, но
sa его останки он отдал бесценные сокровища. По предц-
544

пию, рпмляне перевезли в свой город из Литериа прах
Сципиона Старшего, нарушив этим его предсмертную,
твердо изъявленную волю. Притом, что Гектор долго и
доблестно защищал Трою, а Сципион был освободителем
ие только Рима, но и всей Италии, меж тем как Данте,
говоря по всей строгости, ие совершил подобных подви¬
гов, он все же заслуживает не меньшего почета, ибо во
все времена сила оружия склонялась перед силою знания.
Тебе с самого начала пристало бы следовать примеру
помянутых мудрых городов, но ты этого пе сделала, так
хоть сейчас искупи свою вину. В семи упомянутых горо¬
дах красуются надгробия над подлинной или мнимой мо¬
гилой Гомера. И кто усомнится, что мантуанцы, которые
так благоговейно оберегают бедный домик и поля в Пьет-
толе, некогда принадлежавшие Вергилию, не воздвигли
бы ему великолепного надгробия, когда бы Октавиан
Август, перенеся ос-тапки поэта из Брундизпя в Неаполь,
не повелел считать место его погребения неприкосновен¬
ным? Как долго скорбит Сульмона о том, что ее Овидий
похоронен где-то у Понтийских берегов, и как радуется
Парма, что сберегла у себя прах Кассия. Пожелай же и
ты стать хранительницей останков твоего Дапте, попроси
вернуть их тебе, притворись, что способна на великодуш¬
ные чувства, даже если в действительности этот прах тебе
не надобен, лицедействуй, но хоть отчасти оправдайсл
в тяжком проступке. Попроси вернуть тебе его прах.
Я ие сомневаюсь, тебе в этом откажут, так что, явив ми¬
лосердие, ты в то же время сможешь радоваться с прису¬
щей тебе жестокостью, что поэт по-прежнему отчужден
от тебя. Ilo к чему эти уговоры? Я ведь не верю тому,
что, будь мертвецы способны на какие-либо чувства,
Данте пожелал бы покинуть свою нынешнюю могилу и
возвратиться к тебе. Он покоится рядом с такими достой¬
ными соседями, равных которым ты не можешь ему пред¬
ложить. Он покоится в Равенне, превосходящей тебя
своей древностью, и пусть время исказило ее черты, в цве¬
тущие свои годы она была более прекрасна, нежели ты
теперь. Равенна ныне — как бы огромная усыпальница
тех, чья память священна для нас, и, куда пи кинешь
взгляд, любая пядь ее земли храпит почитаемый памп
прах. Так кто же пожелает вернуться к тебе и лежать
среди твоих граждан, которые, быть может, и в могиле
все еще исполнены злобы и ненависти и, не забыв былой
18 Дж. Боккаччо
545

вражды, так же рвутся прочь друг от друга, как языки
пламени погребального костра, зажженного пад двумя
фиванцами? Равенна, омытая бесценной кровью многих
мучеников, благоговейно хранящая ях прах, равно как и
прах стольких могучих императоров, стольких людей,
прославленных как своими предками, так и добродетель¬
ными делами, тем пе мепее пе перестает радоваться, что
Господь в милосердии своем дозволил ей стать бессмен¬
ной хранительницей, среди других достояний, и этого со¬
кровища — остапков человека, чьи творения восхищают
весь мир, человека, до которого ты так и пе возвысилась.
Но как пи велика радость Равенпы, что Данте погребен
в ее пределах, еще сильнее зависть, что родился он
в твоих, и она певольпо пегодует, ибо всякий раз, вспоми¬
ная о его последних днях и, зпачпт, о ней, потомки будут
вспоминать о его родине и, зпачит, о тебе. Косней же в своей
неблагодарной злобе и предоставь Равенне гордиться
перед будущими поколениями твоим славпым поэтом.
XIX.	СОКРАЩЕННОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ПРЕДЫДУЩЕГО
Выше я рассказал о том, как завершилась жизпь
Дайте, утомленного многотрудными учеными занятиями,
и исполнил свое обещание, поведав, ничего, как мпе ка¬
жется, не упустив, о его пылкой любви, семейных и госу¬
дарственных заботах, о его горестном изгнании и о кон¬
чине, а теперь пора описать его облик, повадки и самые
примечательные черты характера; потом я сразу перейду
к главным творспиям поэта, созданным, невзирая на зло¬
ключения, о которых коротко повествуется выше.
XX.	ОБЛИК И ОБЫКНОВЕНИЯ ДАЙТЕ
Был паш поэт роста ниже среднего, а когда достиг
зрелых лет, пачал к тому же сутулиться, ходил всегда
неспешно и плавно, одежду носил самую скромную, как
подобало его годам. Лицо у него было продолговатое и
смуглое, иос орлипый, глаза довольно большие, челюсти
крупные, нижняя губа выдавалась вперед, густые чер¬
ные волосы курчавились, равно как и борода, вид был
пепзмепно задумчивый и печальпый. Это, надо полагать,
и послужило причиной следующего случая. Когда творе-
540

пия Дапте уже повсюду славились, особеппо та часть его
«Комедии», которую он озаглавил «Ад», и поэта знали
по облику многие мужчины и жешцппы, он шел однажды
по улице Вероны мимо дверей, перед которыми сидело
несколько женщин, и одна из них, завидя его, сказала,
понизив голос, но пе настолько, чтобы слова ее не до¬
стигли слуха Данте и его спутников: «Посмотрите, вон
идет человек, который спускается в ад и возвращается
оттуда, когда ему вздумается, и приносит вести о тех, кто
там томится», — па что другая бесхитростно ответила: «Ты
говоришь истинную правду — взгляни, как у него курча¬
вится борода и потемнело лицо от адского пламени и дыма».
Услышав эти речи, произнесенные за его спиной, и пони¬
мая, что подсказаны они простосердечной верой, Данте улыб¬
нулся, довольпый таким мпепием о себе, и прошел дальше.
И дома, и на людях он всегда был на удивление спо¬
коен и сдержан, и повадки его отличались замечатель¬
ной благопристойпостыо и учтивостью.
В пище и питье он был очень воздержап, трапезовал
всегда в одни и те же часы, никаким яствам не отдавал
предпочтения: изысканные хвалил, но обходился самыми
незатейливыми, сурово порицая тех, что отвлекаются от
ученых занятий и расточают время на приобретение ред¬
костных припасов, а потом на тщательное приготовление
угонченпых кушаний, и говорил про них, что эти люди
ие затем едят, чтобы жить, а живут, чтобы есть. Был не¬
слыханно ревностеп в ученых своих трудах, да и во всем,
за что брался, так что его родители и жена горько сето¬
вали, пока не привыкли и не перестали обращать вннма-
пис па это. Редко вступал в разговор первый, а если
вступал, то речь его была медлительна, а голос всегда
звучал в лад тому, о чем шел разговор; но когда требо¬
валось, умел говорить гладко и красноречиво, отчекапи-
вая каждое слово. В юности своей был страстно привер¬
жен к музыке и пению, дружески встречался со всеми
лучшими певцами и музыкантами, п они, по его просьбе,
слагали приятную и величавую музыку на многие стихи,
которые он ради этого писал. Я уже рассказывал о том,
как преданно Дапте служил той, кого всю жизпь любил.
Но общему убеждению, любовь к Беатриче и побудила
его обратиться к сочинению стихов на народном итальян¬
ском языке; сперва оп просто подражал разпым поэтам,
а потом, неустаппо упражняясь, стремясь как можно
лучше выразить свои чувства и стяжать славу, достиг
18
547

величайшего искусства в складывании стихов па народном
языке и не только превзошел всех своих современников,
но, сверх того, так очистил и украсил этот язык, что
с тех пор многие стремятся — да и будут стремиться — до¬
сконально его изучить.
Данте любил уединяться, жить отшельпиком, дабы
ничто не прерывало его размышлений, а если ему прихо¬
дила в голову занимательная мысль, то, в каком бы паш
поэт пи находился обществе и о чем бы его пи спраши¬
вали, он отвечал, лишь додумав эту мысль до конца, при¬
няв ее или отвергнув, и так опо бывало и в часы многолюд¬
ных трапез, и во время путешествий, и вообще когда угодпо.
Если оп погружался в занятия, все равно где и когда,
его пе могло отвлечь от них самое разительное известие.
Об этой способности безраздельно отдаваться тому, что
привлекло его впимание, достойные доверия люди расска¬
зывают следующее: будучи в Сиене, Дапте зашел одпаж-
ды в аптекарскую лавку, и ему принесли туда давно обе¬
щанную книжечку, весьма ценимую знатоками, а им еще
не читанную; не имея возможности упести ее в другое,
более удобное место, он тут же положил книжечку на
прилавок, оперся на него грудью и начал жадно читать.
Вскоре на той же улице, по случаю какого-то праздника,
пачался турнир между знатными сиенскими юношами,
но ничто — ни шум, поднятый зрителями, которые, как
всегда в таких случаях, выражали одобрепие громкими
воплями, пи нестройный гул многих инструментов, нн
зрелища, последовавшие за турниром и столь же зани¬
мательные, как, например, пляски красивых женщин или
гимнастические упражнения юношей,— пичто, повторяю,
не побудило Данте поднять голову, оторвать глаза от кпи-
ги, и он простоял, не меняя положепия, с часу дпя до
вечера, пока не прочитал книги и не обдумал ее содер¬
жания, а потом, когда у него спросили, как это он ухи¬
трился пи разу не взглянуть па такое празднество, хотя
находился тут же, Дапте ответил, что решительно ничего
не слышал, чем снова поверг в изумление тех, кто обра¬
тился к пему с этим вопросом.
Сверх того Дапте отличался песравнеппыми способно¬
стями, великолепной памятью и остротой суждепий, так
что когда в Париже иа диспуте de quodlibet —а такие
диспуты время от времепи устраивались па богословском
факультете — поэт защищал четырнадцать тезисов по
ИЗ

различным вопросам против многих ученых мужей, он,
выслушав все за и против своих оппонентов, затем без
запинки последовательно повторил их возражения и в том
же порядке остроумно разбил один за другим эти про¬
тиворечивые доводы. Все присутствовавшие на диспуте
вспоминали об этом как об истинном чуде. Оп обладал
также возвышенным строем ума и богатым воображением,
но собственные его творения говорят об этих свойствах
любому понимающему человеку куда красноречивее, чем
способен сказать я.
Он страстно жаждал восхвалений и пышных поче¬
стей — более страстно, быть может, чем подобает человеку
столь исключительных добродетелей. Но что из того? По¬
кажите мне такого смиренника, которого ие прельщала
бы сладость славы. Думаю, как раз из-за славолюбия и
предпочитал Данте занятие поэзией всем другим заня¬
тиям, ибо иоиимал, что хотя нет пауки благороднее фило¬
софии, превосходные ее истины доступны лишь немногим,
к тому же на свете немало знаменитых философов, тогда
как поэзию понимают и ценят все, а хорошие поэты —
наперечет. PI потому в надежде заслужить лавровый ве¬
нок — почесть редчайшую и пышно обставлеппую — он
безраздельно отдался изучению поэзии и творчеству. И нет
сомнений, его желание исполнилось бы, когда бы судьба
благосклонно позволила ему возвратиться во Флоренцию,
ибо только в этом городе, только под сводами крещальни
Сан Джованни хотел он увенчаться лаврами: там, при
крещении, получил поэт свое первое имя, там мечтал при
увенчании получить и второе. Ilo обстоятельства оберну¬
лись против пего, и, хотя слава Данте была такова, что,
стоило ему сказать слово, и его где угодно увенчали бы
лаврами (а они если и ие прибавляют учености, то, во
всяком случае, свидетельствуют об уже приобретенной и
служат высшей наградой за нее), он хотел принять их
лишь во Флоренции, все ждал, когда же ему можно будет
вернуться на родину, и умер, не дождавшись ни возвра¬
щения, ни столь желанных ему почестей. Л теперь, так
как люди часто просят объяснить им, что такое поэзия и
кого называют поэтами, откуда происходят эти названия
и почему поэтов венчают лаврами, я почитаю нужным
сделать здесь отступление и посильно ответить на эти
вопросы, ибо до сих пор мало кто вдавался в подобные
объяспения, а затем без отлагательств вернусь к пред¬
мету моего повествования.
549

XXI. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПОЭЗИИ
Хотя древние люди в древпие времепа отличались не¬
вежеством и грубостью, им было присуще то же стремле¬
ние, какое мы видим у любого нашего современника —
пылкое стремление с помощью знаний постичь истину.
Они видели, что движение пебесного свода свершается
по вечным и неизменным законам, что и на земле все
происходит в заведенном порядке и у каждого времени
года свои приметы, и рассудили, что непременно должпо
существовать нечто, давшее всему начало и всем управ¬
ляющее, некая никому не подвластная верховпая власть.
И, сделав такой вывод из многих своих усердных наблю¬
дений, они назвали это начало начал Божеством, или Бо¬
гом, и решили, что ему следует поклоняться, служить,
угождать, как никакому смертному существу. В честь этой
верховной силы они воздвигли богатые и просторные
здания, отличные от обыкновенных людских жплшц, ii
название им дали тоже отличное — ие дома, а храмы.
И еще они придумали избрать особых служителей для
этих храмов, служителей, годами, мудростью и правами
вызывавших всеобщее уважение, избавленных от мирских
забот, занятых лишь поклонением божеству и потому
окруженных благоговейным почетом, и стали именован»
их священнослужителями. Сверх того, дабы воплотить
свои представления о сути божественного начала, они
изваяли множество дивных и несхожих между собой ста¬
туй, а для служения в храме изготовили золотую утварь,
и мраморные столы, и пурпурные одежды, и другие при¬
надлежности, потребные для установленных жертвопри¬
ношений. Полагая, что верховной этой силе нельзя воз¬
давать почести в немоте и молчании, опи стали приду¬
мывать благолепные слова в надежде с их помощью
умягчить ее и склонить па свою сторону. Веруя, что
возвышенностью своей божество превосходит все сущее,
они избегали простонародных и будничных слов и ста¬
рались подобрать слова, достойные молнтв, обращенных
к нему, и полные восторженной хвалы. А чтобы эти слова
стали еще неотразимее, они сочетали их, следуя законам
ритма, изгоняющего однообразие н резкость звучания и
придающего речи особую приятность. Разумеется, для
этого не годились те формы, которые в ходу при обыден-
пых разговорах, а нужна была особая, искусная и утон-
550

метшая форма, названная греками поэтической; вот поче¬
му слова, облеченные в эту форму, именуются поэзией,
а люди, которые устно и письменно облекают их в нее, —
поэтами. Таково, на мой взгляд, происхождение слов
поэзия и поэты, хотя существуют и другие толкования,
и, возможно, вполне основательные, но мне опи не столь
ио душе. Разумное и достохвальное богопочитапие, рас¬
пространенное в те древпие времена, побудило иных
людей, жаждавших снискать славу среди все растущего
населения, к сочинению пебывалыцпп, так что народы,
( перва поклонявшиеся едипому божеству, стали покло¬
няться многим, хотя одпо из них почитали главным —
Солнце, или Лупу, или Сатурна, или Юпитера, или любую
из семи илапет, утверждая, что как раз это божество осо¬
бенно влияет на ход человеческой жизни; еще позже
обожествили все, что полезно человеку, даже и бытовав¬
шее на земле — огопь, воду, самое землю и прочее,— и
всему этому посвящали стихотворные восхваления, и
оказывали почести, и приносили жертвы. А потом с по¬
мощью разных хитроумных уловок начали то тут, то там
возвышаться пад темпым пародом отдельные люди, и они
разрешали распри своих соплеменников, ио ие по писаным
законам, ибо таковых еще не существовало, а следуя чув¬
ству справедливости, которым одни всегда больше ода¬
рены, чем другие, и старались ввести строгий порядок
в общую жизнь и обыкновения, ибо наделепы были здра¬
вым рассудком и не гнушались пускать в ход телесную
г илу, чтобы оградить себя от возможной опасности, и
нарекали себя царями, и появлялись перед простолюди¬
нами только в сопровождении слуг и в таких уборах,
каких прежде никто пе видывал, и требовали полного
повиновения себе, а потом и божеских почестей. И целый
парод, не ропща, склонялся перед такими людьми, пбо,
являясь в столь пышном облачении невежественной тол¬
пе, они поистиие казались ей небожителями. Не полагаясь
и а одну лишь силу, эти владыки начали умножать народ¬
ные суеверия, дабы вселить в подданных трепетпый страх
и, вырвав у них клятву в верности, принудить к тому,
тс чему пе смогли бы принудить прямым насилием. А что¬
бы народ еще больше почитал и боялся их, они задумали
обожествить своих отцов, и дедов, и пращуров. Но тут
им было не обойтись без помощи поэтов, и те, желая про¬
славиться, угодить повелителям, развлечь поддаппых и
приучить всех к благонравию, понимая также, что
551

пеприкровенные речи возымеют обратное действие, при¬
бегали к искусным и сложным иносказаниям, непонятным
простому народу как встарь, так и ныне, и таким путем
внушали ему все угодное владыкам п воспевали и новых
богов, и новых владык, якобы ведущих род от этих выду¬
манных богов, тем высоким слогом, каким в древности
возносили хвалу лишь истинному Богу. Постепенно поэты
стали уподоблять деяния сильных мира сего деяниям бо¬
жеств и складывали величавые песни о сражениях и по¬
двигах равно тех и других; по сю пору предметы эти
вдохновляют поэтов и служат пищей для их творений. Но
так как многие непросвещенные люди убеждены, будто
в поэзии нет ничего, кроме вымысла, я хочу, вдобавок ко
всему изложенному, коротко объяснить, как велико ео
сходство с теологией, а уж потом скажу, поче*му поэтов
венчают лаврами.
XXII. В ЗАЩИТУ ПОЭЗИИ
Если прилежно вдуматься в этот вопрос, то, кажется
мне, нетрудно обнаружить, что древние поэты следовали,
насколько это в человеческих силах, по пути, предуказан¬
ному святым духом, который, как мы видим из Священ¬
ного писания, открывал грядущим поколениям высокий
свой промысл устами многих смертных, внушая им ве¬
щать таинственными словами то, что со временем возна-
меревался, сняв покров тайны, явить прямыми деяниями.
Внимательно приглядевшись к творепиям поэтов, мы убе¬
димся, что подражатели не так уж далеки от образца, ибо
под покровом вымысла они повествуют о том, что случи¬
лось некогда, либо происходило при них, либо, по их пред¬
видению или желанию, должпо произойти в будущем; пот
почему, если говорить не о конечной цели, а лишь о
приемах изложения, а как раз это я сейчас и делаю, то
хвалебное слово Григория Великого можпо в равной мерс
отнести и к Священному писанию, и к поэзии. Он говорит
о Писании — но разве пе отпосится это и к поэзии? — что
в нем всегда заложен и прямой смысл, и другой, сокро¬
венный, поэтому и мудрому есть над чем задуматься,
и простодушному — чем укрепиться, ибо там содержится
явное, питающее даже и малых детей, и тайное, преиспол¬
няющее восхищения разум просвещепных мыслителей.
И да позволено будет уподобить пх обоих реке, глубокой
552

и спокойной, которую перейдет вброд маленький ягпепок
и переплывет огромный слон. А теперь попробую доказать
это утверждение.
Священное писание, именуемое нами теологией — под
видом ли иносказания, или пророческого видения, или
скорбного плача, или еще как-нибудь, — вещает нам о вы¬
соком таинстве воплощения божественного глагола, о его
жизни, и обо всем, что сопутствовало его смерти, и о по¬
бедном воскресении из мертвых, и о чудесном вознесении,
и обо всех его деяниях, дабы, наставленные на путь
истинный, мы причастились благодати, которую он даро¬
вал нам, пойдя иа смерть за нас, а потом воскреснув,
благодати, надолго отторгнутой от нас пз-за грехопадения
нашего прародителя. Точно так же поэты в своих творе¬
ниях, называемых нами поэзией — порою иод видом ска¬
заний о богах и многообразных превращениях людей, а
порою в форме красноречивых увещаний,— показывают
причины различных событий и следствия добрых и дур¬
ных дел, поощряют одно и предостерегают от другого,
дабы, проникшись благими чувствами, мы достигли той
цели, в которой помянутые поэты, хотя еще и не постиг¬
шие истинного Бога, тем не менее видели конечное наше
спасение. В образе тернового куста, где Моисей узрел
Бога, подобного пламени огня, святой дух пожелал явить
нам чистоту той, что, будучи непорочнее всех других
смертных жен, предназначалась восприять в лоно свое
вседержителя, зачать и произвести на свет божественный
глагол, не утратив при том целомудрия. Он пожелал в
образе привидевшейся Навуходоносору статуи, слитой из
многих металлов и поверженной наземь камнем, который
затем превращается в великую гору, показать, как обру¬
шились древние верования людей после рождества Хри¬
стова, который был и есть животворный камепь, и как
утвердилась Христова вера, неистребимая и неколебимая,
как гора. Он пожелал плачем Иеремии возвестить о бу¬
дущем разрушении Иерусалима.
Точно так же и в сказаниях о боге Сатурне, который
будто бы породил множество детей, а йотом всех пожрал,
и только четверо остались в живых, поэты изображают
Время, ибо оно порождает все сущее и, породив, губит
и обращает во прах. Четверо детей, не пожранных им,
это, во-первых, Юпитер, то есть стихия огня; во-вторых,
Юнона, сестра и супруга Юпитера, то есть стихия воздуха,
вечная пособница огня; в-третьнх, Нептун, бог моря, то
553

есть стихия воды; и, пакопец, в-четвертых, Плутоп, бог
преисподней, то есть земля, самая низменная из стихий.
А в вымысел о Геракле, который якобы был вознесен па
Олимп и обрел бессмертие, и о Ликаопе, обращенном
в волка, они вкладывают правоучепие: кто совершает бла¬
гие подвиги, как Геракл, тот уподобляется богам, а кто
поступает дурно, как Ликаон, тот, хотя и сохраняет люд¬
ское обличье, на деле ничем пе отличается от зверя, ко¬
торый, по нашим понятиям, воплощает пороки этого
человека; поэтому алчный и свирепый Ликаоп превра¬
щается в волка. И так же вымыслили поэты красоту Ели-
сейскпх полей, означающую райское блаженство, и мрак
Дита, под которым, я полагаю, онп разумели муки пре¬
исподней, дабы мы, прельщепные сладостью райской жиз¬
ни и напуганные ужасами ада, следовали по стезе добро¬
детели, ведущей в Елисейские поля, и бежали порока,
низвергающего в Дит. Не стану умножать примеры, по¬
тому что, имей я даже возможность так развить и подкре¬
пить мои доказательства, чтобы онп всем пришлись по
душе и показались убедительными, все равно я воздер¬
жался бы от этого, боясь слишком отойти от главной
темы. Мпе кажется, я и без того ясно показал, что теоло¬
гия и поэзия нисколько не рознятся по форме изложения,
притом что сутыо своей они не только различны, но во
многом противоположны: предмет священной теологии —
божественная истина, предмет древней поэзии — я.нлче-
ские боги и люди-язычники. Они противоположны, пото¬
му что теология утверждает лишь то, что истинно, а поэ¬
зия порою выдает за истину то, что ошибочпо, ложно и
противоречит христианскому учению. Но иные невежды
мечут громы и молнии против поэтов, заявляя, что сочи¬
нения их, мол, непристойны, вредны и не содержат ни
крупицы правды, что дарование свое опи растрачивают
па пустые выдумки, а учение не стыдятся излагать в фор¬
ме сказок; поэтому я и хочу пемного продолжить свое
рассуждение.
Пусть эти люди перечитают видения хотя бы Даниила,
Исайи, Исзекиила и других, ниспосланные Предвечным
Владыкой и начертанные в Ветхом Завете боговдохновен-
пым пером. Пусть перечитают в Новом Завете видения
евапгелиста, полные для разумеющих дивной истины, и
если мне укажут поэтическое творение, более несовмест¬
ное не только с правдой, но и с правдоподобием, нежели
кажется на поверхностный взгляд многое привидевшееся
554

евапгелисту, я призпаю, что и впрямь однп лишь поэты
сочиняют небылицы, ибо не снособпы пи на что более
приятное и полезное. Конечно, я мог бы пренебречь хули¬
телями, бранящими поэтов за то, что они излагают свое
учение в виде или под видом сказок, пбо столь глупые п
неосторожные нападкп попутно затрагивают и святого
духа, который есть Путь, Истина и Жпзпь; тем не мепее
все же попробую их переубедить. Давным-давно известно,
что добытое в поте лица пам дороже, чем само идущее
в руки. Очевидпая истипа, которую мы усваиваем с нале¬
ту, доставляет нам удовольствие и легко запоминается.
Но так как достигнутая с трудом доставляет еще больше
удовольствия и еще тверже запечатлевается в памяти,
поэты облекают се в различные покровы, ипой раз как
будто вовсе ей не идущие, и сказку предпочитают всем
другим, потому что красоты этой формы привлекают чита¬
телей, в том числе и тех, которые отвернулись бы от про¬
поведей и философских рассуждений.
Итак, что же мы скажем о поэтах? Согласимся ли, что
опи — малоумпые, как нынче утверждают неразумные,
которые сами не ведают, что болтает их язык? Конечно,
пет! Поэтические творения полны глубочайшего смысла,
который подобен укрытому в листве плоду, меж тем как
форму этих творений, красноречивую и богато украшен¬
ную, можно сравнить с древеспой корой н листьями. Ilo
довольно отступлений. Повторяю — если бы теология и
поэзия трактовали одпп и тот же предмет, они были бы
во всем схожи; скажу больше: теология — это поэзия,
воспевающая Бога. Когда в Писании Христос именуется
то львом, то агнцем, то червем, то драконом, то камнем —
разве эти и другие именования, а их бесчисленное мно¬
жество, пе суть поэтические образы? Л слова Спасителя
в Евангелии — разве это не ииосказания, или, как мы
чаще говорим, аллегории? Из этого следует, что не только
поэзия подобна теологии, по п теология подобна поэзии.
Если мое рассуждение о столь важном предмете никого
пе убедит, я, разумеется, не буду в обиде, но посоветую
в таком случае прислушаться хотя бы к Аристотелю, чье
мнение во всех серьезных вопросах заслуживает величай¬
шего внимания; так вот, он утверждает, что поэты и были
первыми теологами. И довольно об этом; пора перейти
к объяснению, почему из всех людей, посвятивших себя
учепым занятиям, только поэты удостаиваются лаврового
венка,
555

XXIII. О ЛАВРАХ, ПРИСУЖДАЕМЫХ ПОЭТАМ
Считается, что среди многочисленных народов, насе¬
ляющих землю, греки были первые, кому философия при¬
открыла своп лик и свои тайны; из ее сокровищницы они
почерпнули военную науку, политическую премудрость и
многое другое, не менее драгоценное, поэтому стали так
знамениты и почитаемы. В числе прочих сокровищ было
и превосходное изречение Солона, которым я предварил
эту книжицу. Государство, чьим гражданином оп был,
процветавшее в ту пору более всех прочих, твердо стояло
и ходило на двух ногах, ибо строго следило за тем, чтобы
виновные иесли должную кару, а достойные получали на-
грлду. Величайшей из установленных наград было про¬
исходившее при всем народе и со всеобщего согласия
увенчание лаврами поэтов, успешно завершивших свой
труд, и полководцев, победоносно расширивших пределы
отчизны, ибо считалось, что одинаковой славой осенен
и тот, чьей доблестыо сохранены и приумножены земные
владения, и тот, чей гений проник во владения духовные.
Итак, греки первые изобрели эту почесть, а потом, когда
воинские подвиги вознесли иа вершину мировой славы
римляп, онп в свою очередь переняли греческий обычай,
и до сего дня в Риме происходит увенчание лаврами;
правда, теперь вепчают только поэтов, да и то очень редко.
Вот почему я считаю нелишним рассказать здесь, как
случилось, что листьям лавра отдали предпочтение перед
всеми другими.
XXIV.	ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЭТОГО ОБЫЧАЯ
Существует предание, что Феб, родоначальник поэтов,
их покровитель и вместе с тем их победитель па всех состя¬
заниях, полюбил нимфу Дафну; когда она превратилась
в лавровое дерево, Феб, в знак любви к ней, стал носить
лавровый венок, и украшать лавровыми листьями лиру,
на которой играл, и венчать ими стихотворцев, одержав¬
ших верх над соперниками. Люди будто взяли пример с
Феба — потому-то допыне поэтов и полководцев вепчают
лаврами. Я не отвергаю этого объяснения, не называю его
вздорным, но мне по душе другое толкование — сейчас я
его изложу. Ученые, исследующие природные особенности
растений, среди прочих свойств лавра числят три самых

примечательных и цеппых: первое п всем известпое свой¬
ство состоит в том, что его вечнозеленая листва никогда
не опадает; второе — что, по многим наблюдениям, молния,
поражая другие деревья, неизменно щадит лавр; третье,
тоже всем известное,— что он источает сильное благоуха¬
ние. Из-за этих трех свойств лаврового дерева древние
зачинатели помянутого обычая и выбрали его листья для
увенчания поэтов, создавших замечательные произведения,
равпо как и победоносных полководцев. Во-первых, гово¬
рили опи, вечнозеленая листва лавра означает, что вовеки
не увянет слава тех, чьи творения удостоились или удо¬
стоятся лаврового венка; во-вторых, как небесная молния
пе касается лавра, так молния зависти или пламя все-
истребляющего времени не коснутся этих нетленных тво¬
рений, и, наконец, в-третьих, они никогда не утратят ни
своей занимательности, ни красоты, и все будущие чита¬
тели и слушатели ощутят их благоуханную прелесть. По¬
сему именно лаврами следует венчать людей, чьи труды,
насколько нам дано судить, свойствами своими сходны с ии-
ми. Так что ие без причины наш Данте страстпо стремился
к этой почести, иными словами — к признанию великих сво¬
их свершепий, а свидетельством такого признания и являет-
еялавровый венок, украшающийчело достойного. Новернем-
ся к предмету, от которого пас отвлекли эти рассуждения.
XXV.	ХАРАКТЕР ДАНТЕ
Вдобавок к свойствам уже перечисленным наш поэг
отличался высокомерием и заносчивостью, и вот этому
пример: по настоянию Данте, некий его друг начал разу¬
знавать, пельзя ли ему возвратиться во Флоренцию — а
это было самое горячее желание поэта,— но тогдашние
правители города поставили непременным условием тре¬
бование, чтобы Данте провел назначенный срок в темлице,
а потом, во время какого-нибудь всенародного празднества,
смиренно встал, как кающийся грешник, у входа в глав¬
ный паш храм, и только после этого ему предоставят
свободу, не подвергнув прочим, заочно наложенным нака¬
заниям. Считая, что такой кары заслуживают только люди
низменные и гнусные, Дапте поставил крест на заветной
своей мечте и жизнь в изгнании предпочел подобному воз¬
вращению в отчий дом. О благородное сердце, исполненное
достохвальной гордости, сколько мужества понадобилось
557

тебе, чтобы подавить в себе страстное стремление вер¬
нуться на родину и не вступпть па путь, упизительныи
для человека, вскормленного философией! По свидетель¬
ству современников, он и в других случаях вел себя как
человек, проникнутый сознанием собственного достоинст¬
ва п знающий истинную цену себе; особенно это его свой¬
ство проявилось однажды, в ту пору, когда оп вместе со
своей партией стоял во главе государства. Флорентий¬
ским правителям стало известно, что их побежденные
противники, прибегнув к посредничеству папы Бонифа¬
ция VIII, призывают Карла — не то брата, пе то родича
тогдашнего французского короля Филиппа — навести по¬
рядок во Флоренции, и все опи собрались па совет, чтобы
вместе подумать, как быть, и среди прочих мер предосто¬
рожности решили отправить посольство к папе, чей пре¬
стол был тогда в Риме, и уговорить его либо воспрепятст¬
вовать походу Карла, либо побудить того вступить в пе¬
реговоры с ними. Когда дело дошло до выбора главы
посольства, все единодушно пазвалп Дапте. На это он
как бы про себя произнес: «Если я поеду, кто же оста¬
нется? А если останусь, кто же поедет?» — точно оп один
среди всех был значителен, остальные же обретали зна¬
чительность только через пего. И опи поняли и запо¬
мнили его слова, но то, что явилосьих следствием, не имеет
сюда отношения, и я пе буду на этом останавливаться.
Еще падо добавить, что сей доблестный муж проявлял
редкостную стойкость во всех своих злоключениях и лишь
в одном был пе то неуступчив, не то пристрастен, уж но
знаю, какое слово подобрать, а имеппо в том, что каса¬
лось политических дел; будучи в изгпапии, он проявлял
в этих вопросах горячность большую, чем подобало та¬
кому человеку,— педаром оп пытался скрыть это свое
свойство. А чтобы всем стало понятпо, какой партии Дан¬
те был так страстпо п упрямо привержен, я пемного
подробнее расскажу об этом.
По моему убеждению, Тоскапа и Ломбардия навлекли
па себя праведный гпев божий, поэтому с давних пор опи
разделены па две партии: откуда пошли пазвания этих
партий, я сказать не могу, но одни имепуют себя гвель¬
фами, а другие — гибеллинами. И такую пеотразимую
власть обрели эти пазвапия пад бедными людскими ума¬
ми, что, защищая свою партию от противной, многие
люди готовы были пожертвовать пе только имуществом,
но даже и самой жизныо. Из-за этпх-то названий италь-
558

япские города претерпели множество тяжких бед и меж¬
доусобиц, в том числе и наш город, где главенствовала то
одна партия, то другая, смотря по тому, чьи мпения
одерживали верх; таким образом, предки Дапте, при¬
надлежавшие к партии гвельфов, дважды были изгпаны
па чужбину гибеллинами; он стоял у кормила власти во
Флоренции тоже в качество гвельфа. Выше было уже
сказано, что изгнали его пе гибеллины, а сами же гвель¬
фы, и вот, когда Дапте увидел, что ему нет возврата на
родину, его образ мыслей так круто переменился, что оп
возпепавидел гвельфов и сделался самым рьяпым сторон¬
ником гибеллипов. Совестно мпе бросать тень па его
память, по не могу пе рассказать того, о чем знала вся
Романья: когда Дапте слышал, что какая-пибудь глупая
жешцппа или песмышленый мальчишка, болтая о пар¬
тийных распрях, бранит гибеллинов, он приходил в столь
пеистовую ярость, что, если опи пе умолкали, готов был
забросать их каменьями. И с этой ненавистью в душе он
прожил до самой своей кончины. Да, мпе совестно омра¬
чать славу такого человека упоминанием о его недостат¬
ках, но этого требует самый мой замысел, потому что,
если я умолчу о пепохвальпых его свойствах, пикто
пе поверит и моему рассказу о похвальных. И я прошу
прощения у него, презрительно взирающего, быть может,
сейчас с пебесных высот на мепя, пишущего эти строки.
Я уже говорил, каким вместилищем добродетелей и по¬
знаний был наш изумительный поэт, и вместе с тем он «не
только смолоду, по и в зрелые годы отдавал дань любо-
страстию. Хотя этот порок очень распрострапеп, обычен
и, более того, как бы соприроден людям, невозможно но
только его одобрить, но и приискать ему хоть какое-то
оправдание. Но кто пз смертных столь безгрешеп, что
осмелится осудить поэта? Уж во всяком случае не я.
О слабость, о скотская похотливость мужчип! Если над
нами властны жспщипы, вовсе и ие падкие до этой власти,
то как же властны те, что к пей стремятся! Мужские
сердца пе в силах устоять против их прелести, красоты,
сладострастия и многого другого — не будем вспоминать,
на какие дела Европа толкнула Юпитера, Иола — Герак¬
ла, Елена — Париса, ибо перазумные люди назовут эти
поэтические иносказания выдумками, ио обратимся к до¬
казательствам, которые никто пе посмеет опровергнуть.
Ие единственной ли в мире жепщипой была Ева, когда,
поддавшись ее пскусительным уговорам, наш праотец
559

Адам нарушил запрет, исходивший из уст самого Господа
Бога? Да, она была единственной. А Давид, у которого
было столько жен,— разве при виде Вирсавии не забыл
он и всевышнего, и свое царство, и свою честь, и самого
себя, разве не стал сперва прелюбодеем, а потом убийцей?
Разве не исполнил бы любого ее требования? А Соломон,
мудрейший из всех, пе считая сына божьего, разве ио
предал оп того, кто наградил его этой мудростью, разве
в угоду женщине не преклонил колен перед Ваалом, не
восславил кумира? А злодеяния Ирода и многих других,
побуждаемых одной только жаждой сделать угодное
женщине? Среди стольких знаменитых мужей наш
поэт заслуживает если пе прощения, то хотя бы боль¬
шего снисхождения, чем если бы распутством грешил оп
один. И на этом кончаю рассказ о характере Дапте, ибо
самые примечательные его свойства я уже перечислил.
XXVI.	ТВОРЕНИЯ ДАНТЕ
Творения этого славного поэта так многочисленны,
что, полагаю, необходимо составить их перечень, дабы
ненароком не приписать потом сочиненного им другому
поэту или, напротив, чужих сочинений — ему. Когда
Данте оплакивал свою Беатриче и было ему двадцать
шесть, он собрал все свои написанные в разные годы
стихотворные творения, прекраснейшие сонеты, канцоны
и другие, и выпустил нх в свет небольшой книжицей иод
заглавием «Новая жизнь», предпослав каждому стихотво¬
рению подробное объяснение, когда и на какой случай
оно было написано, а внизу поместив указание, из сколь¬
ких частей состоит. Хотя в зрелые годы Данте очень сты¬
дился этой книжечки, надо признать, что, сочиненная
столь юпым поэтом, она все же полна красот и будет нра¬
виться читателям, особенно не слишком искушенным.
Через песколько лет после обнародования этого сборника,
будучи уже на вершине государственной власти, он оки¬
нул взором все, что открывается с подобных высот, и уви¬
дел, какова жизнь людей, в какие заблуждения они обыч¬
но впадают, как мало идущих по пути истины, каких на¬
град достойны эти немногие и какие боды готовят себе те,
что, уклонившись от него, вновь поспешают вослед за
чернью; осуждая занятия этих последних и ставя в при¬
мер свои собственные, Донте был осенен величавой
500

мыслью: в одпо и то же время, вернее, в одном п том же
творении наказать тягчайшими карами грешников и ода¬
рить бесценнейшими наградами добродетельных и, вло¬
жив в этот труд весь свой гений, заслужить бессмертную
славу. Я уже говорил, что поэзию Данте предпочитал
всем другим учепым занятиям, поэтому он и решил облечь
свой замысел в поэтическую форму. Он долго его вына¬
шивал и на тридцать пятом году жизпи приступил нако¬
нец к воплощению замысленного, то есть к рассказу о
том, каких наград и кар заслуживает жизнь многоразлич¬
ных людей. Зная, что люди бывают лишь трех родов —
грешники, или грешные вначале, но потом устремившиеся
к добродетели, или добродетельные,— Данте с замечатель¬
ным искусством разделил свое произведение, названное
им «Комедия», на три части — в первой оп бичует пороки,
в последней награждает добродетель. Как легко убедиться,
каждую книгу поэт разделил па песни, каждую неспю,
в свою очередь,— на рифмованные строфы; при этом «Ко¬
медия» написана на народном языке так искусно и кра¬
сиво, с такой удивительной правильностью, что еще никому
не удалось хотя бы в чем-нибудь ее превзойти. Несрав¬
ненное мастерство этой поэмы могут по достоинству оце¬
нить лишь те, кому дано понять ее во всех тонкостях.
Каждый знает, что немыслимо с налету постичь великое,
кто ж усомнится, что тем паче немыслимо в короткий срок
создать в рифмованных стихах па пародном языке столь
возвышенную, величавую, полную глубочайших мыслей
поэму, где были бы показаны все людские злые и добрые
деяпия, особенно если жизнь ее создателя изобилует пре¬
вратностями, отравлена горечью, омрачена страдапиями
(а именно такой, как я ужо говорил, была жизнь Данте);
вот почему, взявшись за этот славный труд, ои занимался
им до самой кончины, хотя и написал в то же время, как
будет видно из дальнейшего, еще и другие произведения.
А теперь уместно сказать несколько слов о событиях, со¬
провождавших начало и конец работы над этим творением.
Когда Данте с головой погрузился в свой достохваль-
пый труд и уже написал семь песен первой книги, оза¬
главленной «Ад» и построенной на поразительном вы¬
мысле, но ие языческом, а чисто христианском, чему
прежде не существовало пи единого примера, так вот,
в это время произошли события, которые привели его
к горестному изгиапию, правильнее сказать, к бегству из
Флоренции, после чего он, бросив на произвол судьбы все
561

свое имущество и среди прочего — начатую поэму, мпого
лет скитался, живя поочередно то у кого-либо из друзей,
то при княжеских дворах. Но, как долженствует нам пе-
преложпо верить, Фортуна не в силах помешать испол¬
нению воли божией и, какие бы препопы она ни чппила,
рано или поздно предуказанное свершается. Так было и
иа этот раз. Некий человек, надеясь, быть может, найти
бумаги, обеляющие поэта, рылся в его сундуках, в послед¬
нюю минуту укрытых в тайнике от буйства ворвавшейся
в дом неблагодарной толпы, жаждущей скорее поживы,
нежели справедливой мести, и в одном из этих сундуков
оп наткпулся на помяпутые выше песни, прочел все семь
с великим восхищением и, пе зпая, кто их автор, решил
похитить исписанные листы, ловко исполнил задуманное,
затем, поскольку песни так ему понравились, показал их
нашему флорентийцу по имени Дино дп Ламбертуччо,
известнейшему в городе стихотворцу. Дино, будучи чело¬
веком обширного ума, поразился не мепее, нежели тот,
кто принес ему эти песни, красотой, совершепством и бо¬
гатством их слога, а также глубиной мыслей, которые
угадал под прекрасной оболочкой слов; это, а также место,
где были спрятаны песни, породило в обоих уверенность,
что автором их может быть только Дапте, и, как мы знаем,
они не ошиблись. Горюя о том, что такое творение не
завершепо, теряясь в догадках, каков должен быть его
копец, они сговорились разузнать, где обретается Данте и,
отослав ему находку, попросить, если будет у него воз¬
можность, довести до конца столь замечательно пачатый
труд. Вскорости им стало известпо, что Дапте живет у
маркиза Моруэлло, и опи написали о своем желании, но
не самому Данте, а маркизу, и к письму приложили пес-
пи; тот прочел и2 отличаясь отменпым вкусом, тоже при¬
шел в восторг, потом показал их Дапте и спросил, ио
зпает ли он, чье это творепие, па что поэт, едва взгляпув
па листы, сказал, что его собственное. Тогда маркиз стал
упрашивать его пе оставлять без завершения столь не¬
обыкновенное пачало. «Я был убежден,— сказал Дапте,—
что в постигшем меня крушепии вместе с другими моими
сочинениями погибли и первые песни новой поэмы, и эта
уверенность, а также множество забот, причипа которых —
изгнапие, побудили меня поставить крест на высоком за¬
мысле, положеппом в оспову поэмы, по раз уж судьба
столь неожидапно верпула мпе ее начало и вам опо по¬
правилось, попытаюсь вспомпить некогда обдуманный
562

мною план п, буде па то воля небес, воплотить его
в стихи». Спустя какое-то время оп вернулся, хотя и ие
без труда, к прерваппому сочинению и написал:
Скажу, продолжив, что до башни этой, и т. д.
Внимательный читатель сразу обнаружит, что как раз
в этом месте Данте возобновил работу над поэмой. Итак,
он снова взялся за свое дивное творение, но это не зна¬
чит, как думают пекоторые, что больше не отрывался от
пего: нет, еще много раз то на месяцы, а то и на годы,
смотря по тягости обстоятельств, поэт бросал «Комедию»
иа середине, ибо не мог написать пи строчки, и дело дви¬
галось так медленно, что смерть настигла его прежде,
нежели он опубликовал всю поэму. Где бы Данте ни
находился, сочинив семь или восемь песен — иногда
больше, иногда меньше,— он, прежде чем кому-нибудь
показать, непременно отправлял пх на прочтение мессеру
Кане делла Скала, которого уважал превыше всех других,
и только после этого снимал копни для желающих. Дапте
успел отослать мессеру Капе всю поэму, кроме последних
тринадцати песен, — их он написал, по не отправил, ибо
внезапно умер. Он даже не указал, где они хранятся,
н сыповья поэта вместе с его учепнками много месяцев
подряд искали в бумагах, пет ли там окончания поэмы,
по пичего не находили, и все друзья Дапте сокрушались, что
всевышний не дал ему еще хоть немпого пожить и допи¬
сать самые последние песни «Комедии», ио от дальнейших
поисков отказались, ибо уже пе надеялись что-либо найти.
Сыновья Дапте, Якопо и Пьеро, оба стихотворцы,
сдавшись на уговоры добрых знакомцев, решились до-
г*ершить, в меру своих сил, родительское творение, чтобы
оно ие оставалось неокончеппым, по тут Якопо, более,
нежели Пьеро, преданный памяти отца, увидел чудесный
сон, который не только отвратил его от глупого и самона¬
деянного замысла, но и навел на след недостающих три¬
надцати песен божествеипой «Комедии», запропастив¬
шихся неведомо куда. Ilo словам Пьеро Джардипо, до¬
стойного граждапнна Равенны и давпего ученика Дапте,
ровно через восемь месяцев после смерти поэта, па
исходе ночи, в тот час, который зовется брезгом, к нему
домой прибежал вышеназванный Якопо и рассказал,
что ему во сне явился его отец Данте, п на нем были
белоснежные одежды, а лик его сиял нездешним светом;
Якопо спросил, живой ли он, п услышал в ответ, что да,
563

живой, ио теперь ему дана пстиняая жпзнь, отлнчная от
нашей; и тогда сын спросил, успел ли он кончить свое
творение до того, как воскрес для истинной жизни, и если
успел, то где спрятаны песни, которые они столько вре¬
мени тщетно ищут. Дапте будто бы снова ответил: «Да,
окончил», — и, взяв Якопо за руку, повел в горницу, где
всегда спал, и молвил, указывая па стену: «Здесь вы
пайдете то, что ищете». И сразу после этих слов Данте
исчез, а Якопо проснулся. И он сказал мессеру Пьеро,
что поспешил к нему, дабы рассказать про этот con, ц
немедля начать поиски в указанпом месте — а оно за¬
печатлелось в памяти Якопо, — и проверить, вещее ли
то было видение или бесовский морок. До утра было еще
далеко, и они вдвоем пришли в дом Данте, в его спальню,
и там увидели прилаженную к стене циновку; без труда
сняв ее, они обнаружили небольшую нишу, которой
прежде никогда не видели и даже не ведали о ее сущест¬
вовании, и в ней нашли рукопись, заплесневелую от сы¬
рости, — еще пемного, и она безвозвратно погибла бы.
Очистив ее от плесени и прочитав, Якопо и мессер Пьеро
убедились, что у них в руках те самые тринадцать песен,
которые опи уже отчаялись найти. Вне себя от радости,
они переписали их и, следуя обыкновению автора, прежде
всего отослали мессеру Кане, а потом присоединили
к остальным песням. Так было собрано воедино творение,
над которым Данте трудился столько лет.
Немало людей, в том число и наделенных глубоким
разумом, задавались вопросом: почему такую великую
и замечательную поэму, как «Комедия», к тому же трак¬
тующую возвышеннейший предмет, Данте, муж всеобъем¬
лющей учености, написал на флорентийском паречии, а
не отдал предпочтение, но примеру всех своих предшест¬
венников, латинским стихам? В ответ иа этот вопрос
я мог бы привести разные причины, ио две из пих мне
кажутся особенно вескими. Первая причина, побудившая
Дайте обратиться к народному языку, состоит в том, что
он хотел сослужить службу наибольшему числу своих
сограждан и вообще итальянцев: изложи оп поэму латин¬
скими стихами, как писади до него, — польза от нее была
бы только людям ученым, меж тем как, написав ее на¬
родным языком, поэт совершил небывалое дело, ибо, не
отняв у знатоков возможности читать свое творение, по¬
казав красоту нашего языка и свое совершенное владе¬
ние им, он вместе с тем приобщил к столь прекрасному
564

произведению люден необразованных, о которых до него
никто и думать не хотел. Вторая причина заключается
в следующем: убедившись, что свободные искусства пере¬
стали занимать умы его современников, особенно князей
и прочих именитых людей, которым поэты обычно посвяща¬
ют плоды своих трудов, и что вследствие этого божествен¬
ные творения Вергилия и других замечательных поэтов не
только в малом почете, но п в полном небрежении, он, в со¬
гласии с возвышенным своим предметом, начал поэму так:
Ultima regna canam, fluido contermina mundo,
spiritibus quae lata patent, quae praemia solvunt
pro meritis cuicumque suis, etc.
uo дальше этих строк не пошел, понимая, что совать
хлебные корки в рот, еще сосущий материнскую грудь, —
занятие никчемное, и заново начал поэму, на этот раз
слогом, который больше подходил вкусам его современ¬
ников, и на народном языке. Как утверждают некоторые,
Данте посвятил «Комедию» трем знаменитым итальян¬
цам — каждому ио одной из трех ее частей: первую часть,
«Ад», — Угиччоне делла Фаджуола, пизанскому государю,
прославленному во всей Тоскане; вторую, «Чистилище», —
маркизу Моруэлло Малесиина; третью, «Рай», — сицилий¬
скому королю Федериго III. Другие твердят,что оп посвятил
всю книгу мессеру Кане делла Скала, но пите, ни другие
ничем не подкрепляют своих слов, так что неведомо, кому
верить, да и не так важен этот вопрос, чтобы в него вникать.
Кроме того, после вступления на престол Генриха VII
паш достославный автор написал латинский трактат «Мо¬
нархия» и разделил его на три части согласно трем трак¬
туемым в нем вопросам. В первой части он строго логи¬
чески доказывает, что только империя дарует миру
благоденствие — это первое его положение; во второй, ос¬
новываясь на исторических событиях, объясняет, что
Рим ио праву именует себя империей — это второе его
положение; в третьей, прибегая к богословским аргумен¬
там, утверждает, что императорская властьисходпттолько
от Бога, а не от его наместников, как заявляют некото¬
рые священнослужители, — это третье его положение.
Через несколько лет после смерти Данте трактат был
запрещен кардиналом Бельтрандо дель Поджетто, лом¬
бардским легатом папы Иоанна XXII. А причина запре¬
щения заключалась вот в чем. Людовик, герцог Бавар¬
ский, был избран немецкими курфюрстами королем

Римским и, против воли тогдашнего папы Иоапна, прпехал
в Рим короноваться, н там, преступив церковные запре¬
ты, самовольно поставил папой Пьетро делла Корвара, мо-
наха-францисканца, а также возвел многих церковпиков
в кардинальский и епископский сан, после чего новояв¬
ленный папа возложил на него корону. Но право Людо¬
вика на власть много раз оспоривалось, и тогда, прознав
о книге Дапте, он и его сторонники обратили доводы
нашего автора в защиту себе и своей власти, после чего
книга, мало кому известная, обрела громкую славу. Но
когда Людовик вернулся в Германию, а его. прпспешпнки,
особенно из церковников, утратили влияние и были из¬
гнаны, вышеназванный кардппал, решив, что никто но
станет ему противиться, объявил трактат «Монархия»
еретическим и предал его публичному сожжению. Подоб¬
ную же расправу он готовил и останкам автора и совер¬
шил бы ее, на веки вечные покрыв себя несмываемым
позором, когда бы ему не воспротивился Пино делла
Тоза, доблестный и благородный флорентийский рыцарь,
оказавшийся тогда в Болонье, где все это происходило,
а с ним вместе н мессер Остаджо да Полента, оба люди
влиятельные в глазах помянутого кардинала. Кроме
этого трактата, Данте сочинил две прекрасные эклоги
в ответ на стихи, посвященные и присланные ему маэстро
Джовапнн дель Вирджнлио, о котором уже шла речь.
Также написал он па флорентийском наречии прозаиче¬
ский комментарий к трем пространным канцонам и как
будто намеревался снабдить таким же и все остальные,
по то ли передумал, то ли у него не хватило времени,
только никаких других комментариев он не оставил, а
уже иапнсаиный озаглавил «Пир» — это маленькое сочи¬
нение достойно высокой хвалы. Уже незадолго до смерти
он написал латинской прозой книжечку иод заглавием
«De vulgari eloquentia», предназначенную для тех, кто
хотел бы изучить основы стихосложения; судя по всему,
ои собирался разделить ее на четыре части, но не то
смерть прервала его работу, не то третья и четвертая ча¬
сти были утеряны, сейчас существуют только две первые.
Среди большого числа латинских эпистол нашего пре¬
восходного автора иные до сих пор не утратили иптересл.
Сверх того он сочинил мпого прострапных канцон, а также
немало сонетов и баллат на темы любви и нравственности,
не считая тех, что были им собраны в «Новой жизни», но
разбирать эти сочинения я сейчас не намерен.
5G6

Бот этим перечисленным мною трудам отдавал паш
достославный автор все то время, которое ему удавалось
урывать у любовных скорбей, горестных дум, семейных
и общественных забот, а также у своей враждебпой и
превратной судьбы, п труды эти куда более угодны
Богу п людям, нежели обманы, мошенничества, измены,
коровство, подлоги — обычные дела наших современников,
стремящихся разными путями к одной и той же цели,
то есть к достижению богатства, словно в нем и только
в нем заключены все блага жизни, все ее величие, все
счастье. О безмозглые слепцы, один краткий миг, отделив
душу от бренного тела, превратит в прах плоды ваших
постыдных стараний, меж тем как время, в чьих недрах
исчезает все сущее, либо вовсе сотрет память о богаче,
либо если и сохранит ненадолго, то лишь к вящему его
бесчестию. А вот с нашим поэтом этого не случится, на¬
против, имя его, отполированное временем, подобно
клинку, побывавшему во многих боях, будет сиять все
ярче и ярче. Так пусть себе гонится за пустыми призра¬
ками тот, кому это по вкусу, ему пикто ие станет препят¬
ствовать, но пусть пе дерзает порицать того, чьи благо¬
родные деяния ему непостижимы.
XXVII.	СЖАТОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ПРЕДЫДУЩЕГО
Я вкратце рассказал о происхождении, трудах, жизпи,
обычаях и творениях необыкновенного человека и знаме¬
нитого поэта Данте Алигьери, отступая порой от своей
темы и касаясь других вопросов, и сделал это в меру
способностей, отпущенпых мне подателем всех благ.
Знаю, что многие другие рассказали бы гораздо искуснее
и глубокомысленнее, но кто дает все, что имеет, с того
больше и не спросится. Я написал, как умел; это не на¬
кладывает печати молчания на людей, считающих, что
панцшут лучше, и если я допустил какие-нибудь ошибки,
пусть они исправят их и скажут всю правду о нашем
Данте, чего, насколько мне известно, до сих пор не сде¬
лал никто. Но мой труд.еще не пришел к концу. Одно свое
обещание, даппое в этой кпижечке, я ие исполнил —
ие истолковал сна, который привиделся матери поэта,
когда она посила его под сердцем; вот этот-то con я
объясню, как могу и умею, и на этом закончу свое по¬
вествование,
567

XXVIII.	COII, ПРИСНИВШИЙСЯ МАТЕРИ ДАНТЕ
Будучи на сносях, эта благородная дама увидела во
спс, будто лежит иод высоким лавровым деревом, возле
нрозрачпого родинка, и там у нее рождается сын, кото¬
рый, утолив голод ягодами, падавшими с лавра, и напив¬
шись ключевой воды, вдруг, как я уже рассказывал,
превращается во взрослого пастыря; этот пастырь хочет
нарвать лавровых листьев, тянется за ними, но падает
и исчезает из глаз, а на его месте появляется прекрасный
павлин. II тут, пораженная этим чудом, благородная
дама проснулась, и сладостный сон прервался.
XXIX.	ТОЛКОВАНИЕ СНА
Всякий раз, когда природа, исполнительница божьего
промысла, готовится создать еще небывалое среди смерт¬
ных, всеблагий Господь, кому ab aeterno ведомо равно
настоящее и будущее, обычно посылает нам в неизречен¬
ной своей доброте видение, или знак, или сон, вообще ка¬
кое-нибудь знамение, дабы мы таким путем уразумели,
что всякое знание исходит от творца вселенной. Пораз¬
мыслив, каждый поймет, что подобное знамение и было
ниспослано нм в мир перед рождением поэта, о котором
мы уже столько говорили. Но кто принял бы вещий сон
с большей верой и любовью, нежели та, что должна была
стать, вернее, уже стала матерью человека, которого этот
сон касался? Разумеется, никто! Итак, ей было послано
видение, а какое —ясно из предыдущего, но надобпо
в него вдуматься, чтобы правильно истолковать господне
произволение. Благородной даме приснилось, что она про¬
извела на свет сына и, правда, вскорости у нее родился
сын. А теперь следует поразмыслить, что означает лавр,
под которым она якобы родила его.
Астрологи и философы-натуралисты считают, что зем¬
ные тела зарождаются, возрастают и, если тому не пре¬
пятствует благий и неодолимый божественпый промысл,
существуют под влиянием небесных тел. Исходя из на¬
блюдений, эти ученые утверждают, что чем выше стоит
над горизонтом небесное тело, тем сильнее его воздейст¬
вие, и что человек живет всю жизнь под знаком того
светила, которое стояло выше других в час его рождения.
5G8

Поэтому высокий лавр, под которым мать Дапте якобы
родила сына, означает, по моему разумению, что волею
пеба этот ребенок должен был достичь вершин поэтиче¬
ского творчества и славы, ибо лавр, дерево Феба, знаме¬
нует и то, и другое — недаром, как я уже говорил,
поэтов венчают лаврами. Что касается ягод, падавших
с дерева и напитавших младенца, они, па мой взгляд,
символизируют пищу, ниспосланную небом в подкрепле¬
ние своей волн, о которой только что шла речь, — то есть
книги стихов и заключенные в них познания, досыта
напитавшие, или, другими словами, умудрившие нашего
Данте. Прозрачная ключевая вода, которой он будто бы
напился, видимо, представляет собой плодотворные уроки
морали и натуральной философии: как псточпнк бьет из
неистощимых земных недр, так и эти уроки, открываю¬
щие нам причины и следствия, исходят из неопровер¬
жимых философских положений, которые я уподобил бы
изобильным земным недрам; и как желудок не усваивает
пищу, поглощенную нами всухомятку, так разум не спо¬
собен воспринять знания, если они не выстроены в стро¬
гую систему логических доказательств. Таким образом, мы
можем сделать вывод, что Данте переваривал в желудке, то
есть в уме, поглощаемые им ягоды лавра, то есть поэзию,
которую, как было уже сказано, он так прилежно изучал,
запивая ее ключевой водой, иными словами — философией.
13незапное превращение Данте в пастыря означает
превосходство его разума, ибо, с неслыханной быстротой
развившись, он в краткий срок овладел многими науками,
необходимыми, дабы стать пастырем, то есть даятелем
пищи всем, кто в пей нуждается. Каждый зиает, что па¬
стыри бывают двух родов: одни питают свою паству пи¬
щей телеспой, другие — духовной. Питающие пшцей те¬
лесной, в свою очередь, делятся па два рода: во-иервых,
те, кого мы в просторечии называем пастухами, то ость
пасущие стада овец, коров и прочего домашнего скота,
и, во-вторых, отцы семейства, которые кормят, оберегают
и наставляют свою паству — детей, слуг, вообще тех, кто
поручей их заботам. Духовпые пастыри также делятся
на два рода: во-первых, на тех, что питают людей словом
божиим — прелатов, проповедников, священнослужите¬
лей, которым падлежит радеть о неустойчивых душах
своих опекаемых; во-вторых, па тех, что много знают
и, либо чтением книг, иаиисаииых в былые времена, либо
сочинением своих собственных на темы, прежде, по их
5G9

мненпю, неясно изложенные или вовсе незатронутые,
просвещают дух и разум слушателей и читателей, — этих
людей, какой бы областью знания опи ни занимались,
обычпо именуют учеными. Таким пастырем сразу или
очень быстро и сделался наш поэт. Чтобы убедиться
в этом, нам нет нужды рассматривать все его труды,
довольно и внимательного чтения «Комедии», ибо ее кра¬
сота и прелесть таковы, что служат пищей не только
мужчинам, но и женщинам, и даже детям, а глубочай¬
шие мысли, облеченные в чудеспо-сладостную форму,
радуют и насыщают самые возвышенные умы, сперва за¬
ставив их пзрядно потрудиться.
Стремление Данте нарвать листьев с дерева, его па-
питавшего, означает уже упомянутое страстное желанно
поэта быть увенчанным лаврами, желание, вызванное
лишь тем, что листья эти как бы свидетельствуют о пло¬
дах, которыми он одарил мир. Ilo словам его матери, он
упал, когда с особенной жадностью тянулся за листьями;
падение это есть то носледпее неизбежное падение, ко¬
торое суждено нам всехМ, то есть смерть, — п впрямь, кто со
вниманием прочел эту книжку, тот помнит, что Данте умер
как раз тогда, когда особенно жаждал лаврового венка.
Дальше она рассказывала, что ее сын внезапно пре¬
вратился в павлина, а это можно понять как бессмертную
славу, которую Данте стяжал всеми своими творениями,
но в первый черед «Комедией», чьи свойства разительно
похожи на свойства павлипа — таково мое глубочайшее
убеждение. Вот четыре неотъемлемых черты, которые
среди прочих особенно отличают павлипа. Первая — ан¬
гельское оперепие, усеянное сотней глаз; вторая — безо¬
бразные ноги и бесшумная поступь; третья — ужасный
для слуха голос и, пакопец, четвертая — благоуханное и
не поддающееся порче мясо. Эти четыре черты присущи
и «Комедии», но так как мне затруднительно придер¬
живаться порядка, в котором я только что перечислил
свойства павлина, сейчас я буду говорить о пих, не со¬
блюдая этой последовательности, и пачну с конца.
Я утверждаю, что смысл «Комедии» подобен мясу
павлина, ибо, с какой бы точки зрения ни рассматривать
любой взятый паобум отрывок поэмы — с нравственной
пли теологической, — оп всегда содержит простую н не¬
рушимую истину и, значит, не только не подвержен пор¬
че, но чем больше в него вникаешь, тем явственнее ощу¬
щаешь его нетлеппую н благоуханную прелесть. Я без
570

труда мог бы привести множество примеров в подкреп¬
ление моих слов, но это не входит в мою задачу, так что
пе приведу нн одного — пусть люди понимающие отыщут
нх сами. Тело павлипа покрыто ангельским оперением;
я говорю ангельским вовсе не потому, что знаю, какое
оперение у ангелов, ц вообще есть ли оно у них, просто
я слыхал, будто ангелы летают, и рассудил, как всякий
смертный на моем месте, — раз так, значит, опи перна¬
тые, а поскольку ни у одной земпой птицы нет оперения
прекраснее н необычайнее, чем у павлина, я и заключил,
что ояо — ангельское, притом что ппкогда бы не назвдл
оперения апгелов павлиньим, ибо ангел — птица куда бо¬
лее благородная, нежели павлин. Это восхитительное опе¬
рение означает, на мой взгляд, необычайную красоту
поэмы, от первого ее стиха до последнего: описапие спу¬
ска в ад, самого ада и тех, кто томится там в разных
кругах; подъем в гору и рассказ о чистилище, о раская¬
нии и слезных пенях чающих причисления к лику свя¬
тых; восхождение в райскую обитель н повествование
о нескончаемом блаженстве божьих избранников — все
это и прекраснее, и необычайнее любого созданного до
сих нор устного или письменного творения. В «Комедии»
ровно сто несен, как, по утверждению знатоков, па хвосте
павлина насчитывается сто глаз, и песни эти отражают
многообразие тем, затронутых в поэме, подобно глазам,
отражающим неисчислимые краски и предметы внешнего
мира. Так что тело нашего павлина и впрямь покрыто
ангельским, оперением. Ноги его безобразны, а поступь
бесшумна, и это тоже полностью соответствует особен¬
ностям поэмы, ибо как тело опирается па ноги, так prima
facie очевидно, что любое поэтическое творопие опира¬
ется на тот язык, на котором оно написано, а пародный
итальянский язык, несущий па себе тяжесть всех сочле¬
нений «Комедии», поистнпе безобразен в сравнении с вы¬
сокой и торжественной латынью, па которой писали все
прочие поэты, и, однако, больше подходит нашим ныпеш-
штм вкусам, нежели любые другие самые великолепные
языки. Неслышная поступь павлина говорит о смирепии
которым должпо быть проникнуто произведение, подоб¬
ным образом озаглавленное, — это поймет всякий человек,
зпающий, что означает слово «комедия». Наконец, я ска¬
зал, что голос павлипа ужасен для слуха, меж тем как
стихи нашего поэта, на первый взгляд, сладкозвучии, ио
если вдуматься в их сокровенный смысл, мы убедимся,
ЫХ

что отпосящееся к павлипу относится и к поэме. Чен
голос звучит страшнее, нежели голос поэта, когда он, дав
простор жестокой своей фантазии, бичует преступления
живых, или карает умерших, или гпевно обрушивается на
склонных отдаться во власть порока? Ничей, ничей! Сво¬
ими описаниями оп равно повергает в трепет доброде¬
тельных и сокрушает погрешающих, потому мы и вправо
сказать, что у него ужасный голос. Из этого, точно так же,
как из всего сказанного выше, явствует, что тот, кто при жиз¬
ни был пастырем, после смерти стал павлином, и что сон,
приснившийся его дорогой матери, был ниспослан ей свыше.
Знаю, что я лишь поверхностно истолковал этот сон,
но тому есть свои причины. Прежде всего, мне, быть
может, просто не но плечу подобная задача; во-вторых,
даже если бы у мепя и хватило умения справиться с ней,
цель этой книжки совсем иная; наконец, когда бы и
умения достало, и предмет позволил, все равно я ограни¬
чился бы сказанным, дабы йотом мог внести свою ленту
в толкование спа и тот, кому это более по силам и ио
вкусу. И вот, сказав все, что мог и должен был сказать,
я предоставляю договорить упущенное мною идущим мне
на смену.
XXX.	ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Мой утлый челн достиг гавани, на которую взял курс,
едва отчалил от берега, и хотя путешествие было иедол-
гое, а море неглубокое и безбурное, я должер вознести
благодарность тому, кто ниспослал мне спокойное плава¬
ние и попутным ветром полнил паруса. И со всем смире¬
нием, со всею верою, со всем пылом, которые только до¬
ступны мне, хотя знаю — они все равно недостаточны, —
я во веки веков благословляю имя его и склоняюсь перед
его всемогуществом.
На этом кончается рассказ
о происхождении, жизни, трудах и обыкновениях
прославленного мужа Данте Алигьери,
знаменитого флорентийского поэта,
и о творениях, им созданных

КОММЕНТАРИИ

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА
ДЖОВАННИ БОККАЧЧО
1313. Родился во Флоренции (или в Чертальдо) от внебрачной
связи Боккаччо (Боккаччино) ди Келлино, чертальдского купца,
находившегося сперва на службе у банкирского дома Барди, а по¬
том ставшего его компаньоном. Сведения о том, что Джованни
родился в Париже и что матерыо его была некая Жанна королев¬
ского происхождения, являются скорее всего красивой легендой,
которую сам Боккаччо не спешил опровергнуть.
Начальпое образование Джованни получил под руководством
Джованни Страда, отца известного в свое время поэта Дзаноби.
1325—1328. Отец отправляет Джовапнп в Неаполь для прохож¬
дения практики в неаполитанском отделении банка Барди, финан¬
сировавшего Анжуйский дом. Боккаччо весьма неохотно выпол¬
няет свои торговые обязанности и еще менее охотно занимается
каноническим правом, гораздо более прилежно отдаваясь литера¬
турным занятиям. Его наставниками на этом поприще были:
Андало дель Негро, Паоло да Перуджа, Диониджи да Борго Сап
Сеполькро, Барбато де Сульмона, Джованни Баррили, монах Вар-
лаам — едва ли пе первый, кто познакомил Боккаччо с греческим
языком.
Первые литературные опыты Боккаччо были вдохновлены
Марией д’Акшшо, незаконной дочерью короля Роберта (есть,
впрочем, основания полагать, что п это обстоятельство было вы¬
мыслом Боккаччо-писателя). Продукция тех лет: любовные стихо¬
творения, «Охота Дианы», «Филоколо» (1336), «Филострато» (1338),
«Тезеида» (закончена во Флоренции в 1340—1341 гг.).
1340. По приказу отца Боккаччо возвращается во Флоренцию
в связи с банкротством банка Барди. Во Флоренции пишет «Амето»
(1341—1342), «Любовное видение» (1342—1343), «Элегию мадонны
Фьямметты» (1343—1344), «Фьезоланские нимфы» (1343—1346).
1345—1346. Находится при дворе Остазио да Полента в Ра-
венпе.
1347.	На службе у Франческо дельи Орделаффи, синьора
Форли, с секретарем которого, Мелетто Росси, обменивается посла¬
ниями по поводу событий в Неаполе.
1348.	Флоренция, где Боккаччо становится свидетелем зпаме-
питой чумпой эпидемии, которую он так сильно опишет во вступ¬
лении к «Декамерону». В последующие годы, управляя скромным
отцовским имением, работает над «Декамероном» (1349—1351).
Выполняет различные дипломатические и частные поручения
флорентийской коммупы: посол в Романье (1350); едет в Равенну
для вручения вспомоществования сестре Беатриче, дочери Данте
(1350) и в Падую для возвращения Петрарке конфискованного
у него отцовского наследства и для передачи приглашения занять
575

кафедру tìo Флоренции (1351); представляет коммуну на перегово¬
рах с неаполитанской королевой о покупке Флоренцией города
Прато; участвует в переговорах с Людовиком Баварским в Тироле
с целью заручиться его союзом против Джованни Висконти; ездит
послом к папе в Авиньон (1354 и 1365), а когда кончилось так
называемое «авиньонское пленение», ездит еще в Витербо и Рим
(1367).
1359.	Новая встреча с Петраркой в Милане.
1360.	Выполняет ряд поручений при Главном флорентийском
соборе.
Датировка последующих за «Декамероном» произведении
весьма затруднительна. Боккаччо начинает писать, бросает, снова
продолжает: «Жизнь Дапте» (1351—1355), «Ворон» (1354—1355?),
«Genologia deorum gentilium» (1350—1375), «Buccolicum carmen»
(1351—1366?), «De claris mulieribus» (1360—1374?), «Do casibus
virorum illustrium» (1355—1374?), «De montibus, silvis, fontibus, lacu-
bus, fluminibus, stagnis seu paludibus, de nominibus maris» (1355—■
1374?).
1362.	Принимает предложение поселиться в Неаполе при
Анжуйском дворе, сделанное ему Франческо Нелли, но встречает
там холодный прием. Разочарованный, возвращается во Флорен¬
цию. Окончательно поселяется в Чертальдо. Тамошний его дом,
постоянными посетителями которого являются Салутати, Виллани,
Марсили, Леонтий Пилат, преподававший Боккаччо греческий
язык, становится центром гуманистической культуры.
В том же 1362 году происходит встреча Боккаччо с монахом
Джоаккино Чиани, который от имепи Блаженного Пьетро Петрони
упрекает его за предосудительные писания на итальянском языке
к требует строгого покаяния.
1363.	Гостит у Петрарки в Венеции.
1370—1371. Новая попытка сближения с Неаполитапским дво¬
ром, к которому его пригласил Никколо де Моитефальконе.
1373—1374. Принимает предложение заняться публичным ком¬
ментированием Данте в церкви Сан-Стефано ди Бадиа во Флорен¬
ции. Эти чтения, прерванные на XVII песне «Ада» из-за плохого
состояния здоровья и нападков со стороны консервативно настроен¬
ных литераторов, были преобразованы Боккаччо в «Комментарий»,
идеальным предуведомлением к которому является его же «Жизнь
Данте».
1375. Умирает 21 декабря в Чертальдо, через полтора года
после смерти великого своего друга Петрарки. Последние годы
жизни Боккаччо страдал водянкой.
11. Томашевский

ПРИМЕЧАНИЯ
«А МЕТ О»
Стр. 21. Персей — последний македонский царь, разгромлен римлянами
d 168 г. до н. э.
Крез — последний лидийский царь, пленен Киром в 546 г. до н. э.
Ксеркс — персидский царь (485—465 гг. до п. э.); предпринял поход
па Грецию.
Дарий персидский царь (521—485 гг. до и. э.), законодатель и пол¬
ководец.
Александр — Александр Македонский (336—323 гг. до п. э.).
Стр. 22. Сын Цитереи — сын Венеры, Амур.
Рамнузия — эпитет Немезиды, богини возмездия; у Боккаччо Рамиу-
зия отождествляется с Фортуной.
Нодр — вошедшее в поговорку имя бедняка из третьей сатиры Юве¬
нала; возможно, Боккаччо смешивал его с другим Кодром — легендарным
царем Аттики.
...Эдип в вечном мраке.— Имеется в виду самоослепление Эдипа.
Стр. 23. ...та, которой Феб... — Лума, отражающая свет Солнца (Феба).
...кто, всех тебе милее... — Адонис, возлюбленный Венеры, сын Мирры
и Кииира, растерзанный вепрем.
Могучий бык — Юпитер, под видом быка похитивший Европу.
Стр. 26. Корит. — Имеется в виду современный Фьезоле.
Атлапт — титан, легендарный основатель Фьезоле.
Стр. 28. Кефис — река в Беотии; здесь — божество этой реки.
Лириопея — нимфа, любимая речным богохм Кефисом, мать Нарцисса
(см. Овидий, Метаморфозы, III, 339 и след.).
...мой брат... — Нарцисс.
Стр. 30. Кифера — Венера.
Стр. 32. Атлантов внук — Меркурий.
Стр. 35. ...достигнув Фриксова Овна... — Фрике — беотийский юноша
бежавший в Колхиду на золоторунном баране. Под знаком Овна солнце
находится весной.
Стр, 39. ...солнце правит коней к Гесперийским волнам... ночь... вое*
стала из Ганга...— Гесперийский — здесь: вообще западный (от греч. hes-
рега — вечер); согласно средневековой географии, крайний запад — Испа>
иия, крайний восток — устье Ганга.
...с Фебом, вступившим в середину Тельца... — то есть солнце нахо¬
дится в середине созвездия Тельца; дни празднеств приходятся на май
Лидийские толпы — жители Фьезоле; как и флорентийцы, они пазы*
вали себя потомками этрусков, которые, как считалось в древности, при¬
были в Италию из Лидии в Малой Азии.
Стр. 40. Вертумн — бог круговорота в природе.
Приап — бог плодовитости и изобилия в природе.
Марсий — сатир, дерзнувший вызвать Аполлона на состязание (см.
Овидий, Метаморфозы, VI, 382—400).
Арахна — искусная ткачиха, посмевшая соперничать с Афиной в ткац¬
ком искусстве, в наказание была превращена в паука (см. О в иди й,
Метаморфозы, VI, 5—145).
19 Дж. Боккаччо
577

Стр. 48. Киприда — Венера.
Стр. 49. ...не уесть и волчьему прикусу. — Спор пастухов имеет алле¬
горическое значение: овцы, тучнеющие на добром норме, не устрашенные
волком, олицетворяют христианские души, укрепленные добродетелями
и торжествующие над пороком.
Стр. 56. Филомела — свояченица фракийского тирана Терея, обесче¬
щенная им (см. Овидий, Метаморфозы, VI, 451—460).
Стр. 60. Кефал... призывал... Прокриду...—Кефал — афинский охот¬
ник; его жена Прокрида, ревнуя его, стала исподтишка следить за ним;
однажды, приняв притаившуюся в чаще Прокриду за дикого зверя,
Кефал поразил ее волшебным дротиком, не знавшим промаха (см. Ови¬
дий, Метаморфозы, VII, 661—865).
Стр. 61. ...город, чье имя... — Афины; по преданию, право назвать го¬
род в свою честь вызвало распрю между Афиной и Нептуном.
Нотрулла. — Вероятно, Боккаччо возводит это имя к греческому kou-
rias — стриженый. В хронике Виллаии упоминается женщина по прозви¬
щу La Tosa — стриженая.
...божественной птицей... — то есть орлом, символом власти. Муж Кот-
руллы происходит, таким образом, из семейства Visdomi или Vicedo¬
mini,— по определению биографов Боккаччо.
Люцина — прозвище Юноны (или Дианы) как покровительницы ро¬
жениц.
...посвятил меня Палладе... «— Мопса, посвященная богине Палладе,
олицетворяет здесь первую из основных добродетелей — Мудрость.
...в священных гротах... — гротах горы Геликон, посвященной поэзии.
...рожденного от Горгоны... — Имеется в виду конь Пегас, вышедший
из головы Горгоны.
Кирра — одна из вершин Парнаса, обитель Аполлона.
Стр. 62. ...кто пятым после Юлия Цезаря... — Нерон.
...вскормившая его мать... — Агриппина, отравившая мужа Клавдия
и лишившая власти пасынка Британника, подверглась жестоким пресле¬
дованиям со стороны Нерона.
...под стопой немейского льва... — то есть в созвездии Льва; эпитет
«пемейский» — намек на подвиг Геракла, убившего немейского льва.
Аффрон — в переводе с греческого: безрассудный.
Стр. 63. Аретуза — нимфа; преследуемая влюбленным Алфеем, была
превращена Дианой в источник (см. Овидий, Метаморфозы, V, 572—678).
Агава — мать фиванского царя Пснфея, в вакхическом безумии вме¬
сте с сестрами растерзала сына (см. Овидий, Метаморфозы, III, 511—563).
Эвменида. — Эвмениды (Фурии, Эриннии)—дочери Ночи, богини
мщения.
...с Гермафродитом из-за... Сальмаки. ■— Нимфа Сальмака, страстно
полюбив Гермафродита, испросила у богов навечно соединить их тела (см.
Овидий, Метаморфозы, IV, 285—388).
Стр. 64. ...тебя не устрашит жаркое небо и влажное море. — Крылья,
изготовленные искусным афинским мастером Дедалом, были сделаны из
перьев и скреплены воском и потому боялись влаги и тепла.
...обнажается под знаком Весов и возрождается под знаком Овна. —
Осенью солнце находится под знаком Весов, весной — Овна.
Амфиарай — один из семи аргивских вождей, осаждавших Фивы;
время сражения его поглотила преисподняя.
Стр. 65. царь Итаки — Улисс (Одиссей).
...у берегов дочери Солнца... — у острова волшебницы Цирцеи.
578

Киллений— Меркурий; был послан богами спасти Улисса (см. Ови¬
дий, Метаморфозы, XIV, 291—319).
Cti). 67. Алфей — река в Греции, здесь: поэтически условное назван
реки Арно.
...служившего Минерве... — то есть занимавшегося ткацким ремеслом.
Дочери Пиэра вызвали на состязание в пении Муз и, побежденные,
были превращены в сорок (см. Овидий, Метаморфозы, V, 294—331).
Латона — дочь титана Коя, возлюбленная Юпитера, мать Аполлона и
Дианы.
Ниоба — жена царя Амфиона; вызвала гнев Латоны, гордясь перед
нею, родившей двоих детей, своими семью сыновьями и семью дочерями;
за это Аполлон и Диана поразили ее детей стрелами. Ниоба с горя обра¬
тилась в камень (см. Овидий, Метаморфозы, VI, 146—312).
Стр. 69. ...подобно колеснице Медеи, спасавгиейся от... Тесея... — В за¬
пряженной драконами колеснице Медея, жена царя Эгея, бежала из Афин
от своего пасынка Тесея, которого замышляла убить.
Когда бы Этна... — Голова сраженного Юпитером гиганта Тифея по¬
гребена под Этной, ноги придавлены Апеннинами, руки — мысом Пелор
(ныне Фаро) и Пахином (ныне Пассаро).
...слабее нас и те... — то есть внуки бога Алоэя, воздвигшие гору на
гору, чтобы приступом взять небо, и гиганты, разбитые Юпитером и бо-
гами-олимпийцами на Флегрейской равнине.
Стр. 72. ...предстал... сыну Помпея, когда Эрихто... — Фессалийская
волшебница Эрихто заклинаниями вызвала из загробного царства душу
убитого воина, которая предсказала Сексту Помпею, сыну Гнея, пораже¬
ние в битве с Цезарем при Фарсале.
...развалины града — Трои.
...громаду, придавившую... — Имеется в виду Этна.
Авзония — Италия.
Кадм — сын царя Агенора, основатель Фив.
...основали там город... — Париж.
Стр. 73. ...на полпути от Корйта до земли кормилицы Ромула... — иа
полпути от Фьезоле до Сиены (в гербе Сиены — волчица, отсюда «кор¬
милицы Ромула»).
...служившего Сатурну и Церере... — то есть занятого сельским хозяй¬
ством.
...служить Юноне... — то есть заниматься торговлей; Юнона — здесь:
богиня торговли.
Стр. 74. Ибрид. — Имя содержит намек на рождение от родителей раз¬
ной национальности; иод этим именем Боккаччо представил самого себя.
Ибрида, обуянного гордыней, Эмилия — Справедливость — выводит на
правый путь.
Стр. 75. Астрея — богиня справедливости.
Стр. 77. ...и зверь, под чьим знаком... — лев; под знаком Льва солнце
находится летом; здесь содержится намек на герб флорентийского рода
Джанфильяцци.
...благ Сатурнии... — то есть благ Юноны, богатств.
Помона — богиня садов, супруга бога Вертумна.
Пачифико — смирный (итал.).
...Адиона. — Биографы Боккаччо отождествляют ее с Дианорой,
пли Алианорой, ди Никколо Джанфильяцци; здесь она олицетворяет уме¬
ренность.
19*
579

Стр. 78. Сиринга — нимфа, которую преследовал Пан; наяды превра¬
тили ее в тростник.
...дочери царя Минея... — Вакх превратил их в летучих мышей, а их
ткани — в виноградные лозы в наказание за то, что они ткали в день его
празднества (см. Овидий, Метаморфозы, IV, 389—415).
Стр. 79. Люций — герой «Золотого осла» Апулея; превращенный в осла,
мог вновь обрести человеческий облик, отведав свежих роз.
Адонис — юноша, любимец Афродиты, был превращен в анемон.
Нлития — возлюбленная Аполлона, покинутая им; была превращена
богами в подсолнух (см. Овидий, Метаморфозы, IV, 234—270).
Гиацинт — юноша, убитый Зефиром; был превращен богами в цветок
(см. Овидий, Метаморфозы, X, 162—219).
Аяпс — греческий герой, превращенный богами в алый цветок (см.
Овидий, Метаморфозы, XIII, 382—398).
Стр. 80. Филемон и Бавкида — муж и жена, которым Юпитер в благо¬
дарность за гостеприимство позволил умереть вместе; были превращены
богами в дуб и липу (см. Овидий, Метаморфозы, VIII, 611—724).
...плоды пальм — финики, которыми Филемон и Бавкида угощали
Юпитера и Меркурия.
Кипарис — юноша, которого Аполлон превратил в дерево (см. Ови¬
дий, Метаморфозы, X, 106—142).
...фиги, чьих плодов поджидал ворон... — Ворон, ожидая, пока созреют
фиги, опоздал принести воду Фебу, за что был превращен в созвездие, ко¬
торое, пока не созреют фиги, не погружается в воду, то есть не заходит за
горизонт (см. Овидий, Фасты, II, 243—266).
...плодами, любимыми Амарилис... — то есть каштанами (см. Верги¬
лий, Эклога, II, 52).
Сестры Фаэтона — пирамидальные тополя либо ивы (см. примеч. Бок¬
каччо к «Фьямметте»).
Дриопа. — Оплакивавшая мертвого сына Дриопа была обращена в ли-
йский лотос — черное дерево (см. Овидий, Метаморфозы, IX, 324—393).
Идалаго — персонаж «Филоколо» Боккаччо, в котором он вывел себя.
Вавилонские любовники — Пирам и Тисба.
Стр. 81. Левкотоя — возлюбленная Аполлона (Солнца), превращенная
в ладанное дерево (см. Овидий, Метаморфозы, IV, 167—233).
...кизил... внимавший пенью Орфея... — образ, возникший у Боккаччо
из-за неправильного прочтения места в рукописи «Метаморфоз».
Эвр — сирокко, юго-восточный ветер. Австр — южный ветер. Борей —
северный ветер.
Стр. 82. Танаис — древнее название Дона.
Царство Даная — Греция.
Ксанф с Симоентом — реки в Малой Азии, под Троей.
...возведенные Нептуном степы... — степы Трои.
Ахейское пламя. — Имеется в виду сожжение Трои, которым завер¬
шилась война греков-ахейцев с троянцами.
Альбула — древнее название Тибра, по преданию, получившего но¬
вое название по имени мифического царя Тиберина.
Стр. 83. Изар — приток Роны.
Семела — возлюбленная Юпитера; Юнона из ревности уговорила ее
просить Юпитера явиться в божественном величии. От молнии Юпитера
Семела обратилась в пепел, из которого явился па свет Вакх (см. Ови¬
дий, Метаморфозы, III, 259—315).
...Наксос u Xuoc,liucy и Элею, горы Фалерн и Везувий... •— места, про¬
славленные винами.
580

^..Дирцея, дочь надменного Нина... — Здесь смешение различных мифо¬
логических персонажей в результате неправильного прочтеиия текста «Ме¬
таморфоз» . У Овидия — Деркетида; от стыда за любовь к юноше она бро¬
силась в воду и была превращена в рыбу (см. Овидий, Метаморфозы,
IV, 45—47).
Наида — нимфа, превращавшая волшебными травами юношей в рыб;
была сама превращена в рыбу (см. Овидий, Метаморфозы, IV, 49—50).
Стр. 84. Гай Пенсилий — несуществовавшая личность, возникшая в
результате неправильного прочтеиия места из Валерия Максима.
Ликаон — царь Аркадии, превращенный в волка за то, что принес
в жертву Юпитеру сына (см. Овидий, Метаморфозы, I, 163—249).
...Вертумн в чужом обличье... — Бог Вертумн, чтобы покорить Помону,
являлся ей в разных обличьях (см. О в и д и й, Метаморфозы, XIV, 623—
С98).
Стр. 85. ...на полях Гаргаи ... — то есть в Апулии, где находится гора
Гарган.
Стр. 86. Дионей олицетворяет разнузданность.
Стр. 87. ...Пелигнских вод... — вод с гор Абруццо.
Лиэй — Вакх.
Жена Пелея — нереида Фетида; здесь: олицетворение воды.
Стр. 88. ...колесницу Вакхову пантера... — Пантера — животное, по¬
священное Вакху. В средневековой традиции олицетворяла порок (ср.
Д а ii т е, Ад, I).
...влекомая упряжкой быстрых змей... Церера... — Церера часто
изображалась в колеснице, запряженной крылатыми драконами.
...образ жизни Палемона... — то есть праздный; имеется в виду Па-
лемои из III эклоги Вергилия.
Стр. 89. ...вздрогнул, подобно Ахиллу... — Мать Ахилла Фетида, зная,
что сыну предсказана гибель на войне, перенесла его спящим на остров
Скирос (см. Данте, Чистилище, IX, 33—39).
...явились на свет Палики... — Талия, возлюбленная Юпитера, стра¬
шась Юноны, умолила Землю принять ее в свое лоно до разрешения от
Сремени; там, где у нее появились на свет близнецы Палики, находились
два горячих озера.
Стр. 90. ...городе, омываемом Сарно... — Имеется в виду Флоренция.
В алых одеждах, затканных белыми лилиями... — Белая лилия в алом
поле — старинный герб Флоренции. Гвельфы в 1251 году заменили его на
алую лилию на белОхМ поле. Гибеллины вернули прежний герб.
...по числу дочерей Пиэра...— то есть девять.
Акримония олицетворяет мужество.
...Беллоны, матери могучего Марса... — Ошибка Боккаччо: богиня вой¬
ны Беллона была женой, а по некоторым представлениям — сестрой Марса.
Стр. 91. ...над останками Палинура... — Мыс Палипур, по преданию,
назван по имени похороненного там кормчего Энея (см. Вергилий,
Энеида, III, 531 ).
Партенопейские берега — Неаполитанский залив, Партенопея — Неа¬
поль.
Поццуоли — город иа берегу Неаполитанского залива.
Кумы — древний город в Кампании, основан греческими колонистами.
Байя — место отдыха и купаний близ Неаполя.
Эолид Мизен — трубач Энея, ио имени которого назван мыс (см. Вер-»
г и л и й, Эиеида, VI, 162—235).
581

Питтакузские острова — острова Искья и Прочида у входа в Неапо¬
литанский залив.
Мамка Энел — Кайета, по имени которой назван город Гаэта близ устья
Волтурна.
Алфейская гавань — Пиза. Боккаччо поэтически отождествляет ее
с Пизой в Элиде (Греция), омываемой Алфеем.
...стены, по преданию, возведенные Янусом... — Генуя.
...и те, что не взял божественный Цезарь, отойдя быстрым маршем
к Илерде — Цезарь, вытеснив Помпея из Италии, оставил войска осаж¬
дать Массилию (Марсель), сам вступил в Испанию и около Илерды (Ле-
риды) вынудил сторонников Помпея сдаться (49 г. до н. э.).
...красавицей-лигурийкой... — в «Любовном видении» Боккаччо — кра¬
савица-ломбардка. Писатели того времени отождествляли Лигурию с Лом¬
бардией.
...первосвященник наших богов... — римский папа.
...Анаксарета... томящимся по ней Ифисом... — Ни^фа Анаксарета, не
ответившая взаимностью юноше Ифису, была превращена в камень (см.
Овидий, Метаморфозы, XIV, 698—764).
Стр. 93. ...владыка богатых народов Минервы, населяющих Ким-
врию... — король Голландии или Дании.
...жрецы... отличенные красной шапкой... — кардиналы.
Кибела — Рея, богиня, дочь Неба и Земли, мать Зевса, отождествляв¬
шаяся с фригийской богиней Кибелой.
Стр. 94. Апатен... в... родстве с прекрасной нимфой, моей спутни¬
цей...— то есть с Мопсой; Апатен олицетворяет бездействие, Мопса —
мудрость; возможно, здесь содержится также намек на реальное родство.
Эматийский кряж — горы в Македонии.
Стр. 95. Грозное чудище — скорпион, посланный убить Ориона, оскор¬
бившего Диану; Фаэтон испугался созвездия Скорпиона (см. Овидий,
Метаморфозы, II, 195—200).
Стр. 96. Нот — южный ветер.
Стр. 97. Ахелой — река в Греции и речное божество.
Пирифой — друг Тесея, чье имя стало олицетворением верности в
дружбе. Здесь Пирифоем назван Пилад, друг Ореста.
Ацест (Акет) — кормчий, которого пощадил Вакх, превративший
всех его сотоварищей в дельфинов (см. Овидий, Метаморфозы, III,
563—667).
Персефона — дочь Цереры и Юпитера, которую похитил бог преис¬
подней Плутон (см. Овидий, Метаморфозы, V, 340—408).
...на дно Сицилии, где тьма и глушь. — По преданию, в Сицилии на¬
ходился вход в преисподнюю.
Стр. 98. ...видел трех богинь... — Юнона, Минерва и Венера предстали
Парису в роще Иды, прося рассудить, кто из иих красивейшая.
Стр. 99. Грех Тиеста. — Атрей отомстил брату Тиесту, согрешившему
с его женой, убив сыновей Тиеста и накормив отца их мясом. После
преступления Атрея Солнце в знак гнева богов ие поднималось над зем¬
лей два дня.
Стр. 100. ...высасывал из них кровь. — Намек на то, что родственник:
иимфы занимались ростовщичеством.
Орудия Сатурнова ремесла — лопатк каменщиков. Здесь: Сатурн —
покровитель простейших ремесел.
Стр. 101. Аматунта. — Боккаччо понимает это слово как имя богнп:
582

Л снег, прибыли. В действительности это название богатого металлами
мыса на Кипре (см. Овидий, Метаморфозы, X, 220 и 253).
...умели металлом добывать металл... — то есть занимались ростов¬
щичеством.
...носили на алом поясе посеребренное изображение двурогой
Фебеи. — Намек на герб флорентийского семейства Строцци, где в золотом
иоле проходит алая лента с тремя полумесяцами.
Стр. 103. Йемен — река в Беотии.
Ключ Дирцеи — источник, в который превратилась Дирцея, жена фи¬
ванского царя Лика.
Огигийские горы — горы в Беотии.
...древние стены, воздвигшиеся сами собой под звук Амфионовой ли¬
ры. — Имеются в виду Фивы.
Стр. 104. Осса и Пиндар (правильно — Пинд) — горы в Греции.
Пракситель — великий афинский скульптор (IV в. до н. э.). Им из-
раяна знаменитая статуя Афродиты Книдской.
...Психея, счастливая и несчастная разом... — Возлюбленную Купидона
Психею из ревности погубила Венера, но Юпитер вернул ее к жизни и,
обессмертив, навсегда отдал Купидону.
Стр. 107. Как пламя... — Когда враждующие правители Фив, сыновья
Иокасты Этеокл и Иолиник убили друг друга, пламя от их погребального
костра раздвоилось.
Помпей — Гней Помпей, римский полководец, противник Цезаря; по¬
бежденный Цезарем при Фарсале, бежал в Египет.
Стр. 100. Врисеида — пленница Ахилла, отнятая у пего Агамемноном;
раскаявшись, Агамемнон хотел вернуть Брисеиду Ахиллу, но тот отка¬
зался от нее, хотя Брисеида страстно желала вернуться к Ахиллу (см.
Овидий, Героиды, III).
Стр. 110. ...эвбейские юноши, покинув Халкиду... — Эвбея — остров
в Греции близ Аттики и Беотии; Халкида — город на Эвбее.
...пристали к Капрее... — то есть к Капри.
Авернское озеро — озеро поблизости от Неаполя с сернистыми испаре-
ииями; считалось одним из входов в преисподнюю.
...сын троянца Анхиза... — Эней.
...не сорвал... ветвей для Подношения Прозерпине... — то есть ие
сорвал в дар Прозерпине золотой ветки, позволяющей проникиуть в цар¬
ство мертвых (см. Вергилий, Энеида, VI, 141; Овидий, Метамор¬
фозы, XIV, 113—115).
...достигли Фалерна, еще не взрытого Цезарем... — По устному пре¬
данию, Цезарь вырыл в горе Фалерн пещеру.
Стр. 111. ...даже Эгине в царствование Эака не выпадало таких бед¬
ствий... — Эгина — остров близ Афин, названный по имени нимфы, люби¬
мой Зевсом; в царствование Эака, сына Эгины от Зевса, Гера из мести
наслала на остров ужасный мор (см. Овидий, Метаморфозы, VII,
523—660).
Стр. 112. ...новый город — Неаполь. В переводе с греческого Неаполь
означает новый город.
Эвандр — аркадский царь, переселившийся к берегам Тибра; стал со¬
юзником Эиея.
Турн — царь рутулов, соперник Эиея, убитый им в единоборстве.
Лавиния — дочь царя Латина, ставшая женой Энея.
„.положил начало славному роду Юлиев. — Род Юлиев, к которому
583

принадлежали Гай Юлий Цезарь и Октавиаи Август, по легендарной ге¬
неалогии, восходил к Юлу (Асканию), сыну Энея от Креусы.
...Палатина... Делийского, Авентинского и других холмов... «— то есть
холмов, на которых стоит Рим.
Стр. 113. Родина Ювенала — город Аквино.
...своим наследникам... дал имя города. — Имеется в виду род д’Ак-
випо; это имя носила Мария д’Аквино; долголетняя любовь к ней Бок¬
каччо отражена во многих его произведениях.
...этот монарх... — Имеется в виду Роберт Анжуйский, король Неаполя.
...в созвездие братьев Елены... — то есть созвездие Близнецов — Кас¬
тора и ПолЛукса, братьев Елены.
Стр. 114. Лукреция — римская матрона, вошедшая в историю как об¬
разец добродетели; обесчещенная Секстом, сыном царя Тарквиния Гор¬
дого, покончила с собой на глазах у мужа.
Стр. 115. ...дев весталок... — Весталки, служительницы храма Весты»
давали обет безбрачия.
Стр. 116. ...когда Аполлон лишает силы холодный яд Скорпиона... —
то есть когда солнце находится в созвездии Скорпиона — с середины ок¬
тября по середину ноября.
Стр. 119. Каллиопа — муза поэзии.
Стр. 120. ...в тот день недели, на заре которого Сатурн, гонимый сы¬
ном, стал править в Лациуме... — то есть в субботу, день, посвященный
Сатурну; Сатурн, свергнутый сыном Юиитером, укрылся в Лациуме у царя
Януса.
...храм, носящий имя того, кто... — Имеется в виду церковь святого
Лаврентия, римского диакона (III в.), сожженного на железной решетке.
...Муций Сцевола перед Порсенпой... — Муций Сцевола, римский юно¬
ша, после неудачной попытки убить этрусского царя Порсенну, осадив¬
шего Рим, на глазах у царя сжег себе руку.
Внимая хвалам, возносимым Юпитеру за посрамление Дита... —
Имеется в виду субботняя пасхальная служба.
...жрецы, подражавшие бедностью Кодру... — то есть монахи-фран¬
цисканцы, давшие обет бедности.
Стр. 122. Юний Брут — римлянин, вошедший в историю как образец
гражданской добродетели: убил обоих сыновей за то, что они примкнули
ь царю Тарквинию Гордому.
Катон Утический — иначе Катон Младший, римский государственный
деятель (95—46 гг. до н. э.); не пережив крушения республики, покончил
с собой в Утике.
Катон... Цензор — иначе Катон Старший, римский государственный
деятель (234—149 гг. до н. э.), образец республиканских добродетелей.
Стр. 123. Кипр с Утикой и с Ливией Ахайя... — места, где особо отли¬
чились оба Катона.
Фабриций — римский полководец (III в. до и. э.), прославившийся
своим бескорыстием.
Эмилий Павел — по прозвищу Македонский; победитель Персея, по¬
следнего царя Македонии.
Торкват — Тит Манлий Торкват (IV в. до п. э.), римский консул, при¬
говоривший к смерти сына за нарушение приказа.
Сципион — Сципион Африканский Старший (III в. до и. э.), победи¬
тель Ганнибала, либо его сын, разрушитель Карфагена, Сципион Афри¬
канский Младш
584

Стр. 125. Агенор, достойный жалости.... отдал жестокий приказ сыну
Кадму... — Агенор, отец похищенной Юпитером Европы, приказал Кадму
отыскать пропавшую сестру, запретив без нее возвращаться (см. Ови¬
дий, Метаморфозы, III, 1 и след.).
...с мужами, выросшими из драконьих зубов... — Убив дракона, Кадм
посеял его зубы; из них выросли воины.
Беотийский град — Фивы.
Стр. 126. ...из-за... распрей враждующих братьев... — Имеются в виду
Этеокл и Полиник, сыновья Иокасты и Эдипа.
...во сне Астиага Мандана разрешилась лозой, осенившей всю
Азию... — По преданию, Астиаг увидел этот сон, когда жена его Мандана
иосила во чреве Кира, будущего основателя персидской державы.
Йемена — дочь Эдипа и Иокасты.
Стр. 127. Нреонт — брат Иокасты, ставший царем Фив после гибели
Этеокла и Полиника.
Царство Лаэрта — остров Итака.
...зажгла... смертную распрю... — Имеется в виду Троянская война.
Тринакрийский берег. — Тринакрия — Сицилия.
...нарикийского вождя... — то есть Одиссея, царя Итаки и прилегающих
островов.
Стр. 130. ...голос, подобный тому, что поразил Надма... — Убив дра¬
кона, Кадм услышал голос Аполлона.
Стр. 130—131. ...сын нашей Венеры... — Эней, рожденный Венерой от
Аихиза.
Стр. 132. ...погибель, какая суждена была детям того, кто решил все
загадки Сфинкса... — то есть детям Эдипа, чье потомство за грехи отца
обречено было на бедствия и гибель.
Стр. 133. Арион — греческий поэт и музыкант (VII в. до н. э.); по
преданию, спасаясь от спутников, грозивших его убить, бросился в море
и был спасен дельфином, привлеченным его пением.
Стр. 134. ...как некогда перед фессалийским юношей... — Имеется в ви¬
ду Язон в Колхиде.
Стр. 135. Флоренция — от лат. flos — цветок.
На горожан пала немилость Луция Суллы... — Луций Корнелий Сул-
ла, римский диктатор (81—79 гг. до н. э.), наказал тосканские города, вы¬
ступившие союзниками его соперника консула Гая Мария.
Стр. 136. ...Катилины, который был вынужден скрыться во Фьезоле
после того, как заговор его был разоблачен Цицероном... — Римский пат¬
риций Катилина, готовивший заговор против сената (63 г. до н. э.), был
разоблачен Цицероном, бежал во Фьезоле, который намеревался сделать
оплотом борьбы с Римом; погиб в сражении близ Пистории (ныне Пи-
стойя). Об этом рассказывает Виллани в хрониках (кн. I, гл. 31—37).
...чтобы положить конец процветанию города, порешили восстановить
павшие стены Флоренции. — Флоренция до разрушения соперничала с бо¬
лее могущественным Фьезоле.
...жестокого вандала, губителя Италии и ярого врага Римской импе¬
рии... — Следуя Виллани, Боккаччо смешивает опустошительное нашествие
вандалов с нашествием гуннов под водительством Аттилы, прозванного
бичом божьим.
...подлейшего из тиранов... — то есть Аттилы.
...великий предводитель галлов вместе с королем Дезидерием... —
Имеется в виду Карл Великий (742—814) — основатель Священной Римской
'585

империи; Дезидерий — последний король лангобардов, с чьей смерть»
(774) окончилось двухсотлетнее владычество лангобардов в Италии.
Тисифопа — одна из трех Эрииний, мстящих за убийство.
Стр. 137. ...имя, уменьшительное от слова «подарки»...—. то есть Ре-
галстти, от итал. regalo — подарок.
Мой отец, которого нарекли по имени небесных посланцев... >—• то есть
Анджело — ангел (итал.).
...предки его... носили имя Лучший... — то есть Оттимо — лучший.
...и если бы у первой буквы его имени была еще одна черточка, то
оп прозывался бы как зубцы на городских стенах. — Зубцы по-итальян¬
ски— merli; по-видимому, речь идет о флорентийском семействе Nerli.
Но, служа мне, он прозрел от умственной слепоты... — Лия олице¬
творяет веру, побеждающую невежество.
Стр. 139. ...Дит посрамил... — Здесь: посрамил смерть.
...о том рекли и лев, и вол, и птица, и тот.., — традиционные символы
четырех евангелистов.
Церера с Бахусом — то есть хлеб и вино причастия.
Стр. 140. ...ведущей мир звезде... — Имеется в виду Полярная звезда.
Стр. 141. ...летело семь белоснежных лебедей и столько же журав¬
лей... — Семь лебедей символизируют семь добродетелей, семь журавлей —•
семь основных пороков.
Дочь Фавманта — Ирида, богиня радуги, вестница Юноны.
Стр. 143. ...испытал то, что ахейцы при виде волопаса, обернувшегося
Язоном. — Аргонавты, прибыв в Колхиду, с изумлением увидели Язона,
распахивавшего на быках поле; иа этом поле Язон посеял драконьи зубы,
из которых выросли воины (см. Овидий, Метаморфозы, VII, 100—143).
Богиня Пегасова — Венера.
Стр. 144. ...остаток дней... помечать... белым камешком... — Имеется
в виду обычай древних отмечать благоприятные дни белым камешком.
Стр. 145. ...с Титаном схожа... — то есть с Солнцем.
Стр. 149. Геспер — вечерняя звезда, Венера.
Стр. 153. Никколо ди Бартоло дель Буоно ди Фиренце — друг Бок¬
каччо, о котором имеется одно упоминание в хронике Виллапи (кн. X,
гл. 28).
...от Вергилия добрый Август, или Геренний от Цицерона, или от Го¬
рация его Меценат... — Произведения Вергилия были посвящены импера¬
тору Октавиану Августу (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.); Меценат, друг Ав¬
густа,— знаменитый покровитель поэтов, в том числе Горация; Гереинию
посвящена «Риторика», в средние века приписывавшаяся Цицерону.
Совет Катона — дистих Псевдо-Катона (I, 20).
Г. Муравьева
«Ф Ь Я М М E Т Т А»
Стр. 157. ...греческих басен... — Греческие басни (Эзопа), очень попу¬
лярные в средние века, были известны Боккаччо в широко распростра¬
ненных в эпоху средневековья латинских переводах и переделках (пер¬
выми из них были басни Федра). Во времена Боккаччо жанр басни
воспринимался как произведение на моральные темы.
Стр. 158. Лахесис — одна из Мойр, согласно Платону (Государство,
X, гл. 14), обладавшая способностью открывать людям прошлое.
586

Стр. 161	одним из самых торжественных дней... >— Страстная суб¬
бота. Некоторые ученые (Кошен, Маникарди, Массера) полагают, что эта
встреча состоялась 27 марта 1334 года. Но большинство предлагают другую
дату: 30 марта 1336 года.
...л... достигла... храма...—Встреча Боккаччо с Марией д’Аквпио
произошла в церкви Саи-Лоренцо в Неаполе.
Стр. 163. Партенопел — то есть Неаполь. По преданию, назван так по
имени сирены Партенопы, бросившейся в море и превратившейся в утес
после того, как Одиссей со спутниками проехал мимо и не обратил вни¬
мания на ее песни.
Стр. 168. Третье небо считалось небом Венеры, как третьей по удален¬
ности от Земли планеты (первая и вторая — Луна и Меркурий).
...он посещает... тех, чьи души знает пустыми... — Эту трактовку Аму¬
ра как «ложного» бога Боккаччо нашел у Сенеки (Федра, 213—227).
Стр. 170. ...холодный Арктур и раскаленный полюс... ^ то есть север
и южные земли.
...в наших водах... — то есть в водах, омывающих остров Кипр, где
Венера (прозванная Кипридой) родилась из морской пены.
Стр. 171. ...сына Алкмены... — Сыном Алкмены был Геракл. Далее
Боккаччо перечисляет его подвиги.
...тонкими пурпурными одеждами. — Здесь Боккаччо путает дочь эха-
лийского царя Иолу, возлюбленную Геракла, и Омфалу, в рабство к ко¬
торой на три года был отдан Геракл. По ее приказанию он одевался в жен¬
скую одежду и выполнял соответствующую работу. Историю любви Ге¬
ракла и Иолы Боккаччо описал в главе XXVI «Любовного видения».
Ахилл. — Боккаччо имеет в виду любовь Ахилла к троянской царевне
Поликсене, ставшей причиной гибели героя: пришедший к ней на сви¬
дание в храм Аполлона Ахилл был убит Парисом.
...до самого властителя темных болот... — то есть до царя преисподней
Плутона, влюбившегося в Прозерпину.
...мачехи становятся благосклонными... к пасынкам. — Намек на Федру*
Стр. 173. ...подобно лживому Асканию... — Имеется в виду эпизод из
мифа об Энее и Дидоне: Амур, чтобы зажечь в Дидоне любовь к Энею,
превратился в прекрасного мальчика Аскания, сына Энея (см. Верги¬
лий, Энеида, I, 657—722).
JIucca — богиня безумия, упоминаемая в «Неистовом Геркулесе» Се¬
неки. Но здесь возможно и другое чтение, делающее более понятным дан¬
ное место текста; быть может, речь идет о Люции, герое «Метаморфоз»
Апулея, превращенного в осла.
Гета — персонаж одноименной средневековой латинской пьесы, напи¬
санной в подражание Плавту французским поэтом второй половины
XII века Виталсм де Блуа. Тип распутного раба, характерный для древне¬
римский комедиографии. Боккаччо упоминает его в «Любовном видении»
(XVIII, 77—78), называя его «печальным».
Биррия. — Это тоже комический персонаж из той же пьесы Виталя
де Блуа.
...подобно Юноне... — Юнона явилась Семеле в образе старухи корми¬
лицы. См. примеч. к стр. 83.
Стр. 177. ...в ее венке... — С культом Венеры как богини любви и пло¬
дородия был связан ряд растений, например мирт и роза.
Стр. 183. ...полон бесчисленных забот... — Намек на ожесточенную
политическую борьбу, раздиравшую родину Боккаччо, Флоренцию, в 30-е
и 40-е годы XIV века, в том числе на грандиозную по тем временам
587

забастовку наемных рабочих — чесальщиков шерсти (так называемых чом-
ии) в 1335 году.
Город же, который ты собираешься покинуть... — то есть Неаполь.
...подчинен одному королю... — то еать Роберту Анжуйскому, королю
Неаполя с 1309 года.
Стр. 192. ...больше дней представляет Козерогу, чем Раку их дается
обыкновенно... — то есть зима тянется слишком долго (Козерог — знак
декабря, Рак — знак июня).
Стр. 193. Луканские горы — небольшая возвышенность в Средней Ита¬
лии, в Тоскане, около города Лукка. Но это ошибка Боккаччо: легендарный
прорицатель Арунс смотрел с горных вершин у города Луни (см. примеч.
Боккаччо).
Стр. 194. ...чем возвращаться в темные владенья супруга. — В антич¬
ную эпоху Луну иногда отождествляли с Прозерпиной, дочерью Цереры
и женой Плутона.
Стр. 196. ...мрачного времени... — то есть времени зимней непогоды.
Стр. 211. Дит — италийское божество преисподней. Городом Дитом
Дайте называет часть Нижнего Ада (VIII, 75), окруженную Стигийским
болотом. Три адские фурии описаны также у Данте (Ад, IX, 38—48).
Стр. 212. Театр — развалины античного амфитеатра в Поццуоли.
Варварская гора — Монте Барбаро близ Поццуоли.
...бесплодные усилия... Нерона... — Боккаччо опирается в данном слу¬
чае на Светония (Жизнь двенадцати цезарей, кн. VI; Нерон, 31,3): «Кроме
того, начал ои строить купальню от Мизена до Авернского озера, крытую
и с портиками по сторонам, в которую хотел отвести все Байские горя¬
чие источники; начал и канал от Аверна до самой Остии, чтобы можно
было туда ездить на судах, но не по морю; длиною он должен был быть
в сто шестьдесят миль, а шириною такой, чтобы могли разойтись две
квинкверемы» (перевод М. Л. Гаспарова).
Стр. 222. ...снохи Приама... — Согласно древнегреческой мифологии,
у троянского царя Приама было пятьдесят женатых сыновей, живших
в отцовском дворце. Здесь Боккаччо имеет в виду описание дома Приама,
данное Гомером в «Илиаде» (например, VI, 242—250).
Стр. 223. ...Авзонийского королевства... — то есть Итальянского. Во
времена Боккаччо единственным королевством на территории Италии было
Неаполитанское.
Стр. 224. ...в Фивской резне...— то есть в войне семи царей против Фив.
Стр. 234. ...заносчивый сын... — то есть Фаэтон (см. примеч. Боккаччо).
Прокна. — Жена фракийского царя Терея Прокна, чтобы отомстить
мужу, надругавшемуся над ее сестрой Филомелой, убила своего сына
Итиса и накормила Терея его мясом. Зевс превратил Прокну в ласточку
(по другим вариантам мифа — в соловья). (Ср. Овидий, Метаморфозы,
VI,	424 и след.)
Стр. 236. ...законом Юноны... — то есть узами брака, ибо Юнона счи¬
талась покровительницей супружества.
Стр. 239. ...скалы Каспийские... — то есть Кавказские горы.
Стр. 242. ...гречанку и идейского судью... — то есть Елену и Париса,
названного так потому, что его суд, по преданию, происходил у горной
цепи Иды.
...детей Эола... — то есть Канаку и Макарея (см. примеч. Боккаччо
к «Фьямметте»).
Истр—древнее название Дуная.
588

Стр. 243. ...девы, что приняли Аполлона... — прорицательницы, в кото¬
рых, по представлению древних, вселялся Аполлон и внушал им их пред¬
сказания.
Стр. 249. ...смерть Сократу... — Философ Сократ был приговорен афин¬
ским судом к смертной казни и, по обычаям того времени, принял чашу
с ядом цикуты. Об этом повествует ученик Сократа Ксенофонт.
Софонисба (225—203 гг. до н. э.) — жена карфагенского царя Си¬
факса, затем нумидийского царя Масиниссы, приняла яд, чтобы не стать
добычей римского полководца Сципиона Африканского Старшего.
...уголья Порции...—Дочь Катона Утического и жена Брута, узнав
о смерти мужа, лишила себя жизни, проглотив горящие уголья. Об этом
рассказывается у Лукана (Фарсалия, II, 327).
...смерть Пердика. — Пердик, ученик Дедала, превзошел своего учителя
в мастерстве. Из зависти Дедал столкнул Пердика со скалы, но тот не разбил¬
ся, а превратился в куропатку (см. Овидий, Метаморфозы, VIII, 236—259).
Стр. 256. Дриопа. — См. примеч. к стр. 80.
Стр. 267. Тристан и Изотта. — Легенда о любви Тристана и Изольды,
получившая отражение tfo многих памятниках средневековой литературы,
была известна Боккаччо, очевидно, в прозаической итальянской обработке
копца XIII века.
Стр. 268. Гекуба (или Гекаба) —дочь фригийского царя Диманта, жена
Приама, мать Гектора, Париса, Деифоба, Полидора, Кассандры, Поликсены
и многих других героев Троянской войны.
Корнелия — знатная римлянка, жена Красса, затем Помпея.
Стр. 269. ...Одного из братьев... — то есть Этеокла, отказавшегося пре¬
доставить брату фиванский престол.
...под звуки Амфионовой кифары... — Сын Зевса и фиванской царевны
Аптиопы Амфиоп обладал даром божественной игры на лире. При строи¬
тельстве крепостных стен в Фивах камни сами укладывались иа место
при одних звуках его лиры.
Стр. 270. ...Пирр принес в жертву... Поликсену? — Сын Ахилла Неоп-
толем убил в конце Троянской войны Приама и принес в жертву теии
отца привезенную на европейский берег Геллеспонта плененную Поликсену.
Другое имя Неоптолема — Пирр.
...лаять в полях. — Согласно мифу, Гекуба была превращена в собаку.
Стр. 271. Красс Марк Лициний (ок. 115—53 гг. до н. э.) —римский по¬
литический деятель, полководец и знаменитый богач.
...потерявшего свои войска. — Во время гражданской войны войска
Цезаря нанесли армии Помпея решительное поражение при Фарсале
в Фессалии (48 г. до н. э.).
...с братом... — то есть с Птолемеем XII, египетским царем (51—47 гг.
до и. э.).
Стр. 272. ...иметь от него сына... — У Клеопатры родился сын Цеза-
рион, которого она считала сыном Цезаря.
Стр. 273. Пирр (ок. 319—272 гг. до и. э.) — царь Эпира. После ряда
выигранных сражений он был разгромлен римлянами при Беневенте;
погиб при осаде Аргоса.
Югурта (ок. 154—105 гг. до н. э.)—последний нумидийский царь,
долгие годы воевавший с Римом и разгромленный Марием. Война с Югур-
той описана Саллюстием.
Дионисий Младший (IV в. до и. э.)—сиракузский тиран, дважды
лишенный власти и изгнанный из Сиракуз (второй раз — окончательно).
589

»..слезы Ликурга... — Речь идет об эпизоде, рассказанном Стацием
в «Фиваиде» (кн. V): иемейский царь Ликург горько оплакивал смерть
своего сына Архемора, ужаленного змеей.
...слезы Аталанты... — Сын Мелеагра и Аталанты Партенопей погиб
во время похода семерых вождей против Фив.
А. Михайлов
«ПОЯСНЕНИЯ БОККАЧЧО К „ФЬЯММЕТТЕ"»
Стр. 281. Vertitur ad Solem mutataque servat amorem.
Вертится Солнцу вослед и любовь, изменясь, сохранила!
Метаморфозы, IV, 270,
(Здесь и далее цитаты из «Метаморфоз» в переводе
С. Шервинского.)
Феникс. *— В античной традиции героиня эта носит имя Кеией;
о превращении ее в птицу Феникс пет упоминаний.
Стр. 283. Sic lacrimis consumpta suis Phoebeia Biblis..,
Так же, слезой изойдя, и несчастная Фебова внучка,
Библида, стала ручьем, сохраняющим в этих долинах
Имя своей госпожи и текущим под иликом черным.
Метаморфозы, IX, 663—665.
Стр. 285. Ite truces animae funestaque Tartara leto...
В Тартар ступайте, его оскверняйте, мрачные души,
Гибелью вашей и все испытайте муки Эреба.
Вы же над бедами смертных, богини стигийские, сжальтесь:
Пусть во веки веков злодеянья такого ие видит,
День ни один ни в одной из стран, пусть потомки забудут
Гнусную битву, пускай лишь цари о ней вспоминают.
Стаций, Фивиида, XI, 574—579.
(Перевод С. Ошерова.)
Эгист — неточное прочтение Боккаччо: подлинное имя брата
Даная — Эгипт.
Стр. 286. Credule, quid frustra simulacra fugacia captas?.,
О легковерный, зачем хватаешь ты призрак бегучий?
Жаждешь того, чего нет; отвернись — и любимое сгинет.
Овидий, Метаморфозы, III, 432—433.
Pro thalamis celebrant silvas; aliisquc timendi...
Служит им спальнею лес. Свирепостью всех устрашая,
Зубом смиренным — два льва — сжимают поводья Кибелы.
Овидий, Метаморфозы, X, 703—704.
Somne, quies rerum, placidissime, Somne, deorum...
Сои, всех сущих покой! Сон, между бессмертных тишайший!
Мир души, где ие стало забот! Сердец усладитель.
590

После дневной суеты, возрождающий их для работы!
Ты сновиденьям вели, что всему подражают живому...
Овидий, Метаморфозы, XI., 623—626.
Стр. 287. Misenum Aeoliden, quo non praestantior alter...
Сын Эола Мизен, что не знал себе равных в искусстве
Медью мужей созывать, зажигать их Марсовым пылом.
Вергилий, Энеида, VI, 164—165,
(Здесь и далее цитаты из «Энеиды» в переводе С. Ошерова.)
Стр. 288. ...nam iam mihi saecula septem...
...долго ее мне терпеть; уж семь я столетий
Пережила; и еще, чтоб сравняться с той пылью, трехсот я
Жатв дождаться должна и сборов трехсот виноградных.
Овидий, Метаморфозы, XIVt 144—146.
Quicumque regno fidit et magna potens...
Тот, кто на жезл свой царский полагается,
Дворцом владеет, кто богов ничтожными
Считает, кто одним лишь предан радостям
Душою легковерной, — на меня пускай
И на тебя, о Троя, взглянет...
Сенека, Троянки, 1—4. (Перевод С. Ошерова.)
Стр. 280. Creber harundinibus tremulis ibi surgere lucus...
Вскоре там начал расти тростник трепещущий целой
Рощей. А только созрел — лишь год исполнился, — тайну
Выдал он жителям сел; колеблемый ласковым ветром,
Молвит зарытую речь, обличая Мидасовы уши.
Метаморфозы, XI, 190—193.
Arbor eris certe — dixit — mea. Semper habebunt..
Деревом станешь моим, говорит, принадлежностью будешь
Вечно, лавр, волос ты моих, и кифар, и колчанов,
Будешь латинских вождей украшеньем, лишь радостный голос
Грянет триумф, и узрит Капитолий процессии празднеств.
Метаморфозы, I, 558—561.
Юстин — автор книги «Сокращение Филипповой истории Пом¬
пея Трога» (II или III в. н. э.). Эта книга благодаря простоте
языка уже в эпоху средневековья использовалась при обучении
латыни.
Стр. 290. ...Антония, племянника Цезаря... — В действительно¬
сти сподвижник Цезаря Марк Антоний был не племянником Це¬
заря, а лишь мужем его внучатой племянницы Октавии, сестры
Октавиана Августа.
«De immortalitate animi».— Имеется в виду знаменитый пла¬
тоновский «Федон», в котором говорилось о бессмертии души.
По этому поводу Плутарх рассказывает: «Войдя в спальню, он лег
и взял диалог Платона ,,0 душе“» (Катоиг LXV1IIJ.
591

...на стороне Этеокла... — Ошибка Боккаччо; Адраст был союз¬
ником Полиника. В дальнейшем Боккаччо излагает этот миф пра¬
вильно.
Deiphebe armipotens, genus alto a sanguine Teucri...
Славный в боях Деифоб, благородный Тевкра потомок.
Энеида, VI, 500.
Стр. 291. ...Troes, et Hectorea primus fataliter hasta...
...Трои. Первый тогда от Гектора, волею рока,
Пал ты, Протесилай!
Метаморфозы, XII, 67—68.
At non ille, satum quo te mentiris, Achilles...
Нет, не таков был Ахилл (ты лжешь, что тебе он родитель):
Прав молящего он устыдился и чести был верен,
Отдал Приаму-врагу бездыханное Гектора тело
Для погребенья и нас домой отпустил невредимо.
Энеида, II, 540—543.
Стр. 292. Ille etiam Thracum populis fuit auctor, amorem...
Стал он виновник того, что народы фракийские тоже,
Перенеся на юнцов недозрелых любовное чувство,
Краткую жизни весну и иервины цветов обрывают.
Метаморфозы, X, 83—85.
О fortunatos nimium, sua si bona norint...
Трижды блаженны — когда б они счастье свое сознавали! —
Жители сел. Сама, вдалеке от военных усобиц,
Им справедливо земля доставляет нетрудную пищу.
Георгики, II, 458—460.
..О prodiga rerum...
...О роскошь, богатств расточитель,
Ты, никогда и нигде недовольная скудным обедом,
Ты, обходящий моря и сушу в поисках шпцн,
Голод надменный, и ты, о слава пиров изобильных, —
Ныне узнаете ль вы, как мало для жизни потребно
И до чего природа скромна! Не целит здесь болящих
Вакх благородный, что был при неведомом консуле разлит,
Пьют не из чаш золотых, не из мурры, — поток первозданный
Жизнь им вернул.
Ферсалия, IV, 373—381. (Перевод J1. Остроумова.)
Стр. 293. Sine Cerere et Baccho friget Venus.
Без Вакха и Цереры и в Венере жару нет.
Теренций. Евнух, 733 (д. IV, явл. 5).
(Перевод А. Артюшкова.)
«De Verecundia» — «О скромности» (кн. IV, гл. 5).
Est locus in geminos ubi bracchia concavat arcus...
Место там есть, где дугой Скорпион изгибает двойною
Руки свои, хвостом и кривым двусторонним объятьем...
Метаморфозы, 11, 195—196.
592

Стр. 294. ...матерью Кадма была Семела... — Семела была до¬
черью Кадма.
Annuit oranti Neptunus et abstulit illis...
Внял молящей Нептун и все, что в них смертного было,
Отнял, взамен даровав могущество им и почтенье.
Он одновременно им обновил и наружность, и имя:
Богом он стал Палемоном, а мать — Левкотеей богиней.
Метаморфозы, IV, 538—541.
...Сенека а третьей трагедии... — Боккаччо имеет в виду тра*
гсдию «Федра», которую раньше он называл «первой».
Hippolitus — dixit — nunc idem Virbius esto.
Молвила мне: Ипполит да будет Вирбием ныне.
Метаморфозы, XV, 544.
Стр. 295. Ibitis Italiam portusque intrare licebit...
...в Италию вы доплывете и в гавань войдете,
Pio окружите стеной обещанный город не прежде,
Чем за обиду, что вы нанесли нам, вас ие заставит
Голод жестокий столы пожирать, вгрызаясь зубами.
Энеида, 111, 254—257^
Стр. 296. Scylla venit: mediaque tenus descenderat alvo...
Сцилла пришла и до пояса в глубь погрузилась затона, —
Но неожиданно зрит, что чудовища некие мерзко
Лают вкруг лона ее. Не поверив сначала, что стали
Частью ее самое, бежит, отгоняет, страшится
Наглых зияющих морд, — но в бегстве с собою влечет их.
Метаморфозы, XIV, 59—63.
Scylla latus dextrum, laevum inrequieta Charibdis.
Сцилла тут справа, а там беспокойная слева Харибда.
Метаморфозы, XIII, 730.
Стр. 297. Sed postquam Colchis arsit nova nupta venenis...
Лишь молодая жепа сгорела от ядов колхидских,
Воспламененный дворец лишь оба увидели моря,
Кровью детей заливается меч нечестивый, и мчится
Худо отмстившая мать, от оружья спасаясь Язона.
Вот, на Титановых мчась драконах, вступает Медея
В крепость Паллады.
Метаморфозы, VII, 394—399,
Viscera preabebat Tityos lanianda novemque...
Тело тут Титий свое подставлял растерзаныо, на девять
Пашен растянут он был
Метаморфозы, IV, 457—458.
..tibi, Tantale, nullae...
...А ты не захватывал, Тантал,
Капли воды; к тебе наклонясь, отстранялися ветви.
Метаморфозыt IV, 458—459.
593

Volvitur Ixion et se sequiturque fugitque.
Вертится там Иксион за собой, от себя убёгая..
Метаморфозы, IV, 461.
Molirique suis letum patruelibus ausae...
И замышлявшие смерть двоюродных братьев Белиды
Возобновляют весь век ^ чтоб снова утратить их — воды.
Метаморфозы, IV, 462—463.
Стр. 298. Exipit hanc Aegeus, facto damnandus in uno...
Принял колдунью Эгей — в одном осудимый деянье;
Мало, что принял ее, — съединился с ней узами брака.
Метаморфозы, VII, 402—403.
Стр. 299. ...оставил Ариадну. — Изложение мифа у Боккаччо,
весьма неточно. Тесей покинул Ариадну, подчиняясь воле Вакха;
о том, что Федра предназначалась в жены Ипполиту, у древних
авторов нет упоминаний.
...Овидий во втором послании. — Имеются в виду «Героиды»
Овидия — поэма, написанная в форме посланий мифических ге¬
роинь к разлученным с ними возлюбленным.
...дочь Солнца Цирцея... — Боккаччо путает Цирцею и нимфу
Каллипсо, на острове которой Одиссей пробыл пять лет.
...Элисса, Фенисса и Дидона. — Бокаччо трактует как собствен¬
ное имя слово phoenissa, которым Вергилий нередко называет Ди-
дону и которое означает финикиянка.
Стр. 301. Pleionesque nepos ego sum, qui iussa per auras...
Я ведь — Плейоны внук; через воздух мчась, разношу я
Воли отцовской слова, а отец мой — великий Юпитер.
Метаморфозы, II, 743—744.
Nec conata loqui est пес, si conata fuisset...
И не пыталась она говорить, а когда б попыталась, —
Голосу путь был закрыт. Уж камень охватывал горло;
И затвердело лицо; изваяньем сидела бескровным.
Сам был и камень не бел: ее мысли его потемнили.
Метаморфозы, II, 829—832.
Nox, — ait — arcanis fidissima quaeque diurnis...
Молвила: «Ночь! Наперсница тайн, что с лупой золотою
Свету преемствуешь дня! Вы, звезды! Геката с главою
Троичной, ты, что ко мне сообщницей дела приходишь.
Мне помогать! Искусство волшбы и заклятия магов!
Ты, о Земля, что магам даешь трав знанье могучих».
Метаморфозы, VII, 192—19G.
Стр. 302. Tabuerant cerae: nudos quatit ille lacertos...
Воск, растопившись, потек; и голыми машет руками
Юноша, крыльев лишен, не может захватывать воздух.
Приняты были уста, повторявшие имя отцово,
Морем лазурным, с тех пор от него получившим названье.
Метаморфозыд VUIt 227—230.
594

Стр. 303. Flet tamen, et tepidae manant ex arbore guttae.
Плачет, и все из ствола источаются теплые капли.
Слезы те — слава ее. Корой источенная мирра
Имя хранит госпожи, и века про нее не забудут.
Метаморфозы, X, 500—502.
At tu quae ramis arbor miserabile corpus...
Ты же, о дерево, ты, покрывшее ныне ветвями
Горестный прах одного, как вскоре двоих ты покроешь,
Знаки убийства храни, твои пусть темны и скорбны
Ягоды будут вовек — двуединой погибели память!
Метаморфозы, IV, 158—161.
Стр. 305. »..разорил Фивы. — Этот рассказ Боккаччо почерпнул
из поэмы Стация «Фиваида».
Nec mora, letiferam conatur scindere vestem...
Медлить нельзя; разорвать смертоносную тщится рубаху,
Но, отдираясь сама, отдирает и кожу. Ужасно
Молвить! То к телу она прилипает — сорвать невозможно, —
То изъязвленную плоть обнажает и мощные кости.
Метаморфозы, IX, 166—169.
А. Михайлов
«Ф Ь Е 3 О Л А Н С К И Е НИМФЫ»
Стр. 309. Амур мпе петь велит. — Реминисценция из Дайте (Ад, II, 72).
Владеет мною та... *— то есть Мария д’Аквино, воспетая Боккаччо
под именем Фьямметты.
Стр. 310. Давно когда-то Фьезоле...— Город Фьезоле расположен
в пяти километрах к северо-востоку от Флоренции на вершине боль¬
шого холма. История города полна драматических событий. В глубокой
древности здесь находилось укрепленное поселение этрусков. В эпоху
Древнего Рима городок носил название Фезулы. В V веке н. э. у Фьезоле
происходили сражения римлян с вандалами. Позже город перешел в ру¬
ки лангобардов. До XII века Фьезоле успешно соперничал с Флоренцией;
затем подпал под се влияние. Город Фьезоле упоминается и в других
произведениях Боккаччо, в том числе в «Филоколо» (кн. V), «AMefo»
И «Декамероне» (д. VII, нов. 1; д. VIII, нов. 4). В «Декамероне» чита¬
ем: «Как всякой из вас известно, Фьезоле, гору которого мы можем
отсюда видеть, был когда-то древнейшим и значительным городом, и
хотя он теперь весь разрушен, тем не менее там всегда был спископ»
(д. VIII, нов. 4).
...в большую реку.— То есть река Арно.
Стр. 314 ...Чечер-горы...—* Монте-Чечери, самая высокая из гор, окру¬
жающих Фьезоле.
...зовут Аквелли...*— Этот ручей протекает у подножия Монте-Че¬
чери.
Стр. 315. ...Диана властная... выше всех стоит.— Это изображение
Дианы навеяно чтением Вергилия (Энеида, I, 501: «Вздев колчан на
плечо, идет, всех богинь превышая» « перевод А. Фета) и Овидия
595

(Метаморфозы, IIT, 181—182: «Однако же ростом богиня выше была, и меж
них выступала по самые плечи»).
Стр. 316. Пятнадцать было нимфе лет...— Во времена Боккаччо этот
возраст считался самым привлекательным в девушке. Например, мно¬
гие героини «Декамерона»—Никколоза (д. IX, нов. 6), Джинерва и
Изотта (д. X, нов. 6), Софрония (д. X, нов. 8) находятся в этой счаст¬
ливой поре.
Стр. 318. Он все же встал, побрел...— Воспоминание о чтении Данте
(Чистилище, XXVIII, 54).
Стр. 320. И мальчик обнаженный на руках...— Это видение Африко
напоминает рассказанное Данте в гл. 3 «Новой жизни» ; ио у Данте
появляется не Венера с Амуром на руках, а Амур, несущий возлюблен¬
ную поэта.
Стр. 321. Что, выстрелив, сошелся он концами.— Возможно, воспо¬
минание о чтении Вергилия (Энеида, XI, 858—862):
Так фракийка сказав и стрелу из златого колчана
Быструю вынув, свой лук с враждебной душой натянула
И отвела далеко, доколе концы, изогнувшись,
Между собой не сошлись и равно ие коснулась руками
Левой железа конца, а правой груди тетивой.
(Перевод А. Фета.)
Стр. 322. Вела его на холм.— То есть Монте-Чечери.
Ведь это третья?— То есть третья часть дневного времеии, которое
делилось иа двенадцать частей — от восхода солнца до заката. В зави¬
симости от времени года эти части были длиннее или короче.
Стр. 328. И белизна ее белее снега.— О точно такой же лани расска¬
зывает в «Декамероне» Габриотто (д. IV, нов. 6), повстречавший «лант»
такую красивую и хорошенькую, что другой такой и ие видать»; Габ¬
риотто кажется, что она «белее снега».
Стр. 331. Вдруг нимфа...— Об этой нимфе по имени Чалла говорится
также в строфе СССХХХV.
Стр. 332. Одна река лишь имя сохранила...— Речка Муньоне, правый
приток Арно, протекает среди фьезоланских холмов.
Стр. 335. ...Умильной, кроткой, ласково-простою.— Здесь Боккаччо
перефразирует, сокращая обращение Полифема к Галатее из «Метамор¬
фоз» Овидия (XIII, 789—804).
Стр. 338. Сильнейшей во сто крат...— Возможное заимствование у
Данте (Рай, XVI, 28—29):
Как уголь на ветру горит сильней,
Так этот светоч вспыхнул блеском ясным,
а также, как указывает ряд исследователей, у Овидия (Метаморфозы,
VII, 79—81):
Как — если ветер подул — им питается малая искра,
Что, незаметна уже, под тлеющим пеплом таилась.
Снова растет и опять, расшевелена, мощь обретает.
Стр. 340. Час десятый...— У Боккаччо сказано, что уже прошли де¬
вять частей дневного времени.
Стр. 347. А донна, что звалася Алименой...— Так называется небольт-
шая речка, протекающая около Фьезоле.
598

Стр. 370. Мессер Мадзопе...— Имя этого «персонажа» произведено
Боккаччо от итал. «mazza» — палка, кувалда, таран. Ср. в «Декамероне»
(Пролог к д. VI) и «Вороне» (примеч. к стр. 487).
Стр. 377. Год, месяц, день и час благословенны...— Здесь Боккаччо
перефразирует известный сонет Петрарки (LXI):
Благословен день, месяц, лето, час
И миг, когда мой взор те очи встретил!
Благословен тот край и дол тот светел,
Где пленником я стал прекрасных глаз!
(Перевод Вяч. Iieinoea.)
Стр. 382. Далеко увело б такое дело...— В подлиннике сказано: «на
три мили». Как указывают исследователи, как раз иа таком расстоянии
от долины, где протекают ручейки Африко и Мензола, во времена Бок¬
каччо находился знаменитый монастырь беиедиктинок с церковью, но¬
сившей название Сан-Мартино-а-Мензола.
Стр. 38G. Мололи жернова! — Этот образ был довольно употребите¬
лен в литературном языке XIV века. Прибегал к нему и сам Боккаччо,
например, в «Декамероне» (д. IV, нов. 10; д. VIII, нов. 2).
Стр. 392. О Каллисто...— Согласно древнегреческой мифологии, ним¬
фа Каллисто, соблазненная Зевсом и родившая от него сына Аркада,
1ыла мстительной Герой — а не Дианой (Артемидой)! —превращена
в медведицу. Этот миф обработан Овидием (Метаморфозы, II, 409 и след.).
Стр. 394. ...в гору...— То есть на Монте-Чечери.
Стр. 397. Скупая до сих пор на наслажденья...— Ср. у Данте (Ад,
VII,	88—90):
Без устали свой суд она творит:
Нужда ее торопит ежечасно,
И всем она недолгий миг дарит.
Стр. 399. Предчувствием большой беды грядущей. — Перифраза из
Данте (ср. Ад, XIII, 12).
Стр. 402. Прозваньем Африко именовать...— Эта речка, сбегая с Фье¬
золанских холмов, протекает по восточным предместьям Флоренции.
Стр. 407. Взымай к Люцине... — Люципа — одно из прозвищ богиии
Юноны. Юнона-Люцина считалась покровительницей брака и деторожде¬
ния. Древнеримские женщины устраивали в ее честь первого марта жен¬
ский праздиик, то есть матропалии.
Стр. 412. Оп плакал и пронзительно кричал...— Возможное заимст¬
вование из «Героид» Овидия, где рассказывается о печальной судьбе
дочери Эола Канаке, прижившей ребенка от собственного брата и нака¬
занной отцом (XI, 71—72):
...вдруг плач из кошницы раздался —
Собственным голосом, ах, выдал малютка себя)
Водою Мензола и стала тут.— Это превращение Мензолы в реку на¬
поминает миф о превращении нимфы Аретусы в источник и дочери Ми¬
лета Библиды — в ручей, а также рассказ о превращении в речку нимфы
Эгерии. Все эти мифы обработаны Овидием в «Метаморфозах» (V, 621 сл.;
IX, 659 сл.; XV, 547 сл.). Но, как указывает Цингарелли, это ближе всего
к мифу о нимфе Кианее, которая не смогла помешать похищению Прозер¬
пины и от горя и слез превратилась в ручей (Метаморфозы, V, 425—437).
597

Везде ту реку Мензолой поныне.— Речка Мензола стекает по во¬
сточному склону Монте-Чечери и около Роведзано впадает в Арно.
Стр. 417. И стали Прунео именовать...— По-итальянски pruno — тер¬
новник.
Стр. 418. Подробно те описаны дела...— Здесь Боккаччо имеет в ви¬
ду «Хронику» Джованни Виллани, широко им использованную. О воз¬
никновении города Фьезоле Виллани рассказывает в гл. 7-й первой
книги. К легенде об Атланте Боккаччо вс*рнулся в своем латинском со¬
чинении «Genealogia deorum gentilium»; перечислив многочисленных
мифологических персонажей, известных под этим именем, он говорит,
что один из них, «по народным преданиям» (ut vulgo fertur), основал
Фьезоле (кн. IV, гл. 31). В «Комментариях» к «Божественной комедии»,
поясняя стих 121-й песни IV, он писал: «Электра, та самая, о которой
автор имеет намерение здесь рассказать, была дочерью Атланта и Пле;>
оны. Но вот какого Атланта — я не знаю. Речь может идти о двух: одни
из них, наиболее известный, был королем Мавритании, расположенной
на западе, напротив Испании. Его именем все еще называют большую
гору, омываемую Атлантическим океаном... Другой был греком и ие
менее знаменитым человеком. Присоединим к ним еще и третьего, кото¬
рый был тосканцем и основателем города Фьезоле, о чем я, впрочем,
никогда не читал в какой-либо книге, заслуживающей доверия. Тем ие
менее многие верят, что он был отцом Электры».
Стр. 421. Что сенешалом с торжеством поставил...— Сенешалом (Si¬
niscalco) в средневековой Италии назывался верховный управитель при
государе, исполнявший также судебные функции.
...церкви, что теперь в Майано... — Церковь Сан-Мартино-а-Мензола (те¬
перь называется Сан-Мартино-а-Майано) известна с XI века. Уже тогда она
находилась при монастыре бенедиктинок; перестроена в середине XV века.
Стр. 422. И римлянами все разгромлено...— Это произошло во време¬
на Катилины (62 г. до и. э.), который стремился сделать из Фьезоле
оплот для борьбы с Римом. Об этом подробно рассказывает Джованни
Виллани (кн. I, гл. 31—37).
Стр. 423. И Фьезоле уже не обновлялось... — Здесь Боккаччо точно
следует рассказу Виллани (кн. I, гл. 38).
Когда Флоренцию построил Рим...— Возникновение Флоренции отно¬
сится приблизительно к 200 году до и. э. Первоначально город нахо¬
дился в подчинении у Фьезоле (Фезулы), но с годами занял главенст¬
вующее положение в Тоскане.
Жгла, рушила, пароды полонила. — В 450 году войско вождя остго¬
тов Тотилы заняло и разрушило Флоренцию. Об этом сохранился рассказ
в «Хронике» Джованни Виллани (кн. I, гл. 1), использованный Боккаччо.
Данте тоже вспоминает об этом разрушении города (Ад, XIII, 149), по
приписывает его Аттиле.
Стр. 424. И клялся... со всей его страною. — Ср. у Виллани (кн. II, гл. 2).
Но добрый Карл Великий поспешил...— Карл Великий мог быть про¬
ездом во Флоренции в декабре 776 года во время своего второго посещения
Северной Италии, в период войны с герцогом Фриульским.
Стр. 425. Но это все... описано...— Боккаччо имеет в виду «Хронику*
Джованни Виллани (кн. III, гл. 1).
Флоренцию воссоздал он из пыли...— Виллани относит это восста¬
новление Флоренции к 801 году (кн. III, гл. 1),
А.	Михайлов
598

ЛИРИКА
Стр. 431. И каждый жаждет лишь обогатиться... — Выпад против стрем¬
ления к богатству — один из характернейших для всего творчества Бок¬
каччо.
Стр. 432. Уж коль сам Данте...— Один из интереснейших сонетов
Боккаччо, в котором он сетует на тех, кто принудил его заняться пуб¬
личным комментированием «Комедии» Данте во Флоренции (1373—1374).
Стр. 434 ...царем Итаки был...— т. е. Одиссеем. Рассказ об этом
деянии Одиссея Боккаччо почерпнул из «Метаморфоз» Овидия (XIV,
223 и след.).
Над Вайями...— Место под Неаполем, где любило проводить время
тогдашнее неаполитанское элегантное общество.
Стр. 440. На очи, вдохновившие меня.— Сонет па смерть Фьямметты,
явно в петраркистском исполнении.
Стр. 443. Припоминая, сколь неосторожно...— Боккаччо скорбит о
времени, которое он потерял на любовь к Фьямметте. Сонет петрар-
кистский.
Стр. 446. Учитель, ты ушел в тот край блаженный...— Сонет навеян
известием о смерти Петрарки, случившейся в ночь с 18 иа 19 июля
1374 года. Перекликается с известным сонетом Петрарки на смерть Сен-
нуччо дель Бене.
II. Томашевский
«В О Р О И»
Стр. 449. иВорон».— Полной ясности в расшифровке этого назва¬
ния нет. Большинство исследователей, однако, полагают, что название
оригинала («Corbaccio») происходит от corbo, corvo (ворон), птицы,
символизирующей дурное предзнаменование, выклевывающей глаза п
мозг (то есть ослепляющей и лишающей разума). Иными словами, во¬
рон — слепая любовь, отнимающая у человека разум. По другим толко¬
ваниям, название это идет от испанского corbacho, что означает бич,
хлыст. Первое представляется более правдоподобным.
Стр. 451. ...иного быть пе должно.— То есть Боккаччо прямо заявляет,
что назначение книги исключительно моральное.
Стр. 467. ...вторым Авессаломом.— Во времена Боккаччо библейский
Авессалом воспринимался как образец красоты, подобно тому как Сам¬
сон — силы и Соломон — мудрости.
Стр. 470. ...чем хотелось бы твоему отцу...— Очевидно, автобиогра¬
фический мотив. Отец Боккаччо мечтал сделать из сына коммерсанта,
ио не преуспел. Ничего не вышло и из занятий сына каноническим правом.
Стр. 471. ...только-только вступает в свои права. — Речь идет о марте
пли конце февраля, так как, согласно флорентийскому календарю, но¬
вый год начинался 25 марта.
Стр. 477. ...и где зарождается Нил.— Комизм заключается в том, что
в те времена этого никто не знал. Верховье Нила было открыто только
в конце XVIII века, а до той поры это было одной из географических
загадок.
Стр. 478. ...почитает себя за одиннадцатую Сивиллу.— Боккаччо, согла¬
сно распространенному тогда поверью, полагал, что было десять Сивилл,
599

Стр. 480. ...черные лебеои...— Очевидно, что черных лебедей в Италии
времен Боккаччо не существовало.
Стр. 482. ...возле ключа.— То есть возле Кастальского ключа, символа
всякого человеческого знания.
Стр. 484. ...гербы, вывешенные в церкви...— Речь идет о гербах и
других знаках, которые знатные семейства имели обыкновение выстав¬
лять на своих надгробиях в церквах.
Стр. 485. *..за честность превыше Фабриция...— См. примеч. к стр. 123.
Стр. 486. ...ценятся в Александрии превыше всяких других...— Алек¬
сандрия была в то время главным центром работорговли.
Стр. 487. ...помогают мессеру Дубини забраться в Темный дол. —■
Характерное уподобление в системе эротического языка Боккаччо. Ср.
аналогичные уподобления в «Декамероне» и «Фьезоланских нимфах».
Стр. 488. ...потеряв Акри...— Акри, последний оплот христиан в Пале¬
стине, взятый в 1291 году арабами.
Стр. 493. ...моны Чангеллы.— Чангелла, флорентийка, дочь Арриго
делла Тоза и жена Лито дельи Алидози из Имолы, упоминаемая Данте
(Рай, XV, 128), прославилась своей безнравственностью. Оставшись вдо¬
вой, вернулась во Флоренцию, где вела бурную, полную любовных при¬
ключений жизнь. Умерла в 1330 году.
...ее преемницы, моны Дианы.— О какой именно Диане идет речь,
исследователями точно не установлено. Полагают, однако, что Боккаччо
имеет в виду аббатису делле Скальце (XIII век), которая прижила
сына от казначея Главного флорентийского, собора Маккьявелли.
Стр. 494. Ланселоту... или Оливеру...— Перечисляются славнейшие
из героев рыцарских романов.
Морхольдта Ирландский...— Один	центральных персонажей
сказаний о рыцарях Круглого стола.
...герцогов баварских или королевский дом Франции...— Боккаччо
имеет в виду древнейшую семью Виттельсбахов, в течение веков опре¬
делявшую судьбы Баварии. Королевский дом Франции — легендарная ди¬
настия французских королей, идущая якобы от сына императора Кон¬
стантина до Карла Великого.
Стр. 495. ...королева Джованна...— Джованпа I,
ролева (с 1342 по 1382 г.), имевшая четырех мужей.
Стр. 499. ...к описанию Сеталийского залива...— Сеталия была важ-
пым торговым портом иа берегу Малой Азии, хотя ее огромная бухта
Сыла открыта всем ветрам. Отсюда и до конца пространного абзаца —
сплошная развернутая эротическая метафора, рисующая физическую не¬
насытность и нечистоплотность дамы.
Весь флот короля Роберто... — Сравнение с огромным флотом, который
собрал неаполитанский король Роберто для отвоевания Сицилии у арагонцев.
...вулкана Монджибелло.— То есть знаменитого вулкана Этна.
Стр. 502. ...и только монахам, этим святым и милосердным людям.
Характерный для Боккаччо сатирический выпад против испорченного ду¬
ховенства.
Стр.. 509. ...сделала бы тебя приором.— Во времена Боккаччо Флорен¬
тийская республика управлялась синьорией, состоявшей из шести изби¬
раемых цехами приоров.
...ваш Капитолий и ваши сенаторы...— Капитолий — речь идет о двор-«
це синьории. Сенаторы — наиболее влиятельные граждане Флоренции,
600

Стр. 512. ...короля Бандо Бенвичского... — Бан, король Бенвича* отец
рыцаря Ланселота.
Стр. 514. ...отомстить за понесенное мною оскорбление...— В XIV веке
было живо убеждение в том, что оскорбление не должно оставаться не¬
отомщенным. См., например, Данте (Ад, XXIX, 16—36), где он корит себя
за то, что не отомстил за убийство Джери дель Белло, своего родствен¬
ника. Боккаччо отомстил обидчице своим «Вороном».
Стр. 516. ...какой чудный свет исходит оттуда... — очевидный сим¬
вол истины, озаряющей помутившийся разум Боккаччо.
II. Томашевский
«ЖИЗНЬ ДАНТЕ»
Стр. 521. Начинается рассказ...— В оригинале этот подзаголовок дан
по-латыни: «De origine, vita, studiis et moribus clarissimi viri Dantis Ali-
gerii Florentini, poetae illustris, et de operibus compositis ab eodem».
Солон — один из семи древнегреческих мудрецов, афинский законо¬
датель, живший в VII—VI веках до н. э.
...как утверждают некоторые...— Подразумевается Петрарка, который,
в свою очередь, основывался на мнении Цицерона.
...Ассирия, Македония, Греция и наконец Рим...— В первом случае
имеется в виду огромное государство, сложившееся в долинах Тигра и
Ефрата, сперва ассирийское, потом вавилонское и наконец персидское.
Под Македонией подразумевается империя Александра Великого после
поражения персов. Под Грецией — торжество греческой цивилизации
в бассейне Средиземного моря вплоть до возвышения Римской империи.
Стр. 522. ...его дети...— речь идет о Пьетро Алигьери, жившем в мо¬
мент написания комментируемых строк в Вероне, Беатриче, жившей в Ра¬
венне, и о Якопо, к тому времени уже умершем.
Стр. 523. ...сколько затуманят черты поэта...— Боккаччо скромно
говорит о том, что факты, которые он поведает о Данте, будут значи¬
тельны, а вот отсутствие у него таланта может их затуманить.
Стр. 524. Если верить древним историкам ...и утверждению всех ны¬
нешних...— Речь идет о «Chronica de origine civitatis» и «Libro fiesolano».
Иод «нынешними» подразумеваются хроники Виллани и Маркьонне Стефани.
...несколько веков спустя Аттила...— В действительности Аттила
никогда не брал Флоренции. Боккаччо приписал ему это деяние вслед
за Данте (Ад, ХШ, 149). Далее Боккаччо называет Аттилу «опустоши¬
телем чуть ли не всей Италии», между тем как Аттила не спускался
южнее реки По.
...на трон... взошел Карл Великий...— Коронация произошла 25 де¬
кабря 800 года. Умер Карл 28 января 814 года.
...знатного рода Франджапани...— Реально существовавшая знатная
римская семья, существование которой засвидетельствовано еще в XI веке.
Стр. 525. ...то есть Элизеи.— Древний род, пришедший в упадок
в XIII веке и ведущий свое начало от некоего Элизео, считавшегося
одним из первых колонистов антично-римской Флоренции.
...по имени Каччагвида...— Существование Каччагвида подтверждено
документами XII века.
...при Фридрихе Великом...— Фридрих II, император с 1212 по 1250 год.
И так ее поразил этот сон...— Подобными «предродовыми» снами,
предвещающими рождение замечательных людей, изобиловала античная
п средневековая литература.
601

...дала ему имя Данте...— Боккаччо настаивает на значимости именп
Данте («тот, который одаряет тебя»).
Стр. 526. ...когда ...императорский трон пустовал...— После смерти
Фридриха II и до избрания на императорский престол Рудольфа Габс¬
бургского (1272).
...престол святого Петра был занят папой Урбаном Четвертым
Ошибка Боккаччо. Урбан IV умер 2 октября 1264 года в Перудже, и ему
наследовал Клемент IV, избранный 5 февраля 1265 года.
...свободными искусствами...— Под «свободными искусствами» пони¬
мались тогда: реторика, грамматика, диалектика (так называемый «три-
вио»); и геометрия, арифметика, музыка и астрономия ( «квадривио» ).
...суть поэтических вымыслов...— Под поэтическими вымыслами
(fizioni poetiche) Боккаччо понимал конкретные поэтические образы, в ко¬
торых надо было открыть аллегорический смысл (Дайте, Пир, II, 1).
Стаций.— Следует считаться с тем, что Данте приписывал Стацию
христианство и что это особенно располагало к нему автора «Божест¬
венной комедии».
Стр. 527. ...отправился... в Болонью...— Пребывание Данте в Болонье
относят к 1287 году.
...оказавшись в Париже...— Боккаччо дважды ссылался на пребыва¬
ние Данте в Париже, хотя и какими другими источниками этот факт не
подтвержден.
...неслыханные любовные муки...— Речь идет о любви к Беатриче.
Стр. 528. ...ту пору года... — Данте родился в мае. В мае же он по-
накомился с Беатриче.
Фолъко Портинари — выходец из знатной богатой флорентийской
семьи. Основал крупнейший во Флоренции госпиталь Санта-Мария Ilyo-
ва. Умер в 1289 году. Портинари были соседями Алигьери.
Стр. 529. В своем творении «Новая жизнь»... — Свое сочинение «Жизнь
Данте» Боккаччо задумал как введение к «Новой жизни».
Стр. 530. ...не было и двадцати пяти лет...— Беатриче, как это ска¬
зано в «Новой жизни», умерла Ь июня 1290 года.
Движимые состраданием... родные...— Боккаччо прав, когда сооб¬
щает, что брак Данте с Джеммой Донати был устроен его родными. Но
сватовство состоялось не после смерти Беатриче, а еще в 1277 году.
Стр. 532. А что уж говорить о новых заботах...— Этот выпад против
жен и семейной жизни навеян Боккаччо чтением Теофраста. В «Вороне»
эта мысль была развита в яростную инвективу.
Стр. 534. ...прежде всего испрашивали мнение Данте.— Боккаччо
преувеличивает роль Данте в общественной и политической жизни Фло¬
ренции, хотя оп и занимал действительно ряд довольно высоких долж¬
ностей. Между прочим, находясь с флорентийским посольством в Риме,
Данте узнал о произошедшем у него иа родине перевороте, когда власть
вахватили «черные».
В те времена флорентийцы... разделены на две партии...— то есть
на «черных» и «белых». Вождем «черных» был Корсо Донати, вождем
«белых» — Вьери Черки.
Стр. 535. ...раздоры быстро уничтожают даже великое начинание...
самому малому.— Формулировка этой мысли принадлежит Саллюстию.
Ее же повторил Петрарка в письме к Никколо Аччайуоли (1352), имев¬
шему в те времена широкое распространение.
...присоединился к той, которая казалась ему рассудительнее...— то
есть Данте присоединился к партии «белых» гвельфов, стремившихся
к достижению компромисса между императорской и папской властью.
602

...горожане хватались за оружие, надеясь решить все споры огнем
и мечом...— Речь идет, в частности, о попытке Гвидо Кавальканти убить
Kopcó Донати и о майских событиях 1300 года, когда произошло воору¬
женное столкновение Черки и Донати.
...партия, враждебная партии Данте...— «Черных» гвельфов поддер¬
живал римский папа и присланный им во Флоренцию Карл Валуа яко¬
бы для примирения враждующих сторон. Всего больше вреда, однако,
нанесла «белым» разъедавшая их внутренняя борьба.
Стр. 536. ...крушить и грабить их жилища... — Согласно постановле¬
нию, осужденные должны были в трехдиевный срок внести сумму
в 5000 флоринов. В противном случае все их добро забиралось в казну,
а остатки отдавались на разграбление. Так случилось и с Данте.
...доказательство непостоянства, толпы и безрассудства тех, кто па
нее полагается! — Восклицание, свидетельствующее о недоверии к той фор¬
ме флорентийской демократии, которая установилась во времена Данте п
Боккаччо. Любопытно, что и Петрарка не очень доверял подобной форме
правления, предпочитая справедливого и благочестивого монарха.
...позабыло Камилла... Сципионов и других доблестных мужей древ¬
ности...— Боккаччо перечисляет античных героев, которые после бурного
взлета окончили свою жизнь в изгнании.
Стр. 537. ...жена Данте находилась в родстве почти со всеми глава¬
рями...— то есть с семьей Донати.
...он скитался по всей Тоскане.— Известно точно, что он жил неко¬
торое время в Муджелло. Весьма вероятно, что жил он и в Ареццо.
...Альберто делла Скала...— Боккаччо ошибается. Альберто к тому
времени уже умер. Гостеприимство оказал ему Бартоломео делла Скала.
...у графа Сельватико...— Сообщение малоправдоподобное, так как
граф Гвидо Сельватико дп Довадола был убежденнейшим «черным».
Пребывание же у Моруэлло Малеспина зафиксировано документом
от 6 октября 1306 года. Дальнейший скитальческий маршрут Данте, опи¬
сываемый тут Боккаччо, тоже вызызает некоторые сомнения в част¬
ностях. Так, нет никаких подтверждений пребывания Данте в Болонье.
Стр. 538. ...направился в Париж... Подтверждений этому факту пе
найдено (см. примеч. к стр. 527.).
...Генрих, граф Люксембургский...— был выбран императором в 1308 го¬
ду. Умер в 1313 году.
Из Германии император отправился в Италию...— в октябре 1310 года.
И он снова перебрался через горы...— Боккаччо пишет это, исходя
из предполагаемого пребывания Данте в Париже. На самом деле Данте
встретил императора в Италии.
...стоит сломить эту главную противницу...— Флоренция заключила
против императора союз сперва с Болоньей, а потом и с Ломбардией.
Душой союза была именно Флоренция.
Гвидо Иовель да Полента...— В 1316 году он наследовал своему дяде
Ламберто в управлении Равенной. Прославился как просвещенный пра¬
витель, покровитель свободных искусств. Свидетельством литературных
его привязанностей являются шесть оставленных им стихотворных баллат.
Стр. 539. ...Данте несколько лет прожил в Равенне...— Здесь некото¬
рое преувеличение. По всей вероятности, Данте поселился в Равенне
лишь в январе 1320 года, то есть менее чем за два года до смерти.
Стр. 540. ...к сочинению стихов, особливо па народном итальянском
языке...— По-латыни Данте написал только «Эклоги».
...создавать на нем величавые творения искусства...— Речь идет о
серьезных стихотворных жанрах (например, аллегорического характера).
...в середине сентября месяца...— 14 сентября.
603

...па кладбище при церкви Святого Франциска...— Возможно, что это
место выбрал еще сам Данте. Могила находилась слева от малого входа,
ныне замурованного. Именно там был потом воздвигнут мавзолей Данте.
Усыпальница, в которой ныне покоится прах Данте, была воздвигнута
в 1483 году архитектором Пьетро Ломбарди по поручению Бернардо
Бембо. Некоторая перестройка была произведена в 1780 году архитекто¬
ром Камилло Мориджа по приказу кардинала Луиджи Валенти Гонзагл.
Стр. 541. ...сочинили по стихотворной эпитафии для будущего над-
гробия...— До нас дошло четыре эпитафии, из которых лишь одна имеет
достоверного автора — Джованни дель Вирджилио. Точно установить
авторство трех других эпитафий биографам не удалось.
...лишился своих владений и окончил жизнь в Болонье...— в 1322 году.
Theologus Dantes... —
Данте, теолог-поэт, во всех искушенный доктринах,
Мудрость земную стяжал и благосклонность камеи.
Здесь покоится он, неученых любимейший автор,
Полнятся славой его полюса оба земли.
Ритором был он, певцом, пределы мертвых познавшим,
Двух в этом мире мечей власть он сумел разделить.
Пастбища пел Пиэрид на пастырей звонкой свирели.
Атропос нить пресекла, труд вожделенный прервав.
Неблагодарная мать Флоренция, родина злая,
Горький изгнания плод сыну-провидцу дала.
Прах повелел заключить в объятья священной Равенны
Дук благородный Гвидон, этих владыка краев.
В тысячу триста и трижды седьмое господнее лето
В день сентябрьских ид к звездам вознесся поэт.
(Перевод И. Н. Голенищева-Кутузова. )
Стр. 542. ...оправдание... в том духе буйства...— С прибытием во
Флоренцию Карла Валуа «черные» начали бесчинства против «белых».
В городе была настоящая резня.
...почему... ты не раскаялась и пе призвала поэта к себе? — Следует ска¬
зать, что в 1315 году Флоренция предложила изгнанным вернуться на опре¬
деленных условиях. Но Дапте счел эти условия унизительными и отказался.
Выслушай же меня, твоего сына...— Семья Боккаччо родом из Чер¬
тальдо. Но в XIII веке она перебралась во Флоренцию.
Стр. 543. ...Смирна... ибо пастырем ее был Святой Николай...— Свя¬
той Николай был епископом Миры, а не Смирны (IV в.).
...Камиллы... Сципионы...— Перечисляются герои Древнего Рима, но
имевшие никакого отношения к истории Флоренции.
...упустила из рук Клавдиана, древнего своего гражданина...— Клав-
диан, выходец из Александрии, поэт, живший на рубеже IV и V веков.
Во времена Боккаччо флорентийцы почитали Клавдиана своим земляком.
Стр. 544. ...после кончины к тебе возвратился тот...— Еще в послед¬
ней четверти XIV века Флоренция обращалась к Равенне с просьбой вер¬
нуть прах Данте его родине.
Стр. 545. ...Пьеттоле...— итальянский городок, выросший на место
древнего поселения, в котором родился Вергилий.
...из Брундизия...— то есть из Бриндизи, где в 19 году до н. э. умер
Вергилий.
...где-то у Понтийских берегов...— Овидий умер на островке у бере¬
гов Северного Причерноморья.
004

...прах Кассия.— Поэт Кай Кассий Север участвовал в заговоре Бру¬
та против Цезаря. Был убит по приказу Октавиана Августа. Судя по
контексту, Боккаччо считал его большим поэтом.
...не верю... что... Данте пожелал бы покинуть свою нынешнюю
могилу,.. — Слова Боккаччо оказались пророческими. Б последний
раз Флоренция обратилась к Равенне с просьбой о перевозе праха Данте
в 1864 году. Равенна ответила отказом.
...в Равенне, превосходящей тебя своей древностью...— Равенна по¬
читается одним из древнейших городов полуострова, еще доримского
периода. «Древнейшим» городом Романьи ее называет Боккаччо в «Де¬
камероне» (У, 8). Флоренция же — согласно легенде — была основана
Юлием Цезарем на месте, где солдаты Катилипы убили консула Фьорина.
Стр. 546. ...как языки пламени погребального костра, зажженного
над двумя фиванцами? — То есть над Этеоклом и Полиником, героями
эсхиловской трагедии «Семеро против Фив». Братья так враждовали
между собой, что языки костра, иа котором сжигали их тела, устреми¬
лись в разные стороны.
Был наш поэт роста ниже среднего... — Измерение скелета показало,
что Данте имел рост 1,65 м.
...нижняя губа выдавалась вперед... — Эта особенность внешности
Данте подтверждена прижизненными его изображениями.
Стр. 547. В юности своей был страстно привержен к музыке и пению...—
Об этих пристрастиях Данте известно из собственных его сочинений.
Стр. 548. ...на диспуте de quodlibet — то есть на импровизированном
диспуте без заданной темы.
Стр. 549. ...чем подобает человеку столь исключительных добродете¬
лей.— Об этом рассказывает сам Данте в «Чистилище» (XIII, 133—138).
...что такое поэзия... — Все рассуждение Боккаччо о происхождении
поэзии почерпнуто из письма Петрарки 1349 года.
Стр. 553. ...плачем Иеремии возвестить о будущем разрушении Иеру¬
салима. — Речь идет о том месте, где говорится о захвате Иерусалима
халдеями в 587 году до н. э. Здесь же это истолковывается как предска¬
зание разрушения города в 70 году н. э.
Стр. 554. ...Ликаоне, обращенном в волка... — См. О в и д и й, Метамор¬
фозы, I, 198 и след.
...видения евангелиста... — Речь идет о святом Иоанне.
Стр. 555. ...бранящими поэтов... Истина и Жизнь... — Боккаччо гово¬
рит, что тот, кто ругает поэтов, ругает и святой дух, внушивший Священ¬
ное писание.
Стр. 557. ...у входа в главный наш храм... заочно наложенным нака¬
заниям. — 24 июня, в день святого покровителя Флоренции, изгнанники
должны были явиться с покаянием в баптистерий.
Стр. 558. ...со своей партией... — то есть с «белыми».
...призывают Карла... — то есть Карла Валуа, который передал во Фло¬
ренции власть «черным». Данте находился в это время в Риме с посольством.
...гвельфами, а другие гибеллинами. — Вражда между гвельфами
и гибеллинами не всегда определялись соперничеством папства и импе¬
рии, но диктовалась норой непримиримостью интересов немецкого фео¬
дализма и итальянского общинно-городского строя.
Стр. 559. ...чьи мнения одерживали верх... — Гвельфы были изгнаны
в 1248 году и вновь вернулись в 1251 году. В 1258 году бежать вынуждены
были гибеллины. В 1260 году в результате битвы у Монтаперти они
605

вернулись и изгнали гвельфов. В 1266 году битва при Бенавенте нанесла
поражение гибеллинам, и с тех пор Флоренция стала гвельфской. Гвель¬
фы же, в свою очередь, разделились на «черных» и «белых».
...сделался самым рьяным сторонником гибеллинов. — Вероятно,
Данте никогда ие был настоящим гибеллином, однако, будучи в изгнании,
он поддерживал с ними связь.
Стр. 561. ...произведение, названное им «Комедия»... *— В своем объясне¬
нии Боккаччо опирается на известное письмо ДантекКангранде делла Скала.
Стр. 562. Дино ди Ламбертуччо... «— Речь идет о поэте-стильновисте
Дино Фрескобальди.
Стр. 563. «Скажу, продолжив...» — «Ад», VII, I, перевод М. Лозинского.
Сыновья Данте... оба стихотворцы... — Известно, что Пьетро писал
стихи. Якопо — автор поэмы. Кроме того, оба они были комментаторами
великой поэмы их отца.
...божественной «Комедии»... — Тут впервые появляется эпитет «бо¬
жественная», впоследствии навсегда вошедший в заглавие.
Стр. 565. Ultima regna canam, fluido contermina mundo...
Царство усопших пою, сопредельное миру земному.
Душам открыто оно, и каждой душе воздастся
Там по заслугам ее... и т. д.
». .латинский трактат «Монархия»—паписан между 1310 и 1313 го¬
дами.
Бельтрандо дель Поджетто — кардинал Бертран де Пуже (1289—1352).
...избран немецкими курфюрстами... — то есть немецкими князьями-
электорами.
Стр. 566. ...приехал в Рим короноваться... — в 1328 году.
...поставил папой Пьетро делла Корвара... — Призванный гмбеллинами
в Италию, Людвиг Баварский велел в пику папе Иоанну XX И избрать
антипапой монаха Пьетро делла Корвара под именем Николая V (весной
1328 г.). Однако замыолы германского императора и антинапы вскоре по¬
терпели крах. На исходе 1329 года император вынужден был возвратиться
в Германию, а антипапа — признать в Авиньоне власть папы Иоанна XXII.
...в глазах помянутого кардинала. — Происходило это в 1329 году.
...Данте сочинил две прекрасные эклоги... — Речь идет о двух эклогах
Данте в ответ на послания Джованни дель Вирджилио, в которых послед¬
ний просил Данте написать поэму по-латыни для знатоков (1319).
...«Пир»—это маленькое сочинение... — Написано между 1304 и
1307 годами.
...книжечку под заглавием... -— Боккаччо в данном случае ошибся.
Трактат этот написан примерно в одно время с «Пиром».
«De vulgari eloquentia» — «О народном красноречии» (лат.)«
Стр. 568. Ab aeterno — во веки веков (лат.).
Стр. 571. Prima facie — с первого взгляда (лат).
Стр. 572. На этом кончается рассказ... — De origine, vita, studiis et mo¬
ribus clarissimi viri Dantis Aligeril Florenti i, poetae illustris, et de operibus
compositis ab eodem, expiicit.
11. Томашевский

СОДЕРЖАНИЕ
II. Томашевский. Предисловие ,
АМЕТО. Перевод Г. Муравьевой и А. Эппеля
ФЬЯММЕТТА. Перевод М. Кузмина
Пояснения Боккаччо к «Фьямметте»« Перевод
О. Мартыненко		 . . , t ?	,
ФЬЕЗОЛАНСКИЕ НИМФЫ. Перевод Ю. Верховского . . . ,
ЛИРИКА *. Перевод Ю. Корнеева
Сонет VI
Сонет VIII
Сонет XII
Сонет XV ,
Сонет XX
Сонет XXIV
Сонет XXXII
Сонет XXXV
Сонет XLV
Сонет LI
Сонет LX
Сонет LXXIV
Сонет LXXV
Сонет LXX1X
Сонет XCI1I
Сонет XCVII
Баллата II
ВОРОН *. Перевод II. Фарфель
ЖИЗНЬ ДАНТЕ *. Перевод Э. Липецкой , »
Комментарии
Основные даты жизни и творчества Джованни
Боккаччо
Примечания
3
19
155
279
307
429
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
449
519
575
577

Боккаччо Д.
Б 78 Малые произведения. Сборник. Пер. с итал.
Сост., предисл. и общая редакция Н. Томашев-
ского. Худож. А. Гончаров. JL, «Худож. лит.»,
1975.
608 с.
Книга выходит к 600-летиго со дня смерти великого
итальянского писателя Джованни Боккаччо. Она познако¬
мит читателя с такими прозаическими и поэтическими про¬
изведениями, как «Амето», «Фьямметта», «Ворон», «Жизнь
Данте» и другими.
70304-081
Б	159-75	И (итал)
028(01)-75
Джованни
БОККАЧЧО
Малые
произведения
Редактор
II. Снетпова
Художественный редактор
A.	Гасников
Технический редактор
B.	Чухарева
Корректор
Л. Никульшипа
Сдано в набор 22/V 1975 г. Подписано в печать 24/Х 1975 г.
Бумага типогр. JM» 1. Формат 84х1087з2. 19 печ. л. 31,92 уел.
печ» л. 32,095 + 1 вкл. = 32,137 уч.-изд. л. Тираж 200 000 экз.
Заказ № 42. Цена 1 р. 41 к.
Издательство «Художественная литература», Ленинград¬
ское отделение, 191186, Ленинград, Д-186, Невский пр., 28
Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградское произ¬
водственно-техническое объединение «Печатный Двор» име¬
ли А. М. Горького Союзполиграфпрома при Государственном
комитете Совета Министров СССР по делам издательств»
полиграфии и книжной торговли. 197136, Ленинград, П-136.
Гатчинская ул., 26